Алёна Дрюпина
Жертва короля

© Дрюпина А.В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Пол был пыльный, усыпанный сухой листвой и мелкими красными ягодами. С первого дня осени наступала пора ветров – служащие храма не подметали полов и не гасили свечей, оставляя им право решать, что нанести в открытую с четырёх сторон галерею и когда забрать огонь, принесённый человеческими руками.

Осень считали лучшим временем для клятв – ходило поверье, что неугодные узлы ветер разорвёт в ту же секунду, как затянутся нити. Погасит свечу в руках принимающего, бросит в лицо дающему горсть песка, и тот закашляется на середине фразы.

Сегодня ветер не поднимался с самого утра. С того мгновения, когда Адлар поклонился бывшему наставнику, принёсшему весть о том, что Совет принял решение, кого преподнести Его Величеству в качестве Дара, а порыв ветра принёс запах жжёной травы.

– На колени, – велел Адлар, не повышая голоса, и через мгновение светлые одежды зашелестели по каменному полу. – Подними взгляд.

Дар помедлил, а после вскинул голову рывком. Дрогнули тонкие губы, словно желая сложиться в ухмылку, но не решаясь. Он был худым, с каштановыми кудрями до плеч. Белое ему не шло, как не шло и выпавшее предназначение. Такие не ложатся на ритуальные знаки, начерченные на земле призрачным золотом, такие плюют на землю, которую им велено защищать, и грызут руки тех, кто попытается удержать. Адлар помолчал, разглядывая незнакомое лицо. Веснушки. Тонкие, почти девичьи брови. Шрам над левым глазом, ровная линия с полпальца. Глаза человека, готового заменить слова клятвы на «ага, уже бегу». Что-то, вероятно, отразилось на лице Адлара, потому что Дар вдруг улыбнулся – некрасиво, одной стороной лица.

– Не нравлюсь?

Адлар вежливо приподнял брови:

– Дающим клятву не положено произносить иных слов, кроме обращённых к Ташш.

– Берущим тоже не положено трепать языком почём зря. И пялиться, как остолоп, не положено. – Он тряхнул головой и весело сощурился: – Не девку в весёлом доме выбираешь.

Взлетела рука в чёрной перчатке – он терпелив, но не идиот, поэтому задержал её в воздухе, и снизу тут же донеслось ехидное:

– Правильно. Не твоё пока.

Адлар опустил руку. Медленно растянул губы в улыбке – той самой, от которой у всех, кроме дурной Радки, жизнь слетала с лица.

– Я твой король, – уронил мягче некуда. – Здесь всё моё.

Дар вздрогнул, словно пощёчина всё-таки досталась ему. Вспыхнуло плохим огоньком упрямство в тёмных глазах – и разгорелось в секунду, заполыхало, когда Адлар выпростал руку и размотал кожаную чёрную ленту, обхватывающую его запястье. Медленно, оборот за оборотом. Запястье обожгло холодом – он не снимал ленту десять лет, и кожа словно забыла, что такое осенний воздух. Адлар сжал конец ленты в ладони, поднял взгляд на Ташш, застывшую посреди галереи, строгую, чернокаменную, смотрящую вперёд. Никто не мог встретиться с ней взглядом – никто не имел права. Скульпторы доносили это очень ясно, из статуи в статую. Ташш держала в вытянутых руках такую же ленту – тонкая полоска белого камня. Ночью он светился, напоённый солнечным светом, так, что слепило глаза.

– Ты, пришедший в храм Ташш добровольно, – не отводя глаз от изваяния, произнёс Адлар, – произнеси свою клятву.

Повисла тишина – и на миг Адлару показалось, что Дар не проронит ни слова. Или засмеётся, или плюнет ему в лицо, и тогда Адлар будет вынужден достать из ножен кинжал и сделать так, чтобы не принёсший клятву никогда не смог произнести никаких других слов.

Но Дар сказал:

– Я тут так же добровольно, как ты, король. Да позволит мне Ташш принять твой дар и служить тебе, пока душа моя не будет отдана до конца.

Ветер взметнул полы его одежд, закрутил листья и ягоды в шальном вихре. Адлар поймал взгляд Дара – уже не Дара, а сосуда, жертвы, его части. Тот смотрел спокойно и ясно, и больше всего на свете Адлару захотелось отшатнуться. Ноги предали его, он покачнулся – и в следующую секунду запястье, недавно стиснутое лентой, обхватили тёплые пальцы.

– Какой ты, оказывается, трепетный, Величество, – в тихом смешке сквозило ехидство. – Ленту-то свою клятую отдашь или на ветер пустишь? Смотри, я своё сказал, ты не скажешь – сам перед Ташш отвечать будешь.

Дрожащими пальцами Адлар повязал ленту. Руки у Дарованного оказались тоже в веснушках. Ветер улёгся.

В храме пахло пожаром.

Дарованный потянул носом, поморщился:

– В деревне траву жгут.

Адлар медленно покачал головой вместо того, чтобы напомнить о молчании, которое теперь обязан хранить Дарованный.

Эти травы ещё не сгорели. Их время только наступало, подкрадывалось, как играющее в прятки дитя подбирается к тому, кто притаился под кроватью.

Полгода. Не меньше, чем полгода оставалось до того момента, когда земля потребует своё. Потребует и получит.

Начало

1
Адлар

Радка входила без стука. Всегда, с самого первого дня здесь, когда в покои юного принца явился курносый мальчишка-слуга, выпалил дурацкое «здрасьте» и немедленно уронил таз с водой. А после ойкнул и засмеялся. Тёплая вода текла по каменному полу, впитывалась в густой ворс ковра, красивого, «апельсин и корица», оранжевого со всполохами коричневого, таз мелко дребезжал, никак не желая угомониться. Адо смотрел на это всё и пытался оценить, что ему полагалось предпринять в такой ситуации – просто доложить главному над слугами или сразу подписать приказ о казни?

В свои десять он уже отлично знал, что неизвестный слуга меньше чем за минуту заслужил плаху и вялое «именем короля вы приговорены к», которое палач читал, давя зевки: казнили на рассвете. Для казни вообще-то хватило бы и этого «здрасьте».

Но ещё Адо помнил каждую из сорока девяти казней, которые видел, и поэтому шагнул прямо в лужу, противно хлюпнувшую под домашней обувью, влепил мальчишке затрещину и прошипел:

– Ты слабоумный?

Слуга часто заморгал и разрыдался. Стоял, размазывал слёзы по щекам. Лужа остывала, за дверьми покоев слышались неуверенные шаги: видно, стража задавалась вопросом, что же тут, во имя Ташш, происходит. Адо шагнул ещё ближе, сцапал идиота-слугу за рукав, вдёрнул в покои и пригрозил, что заткнёт ему рот кляпом, если тот сам не заткнётся наконец. Потом поднял таз, поставил на стол у огня, скинул в таз промокшие туфли и, подняв голову к алтарю Ташш, устроенному над камином, сказал: «Так надо». Прислушался к шёпоту ветра за окном, к треску пламени, к ощущениям в запястье, обмотанном чёрной лентой. Присмотрелся к миниатюрной статуе из чёрного камня. Ташш молчала, пронзая покои суровым взором. Адо кивнул и отошёл, чувствуя, как по спине пробегает дрожь.

– …Эй, Величество. Ты там ещё живой? – Весёлый голос Радки вернул Адлара в настоящее, и он нехотя повернул голову, мазнув затылком по тёплому краю ванны.

Радка сидела на его кровати и водила щёткой по подолу мантии – после целого дня езды из чёрной она стала цвета всех земель королевства. Щётка гуляла по ткани вверх-вниз, неторопливо, с тихим шелестом. Адлар остановился взглядом на смуглой коленке, торчащей из-под мантии. Радка заметила, подтянула мантию повыше.

– Неприлично, – укорил Адлар. – Попытка соблазнения короля тянет на казнь.

– Это уже на которую?

– Двести сорок третью.

– Всего-то! – отмахнулась Радка. – Я начну переживать, когда мы дойдём до тысячи.

– Могу добавлять по одной за каждую твою фразу.

– Это потому, что я не начинаю с «Ваше Величество» и не падаю тебе в ноги?

Адлар улыбнулся и прикрыл глаза. Вода приятно грела и пахла дикими травами – не привычными вроде осенней мяты и лекарственных ромашек, которым полагалось успокаивать сердце, заострять разум и даровать силы, молодость и ещё множество преимуществ, а теми, которые приносила Радка, когда отлучалась домой, в свою деревню в горах. Аромат у них был совсем другой. Едва уловимый, зыбкий, горьковато-тёплый. Радка говорила, так пахнет солнце.

Крупная капля упала ему на нос, и Адлар открыл глаза. Радка сидела на краю ванны, водила по воде тонкими пальцами. Светлые волосы были по-прежнему стянуты на затылке в тугой узел, который легко прикрыть головным убором. Белая рубаха, закатанные по локоть рукава, ремень, вдетый в слишком большие для Радки штаны.

Адлар перехватил её ладонь, переплёл пальцы.

– Не боишься, что твоя богиня смотрит, король?

– Если снова предложишь чем-то её завесить…

– Будет двести сорок четыре?

– Вода ещё тёплая, – заметил он и добавил тише: – Хочу, чтобы ты присоединилась.

Радка освободила руку.

– Как пожелает мой король. Но если ты расплескаешь воду, как в тот раз, вытирать будешь сам.

– Не боишься перейти границу? – Адлар снова упёрся затылком в борт ванны.

Ему нравилось, как Радка раздевается – неторопливо, наслаждаясь каждой секундой свободы от игры в парнишку-слугу. Рубаха упала на пол, следом – обмотанное вокруг груди тряпьё. Звякнула пряжка ремня. Покачнулось в камине пламя, затрещало, плеснуло тёплый свет на гладкую кожу. Радка дёрнула с волос тугую резинку, рассыпав пшеничные до плеч пряди. Она и мальчишкой иногда носила их распущенными, растрепав до невозможности, и становилась похожа на безумного пастушонка.

Подошла – медленно, ещё отлично изображая наивную покорность, опустилась мягким бедром на край ванны, склонила голову.

– Я перехожу границу, Адо?

– Каждый день.

– Как грубо с моей стороны. Накажешь меня?

Он протянул руку, коснулся мокрыми пальцами тонкой шеи, невесомо скользнул вниз.

– Сначала мне придётся тебя наградить. Ванну вряд ли можно счесть наказанием.

– Если бы тебе приходилось таскать по десять вёдер воды, чтобы кое-кто венценосный погрел в этой воде свою задницу…

– Двести сорок пять.

– …ты бы тоже считал это наказанием, но ходят слухи, что корона даётся в обмен на совесть, поэтому я не жду, что ты впечатлишься. Двести сорок шесть?

Адлар приподнялся, запустил руку в растрёпанные светлые волосы, заставил Радку наклониться ещё ниже, почти роняя в воду, выдохнул, глядя в насмешливые глаза:

– Тебе тысячи казней мало.

