Лев Сухов
Понтий Пилат

Видите ли, какая странная история, я сижу здесь из-за того же, что и вы, а именно из-за Понтия Пилата… Дело в том, что год назад я написал о Понтии роман.

М. Булгаков. Мастер и Маргарита

© Сухов Л.Н., наследники, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Вместо предисловия

Огромная фигура Иисуса затмила собой яркую личность Понтия Пилата, пятого прокуратора Иудеи, и продолжает затмевать до настоящего времени. Справедливо ли, что одно из главных действующих лиц разыгравшейся трагедии оказалось как бы вне поля нашего зрения?

Жизнь и личность пятого прокуратора Иудеи смутно просматриваются сквозь толщу времен, а противоречивые сведения, ставшие нашим достоянием, вызывают неподдельный интерес.

Сейчас становится понятным, что события той глубокой древности развивались в двух плоскостях. Одна из них представлена для обозрения, вторая – глубоко скрыта от рядового читателя. Понтий Пилат, являясь непосредственным участником событий, отлично понимал скрытый механизм причин, заставивший историю народов развиваться в известном нам направлении.

Старая отцовская мельница, нескончаемым потоком журчит вода, поскрипывают колеса. Изредка набегающий ветерок шелестит листвой развесистого платана. В любимом месте, на краю мельничьего бучила, дремлет Понтий Пилат – бывший наместник, прокуратор, ветеран. Незаметно подобралась старость, придавила к земле, отобрала желания, устремления, энергию. Домочадцы и рабы берегут покой хозяина дома, и Господи упаси, если посторонние звуки нарушат привычную тишину. Но дремлющее сознание прокуратора порою вспыхивает с непонятной силой. Яркие, живые воспоминания проносятся нескончаемой чередой. Неотвязная мысль засела в его сознании, и временами некое недоумение возникает на лице Понтия Пилата.

– Неужели я действительно умираю своей смертью? Здесь, в старом отцовском имении на берегу речушки моего детства? Невероятно! Сколько раз должен был я погибнуть! И все-таки я жив! Такое могло произойти только по воле богов. Ничем другим этот финал жизни объяснить не могу. Конечно же, воля богов!

Но тогда зачем они меня берегли?

И сознание Понтия Пилата погружается в поиски того единственного смысла, ради которого он обречен жить так долго.

– Если я выполнил волю богов, волю самого Рока, то я уже совершил назначенное мне деяние, а я даже не могу себе представить, что же это было за свершение. Знаю, боги умеют скрывать от смертных свои планы, однако никто не запрещал смертному попытаться проникнуть в их замыслы.

Понтий Пилат вспоминал свою жизнь год за годом, мысленно воспроизводил и оценивал каждый случай, каждый свой поступок. Да! Удача сопутствовала ему. Судьба позаботилась о его силе, здоровье. Его возможности в начале службы были достаточно высоки. Его сила, мастерство удара и броска далеко превосходили средние возможности хорошо обученного легионера. Рядом с Понтием Пилатом сражались искренние друзья, умные покровители. В легионах имя Понтия Пилата произносилось в рассказах о схватках и сражениях, в которых победа римскому оружию обеспечивалась при необычных обстоятельствах. Его имя привлекло внимание наместника Тиберия. Его отвага и воинская удача во многих случаях были достойны внимания, и все же прокуратор вынужден был признавать, что для таких событий щедрость богов была бы слишком велика. Однажды у Понтия Пилата возникла внезапная мысль: «Неужели тот самый пророк из далекого прошлого?»

Прокуратор был поражен. В первую минуту он отверг эту мысль. Что же, его роль заключалась только в том, чтобы отправить этого беззащитного пророка на крест? Гибкая мысль прокуратора тут же подсказала выход: а если именно гибель пророка была важна для первого толчка религиозного процесса? Говорил же его тогдашний друг о необходимости создания мировой религии. Но он имел в виду философскую необходимость, а я-то попал в конкретную жизненную схватку, и в итоге едва не рухнула моя карьера. Что же там происходило?

Свое десятилетнее прокураторство вспоминаю, как постоянное противостояние синедриону. Синедрион стремился вернуть себе право распоряжаться на земле Иудеи, опираясь на обычаи и традиции, я же заставлял его вписываться в законы и правила римской провинции, установленные сенатом. Противостояние касалось различных норм жизни, но главным тут было право смертной казни, которая могла официально состояться для иудея только после утверждения приговора прокуратором.

Я был наместником страны-завоевателя, и моя позиция определялась духом времени. Я жестко пресекал любые формы проявления недовольства римским правлением вплоть до истребления недовольных. С другой стороны, зная фанатичность толпы, я оказывал отпор фарисеям, религиозным кумирам тех времен в их стремлении вершить произвол по отношению к толкователям законов Моисея, особенно когда речь шла о смертной казни. Владея рычагами власти, я заставлял синедрион считаться со своим мнением.

Надо признаться, что в случае с галилеянином я толком не понимал причины столь суровой позиции синедриона. Уже после разъяснений наместника Сирии Помпония Флакка мне стала понятна суть ереси, проповедуемая бродячим философом. Члены синедриона мыслили правильно: подобная ересь способна расколоть общество и уничтожить государство. Тогда же мне было только жаль молодого пророка.

Умное, симпатичное лицо галилеянина выражало состояние человека, попавшего в беду и не понимающего по жизненной неопытности, что привело его к печальному концу. Создавался трогательный образ провинциального философа, плохо разбирающегося в скрытых пружинах столичной жизни.

Наивность, с которой он выступал со своей доброжелательной философией, не понимая ее разрушительной силы для своей же страны, поражает меня и сегодня. Но, возможно, он видел дальше, чем я, чем члены синедриона. Быть может, он смотрел через века, прозревал судьбы народов через тысячелетия. Может быть!

Еще тогда, всматриваясь в выражение его лица, я обнаружил в нем внутреннюю уверенность в своем предназначении, которое он должен осуществить вопреки обстоятельствам.

Мне было жаль его еще и потому, что его уверенность в собственной значимости для Мира в моих глазах не стоила ничего, но, воспитанный своими друзьями в духе уважения к знаниям и философии, я стремился найти способ спасти молодого вероучителя от грозящей ему смерти.

Какая борьба шла за этого пророка! Единственный раз в жизни я сдался, уступил давлению синедриона. Прошло столько лет, но и сейчас чувство унижения охватывает мою душу. Как удалось синедриону продиктовать мне свою волю? Только рука богов могла внести смятение в мою душу, заставить отступить. Так думаю я сейчас. Тогда же я подсознательно чувствовал, что непреклонная воля синедриона была сильнее моей воли, воли безответственного филантропа, роль которого я сам для себя и выбрал.

План Помпония Флакка расколоть иудейское общество, ввести в его среду новые религиозные ценности воодушевил меня в первую очередь потому, что он открывал возможность досадить Каиафе и членам синедриона за унизительность принуждения, которому я подвергся с их стороны во время суда над галилеянином. Я тайно развил бурную деятельность и кое в чем преуспел. Скорее всего, синедрион знал о моих стараниях, но что он мог противопоставить? Только сплочение рядов истинно верующих!

Сейчас многие догадываются, что «новая религия возрастала под сенью римского закона и под его покровительством». Но кто помнит, как выглядело само покровительство в действительности? По объективным причинам учение провинциального философа было обречено на забвение: мощное противодействие синедриона, отрицательное отношение фарисеев, имевших, как известно, огромное влияние на толпу. В Иерусалиме не было духовной опоры, не существовало среды, которая впитала бы, охранила и взрастила посеянные пророком семена. Как бы вразрез с объективными причинами учение было спасено.

Если это так, боги не зря заботились обо мне. Правда, в те далекие времена я думал, что мною двигали мои личные обиды, личные интересы, но на то они и боги, чтобы знать, как направить мои усилия в нужном направлении.

Вспоминая события тех дней, знаю наверное: по форме казнь пророка носила религиозный характер, но истинное состояние вопроса отражало политические интересы, и знали об этом только главные действующие лица. Постулат пророка о едином Боге для всех людей земли разрушал религиозную основу единства еврейских племен. Синедрион понимал, что этим мощным оружием захочет овладеть Рим, чтобы использовать его в механизме управления их же страной. Последовавшая за казнью пророка скрытая политическая схватка не приносила явного перевеса ни той, ни другой стороне.

А сколько уже написано о далеком для меня философе. Такие небылицы! С такой уверенностью! Но ведь я был непосредственным свидетелем и участником тех событий!

