Иванов Дмитрий
Нищий барин

Глава 1

Герман Карлович, он же Гера, владелец небольшой лавки по продаже бумаги, наслаждался заслуженным отдыхом. Массажистка – девица лет двадцати – ловко сняла с него все заботы прошедшей недели, и теперь он расслаблялся в бассейне, куда попал сразу после финской сауны. Голова его, как у истинного философа после третьей рюмки, рождала самые неожиданные мысли. Одна из них была до безобразия проста: «Надо бы съездить к родителям в деревню». Всего-то час езды на такси – и он окажется в старом добром родительском доме, окруженный привычными вещами и запахами.

“А чего тянуть?” – подумал Гера, оделся, вызвал через приложение «Яндекс Такси» машину и на всякий случай набрал телефон матери.

– Ой, Гера позвонил! – раздался неожиданно веселый и слегка нетрезвый голос в трубке. – Поздравить хочешь?

Гера слегка смутился.

– Привет, мам! А я к вам собрался. Через час буду.

После слова “поздравить” его озарило: «Так ведь сегодня у матери день рождения! Вот откуда веселье!»

– С днём рождения, мам! Всего тебе самого!

– Спасибо! – почти пропела довольная мама и добавила для кого-то в комнате: – Сынок звонит.

«Как удачно вышло! Вроде я и не забыл», – с облегчением подумал Герман Карлович, усаживаясь в такси.

Однако благодушное настроение вскоре исчезло.

– Добавить бы надо! – с акцентом произнёс водитель, увидев пункт назначения на экране навигатора.

– Цена по приложению! – возмутился Гера.

– Не поеду за такие деньги! – неожиданно зарамсил таксист. – Я не обязан. Мало ли что там в приложении пишут! Я вам не раб! Отменяй заказ!

– Сколько ты хочешь? – спросил Гера, хотя на языке вертелось: – «Сам отменяй и вызывай полицию, я так просто из их машины не уйду». Он уже делал так один раз в жизни и своего добился, но нервов потратил на нищеброда-таксиста без меры.

– Другой разговор! Пятьсот накинь, и вперёд! – глаза таксиста загорелись.

Гера, вздохнув, достал пятихатку и передал её водителю.

– Остальное потом, – твёрдо сказал он, явно решив не уступать больше в этом торге.

Но пятихаткой дело не ограничилось – таксист продолжал ныть, что едет по ухабам, что далеко, что опасно, что “Яндекс Такси” – жлобы. «Как будто его туда насильно загнали работать», – подумал Гера, надеясь, что водитель не превратит поездку в часовую лекцию на тему "Как тяжело быть таксистом в наше время".

– А можно молча ехать? – наконец не выдержал Герман Карлович.

Таксист, явно обидевшись на такое грубое замечание, обернулся к нему с возмущением:

– Да что ты понимаешь?

И, как положено в таких случаях, потерял дорогу из виду. Это была роковая секунда. Машину резко бросило в сторону – она нырнула в яму, коварно притаившуюся на обочине дороги, затем ещё одно неверное движение таксиста, судорожно пытающегося вернуть власть над железным конём, и… бац! – такси на полном ходу врезается в ближайшее дерево.

Темнота. Где-то далеко мелькнул свет. Голоса. Глухие, неясные, будто сквозь сон.

– Барин, барин, вы как?

– Ой, и Тимоху убило!

Гера открыл глаза и осмотрелся. Вместо вечера был светлый день. Вокруг десяток мужиков в лохмотьях, какие-то телеги, да и сам он лежит на одной из этих самых телег, разбитой о дерево. Рядом валяется другой мужик, по виду кучер.

Кучер, или кто он там, к счастью, оказался жив, так как открыл глаза и произнёс:

– Съездил, называется, в деревню. Как я сюда попал? Киношники балуются, что ли? А зачем?

– Эй, ты из «Яндекс Такси»? – недоверчиво спросил Гера. – Я же твой пассажир. Что за цирк тут вокруг творится?

– Из такси, – подтвердил кучер, тоже пытаясь понять, что происходит. – Ты, кстати, похож на моего пассажира, но когда успел переодеться? А у меня руки и тело чужие. Это что, кино?

– Барин, испей водички, – мне суют баклажку с водой.

Глава 2

Оглядываюсь вокруг и понимаю – такое не привидится. Вместо нормальной асфальтированной дороги – пыльная тропа, вместо вечера – день, вместе поздней осени – лето! Но самое главное то, что я узнаю местность! Вон пригорок, с которого мы скатились на телеге, вон там двугорбая гора вдалеке виднеется, а вот «гадун-камень» – огромная глыба около дороги при въезде в деревню. Я её помню с самого детства, лет с трех! Бабушка рассказывала, что название эта глыба размером с трехэтажный дом получила из-за гаданий там деревенских девок в старину. Но и это ещё не все, впереди виднеется деревня: ряд плохоньких домиков, огороженных жердинами, и церковь, ещё строящаяся, но узнаваемая. Церковь я тоже помнил и в голове даже всплыла дата её постройки! В 1996 году ей исполнилось ровно 170 лет, а на следующий день после своих «именин» она сгорела от удара молнии. Об этом в газетах писали и по телевизору говорили, вот и запала цифра в голову. Только вернули церквушку хозяевам, и на тебе – сгорела. Судя по всему, сейчас 1826 год. Дата ничего мне не говорит, кроме вложенного в голову советской пропагандой восстания декабристов, и то – было оно или нет, не помню. Рядом, потирая огромную шишку на голове, кучер-таксист задаёт глупый вопрос:

– А чего светло-то так? И тепло?

Смотрю на себя и едва узнаю. Моё тело – молодое, лет двадцати пяти, не больше, и, что важно – одет я весьма неплохо для этой эпохи. И окружающие глядят на меня с почтением. Хотя, глядит всего пара человек, остальных глаз не поднимают.

Решение приходит молниеносно. Наклоняюсь к таксисту и шепчу:

– Мы в прошлом. Если не хочешь на костёр, как колдун, попасть – молчи. Я тут, судя по всему, главный.

Кучер посмотрел на меня с изумлением, но кивнул, явно решив, что в такой ситуации лучше не спорить. Он замолк и тоскливо огляделся вокруг. Отхлебываю из деревянной баклажки холодной и удивительно вкусной воды и, повернувшись к окружающим, говорю:

– Что глазеете, коня спасайте!

Наш “двигатель” мощностью в одну лошадиную силу валялся в остатках упряжи, явно тоже пострадав от недавнего «ДТП». Моё ободранное воинство опомнилось и кинулось спасать коня, оставив мне лишь одного собеседника, которого я опять же случайно знал по имени. Это был первый батюшка в новой церкви, или приходской священник – кто их там разберет? Имя у него было Герман. Об этом тоже писали в газетах! А вот как зовут меня, или, например, кучера, я не помню. Герман одет, конечно, бедновато, но все же не так, как остальные – этот хоть не оборванец. На груди у него висит огромный крест, внушающий уважение.

– Что, Герман, веди меня домой, о коне без нас позаботятся.

– Барин, Алексей Алексеевич, куда вам своим ходом? Сейчас кликну ещё телегу. Ой, зря вы решили озоровать, да с горки так лететь! – запричитал священник, решая сразу несколько моих проблем.

Во-первых, я – барин и теперь знаю своё имя, во-вторых, я не спалился и с именем священника – правильно его вспомнил, в-третьих, меня отвезут домой, и не надо гадать, где он находится.

– Слышь, Алексей Алексеевич! – внезапно решил открыть рот таксист. – Как бы нам домой попасть?

Сука! Сказал же – молчать! Вот как его заткнуть?

– Ты что, Тимоха, ополоумел? Сначала чуть Алексей Алексеича не убил, а теперь дерзишь? – встал на мою защиту поп.

– Да я обернулся только… , – попытался оправдаться кучер, явно говоря про автомобильную аварию. – И не Тимоха я, а Адам…

– Вот ирод! Адам он! На тебе! – и могучий поп врезал своим посохом по голове кучера, попадая не иначе в больное место таксиста и повергая того в беспамятство.

Ну какой полезный человек этот поп – решил ещё и проблему с сильно болтливым, но тупым попаданцем!

Коня не спасти! Лица моих крепостных по этому поводу выражали вселенскую скорбь, мне же лично было пофиг. Пусть сами переживают, а у меня и без того голова раскалывается. Вскоре приехала телега, и нас с таксистом аккуратно погрузили на солому. Комфорта там было мало – солома колючая и жёсткая, к тому же пахла навозом. Ну да ладно, как говорится, не до жиру.

Зря я опасался, что не найду барский дом, он был единственный двухэтажный на всю округу. Осторожно захожу, передвигаясь с помощью священника, внутрь, где меня встречает охающая жабоподобная бабища, тем не менее вкусно пахнущая свежеиспеченной сдобой.

– Матрёна, осторожнее, барин покалечился! – сурово произносит Герман, взяв ситуацию под контроль. – И пошли кого в город за лекарем.

– Тимоху тоже в дом тащите, – отдаю приказ пейзанам. – И отправляй за лекарем немедленно, худо мне.

Шатаясь, бреду в свою комнату. Ну, как в свою… Она точно моя, раз ноги сами несут меня в нужном направлении. Первым делом – на горшок. Он стоит за ширмой, как я и предполагал. Потом срочно захотелось курить. Где там моя табакерка? Но тут меня пронзила мысль: откуда я это могу знать? Я ведь понятия не имел, где находится эта комната, не говоря уже о горшке. Да и курить я бросил ещё в десятом классе! Кидает в холодный пот, но сейчас не до рефлексий – боль накатывает волнами, сил терпеть просто нет. Похоже, тушка барина, в которую я переселился, серьёзно пострадала. Чувствую, как теряю сознание и проваливаюсь в беспамятство.

Очнулся от резкой боли в руке. Кто-то колет меня чем-то острым, и это вовсе не сон. Открываю глаза и вижу толстого дядю с таким важным выражением лица, которое не у каждого губернатора бывает. Кошу глаза вниз и ору:

– Ты зачем в меня ножиком ткнул?

– Не извольте волноваться, барин. Дурную кровь надо спустить!

Ой, уморят меня местные эскулапы!

– Спустил и молодец! Хватит! Что там Тимоха мой?

– Да, что ему будет, собаке? – зло отзывается Матрена. – Жрет как не в себя! Очнулся давно, чего тут непонятного – подлое сословие.

– Что со мной? – спрашиваю я с целью потянуть время и понять – раскололся таксист или нет? В дурку неохота.

– Ушиблись вы, барин, но я вас спас! – гордо отчеканил круглолицый доктор, явно ожидая оваций по этому поводу.

Лезу в ящик стола (с какого перепуга я вообще знаю, где тут что лежит?), вытаскиваю свежеотчеканенную полтину с двуглавым орлом и протягиваю лекарю. Тот, чуть ли не в реверанс становясь, кланяется и – на минуточку! – целует мне руку. Я, честно говоря, в шоке, но делаю вид, что всё так и должно быть. И тут меня снова колбасит: а откуда я знаю, где тут монеты лежат, сколько дать денег доктору за приём и выезд?! Руку мне ещё целуют, как барышне! Тьфу…

– Идите, а мне Тимоху позовите, – отдаю приказ Матрене и лекарю.

– Завтра надо бы повторить, – угодливо говорит обладатель пятидесяти копеек.

– Вылечил уже, будешь нужен – позову! Отвезите его назад.

– Мне бы муки пеклеванной с собой. Я и купить могу! – не уходит лекарь.

– Ну, покупай, коли богат. Как раз на полпуда хватит, – смеюсь я.

А в голове мелькает: «За десять минут работы – косарь по-нашему! Не хило тут кровь пускают…» Опять не мои мысли.

Лекарь, наконец, уходит, и ко мне приводят Тимоху-Адама. Киваю Матрене, чтобы оставила нас одних.

– Ты понял, что случилось? – азартно шепчет таксист. – Мы в прошлое попали! Как в кино, понимаешь?

– Не видел я таких фильмов, – пожимаю плечами. – Но ты прав, тело точно не мое, а какого-то местного барина. Как меня до сих пор не раскусили, ума не приложу.