Когда луна вышла на середину неба, Радка наконец закончила расчёсывать волосы и отложила гребень из чёрного дерева, с витыми узорами по рукояти. Адлар услышал тихий стук, повернул голову. После получаса разглядывания пляшущего в каменной нише пламени перед глазами плавали тёмные пятна.

– Выглядишь усталым, – заметила Радка. Она больше не заигрывала, не насмехалась. Сидела, закутавшись в свисающее с кресла одеяло и подтянув ноги к груди. – Как прошёл этот ваш ритуал? Твой новый друг в восторге от перспективы умереть рядом со своим королём?

– Сосудам не положено быть от чего-либо в восторге.

– Имени у твоего «сосуда» тоже нет?

– Я не спросил.

Повисла тишина, сочащаяся невысказанным, и на лицо скользнула неприятная усмешка.

– Хочешь что-то сказать – скажи, Рада. Я тебя за это не убиваю, могла уже убедиться.

Рада отвернулась, дёрнула голым плечом. Скинула одеяло, неспешно подошла к вороху одежды на кровати, вытащила за рукав свою рубаху, натянула. Замотала волосы в небрежный пучок, замерла, спросила, не оглядываясь:

– Ты правда ощущаешь его теперь как самого себя?

– Нет.

– Я слышала, это происходит постепенно.

– Ты удивительного много всего слышишь.

– Я слышала ещё кое-что. – Радка повернулась рывком, затянула тугой ремень, и только теперь Адлар понял – злится она по-настоящему. – Что эти ваши «сосуды» тоже начинают чувствовать вас, как самих себя. Видеть ваши сны, мысли ваши слышать. Поэтому им запрещено разговаривать после принесения клятвы. Чтобы бедняжки не рассказали всему свету, что господа маги – те ещё засранцы.

Адлар тихо и медленно выдохнул. Пальцы стиснули подлокотники кресла.

– Рада…

– Уже ухожу, Величество.

Она подобрала туфли, но обувать не стала, понесла прямо так, в руке. Захотелось остановить и приказать одеться нормально – в конце концов, она из королевских покоев выходит, а не абы откуда. Радка угадала его мысли – обернулась от двери, сощурилась:

– Удивительно, чего это ты так из-за него разволновался. Ты становишься кретином, только когда тебя что-то цепляет. Что в нём такого, в этом твоём дружке, что ты ворчишь, как моя столетняя бабка?

– Покиньте мои покои, Радон, – приказал Адлар, остудив голос до того, каким разговаривал на скучных церемониях.

Радка выпрямила спину, поклонилась и вышла, не проронив больше ни слова.

2
Тиль

Когда Тиль был ещё маленький, одноглазая бабка Моривиль говорила: «В день дурной рождён, так и жить будет дурно». Бабка-то была та ещё балаболка, да и присказку свою вспоминала, когда Тиль ей ведро на ногу уронит или туфли её стащит и курам подложит, но, если уж честно – в ту ночь, когда Тиль родился, по деревне такой мор прошёл, что наутро ни кур, ни коров не осталось. Все лежали мёртвые, ни ножом не тронутые, ни чем ещё. Потом-то известно стало, что в соседней деревне на лихого была охота: маги приезжали сцапать да казнить, а тот удрал и таился в погребе у старого Финна, который не совался туда и знать не знал. Кончилось-то всё как водится: поймали, уволокли и кости огню предали, как с лихими и положено. А только Тиль столько сказок про себя наслушался – ну хоть книжку пиши да картинки рисуй.

Одни говорили – мать его родила мёртвого, а потом поворожила, и жизнь-то в него потекла со всей округи. Другие твердили – живым родился, нормальным, только не от папки своего, а от мага какого странствующего, с кровью их лютой, то бишь и не к сиське первым делом приложился, а ко всему кругом, что дышит.

У Тиля любимая сказка другая была – что он так же вот от мага нагулян, а кругом всё мрет, если Тилю не дать, что он хочет. Расстроишь дитя – и прощай полдеревни. Тиль, когда узнал, не смог не поглумиться: вот соседка на него раз накричала, так он ночью полкурятника у неё вынес, да так чисто, словно Ташш сама прибрала. Соседка в холод, а Тиль у забора её прогуливается туда-сюда, насвистывает. Соседка в плач, ему в ноги, «прости, прости дуру!». Простил он её тогда за десять банок повидла и мешочек сахара – тяжёлый, в кулак не помещался.

Ему эта сказка потом ещё много добра принесла – и проблем, когда мамка узнала.

А все же Моривиль, собака старая, не соврала – жил Тиль и вправду как-то дурно.

И недолго ему, видать, оставалось.

Тиль постучал костяшками по мутному стеклу. Пробежался пальцами по стыку стекла и камня – сидело как влитое, ни рамы, ни ручки, чтоб потянуть и впустить в эту клятую клетушку глоток воздуха. Снаружи-то недурно сейчас – стыло поутру, зимние ветра с осенними миловались, и пахло то листьями прелыми, то снегом, ещё не выпавшим.

Только ему, Тилю, может, до снега и не дожить.

Рука дрогнула. Ладонь сложилась в кулак, стукнула толстое стекло. Тиль отвернулся, задёрнул тяжёлые шторы. Отступил на шаг, оглядел их хорошенько – ну вы посмотрите, метров пять на эту красотень угрохали. Да это тряпьё продать – год жить припеваючи можно. И вышивка золотыми нитями, ну конечно. Тиль тряхнул головой, откидывая растрёпанные кудри с лица, протянул руку, дёрнул ненавистную штору. Та не поддалась. Дёрнул снова, почти повис на ней. Изогнул уголок рта, услышав треск.

Величество о своих прислужниках-однодневках, видать, заботился. Покои ему выдал вон какие – шторы, столик с ножками, как у паука-сенокосца, кровать такая, что с пятью девками там улечься можно. Полки вон от книжек ломятся – да Тиль столько книг за всю жизнь в руках не держал, сколько тут их натащили, а он не в земле свои шестнадцать лет копался – у книжного мастера работал, эти самые книжки переписывал.

После того как шторы упали на пол грудой тряпья, Тиль взялся за кровать. Стянул здоровенное одеяло и кинул к шторам, нашёл в столе чернила, щедро плеснул сверху. Выскреб из чернильницы остатки прямо пальцем, нарисовал на стене птичку, задницу и лошадь – на этом таланты кончились. Сдёрнул простыни, подрал на лоскуты и сложил в углу комнаты аккуратной кучкой. Голыми руками разодрал подушку и швырнул в воздух – пух закружил по комнате, словно тёплый колдовской снег.

Выпрямился, уперев руки в бока, сдул с лица несколько упавших пушинок, почесал нос. Неторопливо подошёл к полкам, снял первую попавшуюся книгу. «Семьсот двадцать восемь дней великого путешественника и первооткрывателя Бетруччи Безымянного». Хмыкнул недоверчиво, полистал. Ну точно же не оригинал. Вон и рисунки косые – копировал какой-то пьянчуга после кутежа, не иначе. Не выдержал, на мгновение прижался носом к страницам.

Книжка пахла пылью и старыми чернилами, и совсем немного – маслом. Тиль провёл пальцем по странице, потёр один о другой. И правда, масло.

– Господин, прошу прощ… Твою козу через забор!

Тиль вздрогнул, оглянулся, так и продолжая задумчиво растирать масло между пальцев. На пороге покоев, прижав к груди полный воды таз, стояла упитанная тётка с торчащими из-под дурацкого чепца кудряшками и очумело вертела головой. Таз опасно покачивался. Тётка вытаращилась на кровать, охнула, заметила посиневшие шторы, всхлипнула, нашарила взглядом рисунки на стене – и пошатнулась.

– Ой, маменька моя покойная, – прошептала, а таз накренился и выплеснул щедрую порцию воды ей на подол. – Это же как так можно-то, господин! Ой, что теперь будет…

– Что? – поинтересовался Тиль, возвращая книгу на полку.

– Ой, что!

Таз ударился об пол, задребезжал. Тётка так и стояла вся мокрая и влажными глазами глядела на Тиля. Вдруг глаза расширились, и тётка захлопнула рот сразу двумя ладонями – для надежности. Вспомнила, видно, к кому явилась и чего ей может стоить говорливость.

– Ну какое «ой». – Ему вдруг сделалось неловко: вот мамка на Тиля так же глядела, когда его стража уводила. А он ей всё – «обойдётся», «обойдётся». Тиль передёрнул плечами, уселся прямо на стол, пока стремительно растекающаяся лужа не лизнула ноги. – Какое там «ой», я же теперь тут важная птица, Дарованный, клятву давший, вон у меня что. – Он поднял руку, показал туго облегающую запястье ленту. – Я теперь тут голышом могу по дворцу бегать, никто мне и слова не пикнет. А то ещё помру раньше срока.

Тётка вместо того, чтобы угомониться, вдруг осела на пол и заревела. Навзрыд, уткнувшись лицом в крупные некрасивые ладони. Тиль сполз со стола, плюхнувшись прямо в лужу, опустился на колени, неуверенно коснулся чужих рук.

– Ну чего ты, а? – позвал тихо. – Ну, подумаешь, дурачок деревенский задницу на стене дворца нарисовал, а то они сами как будто не понимали, чего ждать. Я, может, и вилку держать не умею и по нужде хожу в сад. Хотели б манер – вот и брали бы королю в питомцы кого поумнее. Ну чего ты всё ревёшь, женщина?!

Тиль стиснул её руки почти в отчаянии. Она всё заливалась, давилась слезами, подвывала глухо, как побитая собака. Крупное тело, стянутое тугим тёмным платьем, сотрясалось, чепец слетел, показав наполовину седые уже кудри, убранные простой деревянной заколкой с отколотым краем.

Наверху кашлянули.

– Позвольте осведомиться: что я имею удовольствие лицезреть?

Тиль вскинул голову – над ними нависал тонкий, словно высушенный человек в королевских цветах. Белая ливрея с тёмно-лазурными пуговицами, белые туфли, белые перчатки. Такое же белое морщинистое лицо. Белые волосы. И пронзительно-тёмные глаза, впадающие в череп пугающе глубоко.

Старик был некрасив, вышколен и равнодушен. Тётка при звуках его голоса затихла разом, словно умерла, и только мелко подрагивающие ладони выдавали – жива.

– Магда, – уронили сверху, – немедленно поднимись.

Она встала мгновенно, одним рывком и застыла – согнутая пополам, словно переломанная, опухшее лицо было в соплях и слезах. Тиль зачем-то сунул руку в карман – отродясь ведь там не носил платка, но эту одежду ему выдали дворцовые псы, может, сразу туда набор приличного человека и положили…

Ладонь предсказуемо нащупала пустоту.

Человек в ливрее смотрел на Магду так, словно она уже умерла и три дня разлагалась, прежде чем попасться ему на глаза.