Как это толпа дважды бичевала пророка, когда он находился под стражей римлян и в Антониевой башне, где стоял наш гарнизон? Да иудеи боялись рядом пройти. Иуда уже стал предателем! Это было бы возможно, если бы галилеянин прятался, но у того и в мыслях ничего подобного не было – он пришел проповедовать. Конечно, при возникновении религиозного учения создаются притчи для трактовки нравственных ценностей – наследие будущим поколениям. Но почему Иуда?

На том же уровне создан эпизод об изгнании галилеянином кого-то из храма. Торговля всегда считалась богоугодным делом, и умный философ должен был понимать, что преследование торгующих вряд ли найдет путь к сердцам верующих. Изгнание же торгующих могло произойти в том случае, если человек подвергся тяжелому житейскому удару и его душа была выбита из привычного равновесия. Помнится, там что-то происходило, не упомянутое в документах.

А какие тонкие замыслы осуществлялись для перевоплощения беспощадного к христианам Савла в их же идейного вождя, ныне апостола Павла! Непомерное честолюбие, стремление к лидерству были искусно направлены на службу христианству. Его знание, энергия, ораторское искусство захватили души тысяч прозелитов. Сила убеждения нового апостола вовлекла целые толпы в лоно новой церкви.

Но события развивались нашими стараниями!

Стали раздаваться голоса об ошибке, совершенной синедрионом. Посмотрите, как неотвратима победная поступь духовного наследия пророка Иисуса! Как заманчиво приобщить духовный взлет новой религии к прежним религиозным ценностям. Но тогда новые постулаты Иисуса должны рассматриваться не как ересь, а как развитие иудейской религии. Опоздали! Единственный раз обстоятельства предоставили людям выбрать путь своего развития на века… и они ошиблись.

Удовлетворенный сделанными выводами, прокуратор, повинуясь душевному порыву, перешел к оценке своего жизненного пути.

– Некоторые известные мне вольнодумцы отвергают участие богов в любых областях человеческой деятельности. Даже если это и так, то моя жизнь и без иудейского пророка интересна и достойна зависти многих.

Сколько удивительных событий, необыкновенных приключений! С какими интересными людьми свела меня судьба!

Я прошел дорогами власти, в мои руки попали большие богатства, любовь прекрасных женщин освещала мой жизненный путь. И после того, что подарила жизнь, мне еще о чем-то сожалеть?

Часть I

Понтий Пилат. Суд

Ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду дворца Ирода Великого тяжелой поступью вошел пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Это был атлетически сложенный человек в тоге из легкого египетского полотна с пурпурной каймой понизу, свидетельствующей о его принадлежности к сословию всадников. Весь внешний вид прокуратора олицетворял твердость и уверенность. Лицо отражало жесткость, свойственную римлянам, прошедшим тяжелый воинский путь, а затем ставшим чиновниками римских провинций; эти люди привыкли к подчинению и командованию, точному выполнению воинского, а теперь гражданского регламента.

Однако правильные черты прокуратора свидетельствовали о больших природных данных, не растраченных им в условиях жизненной борьбы. В этих чертах не было ожесточенности и ограниченности, скорее угадывалась склонность к принятию неординарных решений, не говоря уже о недопустимости брутальных солдафонских штучек, столь свойственных выходцам из низов.

Взгляд прокуратора был спокоен: предстоящая процедура полностью ясна, и оставалось только выполнить неизбежные в таких случаях условности. Еще вчера было известно о суде над двумя иудеями, совершившими преступления против граждан Рима. Один из них, Варрава, убил легионера, защищая от посягательств свою жену, за что был обречен на смертную казнь. Другой, уже известный разбойник по имени Гестас, на Сехемской дороге ограбил и нанес телесные повреждения римскому гражданину, направлявшемуся в Иерусалим, но был схвачен разъездом сирийской вспомогательной турмы.

Преступления были очевидны, документы подготовлены, прокуратору следовало только выполнить некоторые формальности. Полный решимости без проволочек закончить эту работу, прокуратор, мысленно воспроизводя порядок судопроизводства, направился к курульному креслу, расположенному под специально натянутым тентом: воздух уже потерял утреннюю свежесть, чувствовалось приближение азиатской жары.

Курульное кресло было изготовлено по официальным канонам. Верхняя часть спинки кресла изображала римскую волчицу так, что открытая пасть зверя со страшными клыками располагалась прямо над головой прокуратора. Горожане, приходившие в преторию под воздействием винных паров или наркотиков, позднее невольно совмещали лицо прокуратора с клыками волчицы и разнесли по всей Иудее молву о кровожадности и хищной беспощадности прокуратора.

Пересекая крытую колоннаду, прокуратор вдруг приостановился, и его внимательный взгляд выразил удивление и досаду.

Удивление объяснялось появлением третьего подсудимого, а досада – задержкой судебного разбирательства: прокуратор плохо переносил жару. Сегодня был день преддверия иудейской Пасхи, и хотя прокуратор никогда не интересовался религией иудеев и в душе относился к ней с презрением, как и к верованиям всех варваров, он все же ощущал приближение большого праздника. И легионеры дворцовой центурии, и чиновники канцелярий, и челядь дворца считали себя уже свободными от любых обязанностей, что, как известно, сопровождает почти всякое празднество. Сам прокуратор неодобрительно относился к судебным заседаниям и тем более казням в праздничные и предпраздничные дни, но понимал невозможность переноса суда также и по той причине, что большая толпа иудеев, собравшаяся на площади, испытывала те же чувства, что и толпы римлян, жаждущих хлеба и зрелищ и с большой радостью занимающих места в цирке во время боев гладиаторов. С некоторых пор Понтий Пилат в силу ряда обстоятельств и под впечатлением воспоминаний о былых бесчисленных баталиях с брезгливостью относился к кровожадным развлекательным инстинктам толпы. В прошлом и сам большой любитель подобных развлечений, прокуратор в свои пятьдесят лет полностью к ним охладел.

Вид толпы, собравшейся перед дворцом Ирода Великого и застывшей в напряженном ожидании, был ему неприятен. Понтий Пилат сразу осознал, что возникшее напряжение толпы имеет прямое отношение к вновь появившемуся осужденному. Прокуратор остановил на нем свой взгляд.

Перед ним стоял сухощавый человек лет тридцати, чуть ниже среднего роста, далеко не богатырского здоровья. Талиф грубой выделки провисал широкими складками до изношенных сандалий. Голова была непокрыта, и волосы ниспадали до плеч, открывая высокий лоб; небольшая бородка окаймляла лицо с тонкими, хотя и несколько неправильными, иудейскими чертами. Темные глаза выражали ум. Вся его поза отрешенности и безнадежности показывала, что он не питает никаких иллюзий по поводу своей дальнейшей участи.

Прокуратор увидел связанные руки осужденного и уяснил степень преднамеренной жестокости. Руки были туго перехвачены сзади веревками, что прекращало приток крови, доставляя страдания осужденному при каждом шаге. Это наводило на мысль о стремлении преследующих не упустить любой возможности мучить его. Однако во взгляде этого человека угадывалось внутреннее упорство.

Уже сидя в кресле, прокуратор повернулся к римскому актуарию, выполняющему обязанности секретаря и ведущему производство дел.

– Галилеянин доставлен стражей синедриона перед самым твоим приходом, игемон, и я даже не успел сдвинуться с места.

У Пилата возникла мысль о неслучайности такого совпадения. Мысль возникла и пропала, как малозначимая для дела, но она привела к новой; прокуратор обратился к актуарию:

– Распорядись, чтобы с галилеянина сняли ремни.

Актуарий подошел к обвинителю синедриона Сарейе, которого знал по прежним разбирательствам, и стал что-то ему говорить. Представитель синедриона, судя по голосу и жестам, возражал. Тогда прокуратор повернулся в кресле всем телом и посмотрел на обвинителя, тот склонился в поклоне, поняв, что в следующее мгновение его просто вышвырнут с территории дворца, и тут же отдал приказание. Еще не успев вернуть тело в прежнее положение, прокуратор услышал шум толпы: последовала реакция на его распоряжение. Он уловил ропот неодобрения. Галилеянин, вздохнув посвободнее, начал с трудом выпрямлять затекшие руки, прокуратор же стал рассматривать толпу, столь неодобрительно отнесшуюся к его сострадательному поступку. Понтий Пилат выделил множество фарисеев в хитонах с голубой каймой, бесноватых фанатиков, мелкого служилого люда, всегда толкущегося около храма, присутствовали, однако, мелкие ремесленники и торговцы – и все эти люди выражали недовольство приказом прокуратора.