– А меня как? – Тимоха возмущённо разводит руками. – Я ж армянин, русский язык даже в школе не учил, а тут говорю, как на родном! Там мы погибли, а тут – живы! Ара! Давай тут жить! Ты, главное, не проговорись! – учит меня тертый жизнью армянский таксист.

– Я-то могила, – и смотрю с сомнением на товарища по несчастью. – А вот с тобой что делать будем?

– Бизнес, брат! – Тимоха расправляет плечи и лицо его светится энтузиазмом. – Хорошо жить будем! Я продавать умею!

А чего продавать? – всё-таки спросил я.

Всё! – посулил товарищ по несчастью.

– Ладно, ты чего выяснил, пока я в отрубе был?

– Жена у меня есть, молодая. Сегодня попробую… Ты сирота уже два года: папа погиб на войне, а мама недавно в горячке померла. Деревня у тебя – сто двадцать душ, и два хутора в придачу, итого – сто сорок душ крепостных. Долги имеются. Церковь строят: положен священник с псаломщиком… Храм будет двухъярусный – нижний тёплый, во имя Архистратига Михаила, а верхний – холодный, во имя Живоначальной Троицы.

– Бля! – вырывается у меня. – Как ты это всё узнал?!

– Поп рассказывал. Падла с посохом. Здоровый – жуть! – поежился Тимоха.

Наш разговор прервала… нет, не Матрена, а смешливая молодая девка, подавшая нам выпечку и чай в красивых чайных парах. Чай, заметьте, не из каких-нибудь травок, а настоящий, и, судя по аромату и объёму, дорогущий. Я под завистливым взором Адама шлепаю девку по заднице и выпроваживаю прочь.

– Да, барином быть лучше! – тянет через губу он. – А все ведь уверены в том, что ты меня выпорешь!

– Болтать будешь – и вправду выпорю, – спокойно отзываюсь я, дуя на горячий чай и заедая божественно вкусной ватрушкой.

Тимоха тоже не отстает.

– Ты, главное, не спались! Ни о чём не спрашивай, делай выводы из контекста, – учит меня Адам.

– Ты откуда такой вылез? У меня свой бизнес по продаже бумаги, а ты – таксёр! Нашел, кого учить!

– Не злись. Просто не хочу на костёр, – машет рукой армянин.

– Пошутил я про костёр. Нет такого уже нигде в этом времени, – сознаюсь я.

– Ты… А, ладно! Всё равно, без палева надо бы…, – остывает горячий южанин.

– Всё, теперь вали к жене. Если что, просись к барину, – обрываю я его.

Тимоха ушёл, а меня мутит. И слабость, не иначе как от этого дурацкого кровопускания. Но надо бы устроить шмон в своих покоях. Для начала подхожу к зеркалу. Из него на себя смотрю … я сам, но моложе. А ведь мои родители и деды тут жили. В этой самой деревне. Так что я могу быть предком самого себя. Хотя… не было у нас господ в родове! Не было! С другой стороны, барин и бастарда мог заделать. Или как это по-русски? Байстрюка? А ведь поперло мне – барин, да ещё молодой. Войны никакой не предвидится, вроде. До Крымской (когда, кстати, она?) далеко. Историю в школе не учил, так, книжки почитывал. Это плохо. Ладно, скажем «спасибо боже» за лишние годы жизни, пусть и в такой дыре, как наше село. Черт, а молитв-то я не знаю! Ну ни одной! Тут мой взор падает на молитвослов, лежащий на столике. Кроме него, там аккуратно разложены лист бумаги и чернильница с пером. Вот и как к этой находке отнестись? Писать-то пером я научусь, а правил языка не знаю. Ладно, хоть молитвослов почитаю – авось научусь говорить, как полагается.

Открываю книгу наугад. Слева – картинка, справа – текст. Много точек над буквами. Читаю:

МЛТВЫ ОуТРЕНIM.

Во имя Оца и Сна и стаго Дха. Аминь.

….

И дальше все в том же духе. Листаю. Год издания – 1811. Внезапно взор мой сфокусировался, и читать стало легче! Может, зрительная память прежнего хозяина тела сработала?

Осматриваю комнату. Вернее, здесь две комнаты, так как за ширмой стоят красивый резной стул без днища и ведро с крышкой под ним. Рядом имеется деревянная расписная лохань метра полтора в длину, явно для омовения. Ну что ж, быт барский постепенно проясняется! Думаю, барин-то жил неплохо, раз даже санузел в его покоях имеется. Пусть и с ведром… А лохань – просто произведение искусства, хоть и для купания.

На стенах видны следы покраски, словно кто-то пытался освежить интерьер, но не слишком старался. Вдоль длинной стены стоит кровать, над ней висят портреты родителей – те самые, кого я, по всей видимости, теперь должен называть "батюшкой" и "матушкой". Напротив – небольшой шкафчик с графинами и посудой. Среди всей этой стеклотары выделяется красивый чайный сервиз на шесть персон, явно не из дешёвых. А рядом, в уголке, стоят маленькие иконки, придавая всему этому пространству какой-то милый религиозный уют. На полочке там же покоятся четыре книги – может, в них что-нибудь интересное для местного барина?

В углу у самого входа, расположена большая икона – судя по всему, местная святыня, ведь для неё даже отдельную полочку выделили. Вся мебель скромная, но основательная: три стула, точнее, один стул и два полукресла с массивными подлокотниками. На полу – ковер! Красивый и дорогой на вид, хоть и чуть потертый. А я по нему обутый. Непорядок! Вон и тапки стоят аккуратненько, будто ждут, когда я соизволю снять сапоги.

Открываю ящики стола и сразу натыкаюсь на кое-что интересное. В верхнем ящике обнаруживаю кремнёвый пистолет, причём такого калибра, что его и пушкой не стыдно назвать. Рядом лежат принадлежности для чистки – шомполы, порох, коробка с пулями, штук сто, не меньше. Пули круглые, большие, такие, что пробить, наверное, могут и дубовую дверь. Среди принадлежностей замечаю какой-то странный предмет, похожий на кувшинчик, который вставляется под ствол пистолета. “Скорее всего, это для отмеривания пороха”, – понимаю я. Надпись на французском на нём. Трофей, что ли? Лезу дальше. В ящике пониже нахожу две трубки, изрядно прокуренные, ножик с красивой деревянной ручкой и пару пачек табака, заботливо завернутых в вощеную бумагу. И вот ещё одно сокровище – табакерка из дерева, расписанная в греческом стиле: на крышке древнегреческие герои, будто с античного барельефа сошли. Красота да и только!

Осторожно открываю самый нижний ящик и… Бинго! Деньги! Считаю. Тридцать семь тяжелых серебряных рублей, разного фасона. Копейки посчитал с трудом – вышло три рубля пять копеек. Но это ещё не всё. Ассигнации – двадцать пять красных десяток, сорок одна синяя пятёрка, двадцать одна зелёная трёшка, тридцать четыре горчичных рубля. Всё новенькое, год выпуска – прошлый. Бумагой набралось на пятьсот пятьдесят два рубля. Много это или мало? А кто его знает. Хотя лошадь же у меня пала! Вот и проверю.

– Матрена! Подь суды! – ору своей служанке.

Блин, я стал странно говорить, да и у Ары, заметил, акцент пропал. Чудеса.

– Шо, барин? – в комнату вплыла Матрена.

– Что с конём? – строго спрашиваю у неё.

– Ох, горе какое. Не выживет, наверное. Такие убытки у нас. А как теперь карету запрягать? Одним конём? А второго дорого купить…

– Сам знаю, что дорого, – деланно ворчу под нос. – Напомни, почем мы коня брали?

– Задешево брали. Двести пятьдесят рубликов отдали всего. Сейчас, поди, дороже, – вздыхает Матрена, причмокивая.

– Сколько там у меня? – начинаю прикидывать, глядя на ассигнации.

– Они один к трем с половиной идут к серебру, не хватит там, – с грустью в глазах говорит баба.

– А ты почем знаешь, сколько у меня?

– Так не было ничего почти. Ну вы и семью Петра продали за пять сотен… Никак запамятовали? Ой, горе!

– Что-то в голове шумит, – потираю я виски. – Посплю, пожалуй. А ты молодец. Да не переживай – деньги будут ещё, – уверяю я Матрену.

– Будут, если что опять продать, – не унимается Матрена. – А так только после урожая. А кого продавать? Четыре семьи по хуторам да сорок домов в деревне осталось, – напомнила она, вздохнув.

Служанка ушла, а я задумался. Тимоха сказал, что у меня сто сорок душ. То есть мужиков? Может, он перепутал, и всего сто сорок человек крепостных? А я ещё и семью продал. И конь один остался. Зато карета есть! Завтра гляну, что с этим добром делать.

Сон сморил меня, и я прилёг на мягкую кровать. Хоть разулся заранее, и то хорошо.

Разбудил меня, как ни странно, не мочевой пузырь, а петух! Убью, гада! Так спал хорошо, а как встал резко, опять замутило.

Раннее утро. После туалета осторожно выхожу во двор и оглядываю двухэтажный не шибко большой дом. Во дворе уже суетится мужик. “Мирон, вроде”, – всплывает в башке. Он колет дрова, и уже хорошая такая стопка дров аккуратно сложена под навесом. Девчонка, что давече подавала нам с Тимохой чай, носится с кормом для курей. Так вот чего петух орал – ему не курица нужна была, а пожрать. Сварить, что ли, его? Слева от дома расположена конюшня, справа – банька. Колодца не видать. Интересно, откуда воду берут?

Теперь самое время осмотреть дом. Не такой уж он и маленький. Есть большой, неплохо обставленный зал с дорогим ковром на полу и камином. Как бы пожара не сделать. Слева в торце находятся мои покои, справа – кухня и комнатки для слуг, которых у меня четверо: кроме Мирона и двух баб, есть и мой незадачливый таксист Тимоха, но он живет в своей собственной избе. Ну как своей? У своего отца. Остальные живут тут, в доме, где у каждого своя комнатка.

В барском крыле – ещё три большие комнаты. Одна из них – моя бывшая детская, как я понял. Позже гляну. Во дворе отмечаю фруктовые деревья, крепкий забор и широкие ворота с калиткой. Как раз в этот момент калитка открылась, и во двор зашёл Тимоха. Вид у него, мягко говоря, был нерадостный.

Глава 3

– Ну что, вредитель! Загубил коня? – подмигивая конюху, говорю я притворно сурово.

– Розог ему, надобно, велеть выписать! – неожиданно кровожадно молвил мужик с дровами.

– А, пожалуй, велю задать ему плетей тридцать! – подхватил я, входя в роль, да так, что сам себе удивился.

– Помилуй, барин, за что плети-то? – неожиданно заступилась за конюха Матрена. – Розги ему – и хватит! Герман там виноват! Он заступил дорогу вашей телеге, ему тоже розог надобно!

Оп-па! Это что, священников пороли в это время? Но тут явно не я ему должен прописывать плети – у попа своё начальство имеется. А картина происшествия всё проясняется и проясняется. И ещё оказывается, плети хуже, чем розги! Учту.

– Так ить он не виноват! – вступается дровосек. – Он не знал, что Тимоха озорует. А ему вы, барин, приказали, – простодушно обвинил меня во всех бедах мой слуга Мирон.

– Ты говори, да не заговаривайся! – прикрикнул я на него, и собственно зря – Мирон и сам испугался.

– Барин, пожалуйте завтракать! Всё готово! – ловко перевела стрелки Матрена. – А ты, Тимоха – сыть лесная – иди хоть на коня посмотри, не издох ли?

– Отставить коня! Тимоха – за мной, – приказываю я.

Завтракать барин изволил в общей комнате с камином, «на аглицкий манёр». На столе стояли: серый хлеб, парное молоко, вареные яйца, пироги рыбные и сладкие, ущица и отдельно вареная рыбка. Что-то несли ещё, но я уже с аппетитом наворачивал уху, заедая свежевыпеченным хлебом. «А мяса-то на столе нет – или бедность, или пост», – отметил я про себя.