– Объяснись, – велел наконец.

Магда залепетала что-то невнятное, сорвалась на всхлип. Рука в белой перчатке взметнулась и с отвратительным хлопком опустилась на опухшую красную щеку.

Тиль шагнул вперёд. Лента на левом запястье отчего-то разогрелась и сделалась туже. Человек в ливрее обратил на него скучающий взгляд, после чего почти незаметно качнулся на носках, так же равнодушно наблюдая, как оседает на пол покоев невесомый пух.

– Чем могу помочь юному господину, Дарованному Его Величеству Адлару этим благословенным днём? – осведомился.

– Вчерашним. – Тиль сделал еще один шаг, вырастая прямо у него перед лицом и загораживая Магду. – Вчерашним днём, мой дорогой… Понятия не имею, кто вы тут.

Пустоглазый поклонился.

– Господин Фридо Мано. Управляющий слугами дворца Его Величества. Полагаю, господин Дарованный не обнаружил в своём столе письменные принадлежности, дабы не использовать не принадлежащий ему более голос.

Тиль криво ухмыльнулся.

– Я уж как-нибудь обойдусь. Писать, знаете, не научен.

За спиной давилась сухими рыданиями несчастная сумасшедшая женщина, и он отчего-то знал, что сдвинется с места, только если упадёт замертво. Пустоглазый склонил голову.

– Прискорбное обстоятельство, господин Дарованный. Его Величество будет уведомлён и распорядится о необходимых мерах. Прошу вас вернуться в покои.

Выразительный взгляд упал на ноги Тиля, и он заметил, что на полступни находится в коридоре. Ухмылка стала шире.

– А с каких пор, господин Макак-вас-там, кто-то, кроме Его Величества, имеет право отдавать Дарованному приказы? Мне помнится, с ним и заговаривать-то не всякому дозволено. Вы у нас что, королевской крови?

– Мой род не велик и не знатен, – равнодушно изрёк пустоглазый.

– В таком случае, может, это мне стоит уведомить Его Величество о некоем «прискорбном обстоятельстве»? – предположил Тиль. Роста, чтобы нависать над человеком в ливрее, ему не хватало, приходилось болтать, задрав голову, но Тиля это уже не волновало: он разгорелся и не мог остановиться. Ещё шаг, вплотную, коснулся небрежно чужих пуговиц, холодных, как кусочки льда. – Что человек простой крови и большой наглости имеет смелость открывать свой рот в присутствии того, кто носит королевскую ленту и свою клятую кровь положит на то, чтобы земли этой клятой страны бед не знали? Его Величество будет рад, как ты думаешь?

Пустоглазый вежливо отступил на шаг и совсем мёртвым голосом доложил:

– Моя жизнь принадлежит Его Величеству и длится до той минуты, когда станет ему неугодна. Магда, иди прочь. Пришли Нотку, пусть принесёт воды господину Дарованному.

Магда выскользнула из-за спины Тиля, поклонилась и, прикрывая рот ладонью, торопливо убрела по коридору. Тиль отступил на шаг, словно его в грудь толкнул порыв ветра. Пустоглазый ещё раз окинул взглядом покои, развернулся на каблуках и ушёл следом. Подол ливреи болтался из стороны в сторону, как хвост ящерицы.

3
Адлар

Каждый третий день нового месяца был Днём Милости. В половину девятого утра, когда солнце насаживалось на шпиль самой высокой башни и сияло, как леденец на палочке, в тронном зале собирались все представители Дворцового Совета и четверть представителей Совета Ташш. Адлар входил последним, слышал стук ударяемых о начищенный пол коленей, молча проходил к своему трону, садился и приказывал: «Поднимитесь».

Его не удивляло, почему преклоняют колени люди из Дворцового Совета. Традиционная кучка бездельников, день за днём разглагольствующих Ташш знает, о чём. Каким должен быть регламент приёмов? Дозволяет ли нынешний век отойти от традиции подавать утку с апельсиновым соусом и сменить его на яблочный? Пора ли белить стены в залах второго этажа и что сажать по весне в южной части сада – тюльпаны или ирисы? Адлар давно упразднил бы этот Совет – не полезнее, чем пятая нога свиньи. Но тогда появилась бы новая беда – толпа высокорождённых бездельников, обиженных на корону.

Словом, Дворцовый Совет падал на колени оправданно, а вот Совет Ташш – от них это было скорее любезностью, чем уважением. Каждый третий день месяца Адлар старался не касаться взглядом их чёрных с серебром одежд. Короли могли закончить своё правление преждевременно в двух случаях: если становились жертвами интриг – и если Совет Ташш заявлял о недоверии короне. Для этого требовалась сотня рук, опустивших в чашу чёрные камни вместо белых, и паршивая овца в стаде носящих чёрно-серебряное, но нынешнему Совету было не с чего плести интриги. У Адлара не имелось ни братьев, ни сыновей – земли хранила только его кровь и ничья больше. И всё же он с трудом терпел рядом с собой тех, кто мог бы спросить с него спустя годы. Будь его воля, он бы упразднил этот Совет ко всем ветрам лихим.

– Поднимитесь, – произнёс Адлар, выдержав паузу всего на пару секунд дольше обычного.

Люди поднялись и встали неподвижно, как деревянные пирамидки на игровой доске. Из высоких узорчатых окон хлестало солнце. Адлар чуть склонил голову, чтоб уберечь глаза: голова ныла с самого пробуждения, и каждый плевок света в лицо заставлял внутренне шипеть. Сложил руки в тонких чёрных перчатках на подлокотники, упёр взгляд в тяжёлые двери, подпираемые с двух сторон стражниками. Уронил:

– Милость Ташш да осенит сей день. Введите первого.

Стражники ожили, отступили. Адлар поднял взгляд к серому потолку, подпираемому шестью колоннами. За минувшие с его коронации семь лет он успел выучить каждую щербинку на этом потолке. Вокруг правой дальней колонны регулярно вырастала тонкая, почти незаметная паутина. От ближней левой откололи кусок ещё при строительстве – словно кто-то откусил от неё, как от яблока. Вторая справа шла мелкими трещинами от основания, и с каждым годом вязь трещин становилась гуще и выше. В детстве Алдар иногда представлял, что это не колонны, а каменные великаны, подпирающие дворец. Пришли когда-то из-за гор, задремали, упёршись макушками в потолок строившегося замка, и так и не проснулись пока.

– Аратан Мориц, – прокатилось по залу, – убийца троих мужчин, насильник, вор.

Зазвенели цепи, ударилось о камень человеческое тело. Адлар опустил взгляд. В десяти шагах от трона на коленях стоял человек. Смуглый, словно высушенный солнцем. Впалые щеки, круглые, навыкате, глаза, спутанная тёмная копна волос, ещё немного сырых – тех, кто приходил сюда в День Милости, отмывали до скрипа кожи, часто хранящей следы допросов. Королю видеть последствия работы стражи, впрочем, не полагалось – руки и ноги осуждённых надежно скрывали под длинной льняной рубахой.

На сегодняшнем осуждённом рубаха сидела даже не уродливым мешком – чужой шкурой, которая была велика. Адлар склонил голову, заскользил по нему взглядом. Кровоподтёк на шее. Посиневшие запястья, кое-где стёртые до мяса. Распухшие пальцы на левой руке.

Адлар откинулся на спинку трона.

– Что ты украл?

– Ничего не крал, Ваше Величество. – Голос у осуждённого оказался скрипучий и неприятный.

– Тебя обвинили несправедливо, Аратан Мориц? Ты не вор, не насильник и не убийца?

– Я убил, Ваше Величество. Но не крал и не брал силой.

Адлар поднял ладонь – медленно, чтобы каждый мог проводить взглядом этот жест и задуматься: не на него ли сейчас укажет королевская рука – и указал на человека, тенью застывшего позади осуждённого.

– Кто стоит за твоей спиной, Аратан Мориц?

– Господин главный дознаватель, Ваше Величество.

– Верно, – кивнул Адлар. – Он, по-твоему, солгал, называя твои преступления? Мне, вероятно, стоит казнить его вместе с тобой, если он так досадно отвратительно делает свою работу?

Измождённое лицо осуждённого исказила уродливая усмешка. Он уронил голову, мотнул из стороны в сторону, как сонный осёл.

– Не мне давать вам советы, Ваше Величество.

Адлар посмотрел на него в упор. Его история – три уродливых кляксы на чистом листе. Он украл, он взял женщину, он убил. Над каждой кляксой можно склониться, наставить лупу, разглядеть мельчайшие детали – может, он не вор, а жертва клеветника, может, та, которую он взял силой, просто-напросто была чьей-то паршивой женой. Может, он убил, когда хотели убить его. Это легко вообразить. Деревня – этот человек явно из деревни, у него грубые руки, потемневшая от солнца кожа и сильное, иссушенное до костей и крепкого мяса тело. Или трудится на земле, или ремесленник – может, по кожевенному делу. Добавить чью-то жену-вертихвостку, разъярённого мужа с двумя приятелями, а поверх – пару глотков запрещённой настойки. Мстители валятся с ног, но упорствуют, кожевенник вынужден защищаться. Может, их было четверо, и выживший донёс. Может, воровство он добавил от себя – «и вообще, этот Мориц тот ещё прохиндей, вон давеча у соседа дрова стащил». Или что они там в деревне регулярно таскают друг у друга, игнорируя заветы Ташш.

Адлар моргнул, прогоняя видения о том, что не имело никакого значения, и устремил взгляд выше головы осуждённого – так смотрела Ташш на тех, кто не стоил её взгляда. Так смотрел Адлар на тех, кого отправлял на смерть.

– Ты трижды убийца, Аратан Мориц. Одного твоего помысла отнять чью-то жизнь хватило бы, чтобы наказать тебя, но ты пошёл дальше. Я приговариваю тебя к смерти.

Смуглое лицо тронула усталая улыбка. Адлар ощутил, как по позвоночнику юркой мышью скользнула дрожь, и отрывисто приказал:

– Выведите.

Только когда за осуждённым закрылись широкие двери, он понял, что нарушил ритуал, не дождавшись традиционной фразы «благодарю Его Величество за милосердие».

Слюна, которую сглотнул Адлар, оказалась горькой. Подняв голову, он велел:

– Введите другого.

Сегодня их было сорок три. Убийцы, насильники, противники короны, богохульники, сквернословы, клеветники, те, у кого вечно чесались руки. Одиннадцать женщин, тридцать два мужчины. Адлар считал, представляя чаши весов. Камешек на правую сторону – мужчина, камешек на левую – женщина. Мужчин всегда оказывалось больше.

Ещё – больше покорных, чем несогласных. Больше тихих, чем громких. Больше тех, кто не просил ни о чём, чем тех, кто молил о милосердии.