«Скорее всего, на суд доставлен бродячий проповедник, – подумал Понтий Пилат, – проповедует что-то неприемлемое для левитов и первосвященников, ненароком задел интересы и мелкого люда. Большинство собравшихся – враги этого несчастного пророка. Кто-то обо всем позаботился заблаговременно».

Вся обстановка указывала на то, что на прокуратора постараются оказать давление. Неосознанно в душе его возникло чувство протеста. Его, римского прокуратора, наделенного громадной властью, хотят принудить принять решение, нужное варварам, неспособным выставить даже одного полного легиона, все усилия которых устремлены на соблюдение каких-то религиозных правил.

– Кем доставлен сопроводительный документ, кто его подписал, в чем обвиняется галилеянин?

Актуарий сделал несколько шагов к прокуратору.

– Документ направлен из канцелярии синедриона, подписал его начальник канцелярии, член синедриона Озания; заключенного сопровождают стража синедриона и обвинитель. Галилеянина обвиняют в попытке захвата власти в Иудее. Речь идет о том, что он громогласно утверждает себя наследником царя иудейского и, следовательно, претендует на трон царей, пренебрегая протекторатом великого Рима. В документе отмечается факт возникновения в городе волнений; дальнейшее развитие событий может привести к непредсказуемым последствиям. По существующим законам человек, претендующий на царствование, должен быть казнен. От имени синедриона Озания требует для галилеянина смертной казни.

Опять интриги первосвященника Каиафы. Какая забота о римском протекторате! Мелкий хитрец! Отлично знает, что два римских легиона укрепят наш протекторат и без его стараний. А вот его истинные цели мне совершенно не ясны.

Прокуратор сделал знак актуарию, поднял левую руку, объявляя о начале суда. Легионеры дворцовой центурии переменили позу, крепче сжав копья, толпа притихла. Слово было предоставлено обвинителю синедриона, и тот хорошо поставленным голосом в соответствии с правилами цветистой восточной речи начал пересказывать содержание сопроводительного документа:

– Богоизбранные иудеи! Вам известно, что находящийся под стражей Иисус бен Иосиф из Назарета бродит по дорогам Иудеи и проповедует свое учение. Суть учения непонятна правоверным иудеям: то ему не нравится запрещение работать по субботам, то он защищает падшую женщину, достойную быть побитой камнями за свою неверность, то он призывает проявлять любовь к ближнему, как будто мудрейшие первосвященники от имени Господа нашего учат ближних своих ненавидеть. Ничего страшного, если бы он просто ходил и разъяснял людям свое понимание вещей, но самомнение этого человека стало настолько вызывающим, что сегодня он уже заявил о себе, как о сыне Божьем, и утверждает о своем праве и возможностях обеспечить царство Божие на земле всем иудеям. Ясно: этот человек рвется к власти. Проповедует он и о том, что храм Иерусалимский – для молящихся глупцов, и отрицает храм как национальную святыню.

Как расценить вчерашние события, когда Иисус из Назарета схватил толстую веревку и стал бить и гнать из храма торгующих, крича при этом об осквернении дома его Отца, нашего Господа? Этот человек арестован стражей. Но он и сейчас не понимает, кто собрался на площади храма и на кого он поднял руку. В портиках храма расположились лучшие финансисты страны, люди торговых гильдий, представители важнейших ремесел. Вся коммерческая элита страны отражена, как в капле воды, на торговой площади храма. Разве человек, прибывший из глубокой провинции, знает, как сложен механизм управления страной, как трудно обеспечить национальное благоденствие? Иисус бен Иосиф стал нас учить, во что верить и как жить, а сам перебивался милостыней своих сограждан. Непонятная крайность – избиение торгующих в храме при его проповеди любви к ближнему. Иисус из Назарета не может принести нам новых духовных ценностей. Конечно, многое исходит от его неграмотности, непонимания, излишнего честолюбия, и многое можно простить, но провозглашать самого себя наместником Бога на земле недопустимо, ибо в писании сказано: если когда-либо между вами явится пророк, который будет творить чудеса, и захочет ввести нового бога, и станет призывать простодушных уверовать в его бога, – этот пророк и духовидец подлежит смерти.

И, чтобы понять правоту сказанного, надо помнить, что сказал Господь: «Я есмь Ягова, вечный, первый и последний. Я не передаю ни имени моего, ни власти. Не было бога до меня, нет бога рядом со мной, не будет бога после меня.

В устремлениях Иисуса из Назарета выдать себя за наместника Бога на земле таится опасность неповиновения властям, противостояние римскому протекторату. Уже сейчас в городе неспокойно, в народе наблюдается брожение религиозных страстей. Священный синедрион, уяснив опасность для страны, источником которой является осуждаемый, считает необходимым в целях устранения неисчислимых бедствий и сохранения благоденствия правоверных иудеев приговорить Иисуса из Назарета к смертной казни. Священный синедрион уверен, что, встав на позицию защиты правопорядка и интересов почитаемого нами великого императора Тиберия, прокуратор Иудеи утвердит приговор…

Доверяя своему актуарию, прокуратор переключился на свои заботы. В отряде дворцовой стражи появился новый центурион, довольно молодой человек – Муний Луперк, имеющий о себе высокое мнение, и к тому же весьма энергичный. Прокуратор не уяснил до конца, то ли это скрытый соперник (особых заслуг за ним не числилось), то ли его направили в Иудею с какой-то тайной целью. Многолетняя служба в администрации заставляла думать об осторожности, о скрытых подводных камнях – особых покровителей у Понтия Пилата не было; хотя император Тиберий и знал его лично, но тем более… Муний Луперк постоянно говорил о своих административных способностях, критиковал решения прокуратора и убеждал всех, что эти обязанности он выполнил бы значительно лучше. Конечно, все это можно было бы приписать глупости юнца, но чувство досады не оставляло Понтия Пилата. Серьезных проступков центурион не совершал и нес службу строго в пределах официальных предписаний.

Окончив свою речь, Сарейя поклонился прокуратору и поцеловал перстень на своей руке в знак того, что сказанное им является истинной правдой.

Прокуратор, размышляя о служебных тревогах, тем не менее уловил суть пламенной речи обвинителя. У обвинителя синедриона хорошо отработана бездоказательная система обвинения. Какие словесные штампы! Он точно знает, как и что следует понимать простому иудею, что желает божественный император и что для этого нужно сделать прокуратору. Штампы! Однако как они действуют на толпу, как быстро они ее ориентируют! Недаром подобные штампы использовали еще в Египте тысячи лет назад и, несомненно, будут использовать в будущем. В сущности, они безотказны, так как не требуют умственного напряжения от исполнителя и каких-либо способностей от власть имущих. А в результате только за то, что проповедник кого-то ударил веревкой, – смерть.

Актуарий, наклонившись к прокуратору, тихо проговорил:

– Никаких новых положений обвинения выступающим выдвинуто не было.

– На основании каких установлений обвинитель требует смертной казни: закона или обычая, закрепленного в религиозных документах?

– Такого документа нет, – ответил актуарий.

– Что ж, Озания не понимает вопроса, выдавая одно за другое? Для нас это не одно и то же.

– Да нет, все они понимают. Привыкли действовать под эгидой божьего наказания; исходное положение о божьем наказании позволяет вообще устранить такое понятие, как закон. В данном случае синедрион перепутал нас со своими подданными.

Прокуратор подался всем телом к задержанному и спросил:

– Называл ли ты себя царем иудейским и зачем?

– Я называл себя сыном царя небесного, – ответил галилеянин, показав на небо, – там мое царство, также как и царство всякого верующего в Господа.

– Ну, а что ты скажешь о захвате государственной власти?

– Как я могу захватить власть, – заговорил галилеянин, – имея рядом только двенадцать спутников, с трудом обеспечивающих себе пропитание. Я не имею серьезной опоры в среде верующих. Мои попытки нести истину, любовь к ближнему и сострадание к потерпевшим жизненное крушение находят слабый отклик среди детей небесного Отца моего. Слишком жестки каноны веры: они неспособны родить в душе иудеев теплоту духа и сострадание к ближнему. Цель моих проповедей лежит далеко от трона царей иудейских, а написанное – просто глупость врагов, которые хотят меня погубить.

Понтий Пилат окаменел. За много лет жизни он увидел человека, владеющего светом истины. Прожив долго на Востоке, прокуратор и сам проникся, не замечая этого, верой в понятие истинности бытия и в то, что узревшему такую истину открываются тайны, знание которых делает его хозяином жизни, и неудивительно, что следующий вопрос прокуратора был:

– А что такое истина?

Галилеянин развел руками и стал говорить о созревании истины в душе верующего и что она доступна людям, достигшим высокой степени познания духа.