Тимоха дождался, когда Матрена выйдет, схватил кусок пирога и начал свой рассказ:

– Думал, жена молодая и красивая, а она хоть и молода, но выглядит хуже бомжих наших. Да ещё детей у меня трое – мал мала меньше, плюс одного в пузе носит, – торопливо прожевывая яство, жалился мой собрат по несчастью. – А я её и бью ещё, оказывается! Вся морда в синяках. Батя старый совсем, помрёт скоро, хотя как старый – сорок пять лет но работа его измотала.

– Ну, а как ты думал? – кряхтя от неловкости, или от сытости, откинулся я на спинку кресла.

– Как бы нам обратно свалить? – хмуро уставился на меня Ара.

– Куда? Окстись! Мы там, в будущем, в лепёшку разбились! Но от жены, так и быть, спасу – будешь за конём ухаживать и жить здесь, у меня под боком. Потом придумаю что-нибудь. Ты расскажи лучше, что нового узнал про деревню.

– О, тут вообще охренеть можно! Представляешь, ты тут царь и бог! Ты – барин, а мы твои крепостные!

– Тимоха, ты дурак? Неужели вчера этого не понял? – искренне удивился я. – Знаешь, какой год сейчас? Тысяча восемьсот двадцать шестой!

– Значит, восстание декабристов подавили уже, – блеснул познаниями мой собрат по несчастью, чем немало удивил меня.

– Этого я не помню. Что ещё расскажешь?

– В июле начнётся русско-персидская война и закончится через два года победой России. Часть каспийского побережья получим, – глядя в себя, произнёс Тимоха.

– Ты историк там был, что ли? – удивился я.

– Я армянин! Царь Николай после победы организовал Армянскую область, куда входила и Нахичевань. После изгнания в семнадцатом веке всех армян оттуда, на этой армянской земле вновь появились армяне из Ирана. Поэтому и знаю.

– А по специальности ты кто? Не всегда же таксовал? – решил пропустить вековую боль армянского народа мимо внимания я.

– Отец учил сапожному делу. И что интересно: здесь я, помимо того, что у тебя конюхом и кучером служу, ещё и обувь шью. А ты, тот старый, который в машине был, сильно похож на себя сейчас, молодого. И ещё… ты перед едой молитву не прочёл! А это тут обязательно! Давай я тебя поучу.

– Сапожник – это хорошо. Раз поели, пошли ко мне, молитвы учить.

Интерлюдия.

– И что ты говоришь, они сейчас там делают вдвоём? – спрашивает поп Герман у Мирона.

– Уже два часа как молятся! Заперлись в кабинете и молитвы читают.

– И барин? Вот ведь никогда не любил, а тут смотри, уверовал во Христа. Того и гляди пост блюсти начнет, человеком станет.

Мы и правда пару-тройку часов учили молитвы на все случаи жизни, и в какой-то момент на меня упал довольно увесистый пласт знаний по религии. Я вспомнил, например, отчего мой батюшка решил церковь поставить в таком маленьком приходе. А это дядька мой покойный, герой войны, в завещании так распорядился. Вроде как целевой кредит… хотя нет, не кредит, а целевое финансирование, как сейчас бы сказали. А чтобы поп мог прокормить себя и своего служку, ещё и деньги положил на проценты! Вот сволочь! Мог бы и мне оставить. Хотя чего уж там – пропил бы я их так же легко, как и ту свору охотничьих собак.

А деньжищи от дядьки были немалые – целых девять тысяч рублей! Вот это капиталец! В год такой приносит триста пятьдесят рубликов с проценту. Ну и, конечно, попу-то моему повезло не по-детски: и домик себе отгрохал, и семейством обзавёлся, да ещё и помощника своего женил! Вот она, удача святая!

Потом я стал разбирался со своими крепостными. Всего сто сорок четыре человека, из них мужиков разного возраста – семьдесят девять! И это, по словам моего лазутчика, наконец ушедшего ухаживать за покалеченным конём, очень даже неплохо. Время от времени государство предпринимало ревизии – переписи крепостного населения страны. Прежде всего с целью установить количество людей мужского пола, годных в рекруты. Поэтому «ревизской душой» назывались не все крепостные крестьяне, а только крестьяне-мужчины. На последнюю ревизорскую сказку я владел девяносто душами. На земли тут не смотрели, ведь основной добытчик – это крепостной, он и даёт продукт. Поместье-то моё на барщине было, по закону три дня в неделю мужики должны отрабатывать, а как оно там на деле – не знаю.

Я поднялся на второй этаж. Это не этаж даже был, а просторный флигель со стороны крыла слуг. Внизу было нечто вроде гаража для моего выезда, где стояла небольшая изрядно пошарпанная четырехместная карета со следами былой роскоши. Вверху располагались две комнаты для гостей, и я, зайдя в одну из них, впервые оглядел свое село с высоты второго этажа. “Хотя, пока церковь не открыли, это не село, а деревня”, – вспомнил я.

Вид поражал своей безнадегой. Земельные участки у домов были большие, а вот сами дома все как на подбор весьма убитого вида и скромных размеров. А если учесть, что там могут ютиться с десяток человек, то это вообще теснота адская!

По дворам бегали дети, что навело меня на мысль о школе. Надо обдумать, стоит ли мне этим заниматься? Вид у детей был оборванистый, да и прочий люд богатством одежды не блистал, а про обувь и говорить нечего: почти все или лапти носили, или вообще босые ходили. Что особенно удручало, так это полное отсутствие улиц.

«Кто так строит?!» – поморщился я.

Был свой земельный надел и у моей усадьбы, вот он светился порядком! И уж не знаю, слуги ли мои так стараются или кто-то из крепостных радеет за барский имидж, но глаз прямо-таки радовался.

– Вы бы, барин, побереглись, – посоветовал трудолюбивый Мирон, в данный момент, таскающий из колодца в баню воду.

– Баньку затеял? Молодец! – похвалил я.

– Так это… завтра ж Елисей Пантелимоныч приедет, наш сосед, да и купец Зернов к утру пожалует. Неужто не помните?

– Помнил, но забыл. Купец – это хорошо! Нужен он мне.

– Так может и не приехать Карп Петрович, он ведь в отпуске ещё. Болезнь души! Правда малая, а большая у него зимой была уже в этом году. А Карп аккурат две недели пьет, а больше по указу ампиратора и нельзя в малый отпуск, – вконец запутал меня Мирон.

Плюнув на палево, я уточнил у крепостного, что купцам разрешалось брать отпуск во время запоя. По существовавшему уставу купеческой гильдии, подписанным Александром Первым в 1807 году, всякий купец имел право на ежегодный отдых по "болезни души". Так поэтично именовался запой. Разрешалась "малая" (длительностью 2 недели) и "большая" (сроком на месяц) "болезни души".

Подивившись вывертам собственного сознания, я поймал себя на мысли: а что мне, собственно, здесь нужно для жизни? Что оставить, а от чего можно и избавиться? Решил я, например, табак и все его принадлежности пустить с молотка. Не мой это товар, да и привычка дурная. А пистолет? Да что мне с ним делать?! В кого тут стрелять? Ружьишко ведь есть – уже успел заприметить его на стене. Пусть лучше оно и останется – вещь надёжная.

А вот что купить – вопрос философский. Полдня ломал голову и осторожно расспрашивал кого только можно, чтобы не показаться совсем уж "не в курсе". И вот до чего докопался: картошку мы, оказывается, тут не выращиваем! Ну, это совсем не дело. Уже ведь июнь на дворе, но картошку посадить ещё можно успеть, в наших краях под Костромой она вызреть успеет. Остальные овощи в изобилии росли в огородах: репа, горох, чеснок, капуста, огурцы с помидорами, свекла да лук, редька, тыква… Даже зелени всякой хватало.

Остаток дня я провел, разбираясь со списками своих крепостных, ведь местное письмо читалось с трудом. Впрочем, читаю и понимаю его я все лучше и лучше.

Утром проснулся почти свежий, если можно так сказать. Ночью духота, конечно, докучала, но вроде выспался. Да и планы уже начали вырисовываться – чувствую, что впереди много забот, да и раздумий немало.

Глава 4

Встаю, потягиваюсь и делаю небольшую зарядку. Потом утренний туалет, стакан молока (я его люблю, оказывается) ну и кусок пирога с молодым щавелем, или “щавей”, как сказала Матрена. У нас в Костромской губернии все так говорят.

– Матрена, а где у нас чернила?

Всё утро я тренировал почерк, и, надо сказать, мышечная память работала и тут.

– Никак всё извели? Это что же вы пишете-то? – изумилась моя домоправительница.

– Стихи пишу, – недовольный лишними вопросами буркнул я.

– Есть чернила, как не быть, но немного. А потом – или покупать, или ждать, пока орешки нарастут.

– Какие орешки? – изумился я.

Оказывается, чернила тут варят из дубовых орешков. Хотя, орешками это не назовёшь – внутри живёт гусеница. Вот после её жизнедеятельности и остаются те самые "орешки", из которых потом чернила делают. К этому делу ещё железные опилки добавляют, что-то кислое (до конца не понял, что именно), да вроде смолу сливы – камедь. Её-то я как раз на участке у родителей видел: маленькие красные шарики на стволах, как будто дерево кровоточит. Помню, как они назывались, странное такое слово. А сам орешек появляется, как и жемчуг в раковине – насекомое, что на жука похожее, откладывает личинку, а та постепенно обрастает этим самым «орешком», точно соринка в устрице жемчугом.

Чудная штука, конечно, но одно ясно: запасов этих орешков на зиму сделать надо побольше. Чернила мне тут понадобятся!

Настроение тратить последние чернила пропало, и я пошёл прогуляться по деревне. Немногочисленные крепостные с любопытством разглядывали меня, а я их. Выглядели они голодранцами: невесть из какой мешковины сшитая одежда, босые и неопрятные. Их дворы тоже вызывали жалость – покосившиеся заборы, вросшие в землю дома. Но у всех имелись большие участки земли под огород.

Дошёл до конца деревушки. Чего хожу, спрашивается? От нечего делать пересчитал все дворы, коих оказалось тридцать две штуки. К церкви пока не иду, но издалека видно – работа там кипит вовсю.

– Барин, не извольте гневаться, мне бы дров в лесу набрать, – раздался вдруг голос, прервав мои размышления.

Оглядываюсь – передо мной стоит девица, тощая до невозможности, вся в обносках, но с такими голубыми глазами, что я невольно поплыл. Черты лица у неё были как у мадонн на старинных иконах – правильные, красивые, не для этой жизни, казалось.

– Гм… А ты кто, напомни, красавица, – протянул я, разглядывая свою крепостную, невольно любуясь.

– Не упомните? Дочка я Никандра, нашего пастуха. Евфросиньей кличут, – ответила она звонким голоском.

– Дозволяю, – барственно киваю ей, разглядывая девушку внимательнее. – А ты чем занята? По хозяйству, наверное, хлопочешь?

– Скажете тоже, – кокетливо стрельнула глазами Евфросинья, заметив мой пристальный взгляд. – Какое у нас хозяйство, барин? Корова есть, правда, тем и спасаемся. Да и ту батюшка пасёт в вашем стаде. А так… стираю, на огороде копаюсь, кушать готовлю. Семья у нас большая – десять человек, а душ-то всего шесть. Вот и крутимся как можем.

– Есть у меня для тебя работа – собираюсь я у себя на огороде картошку посадить, вижу, никто не садит её здесь, – говорю я.

– Это на барщину или за плату? – мгновенно сориентировалась девушка. Сообразительная оказалась.

– Дочка, с кем ты там говоришь? – прервал нас голос немолодой женщины, вышедшей на крыльцо. – Ох, простите, барин.

– Ничего. Ваша дочь попросила позволения набрать дров в лесу. Я дал согласие и предложил ей поработать на моём огороде.

– Добродетель вы наш, не дадите пропасть. Не то, что ваш батюшка… , – ляпнула глупость тётка и тут же заткнулась.

Махнув рукой, показывая, что не сержусь, и приказав завтра с утра быть Ефросинье у меня в усадьбе, я направился к строению, которого прежде избегал. К церкви. Постройка её уже подходила к концу. Пяток мастеров, нанятых на деньги дядюшки, отделывали внутренние помещения церкви, а всё остальное уже было готово. Хотя главный колокол ещё не вешали, и он, блестя начищенным боком, пускал зайчика мне в лицо.

– Исповедаться пришли? – пробасил поп, здоровенный мужик лет тридцати пяти навскидку.