Он навсегда запоминал лицо первого. Имена стирались, как и преступления, а лица – худых, плотных, испуганных, кричащих – оставались и приходили дурными ночами, когда луна исчезала с неба. Те, что шли со второго по шестого-седьмого, помнились потом смутно – кивком головы, стиснутыми в замок пальцами, какой-нибудь особой манерой произносить слова. А те, что шли ещё дальше, не запоминались вовсе – как картинки в книге, которую листаешь, не открывая.

И последний.

Всегда оставался последний.

– Сколько тебе лет? – после того, как тишина сделалась совсем плотной и сухой, зудящей, спросил Адлар.

У трона сидела, кутаясь в рубаху, как в одеяло, девчонка с худым лицом, усеянным наполовину веснушками, наполовину – уродливыми тёмными пятнами. Вся она была тусклая, как мотылек. Комкала рукав и молчала.

– Я задал вопрос! – хлестнул Адлар, и девочка замерла, уронила руки на колени. Он перевёл взгляд на дознавателя, и тот сложил своё сухое тело в поклон:

– Тринадцать, Ваше Величество.

Мысли давно превратились в однородное серое месиво. Не мысли – скудная походная похлёбка. Липкая жижа, что остаётся, если выварить зерно. Адлар попытался вспомнить, что произнёс дознаватель, когда вводил девчонку в зал, и не смог. В висках заныло. Думать не хотелось настолько, что Адлар чуть не выпалил «приговариваю тебя к казни», просто чтобы эта часть дня наконец кончилась.

– Что ты сделала? – вместо этого спросил он, захлебнулся вновь сгустившейся тишиной и закричал: – С тобой говорит король! Отвечай немедленно!

Он видел, как маленькое, заострённое в плечах тело затряслось крупной дрожью.

– Позвольте, Ваше Величество. – Дознаватель снова согнулся и поведал: – Богохульница, Ваше Величество.

За узкими окнами потемнело: тучи обложили дворец со всех сторон, подгоняемые яростными ветрами. Никто не смел прервать церемонию и зажечь факелы, и зал купался в сумерках, которые спрятали лица людей, стёрли разницу между чёрными одеждами Совета Ташш и серыми – Дворцового Совета. Стёрли трещины на колоннах и чёрточки между тяжёлыми плитами, которыми был выложен пол.

Адлар улыбнулся закаменевшим лицом.

– И как она хулила богиню, если даже открыть рот не умеет?

– Это наглое дитя утверждало, что она – голос богини, – поведал дознаватель. – А также глаза богини, руки богини и душа богини.

Темнота сгустилась, словно дворец вдобавок накрыли огромными ладонями и спрятали даже от серого пасмурного света. Адлар коротко рассмеялся, встал, спустился по низким каменным ступеням. Вытянул руку в перчатке, коснулся подбородка девчонки, возомнившей себя неизвестно кем.

– Так ты, значит, душа богини?

На него смотрели пустые, не хранящие ни следа мысли глаза. Такие были у Пустых и у мёртвых. Но тут девочка моргнула и дрожащими губами прошептала:

– Страшно.

– Оказаться в тронном зале в День Милости? – улыбнулся Адлар. – Да. Это действительно страшно. Но разве ты не думала об этом, когда так нелепо богохульствовала?

– Не мне, – тихо сказала она. Запястье свело короткой судорогой, и Адлар отвёл руку. Девочка опустила голову, ссутулилась и ещё тише произнесла: – Тебе. Она говорит – тебе страшно.

Поднялся гул – тучи выплеснули на дворец и окрестные земли холодный осенний дождь.

Адлар отступил.

– Казнить худшим образом, – приказал, не слыша собственный голос.

И вышел, не оборачиваясь.

В ушах звенело. Дворец задыхался под тугими струями дождя, как человек, которого пытали, окуная в ледяную воду, и не давали толком отдышаться в паузы. Адлар шагал по коридору так стремительно, что почти не разбирал дороги – и чуть не налетел на застывшего в поклоне старика Мано. Отшатнулся, влетел плечом в стену. Мано рухнул на колени и припал лицом к полу.

Адлар мысленно выругался и велел:

– Встань!

Мано поднялся, с трудом отодрав от пола старческие колени, замер, подрагивая всем телом. Его давным-давно следовало отправить на покой, но Адлар поклялся матери, что не выгонит старика, пока он не станет совсем плох – в благодарность за то, что давным-давно он спас ей жизнь, на руках вынеся из пожара, учинённого заговорщиками. Благословенный Договор существовал уже тогда, и заговорщики попадали замертво, едва бросили факелы, но этого хватило: огонь чуть не превратил замок в руины.

– Что ты хотел? – скупо поинтересовался Адлар.

Хрустнула под ливреей старая спина, бесцветный голос полился на пол:

– Господин Дарованный с прискорбием сообщил, что не научен грамоте, посему не может использовать письменные принадлежности по надобности.

– Что? Ты меня караулишь в коридоре, чтобы доложить, что этот… господин Дарованный – деревенский идиот? Мано, ты издеваешься?!

– Кроме того, – пробурчал тот, – господин Дарованный уничтожил комнату, любезно предоставленную господину Дарованному.

– Он – что?

Мано привстал из поклона, чтобы набрать воздуха в лёгкие, и Адлар остановил его движением ладони.

– Ладно, умолкни. Я услышал. Иди, Мано.

Угодливое бормотание ударило в спину, и Адлар ускорил шаг. По коридору до конца, через галерею, залитую пасмурным светом, стиснутую ливнем со всех сторон. Наверх, винтовая лестница, ещё одна галерея. Внутри головы разгорался лютый, всё пожирающий пожар.

Дверь в покои Дарованного Адлар толкнул с такой силой, что та впечаталась в стену с грохотом, похожим на раскат грома.

Хватило одного взгляда, чтобы оценить, что означало «уничтожил». Единственное, что уцелело – это кровать. На ней Дарованный и возлежал с книгой в руках. Руках, измазанных в чернилах по локоть.

– О, – Дарованный отложил книгу, – Величество пришли. Как день прошёл? От скольких неугодных завтра избавите благословлённую великой богиней страну? Я ж не ошибаюсь, что сегодня День Милости?

Беда была в этом – он открыл рот.

Не испугался, не промолчал, не сделал вид, что не заметил шума распахнутой двери.

Дарованный открыл рот и произнёс именно эти слова – и Адлар почувствовал, как пожар съедает его самого целиком, до косточки, до последнего куска кожи.

Он никогда не делал этого прежде, но его учили. Короткое движение пальцами – и Дарованный изогнулся и закричал. Нелепо распахнутые глаза, судорожно хватающиеся за воздух руки. Адлар расслабил ладонь и велел:

– Попробуй снова.

Дарованный скатился с кровати, вскочил. Впился взглядом в обвитое лентой запястье. Попытался подцепить пальцами свободной руки.

– Я сказал – попробуй снова, а не «сними ленту».

Во второй раз он не закричал – рухнул на пол, обхватил себя руками, затрясся. В комнате сделалось ощутимо жарче. Адлар выждал ещё пару секунд, прежде чем остановиться. Подошёл, схватил пальцами вспотевшее лицо – не Дарованного, не благословлённого богиней.

Испуганного мальчишки.

– Кто ты? – спросил Адлар.

Дарованный часто дышал и явно услышал не сразу – но Адлар был готов дать ему немного времени. Несколько судорожных вдохов и выдохов – и он повторил:

– Кто ты?

Дарованный вдруг отшатнулся, сел на полу, ухмыляясь, вытер тыльной стороной ладони взмокший лоб.

– А вам какую версию, Величество?

Адлар сложил губы в улыбку, а пальцы – почти в то самое движение, и тихо засмеялся, когда в упрямых глазах заплескался страх. Правильно. Бойся, Дарованный. Бойся, потому что никто не позволит тебе умереть раньше срока. И быть отвратным Даром – тоже. Отвратным, неблагодарным, портящим вещи, невежливым, порочным. Ты будешь таким, каким надо. Если умный – сразу, если идиот – через уроки. Усвоишь всё до последней капли, обучишься всему, чему нужно, и умрёшь, распятый на клочке земли в окончание нудного долгого ритуала. Как. И. Должно. Быть.

– Ты – Дар, – сказал Адлар, опуская руку. – Ты принёс клятву, принял чёрную ленту и теперь не принадлежишь себе. Забудь своё имя и уйми мятежную душу: она больше не твоя. Изволь запомнить.

– Это такое королевское «подумай над своим поведением»? – Ухмылка снова поползла на лицо этого идиота.

Пожар всё не угасал. Полыхал, выжигая всё, кроме голого, яростного желания – что? Подчинить? Сломать? Адлар шагнул вперёд, коротко коснулся чужого лба рукой в перчатке из тонкой, лучшей в королевстве кожи. Она не холодила, не была шершавой или грубой. Почти как человеческая.

– Да, – согласился Адлар почти ласково. – Именно это. А чтобы ты думал лучше и деятельнее, тебе помогут.

4
Тиль

Когда плеть опустилась на спину в десятый раз, Тиль понял, что молчать нет смысла, и наконец позволил себе заорать во всю мощь лёгких. Сначала казалось – этот здесь, прячется где-нибудь, смотрит своими звериными глазами, и лучше сдохнуть, чем дать ему услышать хоть что-то. Но плеть всё пела и пела, палач напевал тоже – сквозь плотно сомкнутые губы какую-то дурацкую песенку, из тех, что заводят в трактирах после второй кружки пива. Тилю даже казалось, он узнаёт мелодию, хотя песни эти были все об одном – девицы, груди, глаза, плохой конец.

Крик оборвался, и песня палача – тоже. Он хмыкнул в густую бороду:

– А я думал, ты там помер. Чего, живой ещё?

– Да не дождётесь, – выдавил Тиль и вдруг засмеялся, повиснув на цепях, которые тянулись от обручей, стиснутых на его запястьях, к безучастным стенам. – А чего это вы со мной… Того… Не велено же люду простому рта открывать с такой важной птицей, как я теперь…

– Птица, – фыркнул палач, – какая ты птица… Птенец.

– И не боишься? А ну как Величество прознает?

– Стены толстые, – сказал палач, и плеть взвилась снова.

Днём Тиль не верил, что этим и правда кончится. Величеству вслед он только разухмылялся, а когда спустя час никто так и не пришёл, чтобы учить его хорошим манерам, окончательно уверился – Величество не идиот и раньше времени свой драгоценный сосуд не тронет.

Тиль ошибся. Пришли за ним после заката, когда дождь затих и дворец перестал напоминать душный погреб, который тысячу лет не отпирали. У Тиля в комнате, впрочем, дворец задышал куда раньше – когда он разбил стекло и высунул голову на улицу. Это было за час до заката, и снаружи накрапывало и пахло одуряюще по-осеннему. Под окном сновали гружённые неизвестно чем повозки, люди кутались в плащи и простенькие куртки, какие носили в деревнях, а вдалеке, над лесом, поднималась дымная завеса. Тиль подумал, тучи, наверное. Или туман. Откуда тут дыму-то взяться? А потом за ним пришли, и стало не до того.