Прокуратор был разочарован. Чуда не произошло, и он сразу потерял к этому вопросу интерес.

– Каково твое отношение к священнослужителям и к храму, который ты, как следует из документов, собрался разрушить?

Галилеянин встрепенулся, от его обреченности не осталось и следа, глаза загорелись, тело напряглось.

– Да это же паразиты на духовном теле Отца моего. Левиты, спекулируя на его заветах, убеждают верующих, что посредниками меж людьми и богом могут быть только они. Любой иудей, где бы он ни жил, каждый год обязан пожертвовать храму дидрахму, и каждый обязан в течение жизни лично принести жертву в храме хотя бы один раз. Хорошо устроились, живя в неге и не зарабатывая хлеб в поте лица своего! Я же говорю: каждый верующий может обратиться к Отцу небесному нашему сам, и для этого совершенно не нужен храм Иерусалимский. Воистину это ловушка для душ человеческих, связанная с материальными приношениями, жертвенными животными, которых в итоге племя левитов и съедает – в городе продается только кошерное мясо. По своей прежней наивности я верил в силу слова и духовного начала. Сейчас я понимаю: слово не может повлиять на многотысячное племя, сплоченное только личными интересами, да еще если речь идет об отказе от жизненных благ. Один, два человека от них могут отказаться, но все племя левитов – никогда. Но понимание пришло ко мне слишком поздно, после совершения мною серьезных ошибок. Вчера в состоянии невменяемости я стал гнать торгующих из храма и кричал, что они, левиты, устроили из храма божьего торжище, что они всюду ищут выгоду и готовы продать ради этого веру отцов наших, и потому всех их нужно выгнать из храма вон. Мною совершена серьезная ошибка. Она да трагические события предыдущего дня и должны привести меня к гибели. Вот тогда и схватила меня дворцовая стража за нарушение порядка. Сейчас я не удивляюсь фантастическим обвинениям синедриона – они видят во мне непримиримого врага; к таким же выводам могут прийти и другие – пример заразителен.

Галилеянин как бы осекся. Впрочем, главное он сказал.

Но прокуратор задавал уже новый вопрос:

– Как ты относишься к власти кесаря?

Ответ последовал незамедлительно:

– Все от Бога, Отца нашего небесного. Богу – Богово, кесарю – кесарево.

Прокуратор повернулся к актуарию.

– Изложи наше мнение, Нумизий Руф.

Актуарий вышел вперед и прочитал подготовленное решение суда. Заслушав мнение сторон, суд прокуратора пришел к следующим выводам:

– Римским властям нет дела до нарушения галилеянином порядка в Иерусалимском храме, нет дела и до того, как молиться и понимать каноны веры, а также и до роли левитов и первосвященников в иудейской церкви. Обвинения в том, что подсудимый стремится стать царем иудейским и создать в земле иудейской царство небесное, не имеют в документе юридической доказательности. Установлен факт лояльности галилеянина к власти кесаря. Причины волнений среди населения в Иерусалиме приведены без должного анализа. Если отрешиться от предпасхальных приготовлений, как это удалось члену синедриона Озания, можно сделать предположение о стремлении толп иудеев, направляющихся в Иерусалим, уничтожить военные римские подразделения, находящиеся в городе. Данное дело в том виде, в каком оно представлено в преторию, касается юрисдикции или синедриона, или тетрарха Галилеи Антипы Ирода.

– Хорошо. Срочно составь документ за моей подписью и направь его тетрарху вместе, конечно, с галилеянином к нему на суд. Тетрарх прибыл сегодня утром и остановился в своем дворце в Вифседе. Ну да эти варвары лучше нас знают, где находится их царь.

Прокуратор был доволен. Удалось обосновать и перевести дело к тетрарху, ухищрения синедриона ни к чему не привели. Зря галилеянин имел такой обреченный вид и так серьезно отнесся к маленьким недоразумениям – подумаешь, побил посуду в храме. А еще говорят, что пророки могут предвидеть будущее.

Но непонятная тревога сохранилась в глубине сознания.

– Все-таки пошли человека к дому тетрарха, – тихо сказал прокуратор, – надо знать, чем все это кончится. А мы продолжим суд.

Прошло около получаса, когда актуарий, наклонив голову к прокуратору, проговорил:

– Прибыл наш человек, посланный к дворцу тетрарха, и рассказывает о странных событиях. Разговор обвинителя Сарейи с тетрархом наблюдался со стороны, был краток и состоял из нескольких фраз: «Скажи Каиафе, что я в курсе всех событий и не собираюсь таскать для него лепешки из раскаленной печи. Пусть сам о себе позаботится. А теперь пошел вон отсюда». Сарейя покрылся красными пятнами и бросился в канцелярию синедриона, а галилеянина стража повела сюда; скоро они будут здесь.

Хотя Нумизий Руф и кончил докладывать, прокуратор положение головы не менял, а значит, хотел услышать его мнение.

– Думаю, – начал тот, – в преторию будут доставлены более обоснованные с юридической точки зрения документы.

– А если перенести разбор данного дела? Проведем его сразу после праздника.

– Существует порядок, – продолжал Нумизий Руф, – по которому все дела, начатые в предпасхальные дни, должны быть закончены не позднее шести часов вечера: осужденные – вывезены из города, приговоренные к смертной казни – казнены. По моему мнению, традиции не следует нарушать. Игемон знает, чего можно ожидать от иудейской толпы, да и речь-то идет о полоумном крамольнике – одним иудеем больше, одним меньше.

– Хорошо, – подумав, сказал прокуратор, – сделаем перерыв, – и направился к высокой двери, искусно сделанной из ливанского кедра и обшитой листовым серебром. Дверь вела в прохладные залы дворца, и Нумизий Руф уже надеялся, пользуясь своим положением, избавиться на некоторое время от невыносимого пекла, уже навалившегося на город. Тихий голос назвал его по имени, и он узнал Иосию из Симона, своего знакомого, служившего в канцелярии синедриона. Оба были ценителями греческой философии и потому доброжелательно относились друг к другу. Иосия заговорил на греческом, и, хотя он свободно владел речью любимых философов, сегодня слова плохо ему подчинялись.

– Уважаемый друг! Сведения, которыми я располагаю, очень хитро доведены до меня и лишь для того, чтобы быть переданными тебе. А сведения – чрезвычайной важности; намерения некоторых лиц кажутся просто невероятными. Я являюсь орудием в чужих руках, но вынужден участвовать в заговоре синедриона: что-то серьезное поставлено на кон; исключается желание просто попугать. Сказанное будет касаться твоего начальника Понтия Пилата.

Нумизий Руф вспомнил скрытую тревогу прокуратора во время суда над галилеянином и спросил:

– Дело связано с галилеянином?

– Да!

– Сказанное здесь может иметь серьезные последствия, и я прошу тебя, Иосия, пересказать мне все, что ты знаешь.

– Как я понимаю, план исходит от Каиафы и Анны, его тестя, а эти два первосвященника настолько влиятельны в синедрионе, что очень немногие имеют смелость с ними не соглашаться. Повторяю, я не знаю причин, да, по-моему, их не знает никто. Ясно одно: галилеянин должен умереть. Сейчас обвинитель Сарейя вернется с более серьезными документами, ведущими беднягу галилеянина прямо на крест. Но, зная характер прокуратора и его упрямство, а также юридическую уязвимость некоторых положений документа, решено любыми средствами заставить прокуратора утвердить смертный приговор. Для такой цели выбрана матрона Клавдия. Да, да! Супруга прокуратора. Вчера она выходила в город без служанки, и хотя лицо ее было закрыто, кто в Иерусалиме ошибется. Будет распущен слух о преступной связи галилеянина и матроны Клавдии, а поскольку ее видели в городе, слухи падут на подготовленную почву. Какое дело водоносу, что она шла в противоположную сторону от места жительства галилеянина; для него важно, что она была в городе. Ночной сторож Менахем видел, как матрона Клавдия с высоты Антониевой башни, расположенной рядом с храмом, подавала кому-то знаки, и готов принести клятву на Священном писании. Таких найдется сколько нужно. Слух будет обрастать все новыми подробностями, поддерживаться постоянно. Конечно, он дойдет до наместника Сирии Помпония Флакка. Будет сделано все, чтобы ложь достигла слуха самого императора Тиберия. Карьера Понтия Пилата будет решена в три месяца. Его вынуждены будут забрать из Иудеи и, скорее всего, отправят в отставку. С такой репутацией римляне не смогут перевести его в другое место. Да! Почему-то вопрос жизни и смерти галилеянина очень важен для Каиафы. Хотелось бы знать, почему. Первосвященник Каиафа не тот человек, который может запустить механизм давления, не взвесив вопрос до конца.