– Скажи, батюшка, а ты учился где, или как? – спросил я.

– А как же, в семинарии, – ответил он, как кажется, сбитый с толку моим вопросом. – А чего спросил?

– Поучил бы ты меня, чему знаешь. Не бесплатно, конечно.

– Конечно, не бесплатно, гривенник за урок возьму. Чудной ты барин сегодня – трезвый, не чудишь, не злишься на меня.

– Бросаю пить, надо жизнь налаживать. А зачем на тебя злиться?

– И правда, незачем? Я ведь не виноват, что дядька деньги на церковь оставил, а не тебе. На Троицу будем её освящать, приходи. И не напейся, прошу.

– Приду, а ты сам будешь освящать?

– Куда там, мне миро не по чину, такое таинство. Из города кто-то будет, а кто – пока не знаю. Раньше бы князь Голицын решал, а сейчас министерство упразднили.

– Что упразднили? – не понимаю я.

– Министерство духовных дел и народного просвещения, – пояснил поп.

– А чего, царь не хочет образованных людей? – удивился я.

– Что ты болтаешь такое, охальник? Царь Александр-то, упокой его душу, удвоил число духовных школ, да и Николай Павлович милостью Божией про них не забудет, это я тебе говорю. Жалко, не короновали его в июне, но ничего – в августе коронация будет! – И тут поп широко перекрестился, словно отгоняя дурные мысли. – Всё под Божьим промыслом, барин, не забывай.

Обратно иду загруженный новой информацией: я – бухарик, оказывается, и на попа злобился. «Миро» – что за таинство такое? Ну и с чего это князь решает, кто церковь освящать должен? Про царей более-менее разобрался: Александр – тот, что школы духовные плодил, а Николай, получается, вот-вот коронован будет. Раньше я их путал, конечно, но теперь, надеюсь, запомню. Интересно, а почему коронацию перенесли?

Ноги принесли меня домой, где меня уже поджидали собрат по несчастью и коновал, который мне кровь пускал. С коновалом я разобрался быстро – дал тому гривенник и отказался от его услуг. Впрочем, выгнать его сразу не удалось, пришлось поить чаем с пирожками.

– Слушай, друг, а у нас проблемы, – взволнованно сказал Тимоха. – Гости к тебе едут. Купец какой-то! И ещё жена послала меня к старосте купить говядины для гостей. Рубль дала! Надо взять шестую часть пуда. Сколько это, не знаешь?

– Смотри-ка, домострой на дворе, ты лупишь жену почем зря, а деньги всё равно у неё хранятся, – удивился я. – Пуд – примерно шестнадцать кило, то есть тебе рубля этого даже на три килограмма не хватит.

– Эх, врали дед и прадед про прежние годы, – согласился Тимоха, мотнув головой. – Не сильно-то нас, видать, бабы и боялись. С мясом – это да, понятно. А вот про пост слышал? Скоро Петров пост начнётся, через неделю после Троицы. Так что гляди в оба, чтобы не спалиться нам перед гостями.

– Да, ещё и сосед наш явиться должен, вот-вот прибудет. Мои на кухне угощение затеяли. Ты уж дома сиди, я сам постараюсь всё уладить.

На том и расстались. Я вызвал к себе свою Матрёну, чтобы узнать, как идёт подготовка к посиделкам с купцом и соседом.

– Ой, да не в первый раз, барин, – Матрёна улыбнулась, поправляя платок. – Всё как водится: заяц уж готов, белорыбица присолена, пироги с визигой с утра в печи поспели. Наливочку сосед привезёт, он этим хвастаньям мастак, а не привезёт – у нас своя имеется. Какую хошь, ту и подадим.

– Матрёна, слышал, на Троицу церковь освящать будут. Я вот о подарке думал, хотел спросить…

– Да икона уже приготовлена, Карп Петрович привезёт, как обещал. Деньги-то уж давно уплочены, а Карп слову своему крепко верен. Не извольте, барин, о том беспокоиться. А не угодно ли вам с утра закусить? Поставлю завтрак.

Я изволил, но за завтраком продолжил размышлять о текущем положении дел. Судя по всему, Зернов приедет с этакой автолавкой, вернее, телего-лавкой. Может и сбыть всё ненужное ему? Сразу после трапезы иду откладывать то, что продавать буду – пистолет с принадлежностями и трубки с табакеркой и табаком. Интересно, на сколько потянет? Хорошо, что я не курю. Для пистолета коробку подходящую нашёл – резную, деревянную, чем-то на посылку смахивает, вот только крышки не хватает. А чтобы по-богатому выглядело, обернул её в кусок шёлка и патроны на дно аккурат уложил. Смотрю, получается красиво. Хоть продать, хоть в дар поднести – всё одно солидно.

Внимательно оглядел свои книги. Кроме Библии, в моём арсенале были ещё «Четвероевангелие», 1818 года, «Новый Завет», 1821-го, и «Псалтырь», 1822-го. Но настоящей вишенкой на торте стала вот эта жемчужина – «Полезные и занимательные эмблемы» 1816 года издания. Как взял её в руки, так и крякнул от невольного удивления. Пролистал это иллюстрированное… э-э-э произведение. Честно говоря, мало чего для меня полезного и уж точно ничего занимательного в этих эмблемах не нашлось. Посему без лишних раздумий откладываю и её в сторону – пусть идёт под продажу вместе с табаком и пистолетом.

Гениальная мысль мелькнула в голове – а не заглянуть ли в комнаты родителей? Авось там найдётся что-нибудь ценное для продажи. Идея хорошая, только вот воплотить её не успел – гости прибыли. Причём прибыли вместе, что наводило на мысль: купец гостил у соседа. Ну что ж, надо встречать.

Быстро переодеваюсь в парадное и выхожу во двор. Там уже вовсю хозяйничают гости, что Алексею внутри меня активно не нравится. Ходят по двору, как у себя дома! И оба мужика – здоровенные, похожие друг на друга, как братья. Только зубы сверкают от радости при виде меня.

– Лешка, – басит один из них. – А ты ведь трезвый сегодня! Молодец!

Глава 5

Два важных господина, одетые в дорогие добротные вещи. Один – чернобородый, солидный, явно купец, в руках икона. Другой – рыжий, наверное, сосед мой, помещик. В его корзине весело поблёскивают бутылки с наливочкой. От и нахрена он мне тут нужен? Купца ждал, а вот бухать нет желания.

– Пожалуйте в дом, – тем не менее радушно приглашаю я.

Обнимаемся и с Карпом Петровичем, и с соседом. Бля, не узнал как того зовут. Но приходит на помощь купчина:

– Елисей Пантелимонович, – говорит он, подталкивая рыжего в бок. – Иди первым, а мне ещё надо покупки достать.

Точно, вспомнил! Мирон, мой слуга, как-то называл имя соседа – Елисей Пантелимонович. Значит, всё верно. А вот купец Зернов, помимо иконы, кажется, ещё что-то привезти должен был… Но что именно, память, как назло, молчит. Любопытно даже стало, что он там в телеге прячет.

Во дворе стало тесновато. Сначала замечаю карету – замызганное, массивное чудовище метров пять в длину, запряжённое парой лошадей. Ею управлял кучер, который теперь суетливо тащит корзину с подарками в дом, весело перекрикиваясь с прислугой. Во-вторых, есть ещё и телега, крытая какой-то дерюгой. Та точно купчины. Тоже пара лошадей, ну и возчик уже, а не кучер – мордатый здоровый дядя, который у хозяина и за охрану, поди, ещё.

Не жду покупок, иду в дом. На столе полное изобилие. Деревенское, конечно. В центре стола огромная рыбина, метр в длину, не меньше, запеченная целиком в печи – чешуя блестит золотистой корочкой, а аромат такой, что в животе невольно заурчало. Мои слуги расстарались.

Гостем выкладываются кривоватые разновеликие бутылки из темного стекла и что-то вроде закуски мясной. Четыре штуки, навскидку, все, примерно, по литру! Это если даже и вино, то его очень много. Рассаживаемся. Купец уже вручил мне икону – на вид дорогая, золотистая, вся в искусной работе. Но, кроме иконы, у него при себе ещё свёрток да деревянная резная шкатулка сантиметров сорок на двадцать имеются.

– Что, Лешка, заждался? – басит он, наливая себе вишневой, как выяснилось, наливки. – Я своё слово держу! На то мы, Зерновы, и купцы! Извернусь, но найду что обещал! А?

Память по-прежнему отказывается мне помогать, и я вгрызаюсь в запеченную белорыбицу. Покажет же он мне когда-нибудь то, что я у него купил? Гость пошевелил усами и недовольный моим спокойствием нажал на какой-то зажим на столярном изделии.

Шкатулка открылась. Я поначалу и не понял, что там лежит. Длинная костяная трубка с каким-то выростом по краю, вроде как из камня, фарфоровая красивая миска, что-то вроде циновки, пара железяк с костяной ручкой, одна из них похожа на ступку, но с квадратным основанием. Что за хрень?!

Зернов сидит довольный, как будто вынул из шкатулки какое-то величайшее сокровище.

– Настоящий набор, из Лондона! – хвалится он, разворачивая сверток и протягивая мне какой-то довольно увесистый мешочек. – Товар лучше, чем тот, что я тебе привозил раньше!

Развязываю и сначала не понимаю, что там за коричневатая масса виднеется. А потом дошло – опиум. Я ещё и нарик?

– Сорок два рубля ассигнацией ещё мне должОн! Не хватило, – окончательно добивает меня добродетель.

Держу покерфейс – купил и купил. Употреблять же мне сейчас это не обязательно. Тем более в случае чего как обезболивающее пойдет.

Первый тост – за хозяина дома, то есть за меня. Назло гостям отпиваю только один глоток и ставлю стопку обратно на стол. Стопка, к слову, кривоватая и мутная, граммов на сто пятьдесят.

– Не пойдёт так! – ревёт медведем Елисей, возмущённый до глубины души. – Обидеть хочешь?

– Дохтор пить запретил, – отвечаю спокойно, не ведясь на уговоры, – расшибся давеча на телеге.

Мордовороты тут же потускнели лицами – явно расстроились. Не иначе моё пьяное состояние им для чего-то нужно. Ясно как божий день. Переглядываются между собой, думая, что я этого не замечаю. Лешка бы, может, и не заметил. Но Герман Карлович в его теле уже собаку съел в подобных делах.

Плавно, пока не набухались гости, перевожу разговор на нужные мне дела – прошу достать несколько мешков картошки.

– Есть у меня с собой эта чертово яблоко, проросла уже. Отдал бы за так, но лучше поменяю, да хоть на рыбку копченую, уж очень она у тебя хороша! – кивает головой купец на белорыбицу.

Кстати, а откуда у меня такая вкусная рыбка? Волга далековато отсюда, километров двадцать будет.

– И ещё – томаты другого сорта есть? – вспомнил я неказистость своих плодов.

– Томато? Что за штука такая? – переспросил купец, не понимая, о чём речь.

– Ну, помидоры такие… Красные, жёлтые, – попытался пояснить я.

Наконец, меня поняли.

– Любовные ягоды то. У нас их все «псинками» зовут. Да брал же ты весной их у меня, неужели не прижились? – деловито спросил Карп Петрович.

– Другой сорт хочу, – сконфузился я. – А ещё желаю продать пистолет.

– Тот, батюшкин, от француза доставшийся? Я возьму! – рявкнул Елисей, который уже тяпнул грамм триста, не меньше, своего натур продукта.

– Да ты со мной сначала рассчитайся, – хитро заметил Карп Петрович, скрестив руки на груди и глядя на Елисея.

Елисей, не обращая внимания на упрёк, выдвинул свой бартер:

– А давай сменяем! Ты мне пистолет, а я тебе щенка от своей легавой! – предложил он с таким видом, будто делал мне невероятное одолжение.

– Да я не охотник, зачем мне щенок? Я же и своих продал! – отбрехиваюсь от мены я.

– Мне и продал, лопух. Задешево, – говорит Елисей и оба гостя ржут, не стесняясь моего присутствия. – Не хочешь на щеня, давай на девку. Прасковью помнишь? Понравилась же она тебе, когда по весне гостил у меня? Отдам!