У палача оказалась тяжёлая рука, а у Тиля – не такая уж крепкая спина.

– Ты хоть знаешь, за что меня тут мучишь? – когда плеть отсвистела двенадцатый раз, выдавил Тиль. Умудрился даже повернуть голову, чтоб видеть палача. Тот задумчиво почесал бороду и признался:

– Так, а разницы-то?

– Может, не за дело, а по ошибке.

– Экий умник, а. – От нового свиста в животе похолодело, и Тиль заорал раньше, чем спину разодрало в новом месте. – Ежели на тебя Величество прогневался – так за дело.

– Что ж вы его за человека-то не считаете? – отдышавшись, укорил Тиль. – Уже и ошибиться нельзя. У него и так жизнь, небось, несладкая. Этого казни, того покарай, третьего награди…

Вместо нового взмаха послышался вздох – над самым ухом. Тяжёлая ладонь легла на загривок, небрежно встрепала волосы.

– Дурак, что ли, совсем? Язык-то угомони. Чай, не лишний тебе.

– А спина-то лишняя?

– Заживёт. – Рука исчезла, зашаркали по полу тяжёлые шаги. – А жизнь тебе новую только Ташш подарит.

– И хорошо, – мрачно согласился Тиль. – Умнее буду и в такое дерьмо не влипну больше.

– Ума набираться – дело хорошее, – поддержал палач и снова засвистел кошмарную песенку. Тиль теперь наверняка узнал её – это та, что про пастушку и её любовника-мага. Пришёл, обещал её увезти за бескрайнее море, а она ему – или не поеду, или бери меня с моими сорока овцами…

Тиль впился пальцами в цепи и проглотил крик, который растёкся по нутру чем-то тяжёлым и горячим, а затем брызнул из глаз. Представилась почему-то мать – наверняка сидит и ревёт, и сестра, и мелкий, и псина эта дурацкая, что вечно под ногами мешалась. А он ведь обещал матери, что поможет, что справится, старший ведь, никого другого нет, вот и не надо ей крутиться, он покрутится за неё.

Вот и покрутился.

Больше Тиль не кричал – только стирал пальцы о металл.

5
Тиль

– Не ори, – первым делом шепнули ему в ухо.

Тиль и не думал орать – ему, в конце концов, заткнули рот куском одеяла, бесцеремонно, неумело и довольно противно. Вместо этого он состроил легко читаемую гримасу: «Что, собственно, происходит?»

В темноте различить удавалось только огромные блестящие глазищи, сощуренные в попытке то ли приглядеться, то ли пригрозить. Но вот глазищи отдалились, убралась со рта ладонь, позволяя выплюнуть сухое, пахнущее чем-то травяным одеяло. Вспыхнул один огонёк, второй, и Тиль уверенно заявил:

– Девчонка. Ого.

Существо, застывшее с тонкой свечой в руке, явно пыталось выглядеть мальчишкой, но у мальчишек таких пухлых и миленьких лиц не бывает. Тиль кое-как уселся на постели, стараясь не тревожить спину, пригляделся и довольно повторил:

– Да, точно девчонка.

– Смотрите-ка, не слепой. – Подсвечник стукнулся о стол рядом с загадочной глиняной плошкой, которой там не было, когда Тиль засыпал. И круглого таза не было, и сладковато-едкого запаха, щекочущего нос.

Девчонка замерла на миг, а потом залезла на стол сама, одним лёгким прыжком, уставилась на Тиля, по-птичьи склонив хитрющее лицо, и сказала:

– Теперь понятно.

И что это ей, интересно, понятно?

– Понятно, – сказала она опять, – почему на тебя Его Величество так бесится.

– Характер потому что козлиный у Величества? – вежливо предположил Тиль, усаживаясь так же, как она – наклонившись вперёд, руки спрятав под задницу, как любят сидеть дети, когда им что-то ну ужас как интересно, а приблизиться нельзя.

Она оценила – улыбнулась, выпрямилась. Тиль повторил – и улыбку, и сел прямее, но не сдержался – наморщил лицо, когда задела исполосованную спину ткань рубашки.

– Не поэтому, – возразила девчонка и спрыгнула со стола. – Ты наглый, упрямый и живой, и этим его с ума сводишь. Сними рубашку.

Она уже закрутилась – принесла стул, переставила на него таз, подвинула ближе к кровати, засучила рукава, оказалась подле не шевельнувшегося Тиля, заглянула ему за спину с любопытством сумасшедшего лекаря, из тех, которые могут вскричать: «Батенька, какой перелом, это же у вас все кости наружу, прелесть какая!» – и цокнула языком:

– Сразу видно, Дамин работал. Бородач такой, да? У него рука лёгкая.

– Лёгкая?! – поперхнулся Тиль.

– Ага. Крови нет. Его сменщик, Сатур, такой прыщ на ножках, тебе и пятью ударами бы мясо наружу выпустил. Он свою работу ужас как любит. Ну, ты разденешься уже или как? Я тут, между прочим, тайно, узнает кто – я плетьми не обойдусь, сразу голову снимут.

Тиль ничего не понял, поэтому снял рубашку молча и позволил странной девчонке делать всё, что она там себе задумала, и только когда лопаток коснулись лёгкие пальцы, нанося ядрёно пахучую и до мурашек холодную субстанцию, поёжился и выдавил:

– Слушай, ты кто вообще?

– Много будешь знать – голова лопнет.

– Тебя кто послал, Величество это блаженное?

– Тебя, что ли, по голове били? – фыркнули из-за спины. – Я же сказала – «тайно», тайно я тут.

– Кто знает, – пожал плечами Тиль и тут же, конечно, об этом пожалел. Лёгкая рука, ага, конечно. – Может, это такой умный ход – он посылает ко мне сочувствующую красавицу, она меня лаской да болтовней ублажает да выведывает, набрался я там, у жестокого бородача, ума или не набрался.

– Не набрался, – правильно определила девчонка. – Это я и так вижу, и если твоё предположение верное, то донесу Величеству, что всё ужас как плохо.

– Мне конец, – вздохнул Тиль и поднял руку, обмотанную лентой. – А это можно как-то снять? Ты видела таких, как я? Ну, всяких жертвенных барашков? Удавалось кому-то от этой пакости избавиться? Догадываюсь, что нет, но мало ли, о чём не знают простые смертные…

– Можешь руку отрубить, – дружелюбно предложила девчонка. – Правда, он потом тебе эту штуку на шею повяжет, а без головы жить уже потруднее.

Шустрые пальцы бегали по спине, унимая зуд и тягучую боль, а жить становилось изумительно прекрасно, и с каждым мгновением всё прекраснее. Тиль оглянулся через плечо, чтобы поглядеть на свою нежданную благодетельницу. Что она не засланец короля, он уже был почти уверен. Может, чей-то ещё засланец, хрыча Мано, например. С него бы сталось, только не выглядел он таким любителем маскарада, чтобы в шпионы брать девку и мальчишкой наряжать.

Сама она, может, пришла? Понеслись по дворцу слухи, что у короля новый питомец, и взбрело в голову какой-то кухонной служанке пойти поглядеть.

Она словно услышала его мысли – поглядела, как на дурачка, который пытается на спор в рот кулак засунуть.

– Ты с кухни?

– С кухни, с кухни. Кто, ты думаешь, дворцовые тарелки вылизывает так, чтоб блестели?

– Значит, не с кухни, – вздохнул Тиль.

Потянулся почесать спину – вздутые полоски больше не зудели, но щекотали кожу тонкие струйки нагревающейся и тающей мази, стекая на поясницу. По ладони немедленно хлопнули, испачкав запястье этой самой мазью. Тиль поднёс к носу, принюхался. Мать такое не использовала, и знакомые ему лекари – тоже. Пахло едко, пряно и холодно, словно творожистую субстанцию сотворили из талого снега.

– Это вообще что?

– «Слеза богини», – подсказала девчонка, и у Тиля глаза полезли на лоб.

– Это то самое неприлично дорогое средство, которым мажут свои прыщи богатейшие люди наших земель? Одна капля которого способна чуть ли не оживить мёртвого, если он ещё не помер окончательно? За одну каплю которого можно стадо коров купить и винный погреб в придачу?

– Ага. Чувствуешь себя важной персоной? Кому бы ещё «Слезой» лечили следы скучнейшей порки.

– Ты либо стащила это и совсем без мозгов, – качнул головой Тиль то ли восхищённо, то ли потрясённо: нет, до такого даже он бы не додумался. – Либо взяла по праву, и тогда я вообще не знаю, кто ты, в конце концов. И тем более – с чего тебе о моей спине печься.

– Да плевать мне на твою спину, – снисходительно фыркнула она, забирая с одеяла плошку и легко поднимаясь на ноги. – Зря тащила таз, фу, теперь обратно нести. Я-то думала, ты тут умираешь лежишь, истекаешь кровью и стонешь в потолок… Плевать мне на твою спину, по большому счёту. Я не о тебе думаю. Хотя ты ничего так, мы бы подружились с тобой.

«Если бы тебе, – имела она в виду, – не надо было вскорости помирать». Очень мило, действительно. Тиль смотрел, как она задувает свечи, ставит плошку в таз, берёт его под мышку деловито, привычно. Нет, она не кухонная девка, она прислуживает кому-то вот по этим всем мелочам – принести воды для умывания, застегнуть пуговки на манжетах, а то, не приведи богиня, высокородные господа не справятся.

– Да не может быть, – сказал вдруг Тиль. – Погоди, ты же не ему прислуживаешь? Он кретин, но не признать девку в этом твоём дурацком маскараде…

– Ты не нарывайся больше, – посоветовали уже от двери. – Это мало кому позволено, и ты пока не в их числе.

6
Адлар

Первый пожар вспыхнул на закате. Адлар увидел серое марево, поднявшееся над горизонтом, ещё раньше, чем гонец из дальних деревень добрался до дворца. Дым всё поднимался и поднимался, вливался в густые синие сумерки, поедал звёзды и перья лёгких осенних облаков. Пахло дождём, землёй и гарью. Даже не гарью – жжёной бумагой. Письмами, которые тлеют в камине. Записками с мольбами, которые жгут в недрах храма. Листки кукожатся в металлической чаше, скрипят, умирают.

Адлар слушал гонца, заикающегося светловолосого мальчишку, и смотрел вдаль. Там, где сумеречный лес становился пеленой дыма, появлялась тёпло-красная, едва заметная линия пламени.

Как же не вовремя. Просто поразительно не вовремя. Ты почувствовала, что он появился, да? Свою скорую жертву, или что меня вдруг стало непозволительно больше. Жрецы нашли хорошего мальчишку – достаточно живого, чтобы хватило лет на десять. Может, даже двенадцать или тринадцать. Но он ещё не готов. Ничему не обучен. Бесполезен. Скандалист и идиот. Потребуется несколько месяцев, чтобы он освоил самое важное и, оказавшись в сердце ритуала, исполнил свой долг.