Нумизий Руф стоял бледный, как мел. Капли пота стекали по его лицу.

– Я не могу сказать Понтию Пилату об услышанном, ты не имеешь о нем достаточного представления. В случае потрясения он переходит на конкретное мышление, и тогда я сразу становлюсь его врагом. Иосия, ты же знаешь: все мое достояние заключается в должности, а приобрести в лице прокуратора личного врага равнозначно самоубийству.

– Уважаемый друг! Прошу прощения за то, что вынужден сообщать тебе тяжелые новости, но и промолчать я не мог. Единственный совет – ищи обходной вариант: найди человека, которого прокуратор может выслушать. И действуй, действуй, дорогой друг, времени так мало. Уже показалась и храмовая стража с галилеянином.

– Кажется, я знаю, как надо действовать. Благодарю тебя, Иосия.

Быстрым шагом, снимая на ходу с пальца золотое кольцо с печатью, Нумизий Руф направился в канцелярию. Увидев рассыльного, смышленого молодого сирийца, к которому он был расположен за его добрый нрав и желание всем услужить, актуарий подозвал его к себе.

– Ты знаешь Амана Эфера, командира сирийской алы? Да? Это хорошо. Беги к нему, передай кольцо и скажи, что произошли чрезвычайные события и что он нужен здесь. Пусть скачет на коне и чем скорее, тем лучше. И сразу ко мне. Скорее!

Появилась надежда сохранить себя в этой катавасии. Возбужденно шагая по канцелярии, Нумизий Руф думал об Амане Эфере. Этого человека связывали с прокуратором невидимые нити, и хотя командир сирийской алы вел себя на людях скромно и не подавал никакого повода так думать, люди канцелярии были уверены: в римском протекторате на восточном побережье Срединного моря существует только одно лицо, от которого прокуратор может спокойно выслушать самые тяжелые и неприятные известия, – Аман Эфер.

Уже слышен стук копыт, быстро скачет, значит, осознал тревогу. В канцелярию поспешно вошел высокий красивый грек, выдающий себя за сирийца. На нем была легкая кожаная кираса, серебряный шлем дорогой ручной работы в стиле времен Александра Македонского, обычные сандалии с ремнями, на левом плече, закрепленный дорогой пряжкой, висел темно-синий гематий. Аман Эфер излучал доброжелательность и был раскован в общении. В манере его поведения угадывалась и внутренняя сдержанность, а для внимательного глаза просматривалась разумная воля в поведении и мышлении. Этими качествами он снискал себе доверие полудиких сирийских наездников и уважение римского служилого люда. Стремительный вид декуриона и его снаряжение свидетельствовали о том, что он прибыл непосредственно с воинских учений.

– Уважаемый друг! У нас десять минут времени, а сделать необходимо так много.

Актуарий быстро пересказал содержание недавнего разговора. По решимости, нараставшей в глазах грека, Нумизий Руф понял, что Аман Эфер готов действовать.

Прокуратор возлежал на ложе. Около него на серебряных и дорогих глиняных блюдах тонкой работы с острова Родос лежали гранаты, инжир, грозди винограда, стояли чаши с апельсиновым соком и кусочками льда. Увидев входящего, прокуратор показал на ложе по другую сторону стола; взгляд его стал тревожным.

– Твой приход в походном снаряжении говорит о неотложных и важных делах, которые ты принес в мой дом, и касаются они меня. Только тревога обо мне могла заставить тебя нарушить правила визитов, которым ты неукоснительно следуешь. Я слушаю тебя, Аман. Говори.

Давно Понтий Пилат не находился в состоянии такого душевного потрясения. Жилы на его лбу и шее стали набухать, руки все сильнее сжимали край ложа, на котором он уже сидел, язык готов был отдавать самые невероятные приказы. В голове рождались планы мести, и каждый новый сменялся еще более чудовищным, вплоть до истребления толпы иудеев на площади дворца.

Аман Эфер понимал душевное состояние прокуратора.

– Сейчас не время думать о мести, об этом будем говорить завтра. Собери всю свою волю. Через пять минут ты выйдешь в судебное присутствие и утвердишь смертный приговор галилеянину. Ни у кого даже мысли не должно возникнуть, что такое решение принято под чьим-то давлением. На сегодня другого выхода нет.

Настала минута, когда Понтий Пилат смог заговорить:

– Сейчас я столкнулся с новой, непонятной для меня силой. Раньше я ее не чувствовал достаточно ясно, за что и наказан.

– Чем возмущаешься, Понтий? Ты видишь перед собой страну, народ которой религиозен до фанатизма. Всякая попытка истолковать по-новому основные положения его религии приводит к обвинению реформатора в ереси с тяжелейшими для него последствиями. Определенная степень фанатизма коснулась и высшего руководства. Однако они хитрые и дальновидные политики в жизни, и я не уверен в искренности их фанатизма.

Мне хотелось бы, прокуратор, предложить тебе взглянуть на события с иной высоты.

Попытка руководителей синедриона оказать на тебя давление есть итог накопления в обществе сил, противостоящих римскому владычеству.

На мой взгляд, существуют три причины, приведшие сегодня к кризису взаимоотношений Рима и Иудеи.

Первую причину я сформулировал бы кратко: иудаизм, теократия, синедрион. Иудаизм – религия национальной замкнутости, религия только иудейского народа, и религиозное руководство всеми силами поддерживает данное ограничение в противоположность другим религиям, которые стремятся распространить свое влияние на близлежащие народы. Именно религиозная замкнутость обеспечивает теократическую форму управления страной.

Синедрион представляет верховную структуру теократии Иудеи и является на сегодня чисто религиозным учреждением, что и определяет религиозное содержание всей общественной жизни страны. Государственные функции в стране выполняете вы, римляне.

Вторая причина связана с протекторатом Рима, с созреванием сил освобождения Иудеи от римского Протектората. Такие процессы в обществе с бытующим убеждением своей избранности и должны существовать. Вы же, римляне, делаете вид, что ваше пребывание в этой стране является для всех понятным благом, против которого нормально думающие люди возражать просто не могут.

Посмотри, что делается кругом. В горах появились вооруженные отряды зелотов. Начали действовать так называемые сикарии-кинжальщики; они убивают легионеров и своих соотечественников, сотрудничающих с римлянами.

– Третья причина – мессианство. После упразднения царского титула в Иудее Рим принял тяжесть управления Иудеей на себя. От взаимного неприятия, непонимания не спасут ни льготы, дарованные императором Августом, ни даже тот бык и два ягненка, которые ежедневно приносятся в жертву по приказу императора в Иерусалимском храме.

Левиты съедают императорского быка и двух ягнят, но неспособны организовать и направить развитие общества в нужное русло. Сами левиты желают спокойствия в стране и не намерены возглавлять борьбу против римлян. Иудейское общество переключилось на развитие идей мессианства. Мессия должен освободить страну от римского владычества и создать независимое государство. Если иудеи признали мессианство чуть ли не как реальность сегодняшнего дня, то члены синедриона понимают: любая попытка практической реализации этой идеи будет потоплена римскими войсками в крови. Однако в идее мессианства скрывается и великое достоинство: любого реформатора религии можно с помощью римлян отправить на крест.

Члены синедриона правильно рассчитали. Помощи нам ждать неоткуда, а для применения силы нет серьезных оснований. Судя по степени давления, произошло серьезное событие, угрожающее интересам первосвященника Каиафы или его ближайшего окружения. Только узнав причину, побудившую Каиафу действовать так жестко, мы сможем сделать правильные выводы. Раньше пророков, подобных галилеянину, просто забивали камнями, а этого Каиафа почему-то хочет отправить в царство теней твоими руками. Сам я теряюсь в догадках, но точный ответ знают Каиафа, Антипа Ирод, Анна – тесть Каиафы. От них мы ничего не узнаем. Знает причину и галилеянин, но боится за своих учеников, бывших свидетелями предполагаемых событий. Свидетелей уже ищут по всему городу. Они спрятались и затаились, потому, что осознали опасность для своей жизни. Скорее всего, речь идет о событиях, произошедших на расстоянии одного дня пути от Иерусалима. Надо выяснить, какие несчастные случаи, в том числе и случаи со смертельным исходом, произошли прошлой ночью, а чтобы сузить сектор поисков, спроси галилеянина на допросе, по какой дороге он со спутниками шел в Иерусалим. Сейчас же, Понтий, ты выйдешь и утвердишь смертный приговор, каким бы невиновным ни был этот галилеянин.