Предложение, очевидно, хорошее, судя по приунывшему Карпу Петровичу, который, по всему видно, уверен в том, что я соглашусь.

– Задница – во! Титьки – во! А кричит как?! Заслушаешься! – напоминает похотливый сводник-сосед.

– Я ещё за прошлый раз грехи не отмолил, – наугад отмазываюсь я, помня лютость своего попа.

Вижу, прокатило. Елисей с Карпом успокаиваются, а вот тело, будь оно неладно, на одно только имя Прасковьи реагирует слишком живо. Помнит, видать, то, чего я, Герман Карлович, в этом теле знать не могу.

Гости тем временем степенно продолжают выпивать и закусывать, но кушают, прямо скажем, не слишком аккуратно и культурно. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь чавканьем да звяканьем вилок о тарелки.

– Быка забирай. Малыша! – настойчиво предлагает Елисей, который, видимо, ни за что не отступит от своего желания заполучить пистолет.

– Так ему десять лет! – выпаливаю я, прежде чем успеваю подумать.

Упс… Прорвалось. Это явно информация от прежнего хозяина тела. Не знаю, откуда взялась эта цифра, но, судя по моему тону, десять лет – это много.

– Эх! Забирай бочки, что у меня делают. Четыре штуки отдам!

– Это дело. Бочки у Елисея хорошие, жестяные, – подтвердил Зернов.

Итак, примерная цена пистолета – либо породистый щенок, либо молодая баба, бык неизвестной породы или четыре бочки. Честно говоря, хрен тут разберёшься в их мерах и ценностях. Бочки явно нужны будут, ведь я в Кострому урожай отвожу по осени.

Иду за пистолетом и, судя по возгласу гостей, понимаю – оружие с историей.

– Точно! Это из него твой батюшка на дуэли графа подстрелил! Почистить, чтоб блестел, и в гостиную! – вертит покупку Елисей.

М-да, пистолет с историей и без оной – разные вещи. Настроение заметно упало. Даже выпил с мужиками немного. Предложил им остаться у себя с ночевой, в баньке попариться. Ну и когда язык у тех развяжется, порасспрашивать о жизни – что да как. Да куда там? Часа три просидели у меня в гостях, и в путь, к другому моему соседу.

Зернову долг я, конечно, отдал, всё по-честному. Бочки обещали привезти через неделю.

– Э! Ара! Глупый ты! Надо быка брать было! – поучал меня бывший таксист. – У меня в доме пусто, мне хоть что пригодится. Это ты тут по коврам ходишь!

Матрена, не одобрявшая нашего с кучером сближения, насупившись, молчала. Но, когда принесла ужин на двоих, невежливо толкнула мощным бедром Тимоху.

– Думаю, надо полную перепись своего хозяйства провести. И бюджет составить. Завтра и начнем, – говорю я, уже немного захмелев. – Ты и будешь проводить. Жаль только, чернил у нас мало.

– Записывай: у меня корова старая, молока мало даёт, свиней нет, кур – меньше десятка, но цыплята будут, жинка сказала. И ты мне шестнадцать рублей платишь в месяц, – бойко отчитывается Тимоха.

– Ты же крепостной, чего это я тебе платить должен? – удивился я.

– Хлебом в основном платишь. Я же твой дворовой, за кучера у тебя, ну и так работы много какой делаю: и сено кошу, и в огороде работаю, и на полях вкалываю. И за то, что я не езжу на отход, а постоянно при тебе.

– Куда не ездишь? – не понял я.

– На заработки в город.

– Кучер хреновый из тебя, вон чуть не угробил меня, – припомнил я таксеру то, как мы сюда попали.

– То не я, а прошлый Тимоха, – возмутился он.

– Так и сено косил тоже не ты, а прошлый Тимоха, – справедливо заметил я, на что таксист надулся.

– Зачем тебе деньги? – с интонацией Остапа Бендера спросил я.

– Овец хочу купить. В городе их по восемь рублей продают, – буркнул тот.

– Барин, Ефросиния пришла! Говорит, звали вы её, – с недовольным видом в комнату вошла Матрёна.

– Звал. Веди девку в дом! – киваю я и говорю Тимохе: – Ну, всё, иди к себе в семью. Что беременную жену бросил, работы нет? Я найду. Завтра приходи, расскажу, что надо делать.

– Да я лучше посижу тут, – упирается Тимоха.

– Ой, пороть надо, испортился паря, – произнес Мирон, невесть откуда появившийся, с двумя зайцами, уже потрошёнными, в руках.

Сижу, развалившись на диване, весь такой из себя барин барином. И тут, смущаясь, в гостиную заходит давешняя крестьянка.

Смотрю на девицу и думаю: – “Ох, не картошку она пришла садить”.

Глава 6

На ней по-прежнему обноски – старое платье в пол, сама она босиком, педикюра и маникюра, как водится, нет, но… голова чистая, коса заплетена, а значит, мылась в бане. И макияж присутствует! По нынешней моде, конечно.

– Это у тебя румяна на щеках? – спросил я из любопытства. – А где взяла?

Не может ведь быть, чтобы крепостная, с такими латаными-перелатаными вещами, разорялась на румяна!

– Так то ж свекла! – обрадованно и бойко ответила девица, будто раскрыла секрет красоты.

Послышалось недовольное шипение Матрены.

Оглядываю красотку ещё раз и понимаю – телосложение у девицы модельное. Грудь – тройка, не меньше, попка округлая, талия узкая. Интересно, я как барин могу с ней сблизиться? Ну не забесплатно, рубль дам, например! На такие деньги много чего купить можно, раз целая овца восемь рублей стоит. Хм.

– Но вечером садить – бога смешить, – удачно рифмую я. – Завтра утром начнем. Вон, вишь, у Зернова мешок картохи купил.

Зернов и правда оставил мне картошки с пуд: мелкой, красной и проросшей. Да мне такая и нужна!

– Так мне идтить? – спросила девица, зыркая глазками.

А глазки хороши! Брови, правда, густоваты, такие не очень люблю, но ресницы длинные безо всякой хрени летуалевской. Ну и голубые глаза, вернее, цвета неба.

– Садись, поснедай со мной, поговорим, скучку мне развеешь.

– А там и баньку можно сообразить! – внезапно произнёс Мирон, неслышно вошедший в гостиную. Спецназовец, как есть!

– Можно и баньку, – расплываюсь в улыбке я и слышу ругань Матрёны в сенях.

– Барин, тут Тимоха вернулся, пущать? – деловито спросил Мирон, очевидно, бывший у меня за мажордома.

– Чё ему надо? – удивился я. – Ну, пусть зайдет.

– Барин, не вели казнить, вели слово молвить, – поклонился в пояс Тимоха.

– Ара, ты задрал меня. Сказал же – иди домой, – злюсь я на весь этот цирк.

– Мне бы детишкам гостинец какой взять! – говорит Тимоха с невинной мордой. – Ведь не сожрёшь всё, что тебе тут наготовили. И Елисеева настоечку, если можно!

Конечно, о детях он и не думал, специально вернулся на девку поглядеть.

– Настойку тоже детям? – иронично поднимаю бровь я. – Ой, да бери и сваливай, не мешай мне общаться!

Тимоха нагрузился от души. Уволок с собой не только литровую бутыль настойки, но и остатки рыбы, остывшей, но всё ещё аппетитно пахнущей, кулебяк с пяток, и даже конфеты забрал, которые я на столе и не заметил – видимо, сосед привёз. Наконец, он ушел, и в доме стало тише. Наливаю своей гостье настойки.

– Ну, расскажи, что умеешь! Да закусывай, а то хмель в голову ударит, – ласково говорю я, пожирая взглядом грудь девицы. Платье на ней старое, лифона нет, и соски, кажется, вот-вот разорвут тонкую ткань.

– Ничего не умею… Девушка я, – растерялась Ефросиния, опустив глаза.

И тут Матрена не выдержала:

– Тьфу! Когда ж ты, барин, грешить-то перестанешь? – пробурчала она где-то вдалеке.

– Матрёна! Подь сюды! – рявкнул я.

Через секунду в проёме двери появилась блюстительница морали, недовольная, но готовая к ответу.

– Чего изволите, Алексей Алексеевич? – сказала она, скрестив руки на груди, явно не одобряя того, что тут творится.

– Тебя давно пороли? – грозно спрашиваю я.

– Да за что, барин?! – всплескивает руками толстуха.

– Ещё раз услышу, что ты меня хаешь, лично выпорю! – угрожаю я.

– А я ведь вместо мамки тебя титькой кормила! – голос Матрены наливается обидой и праведным гневом.

Теперь даже Ефросинья отложила в сторону кусок хлеба и уже смотрит на меня без симпатии. Ну как же, “почти мамку” – и пороть! М-да.

– Матрена, я вырос, и сейчас твой барин! Не сметь меня обсуждать! – упрямо говорю я.

Душить фронду надо в зародыше, это мне мой опыт управленца подсказывает.

– Не будешь слушать, продам тебя Велесову! – угрожаю, и тут же перед глазами всплывает образ этого самого Велесова. Самый крупный наш сосед, человек богатый, владеет пятью тысячами душ, миллионщик. Но и жестокий до ужаса: для него запороть челядь – всё равно что высморкаться. Нас с ним связывает старая вражда – батя мой на дуэли однажды дырку ему в боку сделал, и с тех пор тот меня не жалует.

Всё это в голове пролетело за секунду.

– Ох, Лексееич… – зарыдала Матрёна, как дитя, и слёзы градом полились по её круглым щекам.

– Поди прочь! – ору я, взбешённый всей этой сценой.

– Барин, ты бы остыл! – вместо всхлипывающей Матрёны в комнату тихо входит Мирон.

– И тебе зубы выбить? – рявкаю, уже почти не контролируя себя. – Я просил совета?

Чёрт, и правда, меня понесло. Еле торможу и внутри понимаю: это не я, это прежний хозяин тела буянит. Его опека явно достала до печёнок. Нужно взять себя в руки.

– За что? – Мирон смотрит угрюмо, не поднимая на меня глаза.

– Это я-то плохой барин? Матрёна на моих харчах в дверь скоро не пройдёт, ты – в сапогах городских ходишь. У меня один конь, а у тебя – два! И всё равно я вам плохой? Так, может, тебя тоже Велесову продать? – спрашиваю я с угрозой в голосе.

Мирон тяжело вздыхает.

– Хороший ты барин, – отвечает он, тихо. – Только Матрёна тебе вместо мамки была, а с мамкой так нельзя.

– Мирон, – говорю уже сдержаннее, – ты же с батюшкой моим воевал. Что будет, если солдат начнёт спорить с командиром?

– Известно чего… Выпорют, – снова вздыхает Мирон, словно принимая неизбежное.

– Вот и поясни это Матрене. А сейчас иди прочь, – добавляю я, уже успокаиваясь.

Ну что за дела! Алексей Алексеевич, какого хрена ты распустил дворню?

Дальнейшее общение с Фросей не заладилось. Та хоть мне и не перечила, но сидела за столом молча, глаз не поднимала. Запугал, получается, девчонку. А ведь ей всего шестнадцать, ребёнок ещё, можно сказать. Младшая она в семье, мамка больше не рожает – по местным меркам она старуха. А ведь матери всего сорок, а начала рожать с четырнадцати. Такие нынче времена.

Злой и неудовлетворенный ложусь спать.

Утром просыпаюсь и сразу понимаю – мне объявлена война. На столе завтрак: блины, пшёнка и кисель. И всё! Никаких тебе мясных изысков, рыбы или пирогов – Матрёна явно решила показать своё недовольство.

– Барин, Фрося и Тимоха ждут тебя, – входит в комнату какая-то молодуха.

Блин, а как её зовут? Вылетело из головы. Девка неказистая, постоянно на подхвате у Матрёны бегает. Спросить сейчас? Да ладно, дождусь, пока кто-нибудь её кликнет, тогда и узнаю.

– Зови сначала Фросю, – даю указания я.

На улице раннее утро, солнце ещё не добралось до своего зенита, но уже сейчас можно сказать – день будет жарким.

В гостиную вплывает павой девушка. Пудра, румяна, вся фигня и… фингал под левым глазом.