Тебе придётся потерпеть. Я не убийца и не слуга, которому велено подать на стол главное блюдо, и поскорее. Он ещё не готов, и ты не получишь его прежде, чем его глаза научатся смотреть иначе – как смотрю я, как смотрел отец, и отец его отца, и все короли, почитающие благо выше печальной жертвы.

Это никогда не начинается с зарева под пеленой дыма. Это начинается с похолодания, с пары увядших деревьев, с мёртвой коровы в самой дальней деревне. С дурных снов, слухов, шепотков, тщательно отслеживаемых по всей территории. С птиц, которые не хотят улетать на зиму. С ветров, которые не гладят щёки, а хлещут наотмашь.

– Подготовьте лошадей, – сказал Адлар. – И приведите Дар.

Не обучен и бесполезен. Но королю надлежит проявлять милосердие. Пусть посмотрит, чему его жизнь станет залогом. Пусть поглядит, от чего спасёт Благословенные земли, когда час придёт.

Ночь опускалась. Лошади фыркали, выпуская в холодный воздух облачка пара, нетерпеливо перебирали копытами – их, видно, сегодня не выезжали. Адлар так и стоял, не сводя глаз с горизонта. Запястье, прежде много лет обёрнутое лентой, холодило, и он неосознанно потирал его пальцами, словно пытаясь согреть.

Ленту повязала мать. Давным-давно, когда Адлар ещё не отличал, что значат стрелки на часах – большая и маленькая. Когда ещё не знал, как пустить коня в галоп и не упасть. Как посмотреть на подданного так, чтобы тот рухнул на колени без всякой магии. Как засыпать, когда не можешь уснуть. Как произнести приговор, когда хочется кричать. «Тут, – говорила мать, – будет слепок твоего сердца. Маленькое сердце, вот такое, из кожи и дурно пахнущей пропитки. Не бойся мыслей, – говорила она, – они есть твоё сердце. Не бойся чувств – они рождаются там же. Отвернёшься от них – и не будет сердца».

Мама не знала, что всё не так.

– И куда это мы тащимся на ночь глядя?

Бодрый голос резанул по ушам, но Адлар не оглянулся. Задумался – не слишком ли бодро для человека, который должен был только-только вернуться из рук палача? – но не оглянулся.

– На лошадь, – скомандовал вместо этого и сам взлетел в седло.

Стража подошла бесшумно. Человек двадцать, не строем, а обманчиво расхлябанной толпой. Личная гвардия, лучшие из лучших. Тонкие тёмные куртки со множеством карманов, тяжёлые сапоги, ножи за поясом, у одних на запястьях крепкие наручи, у других – крест-накрест обвитые ленты. В личную гвардию попадали не абы кто. Сотню мальчишек отбирали, ещё когда те макушками до обеденного стола не доставали. Через пару лет две трети отсеивали, и столько же подращенных детей, сколько осталось, отнимали у жрецов – чтобы составить пары. В конечном итоге в распоряжение короля попадало полтора-два десятка, но эти полтора десятка могли положить маленькую армию.

Адлар поискал глазами Родхена и, конечно, нашёл. Пока приличные гвардейцы разглядывали небо и стены замка, тот разглядывал Адлара. Перечёркнутое безобразным шрамом лицо выражало неодобрение так явно, что это можно было посчитать за оскорбление, и не будь это Родхен – скучное лицо, восемь пальцев вместо десяти, четыре раза спасал жизнь предыдущего короля, – Адлар так бы и посчитал.

– Ваше Величество, гвардия готова сопровождать вас.

– Оставайтесь тут, – велел Адлар. Он смотрел на Родхена и видел отца, и хуже этого было только то, что тот, глядя на Адлара, наверняка тоже видел отца, и предстающее глазам его не радовало.

– Это неразумно, – после паузы заметил Родхен, и не подумав склонить голову.

– Я так велю.

– Это неразумно и противоречит присяге, которую приносил я и мои мальчики.

«Мальчики» закопошились было, но замерли, стоило Родхену повести плечом. Это был молодняк. Прошлый набор отслужил своё два года назад, значит, этим не могло быть больше двадцати. Пожаров они ещё не видели, моров и наводнений – тоже, и внутри наверняка чуть ли не гарцевали в предвкушении. Идиоты.

– Иногда бывает достаточно одного факела, – тихо сказал Родхен, и Адлар медленно выдохнул, прекрасно распознав, о чём ему пытаются напомнить.

– Я вас прощаю, – процедил он почти по слогам. Родхен, благополучия королевства ради, не спорь со мной на людях. Людей, которым я готов простить это, можно перечесть по пальцам одной руки, и твоё счастье, что ты в их числе. – Можете в этом месте в этот раз нарушить присягу безбоязненно. Я не нуждаюсь в сопровождении. Договор ещё недостаточно обветшал, чтобы мне что-то угрожало. Организуйте приготовление воды и песка. В столице в первую очередь. В города и деревни пошлите людей, пусть проследят. Панику не поднимать. Найдутся любители раздуть ужас из бочонка с песком – ты знаешь, что с ними делать.

Родхен приподнял бровь, перечёркнутую бороздой шрама. Он отлично знал, что это всё не входило в обязанности гвардии, но только уточнил деловито:

– Испросить ли у храма магов?

Адлар отвернулся и крепче взялся за поводья.

– Конечно. Пусть Совет поднимает всех. Они знают, что делать. Это не первый на их памяти догорающий Договор. После моего возвращения их, помимо прочего, ждёт внеочередной «Путь милосердия».

Конь тронулся, стоило коснуться пятками его боков. Родхен тяжело глядел в спину, но вскоре воздух прорезали его грубоватые отрывистые приказы. Ночь покачивалась вокруг, ещё светлая, тревожная, отравленная непрошеным заревом. Казалось, это не горизонт подсвечивается, а тугая верёвка, красная, пропитанная кровью, смыкается вокруг горла Адлара.

Видимо, так и чувствует себя король, когда наступает пора обновлять Договор. Может, он и пляску огня скоро ощутит на своей коже так же, как земля, на которой он пляшет?

– Это что там такое? – удивились сзади. – Пожар, что ли?

Адлар выпростал руку, придержал второго коня за узду и едва поборол желание сложить пальцы в карающий жест. Вместо этого отпустил узду и холодно велел:

– Никогда меня не опережай. Это пожар. Что тебе известно о том, как маги изгоняют лихо?

Дарованный держался в седле ровно и гордо, словно не чувствовал ничего, кроме прохлады ночи и лёгкого ветра. Словно плеть не прошлась по нему двадцать пять раз, как приказал Адлар.

– Ну-у, – протянул он и облизнул губы, выдавая волнение, – что-то там выплясывают, дрыгая руками, а потом говорят: «С вас три золотых».

– Маги усмиряют лихо молитвой и кровью. Тебе должны были рассказывать.

– Да? А я, верно, не слушал, – сверкнула легкомысленная бледная улыбка. – У меня же дело маленькое – красиво помереть для блага, как говорится, наших земель. А до того откормиться хорошенько, чтоб жертвенный барашек вышел что надо. Тут уж что успел, то успел! А этими вашими магическими штучками я, Ваше Величество, голову не забивал.

– За мной, – отрезал Адлар и пустил коня в галоп.

Пожар полыхал неподалеку. Час-другой скачки – и дымная завеса защиплет глаза. Повезло. Обыкновенно Договор истончаться начинал на границах. Горели самые отдалённые деревни, а потом они же гнили в болезнях, если не успеть подготовить Дар прежде, чем земля изголодается. В том, что пожар вспыхнул недалеко от столицы, было что-то тревожное и скверное, но и управятся они за несколько часов.

Дарованный обогнал его спустя пару минут. Оглянулся, сверкнув улыбкой, и умчал вперёд, неизвестно как выжимая из породистого, но не лучшего жеребца скорость тысячи лютых ветров. Адлар выругался громко в воздух, пришпорил своего и ощутил, как ветер с яростным свистом хлещет в лицо и сдувает с него всё – воспоминания, ужас, смирение перед неизбежным. Злость, тысячу масок, всё невысказанное и гниющее, всё до последней капли.

Спереди доносился хохот, такой заливистый, словно смеялся не Дарованный – а сам Лихту, вечно пьяный, дурной, бездумный. Они миновали поле, засыпающее после жатвы, миновали жидкий пролесок из куцых деревьев – и там, где пролесок переходил в мост, белое с чёрным каменное чудовище, хребет которого показался над рекой, Дарованный рванул поводья влево и увёл коня к воде. Адлар зарычал и повторил. Пустое запястье горело огнём и зудело так, словно его искусала тысяча ос. Хохот смешался с рокотом ветра и оборвался – когда Дарованный пригнулся над крупом коня и полетел над обрывом там, где река сужалась до нескольких метров.

Адлар испытал два приземления – чужое, когда ликование вспыхнуло в груди и вырвалось смехом, руганью и слезами, и своё – когда удовлетворение кольнуло куда-то под сердце и вернулось мыслью: «Убью».

Знакомое движение, вскрик, падение – он видел, как летит на землю чужое тело, как скрючивается, хватаясь пальцами за увядшую траву, как хохот превращается в плач.

Адлар спешился, подошел, выпрямил ладонь. Наклонился, перевернул упрямого идиота на спину рывком, присел на одно колено. Нутро туго скрутило.

– Ты никогда, – прорычал, глядя в распахнутые, полные влаги и ярости глаза, – никогда не будешь делать ничего поперек моей воли.

– Да пошёл ты, – выкрикнули в ответ – хрипло, кое-как протолкнув следом смешок. – Пошёл ты, король. И воля твоя пошла. Я в твоём пожаре и сдохну, так что – пошёл-ты, мать твою.

Пощёчина могла выйти сильной, но не случилась – Адлар уронил туго затянутую в перчатку руку в траву, не коснувшись лица Дарованного. Ярость в чужом взгляде, раздражающем, слишком живом, сменилась удивлением, почти растерянностью.

– Придурок, – выплюнул Адлар и встал. Он и так позволил себе чересчур много. Кинуться в погоню, сорваться… Собственные действия вдруг предстали, словно насквозь просвеченные полуденным солнцем. Нелепые, недопустимые действия. Он не просто кинулся в погоню, он ещё и собственной рукой стащил мальчишку на землю, как тупую собаку, разинувшую пасть на то, что не сожрёт. Оправив одежду, Адлар кинул через плечо: – Мы едем угомонить проклятый огонь, а не обновлять Договор целиком. Вместо тебя я мог бы взять любого мало-мальски толкового мага. Ты для Договора пока, как седло для свиньи – надеть можно, да проку никакого. Сядь на несчастную лошадь и прекрати драматизировать.

– А если нет?

– Если нет – заставлю. Напомнить, как?

Он не выполнил жест – наметил, но этого хватило. Дарованный скривился и, проглотив жалобы, поднялся на ноги.