Аман Эфер поднялся.

– Для пользы дела будет лучше, если я покину тебя. Мое пребывание здесь не должны связывать с дальнейшими событиями.

– Иди, прокуратор поднял голову, – теперь я способен вести дело.

Ясная, спокойная речь декуриона, его совет разграничить дела сегодняшнего и завтрашнего дней вернули Понтию Пилату деловую форму. Он срочно вызвал начальника тайной канцелярии и дал указание собрать сведения о происшествиях и смертных случаях в городе и окрест на расстоянии дня пути от Иерусалима. Прокуратор смотрел вслед уходящему начальнику канцелярии и думал о возможности привлечения его к будущим своим планам. Он понимал людей тайных канцелярий, которые только наполовину подчинялись ему; вторая же половина их работы связана с наблюдением за его деятельностью и им самим.

Прокуратор приготовился внимательно слушать содержание документов, касающихся галилеянина. Он представлял глубину лжи и подлости обвинительного документа синедриона. Что там может быть правдой, если необходимо прибегать к такой мере давления? Понтий Пилат в глубине души оставался прямолинейным солдатом – врага видел как бы поверх щита. Последнее время он принимал служебные подлости, как необходимые правила игры управления, удержания власти. Теперь, когда подлость схватила за горло его самого, все в нем клокотало и звало к мщению.

– Как посмели! Как я допустил, что они смогли посметь?!

Он уже знал, что сегодняшние его победители скоро по-другому оценят развивающиеся события: они еще не поняли, кому решились диктовать свою волю. Будут пущены в ход и хитрость, и коварство, и сила – все, чтобы первосвященник Каиафа осознал свою роковую ошибку. Исчезнут его власть, авторитет, богатство, угаснет его род на Иудейской земле!

Толпа на площади бушевала. Видимо, пока его не было в должностном кресле, страсти вышли за пределы дозволенного.

Актуарий сообщил, что доставленные документы по-новому трактуют вину галилеянина, и обвинение носит политический характер. Он обвиняется в принадлежности к секте есеев из оазиса Энгеди, известного рассадника смуты против власти кесаря. Установлено, что трое его спутников, а именно: Симон, Петр и его брат Андрей – принадлежат к партии зелотов; из них Симон является сикарием. Группа галилеянина прибыла в Иерусалим на Пасху для организации народных волнений против протектората Рима, намереваясь использовать громадное стечение народа по случаю предстоящего праздника. Действия преступной группы начались с организации беспорядков в Иерусалимском храме с целью его поджога, однако были пресечены храмовой стражей. Главарь этой группы, Иисус из Назарета, арестован и на основании документов следствия приговорен судом синедриона к смертной казни. Основание для обвинения – организация народных выступлений против власти кесаря. К обвинительному заключению приложена копия отчета агента синедриона, внедренного в преступную группу Иисуса из Назарета, некоего Иуды из Кариота. Подпись последнего подтверждают собственноручно все члены большого синедриона.

Толпа взорвалась ненавистью. В воздухе замелькали кулаки, криком оскалились лица:

– Распни его! Распни! Пусть кровь его будет на детях наших!

– Да что же это такое?! Многие и не видели его ни разу, а готовы детей своих заложить судьбе. Ну, варвары! Воистину варвары, а еще обижаются, когда их так называют.

Постепенно ярость толпы стихла. Любопытство стало преобладать: у кресла прокуратора что-то происходило.

– Прочитай донесение галилеянину, послушаем, что он скажет, – обернулся прокуратор к актуарию.

Выслушав содержание донесения, галилеянин как-то криво усмехнулся.

– Иуда не мог написать донесения – он и слов-то таких не знает. Иуда – искренний человек, но слаб духом. Видимо, не уберегся и попал в руки костоломов из тайной канцелярии синедриона, а под пыткой чего не подпишешь. Скорее всего, и здесь действительно стоит его подпись.

Актуарий подошел к прокуратору.

– Я напоминаю, игемон, что завтра праздник иудейской Пасхи, и по существующей традиции один из осужденных может быть помилован по желанию народа, находящегося на площади.

– Зачем же нам заботиться об иудейских традициях? Здесь присутствует представитель синедриона, пусть он и проводит эту работу. Нетрудно представить, что здесь произойдет, а потому передай примипиларию, чтобы он вызвал вторую центурию и поставил бы ее во вторую линию оцепления. Стянуть сюда каппадокийскую вспомогательную когорту и сирийскую кавалерийскую алу. Ала должна встать справа и забить по сигналу мечами в щиты, как всегда делает перед атакой.

Прокуратор кратко проинструктировал примипилария и широким шагом удалился в залы дворца.

Актуарий обратился к обвинителю синедриона и передал ему разрешение прокуратора провести традиционные пасхальные помилования. Сарейя был достаточно умен, чтобы понять: его поместили между молотом и наковальней. Он уже догадывался о судьбе галилеянина. Тот должен был умереть по неизвестным для него причинам, и сейчас нельзя допустить его помилования. Но и человека, убившего или пролившего кровь римлянина, прокуратор не помилует.

«Господи! Пощади верного слугу своего. Вспомни! Всю жизнь я точно выполнял твои заповеди. Что тебе этот безродный галилеянин; в голове у него смутные мысли. Они не могут привести к божьей благодати. А я буду служить тебе всегда и детям своим закажу и обяжу. Господи! Не дай совершиться несправедливости!»

Укрепив дух молитвой, Сарейя вышел вперед и поднял руку. Толпа притихла. Обвинитель синедриона сообщил народу о праве помилования и предлагал выбрать одного из трех. В различных местах толпы стали выкрикивать имя Варравы, и через несколько минут его имя гремело на площади дворца. Каждому было понятно, почему повторялось имя Варравы. Он убил римлянина и уже таким поступком заслужил симпатии иудеев-простолюдинов, а то, что он защищал свою жену, еще больше возбуждало толпу. Жители Иерусалима были возмущены несправедливостью действующего закона, которым определялась неприкосновенность римлянина, опозорившего их очаг. Римский актуарий пояснил, что право помилования распространяется только на осужденных, не проливших кровь римских граждан. Толпа взорвалась от ярости, и было уже ясно, что будет попытка отбить Варраву силой. Появление второй линии легионеров и выдвижение каппадокийской пехоты не произвело на толпу ожидаемого впечатления: она стала наползать. Легионеры, укрывшись щитами, выбросили копья, а вторая линия выхватила мечи. Однако движение толпы было неотвратимо. Вдруг сзади раздался оглушительный грохот. Толпа повернулась кругом и увидела, как на нее, заходя левым крылом по сто всадников в ряд с копьями наперевес, разворачивалась кавалерийская сирийская ала. Конная лава извергала грохот щитов, барабанов, рев труб. Конница надвигалась всесокрушающим валом. Ощерившиеся лица исконных врагов напомнили иудеям о беспощадности римлян. Прямо в лицо дохнула смерть. Оцепенение охватило толпу.

Примипиларий, внимательно следивший за событиями на площади, поднял руку. Грохот смолк, всадники осадили коней. От кресла прокуратора раздался голос римского актуария:

– Прокуратор оставляет в силе все приговоры. Суд закончен.

Сарейя, находившийся рядом с актуарием, склонил голову, свел руки вместе и, подтверждая неизбежность своего подчинения, проговорил фразу, ограждающую его от ответственности за принятое решение:

– Я умываю руки.

Стража, окружив осужденных, повела их к месту содержания. Быстрее всех уяснили положение дел фарисеи. На виду еще гарцующих всадников они стали растекаться с дворцовой площади. За ними последовали и остальные, довольные уже тем, что обошлось без кровопролития.

Нумизий Руф направился на доклад к прокуратору, которого он застал в глубокой задумчивости в том же зале, на том же ложе.

– Не надо докладывать. Я и так представляю события на площади. Нетрудно восстановить всю картину. Просто надо знать толпу и ее поведение, тогда ничего непредвиденного случиться не может. Я доволен тобой и примипиларием. Иди отдыхай, у нас был тяжелый день.

Прокуратор опустил голову и погрузился в размышления. И опять любимый мотив возник в воспоминаниях. Тот мотив, который помогал ему твердо стоять на ногах, каким трудным испытаниям ни подвергала его жизнь. Мысль побежала по уже известному пути. На этом пути он из должностного лица императора Тиберия снова становился мальчиком из простонародья.

Детство Понтия. Легион

Он стоит на настиле разбираемой плотины высоко над грохочущим и бурлящим внизу потоком воды. Настил как бы висит в воздухе и весь дрожит от мощного напора. Бегать приходится по последнему оставшемуся бревну. Шум падающей воды так силен, что не слышно человеческого голоса в ста локтях от плотины.