– Кто бил? – удивленно спрашиваю я.

– Батя разуму поучил, – вздыхает девица. – Прости, Алексей Алексеевич, дуру. Не ведала я по малолетству своему, чего мужчине надобно.

– Прощаю, – смутившись, торопливо говорю я. – Вон вишь картоху в мешке?

– Это ж чертово яблоко! – восклицает девица.

– Во-о-от! Берешь, отрезаешь ножиком ростки и сажаешь их в землю.

После того как я объяснил девке все премудрости посадки картофеля, та ушла на огород вкалывать. Зову Тимоху. Морда у него помятая. Бухал вчера?

– Болеешь? – без сочувствия спрашиваю я. – Похмелить?

– Да я уже того… , – машет рукой Адам-Тимоха.

– Чё там у тебя дома? – интересуюсь я.

– Ой, да все хорошо. Жена вокруг меня летала бабочкой, хоть и брюхатая. Оно и понятно – столько добра в дом приволок. Дети сытые – пирогов твоих объелись. Спасибо, барин, – с явной издёвкой отвечает он, поклонившись мне в пояс.

Но мне сейчас не до его подколок. Я настроен решительно.

– Короче, Ара, бери бумагу, перья и за работу! Каждый дом обойди. Нужно знать, какой скот в каждом дворе, сколько птицы и какой, состав семьи, в чём нуждаются, чем занимаются. Сегодня деревню обходишь, а завтра по хуторам пойдёшь. Денег у меня мало, но чтобы с голоду подыхали мои пейзане – не хочу этого.

– А денег мне дашь? – спрашивает ушлый попаданец. – На овец?

– Дам рублей сорок, – киваю я.

Тимоха уходит, а я решаю обойти дом, посмотреть, что у меня там в комнатах имеется. Окромя моей, в барском крыле есть ещё три комнаты: отца, матери и для гостей. Начал с гостевой. Вижу две аккуратно заправленные кровати, зеркало в полный рост, скромный комод. В комоде нашлось немного вещей: свечи, маленький молитвенник, два стакана и ножик. В нижнем ящике – бельё. И всё! Ничего интересного.

Перехожу в мамину комнату. Здесь чуть больше роскоши: кровать с балдахином, тяжёлые шторы, два стола, комод – близнец гостевого. На резном столике стоит фигурка ангелочка, рядом письменный набор (вот где ещё чернила есть!), салфетки, скорее всего, маминой работы, и два маленьких портретика: батин и мой. На нем я, как настоящий ангелочек!

Открываю комод и аж подпрыгиваю от неожиданности!

Глава 7

Сначала я подумал, что в комоде лежит фаллоимитатор – уж больно форма была подходящая. Но, приглядевшись, понял, что это моржовый клык. Хотя, честно говоря, и для непотребных целей сгодился бы. Внутри комода – тряпки, одежда, полотенца и прочая мелочёвка. Вот серебряный крестик – непонятно чей, ведь хоронят-то нынче с ним. Ещё нашёл что-то с кружевами, но брать побрезговал. В глубине ящика попались мамины записи. Почерк у неё красивый, округлый, но чертовски сложный для понимания. «Казённый сбор – два рубля с души», – только и смог разобрать. Это я должен платить, или мне? Наверное, я. Лежит и список двухгодичной давности, по которому вижу, что душ было сто семь, а сейчас – девяносто девять. Надо бы Тимоху дождаться, разобраться.

Вот ещё: покупка хлеба – 1200 рублей, итого на одну семью тридцать рублей, примерно. Я, что ли, покупать должен? О, как я тут выживу?! Расстроенный, сажусь на мамину кровать и смотрю в окно, сдвинув пыльную штору. А там кино поинтереснее: моя “картофелесажалка” марки Ефросинья закончила движение задом ко мне и, почти уперевшись попой в стекло, развернулась лицом. Меня не замечает, так как в окошко не смотрит, а мне её тугая титька, почти выскользнувшая из платья, хорошо видна! Зашевелился червячок сомнения: а по назначению ли я использую Фросю? И так, надо сказать, прилично зашевелился. Ничего, никуда девка от меня не денется. Пойду в отцову комнату, там посмотрю.

У отца захламлено, примерно так же, как у моего родного бати в его сарайке. Жуть. Тут и ковер, сразу видно, негодный – дырка на дырке, и что-то вроде удочек, и сеть, запутанная, рыбацкая. Батя рыбак был? Ого! А эти монструозные доспехи похожи на панцирь! Откуда они? Из цельного листа железа, мне велики. А это что? Лампа Аладдина? Нет просто кувшин красивый, восточный. Трофей, возможно. Сабля! Барабан! Сука, а щенка нет, продал я его! Сабля богатая, с каменьями какими-то красноватыми. Надо у Тимохи спросить. Может, он разбирается в камнях?

– Барин, снедать будете? – заглянула чумазая молодуха из моей дворни.

Интересно, а я её того… или нет? Некрасивая она на мордашку.

– Буду, накрывай! – неожиданно я понял, что кашкой с утра не наелся.

На обед были: суп гороховый, каша пшенная, кролик тушёный (или заяц это?) Неизменные пироги с разной начинкой, соленья. Хотя, откуда грузди – непонятно! Прошлогодние, не иначе.

Матрена морды своей виноватой не кажет. Да и виновной себя не считает, уверен.

Бормочу про себя молитву. Уже привык по поводу и без повода крест на себя накладывать да “Отче наш” читать.

– Готово, барин! Яблоко это чертово закопала, как вы и велели! – слышу звонкий голосок Фроси.

– Руки мой и садить со мной обедать! Еще тебе задание дам, – командую я.

Матрены, слава богу, нет, возразить некому.

– Благодарствую, – и не думает отказываться девушка.

– Что, пойдешь ко мне в дворню? – предлагаю я ей.

– Пойду, коли прикажешь, а что делать-то надоть? – простодушно спрашивает милаха.

– Постель греть да в бане спинку тереть, – шучу я.

Ложка супа застывает на лету, а в голубых глазах появляются слезы.

– Что ж так, я тебе не нравлюсь? – неожиданно злюсь я.

– Да меня потом замуж никто не возьмёт! – сквозь прорывающееся рыдание говорит Фрося.

– Ну и хорошо! А зачем тебе замуж? Что бы муж бил и заставлял работать? – пытаюсь разобраться в местной жизни я.

– Может, и не будет бить, – неуверенно произносит Фрося, задумавшись. – Вон Аглая, например, сама мужа бьёт!

– Пьяного? Да ведь Аглая толще и выше своего муженька? – наугад предполагаю я.

– Правда твоя! Она и моего батю била, когда наша коза к ней в огород забралась, – признаётся девушка. – А детишки? Детишек же надо, иначе не по-людски!

– Что, я тебе детишек не заделаю? – шучу я.

Пейзанка стремительно краснеет.

– Ох, да что же ты такое говоришь, ирод! Мало я тебя розгами в детстве била! Мало!

В разговор вступила Матрена. Подслушивала, не иначе! М-да. И как мне, бедному, половой вопрос решать в таких условиях? Разве что кастинг устроить? Так мне ведь Фрося уже приглянулась. Я ей и денег дать могу, и вольную даже. Черт, а если детишки появятся? Презервативов же нет ещё! Впрочем, есть и другие способы… Но что-то мне подсказывает, что не так просто будет уговорить девицу на них.

– Шучу я, Фрося! Не буду я тебя портить! Мужу целой достанешься! – обещаю я. – Есть для тебя другая работа!

– Я согласна! – вздыхает девушка. – Да и нет у меня жениха, кому я нужна такая: тоща и неказиста.

Смотрю подозрительно. Это она придуривается? На комплимент нарывается? Да нет. Вроде, серьёзно так считает.

– Восемь рублей проси! Работы в доме много! – слышу голос Матрены откуда-то из-за стены.

Это не в день скорее а за месяц, – прикидываю про себя я.

И как же задрала меня вздорная домомучительница. Ещё и розгами меня била, оказывается, в детстве. Тело на слово “розги” откликается вздрагиванием. Точно, помнит Лешка такой факт.

– Дам десять! И два рубля прямо сейчас. Есть работенка для тебя – в маминой комнате порядок навести: пыль стереть, вещи разобрать, бельё женское, особо то, что моль поела, отдельно положи, что продать можно – тоже отдельно, – даю я указания.

– Давно бы так! А то не разрешал даже заходить в комнаты барские, – слышу довольный на этот раз голос Матрены.

Ловлю себя на ощущении, что где-то в комнате появилось новомодное устройство “Алиса”, и я с ней разговариваю. Вернее, устройство это – “Матрена”!

– Матрена, включи музыку! Громкость – семь! – командую я, наливая себе в большую кружку густого киселя.

– Благодарим Тя, Христе боже наш, яко насытил еси нас земных… , – забубнила молитву после еды Фрося.

– Заболел, Леша? – в комнату заглянула встревоженная моська Матрёны. – Кака-така музыка?

– Что, даже граммофона в доме нет? – спрашиваю я, не помня, когда это устройство было изобретено.

– Ой, беда! Заговариваешься! Надо опять кровь пущать, – озаботилась кормилица.

– Себе пусти! – ору я в гневе.

Чую, убьёт меня местная медицина. А ведь я только жить начал!

– Есть что пожрать? – в комнату заскочил мой собрат по пападанству.

От скандала меня спас Тимоха! Вернее, скандал всё равно был, но ругали уже моего конюха – нерадивого, который “коня не покормил, а убёг по деревне людей от дела отрывать”. А ещё он руки не помыл – эта претензия уже от меня. Молитву перед едой не прочитал – опять Матрёна. Повадился барский стол подъедать – тоже ясно кто. Вжав голову в плечи так, что ушей стало не видать, Тимоха торопливо наяривал гороховый супец, который, кстати, был чудо как хорош! Опытный, сука! “Васька слушает да есть”.

– Всё исполнил, что поручил! – громко сказал мой дворовой, думаю, больше для грозной бабы, чем для меня. Я-то рядом сижу, чего орать?

– Ну, – разрешил докладывать дальше я.

– Есть у тебя два кулака! У них по три коня, пяток коров и прочего добра полно. Семеро середняков, у которых конь или вол имеется, три коровы, ну или корова и телята. Остальные нищие. Хорошо, если корова у кого есть, остальные голодают. Особенно по весне. Сейчас уже и лучок, и прочая редиска растет, а весной ранней мёрли люди. Им бы на заработки уйти, а нет такого! И ещё – пьёт народ у тебя по-черному! Приходит к тебе некий Ермолай, говорит: "Барин, помираем от голода, отпусти на откуп семью кормить". Ты отпустишь, а он в корчму – бухать.

– У нас корчма есть? – удивляюсь я.

– По полям, если версты три, будет проезжий тракт, там и корчма, – докладывает разведчик. – А ещё Гришка лес твой ворует и с топором на меня кинулся!

– Что за Гришка, и почему лес мой? – вопрошаю я.

– Гришка Кожемяка на той стороне ручья живет, – пояснило мне из-за стенки устройство типа “Матрёна”.

– Матрена, тебе если делать нечего, так я работу-то вмиг найду! – грозно говорю я и слышу хлопок входной двери.

– Ну, идём, посмотрим на вора! – принимаю решение.

– Вместе пойдём! – слышу я голос Мирона почему-то со второго этажа или ещё выше. – Уж я задам супостату! Били его, били, да, видать, не впрок!

– Нет, ну как медом им намазано на барской стороне! – искренне возмущаюсь я ещё одним ушам.

Глава 8

Идём по деревне. Народу навстречу попадается немного, в основном дети, да и те совсем мелкие – ребятня с пяти лет уже помогает по хозяйству. Оказывается, когда я гулял давеча, не все дома пересчитал! За ручьём прячутся ещё восемь домов, один из которых принадлежит тому самому Гришке Кожемяке. Кстати, на его работу никто не жаловался. Вот и сейчас он возился во дворе с какой-то телячьей шкурой. Увидев его, я остро пожалел, что продал свой ствол. Григорий был здоров, волосат и угрюм физиономией. Мирон, конечно, у меня тоже не подарок, а вот меня и Тимоху такой Гриша задавит одной левой!