– Так и взял бы кого толкового. Попрятались они все от тебя, что ли? Я-то тебе зачем…

– Запоминай, – коротко ответил Адлар и замолчал.

К мосту вернулись шагом и прошли по нему шагом – Адлар почему-то всё не мог отдышаться, словно лёгкие стали трудиться как-то иначе, словно воздух им больше не подходил. Словно его было мало. За мостом оглянулся коротко, зацепил Дарованного взглядом – как пса, взял рукой за ошейник и пустил коня в галоп.

До самого зарева он ехал первым. Сменил галоп рысью, когда дыма стало слишком много. Когда пришлось зажать рот рукавом, чтобы не кашлять, хрипло приказал:

– Слезай.

Чужие ноги ударились о землю, послышалось шипение – видно, давали знать о себе следы наказания.

– Отпустим лошадей, – велел Адлар. – Дальше пешком.

Остановились, когда затих вдали стук копыт. Дым густел на глазах.

– Подойди, – бросил Адлар через плечо.

Затрещали ветки, тщательно раскидываемые носками сапог. Дарованный замер рядом, по левую руку, и ехидно осведомился:

– Ну и что? Вдыхать благословенный дым и думать о стране?

Возможно, стоило использовать путь. Подготовить, предупредить.

– Нет, – медленно возразил Адлар и оглянулся на него почти с сожалением, но тут же прикрыл глаза. Дым лез в нос, в рот, облеплял голову. – Раздеться. Лечь на землю. Дальше… Я.

– Ты – что?

Он ощетинился весь – как ёж на картинках в энциклопедии морского путешественника. Адлар даже не сразу понял, в чём дело, и только спустя несколько долгих, пропитанных горечью и духотой секунд сказал:

– Рехнулся? Нужен контакт твоей кожи с землёй. И всё. Давай живее.

Дарованный сцепил зубы, попятился. Адлар сжал пальцы. Чужое тело рывком двинулось вперёд и почти повалилось на траву.

– Разденься.

В детстве, когда он ещё не представлял толком, что такое пожары и болезни, ему преподносили это всё как сказку. Мама сажала его за стол, клала перед ним шершавые, словно пережёванные кем-то листы бумаги, окунала кисть в чернила и роняла в центр листа густую каплю. Та застывала на секунду, потом вздрагивала и пускала корни. Вправо, влево, вниз и вверх – чёрные некрасивые линии тянулись во все стороны. Мама говорила: «Однажды в далёком-далёком крае, где нет ничего, кроме ветра, родилось лихо».

Злое лихо, бездумное лихо. Гулящее, приходящее, вечно голодное, вечно страждущее. Пусто ему было в краю ветров, пусто и голодно, и пошло оно гулять по миру. В южный край пришло – и выпило всю воду из глубоких озёр, в северный пришло – и проглотило солнце. Пришло на восток – и рухнули замертво все верблюды и ослы, что гуляли под тамошним небом. На запад отправилось, а там его уже ждали – с трепетом и мольбами. И услышало их лихо, и усовестилось, и решило, что пришло время и ему приносить дары. Обернулось оно тогда человеком, выгребло из карманов пастушьей куртки горсть камешков и швырнуло наземь. И сказало: «Дарую вам хвори диковинные».

Так и гуляет с той поры лихо по миру – хворями, потопами, огнём яростным, мором осенним, зимами лютыми, куда глянет – там гибель, куда ступит – там пустошь. Долго плакали люди и умирали, с ним повстречавшись, пока один не встал посередь земель опустевших, не вырвал своё сердце и не швырнул его в небеса, молясь великой Ташш. И услышала она его – и там, где была дыра в его груди, выросло новое сердце, чёрное, как уголь, и крепкое, как камень, и могло оно давать и забирать, и лихо не смело подойти к тому, кто носил его.

– Ну и что дальше?

Мысли качнулись, осели мутью на дно бокала. Адлар разлепил глаза, отёкшие от дыма и жара, вытянул руку, наугад поймал чужое запястье, погладил пальцами ленту. Горло саднило, и получилось только прошептать:

– Ляг. Ты почувствуешь. Земля сама возьмёт тебя.

– Счастье-то какое. – Дарованный вывернул руку, хмыкнул уже снизу, раскинувшись на подёрнутой дымкой земле, как на шёлковых простынях. – Ты хоть слышишь, как это всё звучит? Точно как в весёлом доме. Девок только не хватает. И…

Что «и», он не договорил – вдруг впился глазами в почти неразличимое теперь небо, задохнулся, раскрыв рот в немом крике, и сразу же обмяк. Белые плечи, крестом раскинутые руки, чёрная земля, рев пламени, поедающего лес.

Адлар закрыл глаза. Земля ликовала. Ликовала настолько шумно, что пробирала дрожь и хотелось натянуть ещё одну пару перчаток. Взлететь в седло, умчаться во дворец, сбежать как можно дальше от раскалённой голодной земли, не оставить ей ни шанса дотянуться. Умом он понимал – уже всё, он уже отдал ей другого, чтобы она впилась невидимыми зубами в его душу, вытягивая жизнь огромными смачными глотками. Адлар одет, обут, ему ничего не грозит – но чем упрямее он цеплялся за эту мысль, тем ярче вспоминал, каково это – когда земля берёт тебя.

Адлару было одиннадцать в тот год. И ему стало всего-навсего интересно, что будет, если не послушаться и снять ненавистные перчатки. Стояла середина лета, в меру жаркого, в меру дождливого, но даже от самой лучшей кожи руки всё равно потели невыносимо и покрывались зудящими красными пятнами. Он тогда подумал – ну, подумаешь, коснётся земли. Подумаешь, тронет её всего-то одним пальцем. Подумаешь.

Земля взяла его и не отпускала три дня – пока мать не взрезала свои руки над алтарем Ташш. Тогда Договор чуть не рухнул – земля плохо приняла чужую кровь, лишь наполовину похожую на ту, которой закрепляли связь. Тут и там вырастали трещины – поперёк дорог, мостовых, под домами и храмами. Неделю птицы сходили с ума и клевали друг друга. Но, в конце концов, всё затихло – земля приняла дар и отпустила Адлара.

А он остался один.

…Небо светлело на глазах. Огонь умирал, опадал наземь тлеющими хлопьями, дым таял в никуда. Адлар стоял, запрокинув голову. Сквозь черноту проступали всё ярче звёзды. Пальцы рассеянно подрагивали, теребили края камзола, пыльного и пропитавшегося дымом до кислого запаха.

Всё было не так.

Он почти поймал какую-то мысль, когда тишину вспорол судорожный, на грани истерики всхлип.

– Можешь одеваться, – лишь мельком взглянув в сторону Дарованного, разрешил Адлар.

7
Радка

Сегодня это были птицы. Огромная стая, гуляющая по скалистому берегу. Тонкие цепкие лапки, дырки вместо глаз, утробное клокотание, похожее на голубиное. Они ходили туда-сюда, ели камни, шуршали острыми белыми крыльями, а она стояла по колено в воде, почему-то горячей до тонкой дымки, гуляющей над поверхностью, и боялась дышать.

Солнце висело неподвижное, как мёртвое. В воде сновали жёлтые тонкие рыбешки, вправо и влево, вправо и влево – пока одна из них не выпрыгнула из воды и не упала назад с тихим плеском. Тогда птицы перестали клокотать, подняли слепые головы. И напали.

Рада подскочила в слезах и ещё минуту выпутывалась из простыни, всхлипывая и ругаясь. Спрыгнула с кровати, метнулась к окну, поднимая руки на уровень глаз. Была уверена – изрезаны, поклёваны, не руки, а мясо.

Нет – руки как руки.

Почти прижалась лицом к стеклу, ловя отражение, вертясь так и эдак. Лицо тоже оказалось чистым.

Зажмурившись, Радка отвернулась от окна, обхватила себя руками. На соседней кровати спала несчастная Магда, вздрагивая всем телом. Чужие крики не могли разбудить её, зато сама она вопила и стенала ещё почаще Радки. Они друг другу подходили, как два сапога. Дурак Адо давным-давно настоял, чтоб она не жила с другими мальчишками-слугами, а когда заупрямилась, позвал Магду, поставил Радку перед ней, сдёрнул с неё шапку и сказал: «Магда, никто не должен узнать, но ты знай. Разболтаешь – казню худшей казнью».

Разболтала потом не Магда – её идиот-сын, и казнь досталась ему. Магду Радка отстояла, впервые тогда схлестнувшись не с дурачком Адо, понятным, славным мальчишкой, а с Адларом-королём.

Тяжёлое тело дернулось, всхрапнуло, и Радка тихо сказала:

– Спи, Магда. Всё хорошо. Я пройдусь.

Быстро натянула штаны, заправила рубаху. Грудь убирать под тряпьё не стала. Кое-как собрала на затылке волосы, спрятала под шапку с дурацким золотым узором в виде переплетённых веточек и выскользнула за дверь.

Дворец спал некрепко – как всегда. Кто-то наверняка копошился на кухне, заготавливая на завтра всякую снедь, кто-то скрёб пол тронного зала, кто-то плескал воду на лестницы и устало возил вонючей ветошью. Гуляли по галереям мрачные стражники, позвякивая мечами, стукающимися о металлические застёжки сапог. Одно хорошо – ночью мало кому было дело до тех, чьи лица уже примелькались.

Радка миновала две галереи – стражники удостоили её парочкой взглядов вскользь, да и только. Лестница, коридор с густым зелёным ковром, ещё одна лестница. Зевающая Сола отодвинула ведро, пропуская Радку, и проворчала:

– Все не спят, а… Пожалуюсь вот, что по девкам бегаешь!

– Да ну тебя, – понизив голос до привычного гудения Радона, смутилась Радка. Сола сдвинула густые брови и погрозила:

– Ты смотри! Ежели чего – чтоб женился как миленький!

– Да женюсь, женюсь, – окончательно засмущался Радон и, надвинув шапку пониже, ссутулил плечи и торопливо зашагал по коридору.

За углом Радка выпрямилась, стряхивая порядком надоевшего Радона, и свернула налево, на широкую лестницу, ведущую вниз, – отсюда уже пахло зажжёнными благовониями.

Когда ей снились птицы – или жуки, или бешеные собаки, или крысы, или ещё кто – она всегда приходила к Ташш. В детстве к мамке бегала и к бабке, первой утыкалась в пояс, пахнущий мукой, потом и специями, второй – в шершавые ладони, грубые от постоянной стирки в ледяной воде. А тут, в королевстве-без-проблем, в Земле Ташш – никого другого не нашлось. Только кусок камня с лицом богини, дунувшей на пустоту и родившей мир.

– Эй! – Последняя ступенька почти вылетела из-под ног, когда Радка услышала оклик.

Оглянулась, накидывая Радона, как куртку в холодный день.

– Чего ещё?