В тот год, когда началось таяние снегов в горах, отец впервые взял Понтия на самую ответственную работу – разбор плотины. Работа требовала не только сноровки, быстроты и уверенности в себе, но и смелости. Малейшая оплошность может привести к падению. Поток схватит, закрутит, бросит на дно бучила, и клокочущая вода уже не выпустит ослабевшее тело из своих объятий.

Вступив на качающийся помост плотины, Понтий не чувствовал себя героем, но этот эпизод запомнил и вспоминал только по одной причине: в тот день к нему пришло чувство бесстрашия и осталось с ним навсегда. Многие годы спустя Понтий воспринимал преодоление страха как важнейшую жизненную победу: если тогда, то и теперь…

При большой нагрузке, особенно перед праздником, приходилось работать по ночам, и он часто оставался в амбаре один, пребывая в дремотном состоянии. Понтий не жаловался. Примером в тяжелой работе для него являлся отец. Понтий наблюдал, как отец, несмотря на смертельную усталость, находил в себе силы подняться ночью и два-три раза обойти с факелом плотину для того, чтобы послушать шум воды, выяснить, нет ли утечки. Если вода прорвет плотину, семью ждет разорение. Понтий с малых лет чувствовал постоянный страх отца перед стихийным бедствием: у семьи не было резервов, чтобы снова подняться на ноги.

Уже в это время Понтий ощущал свою «второсортность» в родительском доме. Он был обречен на роль работника при старшем брате. Несколько недель радостного труда не могли восполнить многомесячное однообразное существование.

Тяжелые стороны жизни на мельнице сглаживала своим присутствием мать Понтия. Еще молодая и красивая женщина, происходившая из греческой семьи, когда-то волей богов оказавшейся на севере италийского полуострова, она выделялась редким умом и высокими достоинствами. Понтий любил мать и, будучи способным от природы ребенком, с удивительной легкостью перенимал и запоминал все, чему она учила и о чем говорила. Он, единственный в семье, свободно говорил по-гречески, знал наперечет все травы и способы лечения, практиковавшиеся матерью, быстро овладел грамотой и хорошо учился в сельской гимнасии. Перилла, так звали мать Понтия, с тревогой наблюдала за своим любимцем, понимая, что судьба готовит ему незавидную долю. Но выхода из создавшегося положения не видела. Вопрос о будущности Понтия тяготил ее своей неразрешенностью.

Из поколения в поколение складывалась система наследования мельницы. Сейчас ею владели отец Понтия и его старший брат, который работал в дальней префектуре Рима небольшим чиновником. В управление хозяйством он не вмешивался, но ежегодно получал свою долю доходов в три тысячи сестерциев. Брат соглашался передать отцу Понтия мельницу в единоличное владение за 100 золотых аурий, но такая сумма была совершенно не по силам его родителям. Подрастала младшая сестра Понтия, и родителям предстояли новые заботы.

Со стороны казалось, что семья живет в достатке, но Понтием бедность с каждым годом ощущалась все сильнее. Впереди его ожидали нищета и непрерывный тяжелый труд.

Однажды, в то время, когда Понтий с душевным подъемом разбирал настил плотины, во двор мельницы вошел человек, вид которого свидетельствовал о долгом путешествии. Был он высок, худощав, мосласт, чувствовались в нем сила, воинская выправка, а тяжелый меч, висевший у правого бедра, выдавал в нем бывалого солдата.

Он прошел на берег реки почти к самому краю плотины и остановился, окидывая взглядом картину работ. Рядом с ним оказалась женщина, и по тому, как она теребила край плаща и вздрагивала при малейшем, как ей казалось, ошибочном движении молодого парня на плотине, путник признал в ней хозяйку мельницы.

– Что, хозяйка, это твой сын работает на плотине? Парень все делает правильно, он преодолел страх и уже ничего не боится; ты за него можешь не переживать.

Перилла повернула голову и увидела спокойные, понимающие глаза. Все было сурово в лице путника, но это было лицо достойного человека.

– Хороший у тебя парень. И сила в нем есть, и равновесие держит уверенно, и глазомер отличный, да и резкость в движениях сохранилась.

Незнакомец стал как бы пояснять Перилле положение дел:

– Дети мельников много переносят тяжестей и, тренируя одну только силу и выносливость, постепенно теряют такое ценное свойство, как реакция. В жизни это создает серьезные затруднения. Твоему парню сейчас лет шестнадцать?

– Нет! Ему исполнилось только четырнадцать.

– Обычно я не ошибаюсь, но тогда твой парень особенно хорош.

– Да чем он хорош?

– Для солдата он хорош. В свое время я их много обучил. Уверен, что он закончит свою военную карьеру центурионом.

Перилла никогда в мыслях не примеряла к своему сыну судьбу легионера. Рассматривая варианты дальнейшей жизни сына, она всегда видела его рядом, и вдруг…

Да кто он такой, откуда взялся? Человек, сразу видно, не жулик какой-нибудь. Все вопросы, помимо желания женщины, ясно читались у нее на лице. Незнакомец улыбнулся.

– Я иду от вашего знакомого мельника, что выше вас по течению стадий на пятьдесят; у него работал. Надо отметить, изрядный негодяй, пришлось расстаться. Иду в Рим, надеюсь найти там работу. К тому же возраст обязывает подумать о старости. Давно ли взял меч в руки и встал в строй легиона, а с той поры прошло более двадцати лет.

– Мужчина ты здоровый, не увечный, что же ты не в легионе? Возраст еще позволяет.

– А я дезертировал лет десять тому назад. По глупости, конечно. В легион не вернулся, вот неприкаянным и живу. А ты уж подумала, что жулика встретила.

– Нет, почему-то мысли такой не было, – ответила Перилла и неожиданно для самой себя продолжила:

– Оставайся у нас переночевать, работы идут к концу. Мужчины скоро сядут за стол, вот и ты ко времени, а завтра твой бог тебе поможет.

– За приглашение спасибо, но тогда я приму участие в работе. Где мне положить вещи и оружие?

И новый человек незаметно для всех принимает участие в разборе плотины: носит, укладывает, организует. Мельник с настила плотины обнаруживает, что на берегу возникает порядок, исчезает толкотня, бережно переносятся деревянные части плотины, связываются, крепятся, у каждого появляется своя работа. Интересно было бы узнать, кто такой, но здесь все добровольцы, и спрашивать о любом не принято. Однако неизвестный пока человек знает работу не хуже его самого, что мельник про себя и отмечает.

По окончании всех дел работники сели за стол. Незнакомец как бы случайно оказался рядом с Понтием. Ел и пил с удовольствием, держался, как свой человек, и, действительно, оказался знакомым почти со всеми. Относились к нему с уважением, как к большому мастеру, знающему свое дело. Перилла, не подавая вида, следила за разговором сына с незнакомцем. Разговор незнакомец вел умно и доброжелательно.

По тону разговора Перилла уловила их взаимную симпатию.

Долго не могла заснуть в ту ночь мать Понтия. Она думала о будущем любимого сына. Поступить в легионеры в те времена считалось не таким уж плохим решением. Не всякого и брали.

Конечно, труд тяжелый. Все время в строю, в палатке, походы с выкладкой, воинский регламент, сражения, а то и ранения (боги защитят моего мальчика от смерти!). С другой стороны, жалованье положено 10 ассов в день, а станет принципалом, то все 15 ассов получать будет. Быт и жизнь организованы, да еще воинская добыча перепадать будет. Ну разве настоящую жизнь ведут мои мужчины? Чем она отличается от жизни раба? И если решаться, то пока этот бывший принципал здесь. Предложить ему работу на мельнице с условием, что он подготовит мальчика к легиону. Надо с утра поговорить с мужем.

За завтраком хозяин предложил Карелу Марцелле, так звали незнакомца, остаться на мельнице и подготовить сына к поступлению в легион, если, конечно, Понтий согласен. Сердце мальчика радостно забилось. Кто в его годы не мечтал стать легионером, научиться владеть оружием, участвовать в сражениях? Понтий ликовал. Жизнь освобождала его от жерновов навсегда. Что может быть прекраснее? Конечно же, он согласен.

Условия для Карела Марцеллы предлагались очень неплохие, да и люди пришлись ему по душе. Даже просьба рассказать о своем дезертирстве из армии не вызвала в нем чувство протеста. Карелу объяснили, что ему доверяют своего сына, и надо знать причины, толкнувшие его на такой поступок.