И что я за барин? Дом покосившийся, приземистый, топится по-черному, во дворе баня и колодец, пара стаек, тоже из потемневшего от старости дерева. По двору бегают голопузые дети, числом пять штук, ещё парочка парней лет двадцати пытается подправить покосившийся угол дома.

Гришка смотрит на нас без должного почтения и испуга. Похоже, разбаловал я своих крепостных, пока бухал.

Доказательства кражи лежат во дворе: пяток сосен, обрубленных до голых стволов. Орудие преступление находится тут же – топор, воткнутый в чурку, валяющуюся у ворот.

– Грабишь барина? – с угрозой спросил Мирон, сжимая и разжимая кулаки.

– То не я их срубил! Другой! Нашёл в лесу! – ответил Григорий, и я понял, что Мирона-то он боится.

– Вот я тебя, дурака, поучу сейчас, – и Мирон шагнул к ворюге.

Далее события понеслись со скоростью стиральной машинки на отжиме. Гришка схватил бревно, одно из четырехметровых, и попытался изобразить из себя монаха Шао-Линя, раскручивая оное вокруг себя. Дети с визгом разбежались по двору, Тимоха быстро удрал на улицу, а Мирон, храбро прикрываясь мной, потянул меня туда же.

– Барин, отойди, ушибет, – ревел мой дворовой.

Я поступил неожиданно и для себя и для врага: схватил каменюку и метнул прямо в физиономию Гришке. Бросок был точный, что ещё больше разъярило бунтаря. Тот ринулся на нас с Мироном и на Тимоху в засадном полку, и это было его ошибкой. Сосна ударилась о стойку ворот и, не сломавшись, вылетела из рук мужика. Тут же Мирон, отодвинув меня в сторону, схватил за космы громилу одной рукой и хорошенько врезал по морде другой. От удара Кожемяка распластался на пыльном дворе!

– Убили-и-и!

На Мирона летела, очевидно, жена Гришки с ухватом в руках, но была она не сильно статями награждена, и Мирон легко обезоружил бабу – заехал той в челюсть, отчего баба упала рядом с мужем. Он ещё и ногой её пнуть хотел, но я, ещё не изживший из себя человека будущего, помешал это сделать.

– Ушибу, – очнулся поверженный боец на шестах, то есть на бревнах.

– Молчать, скотина! Запорю! В солдаты! На каторгу! Велесову продам! – разорялся я, выйдя из себя.

Вдруг Гришка зарыдал, как дитя и, встав на колени, пополз ко мне, моля о прощении.

– То не тебя, Мирона стукнуть хотел! Прости!

От яростного нападения до искреннего раскаянья десять секунд и один удар Мирона.

«Да он бухой!» – сообразил я, учуяв запах сивухи.

– Значит так! Пятьдесят розг тебе и тридцать твоей бабе! Теперь рассказывай, зачем тебе эти столбы? – спокойно говорю я, присаживаясь на чурку, предварительно вынув оттуда топор.

– Изба покосилась барин. Бес попутал! Отработаю! – винится Гришка, одновременно пытаясь привести в чувство свою жену.

– Да брось ты её. Дышит, и ладно, – злюсь я. – А чего у меня не спросил вначале?

– Дак просил и неделю назад, и пять ден, и три! Ругался ты страшно во хмелю, – развел руками Гришка.

– Да все берут! – пришла в себя его боевая спутница жизни, тоже, сука, бухая.

– Такс-с-с… давай подробнее, – потребовал я.

– Надысь Лизкин муж сажень дров нарубил, – побитая баба кивнула в сторону соседей.

«Сажень – это сколько?» – задумался я и тут же получил ответ из глубин подсознания – поленница дров два на два метра, и, видимо, ещё на два. Стоит рубля три серебром, ассигнациями – десятка. Это меня, получается, нехило так грабят!

– Ещё кто? – холодно спрашиваю я.

– По весне Никита, Митрича сын, обособился который, тоже дрова вёз. Уж, думаю, не купил их! – торжествующе продолжает сдавать всех бабенка.

– Всех пороть! Тимоха, запиши! – командую я слуге.

– Голодают, барин… – нерешительно произнес Мирон позади меня.

Ой, чую, нечиста душа и у моего дворового тоже!

– Сколько у тебя пашни? – спрашиваю у Григория. – И каков урожай с неё?

– Два на десять десятин, – отвечает тот. – Прошлый год собрали семь десятков четвертей зерна и две сотни пудов сена.

У этого мужика примерно 22 гектара пашни, собирает он с неё три тонны сена и тонн пятнадцать зерна. За минусом посевного материала, налогов и прочих расходов … в деньгах он имеет, думаю, рублей триста в год. Плюс приработок на коже. Но хрен с него много возьмёшь. А семья, поди, человек десять, коня опять же нет, но есть вол, на нём и пашут. А ещё неурожайные годы если вычесть. Всё это я считаю в уме и неожиданно быстро.

– Лес себе оставь, отработаешь! Утром пороть будем, – говорю я и, подавив бунт, иду назад.

– А почему утром? – интересуется Мирон.

– Пьяные они, боли не почуют, не дойдёт до них наука, – поясняю я.

– Барин, ты – голова! – подкалывает меня трусливый Тимоха, но так искренне на голубом глазу подхалимничает.

Мирон, ясное дело, согласен.

Гришка, этот абьюзер, хоть и не на меня кинулся, но вполне мог и задеть! Нанять парочку мужиков для охраны своей тушки, что ли? А вообще, с нищетой делать что-то надо. Гляну сколько у меня леса, может, что-то можно выделить на постройки? Не дело, когда в одном доме три поколения живут. Кострома – край лесной, и у меня леса хватает.

За этими мыслями не заметил, как наткнулся на попа Германа.

– Пошто исповедаться не приходишь? – недружелюбно спрашивает он вместо приветствия.

– И тебе здравствуй, батюшка, – кивнул я. – Приду, завтра же приду!

– Сегодня приходи, а то до причастия не допущу.

– Икону мне привезли. Принесу! – не спорю я.

– Что за икона? – вмиг подобрел “отец наш”.

Блин, а я даже не знаю, кто там изображен. Не смотрел! Неудобняк.

– Увидишь, как принесу. Это на освящение церкви мой подарок будет, – выкрутился я.

– Темнишь, Лешка, – буркнул Герман и потопал по своим делам.

От попа тоже несло спиртным, но он, может, по работе своей вынужден пить. Кто этих церковных знает?

В усадьбе меня ждала радостная Фрося.

– Всё готово, барин, извольте принять работу! – довольно хвастается она.

– Ну, веди! – шлепнул я по округлой попе девушку. А что? Пусть привыкает к моим ласкам.

В отцовой комнате действительно был порядок. Всё лишнее куда-то исчезло, нагрудник стоял в углу и блестел металлом, пыли нигде не было. Хотя, на шторках есть! Пылесборники, а не шторы. Одежды у отца много, но вся не моего размера. Впрочем, вот эта лисья шуба мне нравится. Можно её перешить попробовать. Сапоги – точно мимо. Китель с наградами! Ух, ты! Неясно, какого звания был отец, даже непонятно, где служил, но пулям явно не кланялся. «За труды и храбрость», – читаю я надпись на одном кресте.

Работой Ефросиньи я остался доволен.

– А что в маминой комнате? – поворачиваюсь я к девушке.

Она ведёт меня в комнату по соседству, уже опытно пряча свою задницу от поощрительного шлепка.

Тут тоже порядок. Одежда разложена по кучкам, пыли нет.

– Это старое совсем, негодное. Кружева спороть можно, разве что, – показывает мне трудяжка. – А вот тут письма и драгоценности!

Передо мной на столе стоит большой ларец, и стопка бумаг рядом лежит.

– Ты что, в ларец залезла? – обернулся грозной тучей я на Фросю.

– Что ты, барин! Я у Матрены спросила разрешения! – испугалась та.

– И письма не читала? – улыбаюсь я испуганной физиономии девахи.

– Смеётесь, барин? Разве ж я умею?

– Хочешь, научу? – против воли вырвалось у меня.

– Нет! И не проси, барин! – почему-то испугалась та.

Глава 9

И что с ней делать? Напугал я девушку. Нет, не понять мне «женщин в русских селениях». До идей феминизма ещё далеко. Стоит, глаза в пол, чуть не рыдает. Хотя бабы – те ещё актрисы.

– Себе ничего не присмотрела? – спрашиваю я, ибо количество тряпья, оставшегося от матери, меня потрясло. Маман у меня та ещё модница была.

– А можно? – на меня смотрят два васильковых фонаря, в которых нет и следов слез. Я же говорю – актрисы!

– Можно, коли я разрешу, – степенно, как мне кажется, киваю я.

– Нет, и не проси барин… , – опять начинает причитать девица.

Блин у неё все мысли об этом, что ли? У меня в этот раз и намерений-то таких не было. Просто и дворовая девка, имени которой пока не знаю, и Матрена моя ходят в приличных одеждах. А уж Мирон – так тот иной раз сам барином выглядит.

– Значит так! Выбери себе два платья, если надо – перешьешь. Дома ты можешь ходить в чем угодно, а тут мне замарашки не нужны! – с напускной суровостью говорю я.

Вихрь по имени Ефросиния умчался из комнаты в один момент. Только толстые русые косы взметнулись вентилятором. И ведь что интересно – никаких супер шампуней сейчас нет, а волосы у девицы длинные, блестящие – таким любая модель из будущего позавидовала бы.

– Вот! – передо мной стоит уже не вихрь, а столбик испуганной от неожиданно свалившейся на неё радости девушка.

В руках действительно два платья. Отмечаю, что вид у них почти не ношенный, но как по мне, великоваты они ей будут. Ну, ничего, велико – не мало, можно ушить. Даю Фросе обещанные два рубля. Ассигнациями, конечно, нечего баловать.

Готовя ужин, Матрена расстаралась. Более того, поставила передо мной настоечку, а сама зырит – буду пить или нет. Не желая разочаровывать интриганку, я наливаю полную стопку, вернее, почти что стакан, и… подаю Мирону, который по какой-то своей надобности возится в данный момент в гостиной.

– Благодарствую, барин, – в пол кланяется тот.

Выпил одним махом сто пятьдесят грамм и закусывать не стал! Тут я с ним солидарен – закуска градус крадёт! Второго моего дворового нет – допивает подаренную мною бутыль и отходит от конфликта с Кожемякой, наверное. Ну, или жену лупасит. Ума не приложу, чем мои пейзане занимаются при свете лучины? Это у меня свечи во всех комнатах горят, а все улицы в полной темноте.

Вспоминаю про обещание, данное батюшке и, вздохнув, иду выполнять его. Благо, рядом тут.

Темнеет, но в церкви светло. Прямо над головой висит огромная люстра со множеством свечей. Интересно, а как они свечи зажигают? С любопытством оглядываю внутреннее убранство храма. Церковь ещё не освящена, но уже всё, что нужно там есть, в том числе и небольшой четырехугольный столик, покрытый парчой, на котором лежит икона. Хрен знает, кто там изображён, я пока не силен в познаниях на эту тему.

Стою перед отцом Германом на исповеди. Форма исповеди, как я помнил из прошлой жизни, тоже может быть произвольной, поэтому решительно приступаю к делу:

– Господи помилуй!

Вижу, что Герман еле заметно морщится. Да и пусть!

– Грешен я…

И начинаю перечислять свои грехи, коих накопилось немало: гнев, чревоугодие…

Батюшка слушает меня внимательно и сам подталкивает:

– А было ли любодеяние?

Сразу рассказываю, как меня сосед пытался соблазнить Прасковьей, но я отверг этот соблазн! Или «любодеяние» это другое что-то означает? Тьфу, плаваю! Надо закругляться скорее.

Вижу, Герман удивлён, видно раньше я каялся в том, что не мог удержаться от соблазнов.

– Было ли сребролюбие? – опять вопрос от попа.

Тоже отвергаю и рассказываю, что, наоборот, имею замыслы помочь своим крепостным материально. Герман смотрит на меня ещё более удивленно и недоверчиво.

– Не залеживался ли в постели утром и не пропускал ли в связи с этим утреннее молитвенное правило? Не садился ли за стол, не помолившись, и не ложился ли спать без молитвы? Знаешь ли наизусть самые главные православные молитвы: «Отче наш», «Иисусову молитву», «Богородице Дево, радуйся», молитву к своему Небесному покровителю, имя которого носишь? Не произносил ли без надобности имя Божие?