По коридору шагал, засунув руки в карманы, Кидар. Безрукий Кидар, Кидар-вкривь-и-вкось – как только его не называли. Кидар, которому вечно что-то не так. Радон притормозил, скрестил руки на груди, развернулся неторопливо – так казалось, что плечи у Радки шире, чем есть.

– Ну?

– Да погоди. – Кидар дёрнул плечом, ухмыльнулся, облизнул верхнюю губу, перечеркнутую тонким белым шрамом.

Говорили, прислонился в детстве к горячему противню – очень уж сладко пахло печёным сахаром. Теперь ему было сколько-то там за двадцать, но мозгов так и не отросло – он единственный из кухонных слуг постоянно ходил, то посасывая обожжённый палец, то подволакивая ногу, на которую уронил груду пустых кастрюль. Почему его держали до сих пор во дворце – одной Ташш было известно. Может, жалели как сироту. Может – как умственно убогого, кто их разберёт.

Он наконец спустился по ступенькам, притормаживая на каждом шагу, ухмыльнулся шире прежнего и сказал:

– Радончик. Я тут слышал.

– Ну? – свел брови Радон.

Радкино сердце отчего-то забилось, а в животе похолодело.

– Слышал, что сиськи у тебя отросли. Дай потрогаю?

Дерзко протянутую руку Радон оттолкнул в последний момент, запнулся, чуть не рухнул наземь. Выпрямился, выплюнул:

– Кидар, сдурел? В портках у себя потрогай!

Кидар улыбнулся кривыми губами, шагнул вперёд. Радка отступила. Он же выше на полторы головы. И руки у него длиннее. Радон сглотнул, задрал подбородок, опустил руки вдоль тела, наклонил голову. Медленно сложил пальцы в кулаки. Кидар заметил – засмеялся мерзким смехом, похожим на индюшиное кряхтение.

– Ой, да брось, Радончик. Ну, жалко, что ли? Мне-то что, девка и девка, подумаешь, но другие что скажут? Я-то помолчу, но ты мне повод молчать дай, ловишь, ага?

На стенах плясали тусклые тени. В храме было тихо – только едва слышный треск свечей, не догоревших с заката. Мощная фигура Ташш возвышалась прямо за спиной у Радки и не могла помочь ничем.

Кидара, конечно, казнят за домогательства, ещё и в храме. Да и за что угодно казнят, если только Радка скажет Адо. Не просто казнят – на кусочки разнимут и скормят птицам.

Только ей-то сейчас что с того?

– Ну, не дури давай, – увещевал Кидар. Радка попятилась, и ещё, и ещё, пока не уперлась спиной в подножие постамента Ташш. Кидар прижался следом, но тут же получил коленом и отлетел с шипением.

Только метнуться прочь Радка не успела – предплечье обожгла боль от яростной коршуньей хватки. Полетела на пол шапка, лопнула резинка, разметались по спине светлые волосы. Кидар встряхнул её, наконец облапил грудь, толкнул к стене.

Радка застыла. С губ чуть не сорвалось нелепое «Адо», но она вовремя заткнулась. Нет. Не поможет. В груди горело, в животе рождалась и поднималась к горлу тошнота. Кидар уже запустил холодные пальцы под рубашку, шарил там, тяжело дыша и то и дело посмеиваясь, как слабоумный.

Тогда Радка вспомнила о птицах.

И о бешеных собаках.

Ещё ей снился как-то мёртвый город с гниющими, изъеденными язвами телами.

Ещё – целое море насекомых, огромный жужжащий шар, готовый лопнуть над городом.

Ещё…

Рука Кидара, вспотевшая, отвратительная рука, попыталась скользнуть ниже – и тогда что-то произошло.

Стая птиц атаковала. Собаки кинулись с лаем. Мёртвый город застонал. Кокон, полный стрекота, лопнул.

Кидар упал замертво, распахнув в удивлении глупые пустые глаза.

8
Тиль

Он падал снова и снова, как дурацкая игрушка-валяшка. У мелкого такая была – заяц из светлого дерева с нелепыми глазёнками в полморды, толкнёшь пальцем – стукнется лбом об пол да отскочит, толкнёшь снова – и опять, и качается, и глядит на тебя, дуралей. В городских лавках такие стоили целое состояние, точно мастера их не руками ваяли в своих тихоньких мастерских, а вынимали из пожарища, стоя на голове и ежесекундно рискуя там помереть. Зато в деревне раздобыть эту ерундовину было проще простого – несколько медяков, вложенных в руку слепого старика Груна, помочь ему пару раз воды натаскать, каши сварить, дров наготовить – и он тебе не только зайца выточит, а хоть самого короля.

А смешно было бы.

Тиль засмеялся, вжимаясь лбом в холодную, с торчащими кусками увядшей травы землю. Король-валяшка, вы подумайте. Тык – и мордой в пол, тык – и опять, и опять. Грун бы его сделал, как надо, с этими его глазами вечно сощуренными, с этим изгибом рта. Король, интересно, и спит вот с этой физиономией – «я вас всех презираю»?

– Это просто нелепо.

Воротник затрещал в крепкой хватке. Тиль покачнулся – ноги ощущались как не свои, и то ли их две, то ли три, то ли это всё одна нелепая нога, и как ими ходить – поди пойми, – покачнулся и схватился вымазанной в грязи рукой за короля.

– Знаешь такие игрушки? – спросил, слизывая с губ мелкие крошки земли. На зубах противно скрипело. – Такие, падают, а потом назад, а потом…

Он запнулся. Вытер рот, сплюнул наземь. Замер, полусогнувшись, и в следующую секунду его вывернуло наизнанку. Величество едва слышно зашипел, стремительно отлетая в сторону.

– Пршу прщения, – выдавил Тиль.

Приметив в двух шагах приличного вида кочку, встопорщенную сухой травой, на полусогнутых добрался до неё и сел, умудрившись не завалиться на бок. Подтянул колени к груди, устало опёрся локтями, нашарил взглядом Величество.

Кожей ощущал – Величество в ярости. Тихой такой, колючей, точно в него пучков крапивы напихали, и у него теперь внутри всё зудит, разбухает, жжётся.

Они пытались вернуться к лошадям уже целую вечность, но Тиль валился с ног каждые пять шагов.

Он ничего не помнил, кроме мгновения, когда его втянуло что-то здоровенное и выпотрошило. Точно он распахнул рот, и гигантская рука влезла в глотку и выдрала кишки.

Величество подошёл, замер, свёл тонкие светлые брови. Тёмная мантия трепыхалась на лёгком, то исчезающем, то снова взлетающем от земли ветру. Тиль пожал плечами:

– Ну, прости. Твои эти могли бы выбрать кого-то покрепче.

– Крепость тела тут ни при чём, – равнодушно отозвался Величество.

– Да? А я думал, это как овцу покупать. Самую красивую да самую крепкую смотрят.

– Нет. Самую живучую.

Тиль вскинулся, не веря – это что, что-то человеческое там мелькнуло? Но король уже отвернулся, заложил руки за спину и спустя пару мгновений произнёс:

– Тут недалеко Вешние луга. Дойдём. Утром двинемся в путь.

Тиль огляделся, пытаясь осознать. Так они и правда у Вешних лугов? Вдалеке мерцала чёрная гладь реки, справа и слева тянулся лес. Песчаная широкая тропа не отличалась от сотен таких же, оплетающих земли королевства. Тиль толком и не помнил, где находились Вешние – он там был-то всего раз, когда ещё за мамкину юбку держался. Ярмарка там гремела какая-то по осени, леденцы на деревянных палочках, яблоки румяные, сахаром политые, за просто так раздавали. Низкие дома, рассыпанные по двум холмам, и жёлтое море шуршащих на ветру колосьев, полотном разбегающееся во все стороны.

Только дворцов там не водилось и городских гостиниц с высокими окнами и витыми железными оградами – тоже. Тиль кое-как встал, качнулся, хмыкнул.

– Это что, Величество изволит ночевать на сеновале?

– Там есть постоялый двор.

– Величество изволит ночевать на кровати, на которой спали унылые бродяги, и есть похлёбку из лютых крыс и соплей?

– Ещё десять.

– Чего?

– Плетей. Как вернёмся.

Чёрная мантия уже подметала тропу – король даже не сомневался, что Тиль поплетётся следом. И правильно – куда ему деваться? Тиль поёжился – но спина, что удивительно, не зудела и не ныла. «Слеза» и нежные ручки неизвестной девчонки превратили вспухшие полосы в позавчерашние царапины, а он и заметить не успел. Еще бы – по приказу Величества его выволокли из постели, не дав опомниться. Украдкой запустив руку под рубашку, Тиль понял, что крест-накрест лежащие полосы сгладились, остыли, уже и не угадаешь, сколько их там.

Задумчиво хмыкнув, Тиль прибавил шаг. Дурнота уже плескалась пониже горла, но до того, как его снова вывернет, шагов десять оставалось точно.

Старик поставил перед ними две миски дымящейся похлёбки и откинул за спину длинную бороду, перевязанную тонкой кручёной верёвкой, какой обвязывали посылки. Что-то звякнуло невнятно, словно он прятал в бороде горсть бубенцов. Старик и бровью не повёл. Он был невозмутимый, сухонький, точно из детских баек про горных магов, которые никаким богам не служат, а силу свою из ветров черпают – ловят их в ладони, пьют да смеются.

– Запить-то чего подать? – предложил старик.

– Вина, дядь, – первым ответил Тиль. – Или настойки какой, чтоб прям ух как…

Горло сдавила невидимая ладонь. Тиль захлебнулся недосказанным, закашлялся, согнувшись над столом. Величество преспокойно пододвинул к себе миску и кивнул старику:

– Вина, пожалуйста. И примите извинения за то, что потревожили так поздно.

– Так вы ж, видать, огонь окорачивали, а не абы какой дурью маялись, – мудро заметил старик. – Мы и не усомнились, что к нам маги пожалуют, это ж не просто так огонь разбушевался, а с ничего. Я слыхал, первыми камни загорелись. Там, на склоне, колодец раньше был, высох давно, но кладка осталась. И вот она-то заполыхала.

Скрывшись ненадолго в проёме, который вёл, видно, на кухню, старик вернулся с тёмным глиняным кувшином. Щедро плеснул вина, поглядел на Тиля – тот откашливался, пытаясь вытолкнуть из саднящего горла невидимые иголки.

– Паренёк, тебе-то, может, вино подогреть? А то расхвораешься, вон как тебя разбирает…

Тиль замахал руками – не хватало ещё, чтоб несчастный дед сейчас получил за то, что с драгоценным Даром короля осмелился заговорить! Величество-то, конечно, морду камнем делает и ничем себя не выдаёт, даже венец в дорогу не нацепил, давит он ему, что ли, но кто знает, что ему в дурную голову стукнет. Руки тут же свело, и Тиль не выдержал, вскинулся хрипло:

– А словами надорвёшься?! Язык к зубам прилип?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.