– Нет, Нет, Да, Нет – отвечаю я, вспоминая дела давно минувшего референдума. Удивляюсь, что ответил не так, как рекомендовали. Там было точно наоборот: «Да, Да, Нет, Да».

Поп сыпет вопросами дальше…

– Правильно ли совершаешь крестное знамение, не спешишь ли при этом, не искажаешь ли крестное знамение? Не отвлекался ли при молитве на посторонние мысли? Читаешь ли Евангелие, другие духовные книги? Носишь ли нательный крестик и не стесняешься ли его? Не используешь ли крестик в качестве украшения, что грешно? Не гадал ли, не ворожил? Не скрывал ли перед батюшкой на исповеди свои грехи из-за ложного стыда, а затем недостойно причащался? Не гордился ли перед самим собой и перед другими своими успехами, способностями? Спорил ли с кем-либо только ради того, чтобы взять верх в споре?

«Да иди ты в жопу!» – уже злюсь я, но исповедь, наконец, заканчивается отпущением моих грехов.

Уже во дворе своей усадьбы ко мне неслышно подходит Мирон.

– Я баньку истопил.

Напугал, зараза, темно же.

– А давай свою баньку! – решаю я.

– Катерину звать, спинку потереть? – добивает меня в спину вопрос от Мирона.

Катерина, походу, та самая молодая девчонка из моей дворни. Вот и имя её узнал! Это что же, я её того… Она же страшненькая!

«Хотя, фигурка у неё ладная, да и темно в бане… Грехи отпустили, можно заново начинать грешить… Не согрешишь – не покаешься!» – нашёптывает мне коварное подсознание.

– Один пойду! – не ведусь на его уговоры я.

В бане темно, как у негра в …, но вскоре появляется Катерина с подвесной лампадкой, или как эта штука называется? Меня не стесняется, руками уже теребит ворот платья, расстегивая пуговицы на нем. И когда я отсылаю её назад, вид имеет разочарованный. А что, женщинам тоже секс нужен!

Уходя, Катя оставила кусочек хлеба с крупной солью. А стопочку принести забыла! А что Суворов говорил? «После бани укради – но выпей!» Хотя выпить у меня есть что – кваса кувшин стоит в предбаннике, и я его уже пригубил. Странно, что холодным он оказался, ведь, до холодильников ещё далеко. Вроде, я про ледник какой-то слышал в моем поместье. Надо бы поузнавать.

– Леша, полночь скоро, смотри не усни! Банник замучает, – слышу голос Матрены со двора. – Катюха, ты хлеба баннику поднесла?

– Поднесла, – говорит неудовлетворённая девица.

Тут я понимаю, что хлеб предназначался не мне, а этому мифическому существу. Но меня, взрослого мужика из будущего, этой хренью не напугать.

А париться я люблю и умею. Баня пар держит хорошо, и я получаю настоящее удовольствие от процесса. Собственно, здесь имеются сама баня и две комнатки – одна парилка с полатями и вторая – предбанник, где квас стоит.

Матрена стучалась два раза, упрашивая выйти, мол, уже насиделся в жаре. Наконец, чую, что молодое моё тело получило нужную нагрузку. Выхожу в предбанник, нахожу кувшин с квасом и пью прохладный напиток с удовольствием. Затем открываю входную дверь – во дворе стоит Матрена с полотенцем и свечами. Ждёт меня.

– Как ты такой жар терпишь, мне и тут горячо? – вздыхает она.

Вдруг из-под лавки, а затем и из бани, вылетает с противным воем некое существо!

«Вот ты какой, банник!» – в первый момент подумал я, а потом понял – кошка это! Животное резво запрыгнуло на забор и исчезло, вильнув хвостом! Блин, откуда кошка? Или кот? Не видел я в деревне у себя ни одной.

– Господи! – орет Матрена, бросив полотенце и начав размашисто креститься подсвечником. – Лешка банника из бани выгнал!

– Что ты орешь? Кошка это была, – возмущаюсь я такой средневековой дикости. – Пока дверь закрыта была, выйти не могла, открыл – удрала.

– Леша, это Обдериха была! Она кошкой оборотиться может! – тихо скулит взрослая, и вроде ничего не боящаяся Матрена.

– Кто? – не понял я.

– Банница! Не банник у нас, а банница была! Ой, надо на чистый четверг черную курицу найти! – бормочет моя домоправительница.

Поднимаю полотенце, вытираюсь насухо и, надев штаны, топлес иду в дом. Не хочу знать, зачем этим диким и темным людям курица, причем непременно черная. Но знания настигают меня в спину.

– Задушим и, не ощипав перьев, под порог бани закопаем, – сообщает вселенной свои черные в отношении птицы с редким окрасом замыслы Матрёна.

«Вот и живи теперь с этим», – глумится взрослое мышление внутри тела молодого барина, не верящее ни во что подобное.

Глава 10

Глава 9

«А, может, я попал в другой мир, где водятся эти банники? Может, и магия тут есть?» – размышлял я перед сном и даже попытался наколдовать что-нибудь. Ясно, что это глупости – кошка там была! Наверное…

Уснул, конечно, так ничего и не намагичив. Снились бабы. И те, что были, и те, которые, надеюсь, ещё будут. Та же Фрося снилась в новом платье, коротком, причем. А коленки у неё ладные, округлые. Проснулся со стояком. Половой вопрос надо срочно решать!

А ещё скоро освящение церкви и большой праздник церковный – Святая Троица. Именно в этот день хотят освятить нашу культовую постройку. Надо ждать гостей из Костромы – сам архиерей прибудет. Кстати, не мешало бы мне туда, в Кострому, наведаться. Но конь один… была бы ещё бричка цела. Но что-то с ней неладно, а в карету одного коня запрягать – моветон. Верхом я, вернее, тушка барина, тоже умею, но ещё не пробовал. Из нехорошего – после праздника почти сразу же начнётся Петров пост. Правда, рыбу есть можно будет, ведь апостол Петр, в честь которого этот самый пост, был покровителем рыболовов. Это мне Герман рассказывал, не я такой умный.

Да, блин, с это религией и так куча забот: перед освящением будет вечерня, потом всенощное бдение, потом ещё литургия… аж семь дней подряд! И ведь никто не поймет, если я не буду соблюдать все эти, дурацкие с моей точки зрения, правила. Ох, житиё моё!

– Пес смердящий! – услышал я голос Мирона во дворе.

Оказалось, Мирон ругал Гришку и его жену, послушно пришедших получать свое наказание в виде розг. Настроение с утра было благодушным, и я уже хотел простить своих крестьян, но побоялся, что местные осудят меня за такое человеколюбие. И потом, как в армии говорил наш ротный: «Куда солдата ни целуй – всюду жопа!» Так и тут с моими крепостными. Тем не менее, наказание я им уменьшил – десять розг жене и двадцать Кожемяке. Благодарили искренне!

Утром пришли Фрося и Тимоха. Даю задание Тимохе осмотреть бричку. Вообще, у него обязанностей сейчас немного – одна лошадка у меня осталась, так что, мой конюх и возчик в одно лице не перерабатывает. Фросе даю новое задание – крупу перебрать. Натурально! Золушка, мля. Сидит девушка, гречу прошлогоднюю шелушит. Вообще-то, не я дал задание, а моя Матрена. Она сегодня смотрит на меня с огромным уважением и не перечит ни в чем.

Моя вчерашняя эпическая победа над Обдерихой уже обросла слухами и сейчас я беседую со встревоженным попом Германом.

– Молитовку прочитал перед баней, как положено, а мои дуры решили умаслить нечисть, хлеба там принесли, соли крупной, – с удовольствием сдаю женский пол усадьбы я.

– Что ты, Лексеич! – всплеснул руками поп. – Что я только не делал, а девки на Святки так и продолжают гадать! Хоть пори их!

– А как гадают? – любопытничаю я.

– Известно как – подходят к бане вечере, открывают дверь и задирают юбку! – пояснил поп, зажёвывая домашнее пиво редиской.

– И что? – живо интересуюсь я, ведь известно, что нижнего белья молодежь сейчас не носит, и если сидеть в бане, то можно насмотреться видов!

– Если банник коснётся ноги мохнатой рукой – у девушки будет богатый жених, если голой – бедный, а если мокрой – пьяница, – пояснил Герман.

– Да ладно! – поразился я.

– Известно, бабы – дуры! – резюмировал служитель культа.

Хорошо так посидели с отцом Германом. Оказывается, и культурная жизнь есть в русской деревне!

Потом взялся за планирование своего бюджета. Что я понял из маминых записей? Я не банкрот, но нищий! Может и вправду кого ещё продать из сельчан? Но это средства производства! А вот с барщины на оброк можно перевести. Хотя… вот если мои денежные запасы в утках подсчитать… Утка по семь копеек идет!

– Смотрел я твою бричку. Поправить можно, но кузнеца в деревне нет, – вечером жаловался мне Тимоха.

– Коня угробил, сволочь, – ругнулся я.

– Пороть его надо! – поддержала меня Матрена глухой фразой из-за стенки.

– И нищета задолбала! – жалуюсь я таксисту.

– Ты же хотел купить там своим крестьянам живности, чтобы не голодали, – напомнил Ара.

– На коня или вола каждой семье денег не хватит. По овце всем купить могу, по два десятка куриц. Но что курица? На один раз пожрать, и то мало будет, если семья большая, – жалуюсь я. – Реально я могу им помочь на неделю, или на три, а чтобы там прям средства производства им дать – это не в моих силах!

– Гуся дашь? – кивнул на остатки обеда Тимоха.

– Пороть! – повторила стенка голосом Матрёны.

– Да бери! А если кто будет мне перечить, то ночевать будет в бане, – негромко говорю я.

Меня услышали – раздалось громкое «Ох!» и бормотание молитвы.

– У тебя лес большой, кстати. Его продать можно! Правда недорого – в Костроме лес дешёвый, – предложил мой товарищ по попаданству.

Про лес свой я тоже уже посмотрел в маминых записях – есть, и много. Но разный. Самый ценный – сосновый, его продавать жалко, однако ценность это немалая – триста десятин. Вообще, у меня тысяча сто десятин пахотных земель, покосы заливные – тридцать десятин и ещё суходол какой-то – двести! И леса много! Кроме соснового, березовый и дубовый понемногу. Всего пятьсот десятин. Опять-таки непонятный мне «выгон» – там у меня цифра в пятьдесят десятин стоит. Усадебная – двадцать, прочая – тридцать. Итого, у меня около двух тысяч десятин земли. Для примера, у моего соседа Елисея, который был у меня с визитом, столько же земли, но народу раз в десять больше! Озерцо у меня, кстати, имеется небольшое.

Земли много, а крестьян мало, откуда взяться доходам? Смотрю записи мамы и вижу, что мы с трехсот душ в былые годы скатились до сотни. Продали большую деревню пятнадцать лет назад этому самому Велесову, когда папа на войну ушёл. С Наполеоном. Что интересно, я в теле Лешки по-французски шпарю бегло – жила у нас училка из Франции. Померла лет пять назад.

Собираюсь к своему сельскому старосте. Имя его – Иван, имеет коня, семь коров, вола и много прочей живности в хозяйстве. Двадцать пять десятин сеет. Мог бы и вызвать, но мне интересно посмотреть, как он живет. Иду с Мироном и Тимохой. А как иначе – идти-то не знаю куда! Но всё оказалось рядом, добрались быстро.

Высокая ограда, по виду новая – дерево ещё не потемнело. Мощные ворота. Стучим. Нам открывает калитку парень лет двадцати, который меня узнал, и сразу в поклон. Уважительный. Открываются ворота. Вроде минута всего прошла, как мы постучались, а уже из дома бежит тетка лет сорока пяти, не иначе жена старшины (может, и помладше она будет, тут трудно возраст, особенно у женщин, угадать) с хлебом и квасом в руках, а следом выскакивает девица, рыжая, как солнце, неся графин со стопками! Вот это сервис! Двор не меньше моего, с хозяйственными постройками, да и сам дом выглядит ухоженным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.