– Вы правы, лучше рассказать об этом сейчас, – сказал Карел Марцелла, – тем более что события, связанные с дезертирством, считаю самыми доблестными в своей жизни.

Я служил в VI легионе «Виктрис» в Ближней Иберии. Считалось, что война с астурами и кантабрами была победоносно завершена еще пять лет назад при легате Агриппе. На самом же деле это было далеко не так. Из глубин Пиренеев на дороги провинции Сантендер, а то и Астурии совершали стремительные набеги воинственные кантабры. Наш легион, разделенный на несколько манипул, находился все время в движении и столкновениях с подвижными отрядами иберийских варваров. Справедливости ради надо отметить, что кантабры сражались храбро, были умелыми воинами, и нам приходилось трудно. К тому времени я был принципалом и считался одним из лучших солдат в легионе. Немногие могли сравниться со мной в мастерстве владения оружием. Мои парни были хорошо обучены, понимали меня и, как выяснилось позднее, были преданы мне.

В одной из схваток и произошла завязка роковых для меня событий. После боя трибун приказал собрать трофеи на поле боя и добить тяжелораненых кантабров. Дело для солдат привычное, но когда я подошел к одному из раненых, то услышал слова на искаженной латыни, изменившие ход моих мыслей:

– Если ты не убьешь меня, то получишь сокровища племени.

Мыслил я всегда правильно, а потому сразу перешел к делу:

– Что я должен сделать?

– Отнеси меня в ближайшую расщелину. Оставь воды, еды, холстины, и, если останусь жив, я сам тебя разыщу.

– А как мне тебе поверить?

– Клянусь именем моего бога Вагодоннегуса.

Когда я услышал клятву именем бога племени, то мои сомнения рассеялись: кантабры скорее умрут, чем ее нарушат. Я позвал своих парней, и мы незаметно перенесли раненого в расщелину, обнесли его каменной стеной, чтобы волки ночью не разорвали, принесли воды и еды. Я нарвал кое-каких трав для лечения, и мы покинули раненого кантабра – трубы уже призывали нас к месту сбора.

А позднее, когда мы стояли на зимних квартирах около Тарракона, я увидел его вновь. Он стоял за валом лагеря напротив главных ворот и ждал, когда я к нему выйду. Так состоялась наша вторая встреча.

– Я проведу твой маленький отряд в далекий высокогорный монастырь, где хранятся сокровища племени, но поклянись своими богами, что не тронешь ни одного служителя бога Вагодоннегуса.

Я рассказал товарищам о сокровищах, и все пожелали идти со мной, все хотели, завладев своей долей добычи, начать новую жизнь и ради этого готовы были рискнуть своею головой. Да, нас можно было понять. Каждый день мы рисковали за 10 ассов, и никто из нас не собирался упускать свой шанс, который подарила ему богиня Фортуна.

Конечно, это было дезертирство, но кто тогда придавал значение такому факту? В ту же ночь, захватив нужные вещи, еду и оружие, мы двинулись к заветной цели. Была уже глубокая осень. Шли скрытно, тайными тропами, ночевали в холодных пещерах. С каждым днем мы уходили все дальше и поднимались все выше в горы. И вот настал день, когда мы увидели святилище бога Вагодоннегуса. Затерянное высоко в горах, обнесенное невысокой каменной стеной сооружение не представляло сколько-нибудь серьезного препятствия. Проводник в святилище не пошел, но подробно объяснил, где находятся сокровища, и еще раз взял с нас обещание не трогать служителей. Я был в нерешительности. Оставить живыми служителей значило самим организовать погоню и, скорее всего, лишить себя надежды вернуться живыми. Понимали это и другие, но нас сдерживала клятва. Я принял решение. Сначала завладеть сокровищами, а затем уже думать.

Планы от реальности всегда почему-то отличаются. Так было и на этот раз. События вначале разворачивались тихо и спокойно. Служители дрожали от страха. Сундук был в наших руках. И кто мог подумать, что настоятель монастыря, дряхлый, высохший старик, окажется таким несговорчивым. Он стал кричать, угрожал, призывал на наши головы страшные проклятья, да и служители вспоминали о своем долге. Тут-то и последовал этот легкий удар рукоятью меча по голове старика; последствия, по-моему, не стоит объяснять. В следующую минуту стало понятно, что, скорее всего, живыми мы домой не вернемся. Я выскочил за ограду, но нашего проводника уже не было. Он счел себя свободным от обязательств после смерти настоятеля. Быстро вернувшись, я приказал связать и запереть служителей в дальнем помещении, захватить как можно больше еды и скорее уходить в горы. Начинало светать. Родилась спасительная мысль: уходить надо на восток, лучше на северо-восток, через Пиренеи в Галлию, к той дороге, что недавно построил император Август.

Выходили мы почти месяц, и вышли на ту дорогу только пятеро. Как мы выходили, сколько раз вступали в сражения и были на краю гибели, составляет особый рассказ, но мы вышли. На мою долю пришлось 20 фунтов золота, целое состояние. Мы разошлись в разные стороны и были предоставлены сами себе. Мне тогда исполнилось 25 лет. Я был честолюбив, но неопытен. Сколько друзей, любящих женщин, добрых трактирщиков побывало около меня в то время! Любви и доброты хватило на три года. Все кончилось с последним аурием. Тогда встал вопрос: что делать дальше?

Можно было вернуться в легион, как сделали два моих парня. Они прошли положенный путь наказаний и радовались тому, что оказались в том же легионе. Я же был слишком самолюбив. Да и будущее просматривалось безрадостное. Зависть – путеводитель чуть ли не всего человечества. Разве можно простить человека, который хватанул уйму деньжищ и все прокутил сам, не отсыпав именно тебе горсть-другую монет. Для дальнейшей жизни было бы лучше, если бы нам не удалось донести это золото.

Сколько в легионах было разговоров! Меня и сейчас помнят в легионах X Гемина и IV Македонском, не говоря о моем родном.

Такие возможности простому солдату предоставляются редко, да и осуществить их может далеко не каждый. Недаром разговоры об этом походе не умолкают в легионах и по сей день. Сам смотрю на себя с удовлетворением: смог. Правда, не смог умно распорядиться богатством, но умный разве бросился бы за этим золотом на верную смерть? Все взвесив, решил в легион не возвращаться. Вот уже десять лет работаю на мельницах, дело знаю. Что касается вашего парня, то я его в легион подготовлю: он обладает большими возможностями.

Со следующего же дня у Понтия началась новая жизнь. Ему повезло. Учитель знал свое дело и был человеком азартным. По утрам и вечерам в перелеске рядом с мельницей шли упражнения в военном искусстве. Понтий с нетерпением ждал каждого нового занятия.

Конечно, осваивалось владение оружием, но прежде всего обращалось внимание на умение сражаться в строю и единоборство. Шли годы. Карел Марцелла обрел свою душевную опору. Он отдался задаче возрождения себя в этом юноше. День за днем ковал он из Понтия солдата, развивал видение скрытых пружин сражения, умение понять свою роль там, где куется победа.

В годы становления Понтий чувствовал, что обучение, проводимое с таким тщанием, с таким старанием, не может иметь в своей основе только денежный интерес. В нем созревало сложное чувство признательности и ответственности за судьбу своего учителя. Позднее, оставшись в живых после тяжелых сражений, Понтий понимал, что только выучка Карела Марцеллы спасала ему жизнь, и в его сознании крепли добровольные обязательства перед учителем.

Родители, особенно мать Понтия, которая лучше разбиралась в душевных побуждениях Карела Марцеллы, радовались удаче с принципалом и своим отношением стремились выразить благодарность.

В округе стало известно, что здесь размещаются вербовочные пункты Пятого Германского легиона, участвовавшего в последних сражениях. Поговаривали о наборе молодых легионеров, и это известие привело в движение молодежь ближайших окрестностей.

Для первого знакомства Понтий направился на ближайший вербовочный пункт. Место выглядело довольно странно: небольшой двор был захламлен, куры в углу мирно разгребали прошлогодние листья. В глубине двора Понтия встретил легионер, имевший какой-то невыспавшийся вид. Это был принципал десятой когорты, в обязанности которого входила встреча новобранцев.

Сам немалого роста, силы и выносливости, принципал Авилий Флакк с удовлетворением оценил внешний вид новичка. Давно он не видел плеч такой ширины, а ноги-то, ноги! Такие ноги могут выдержать удар катапульты. Мысленно он сразу решил добиться направления новичка в свою палатку, где было свободно целых четыре места. Узнав, как зовут парня, откуда он родом, чем занимается, Авилий для порядка спросил, не приходилось ли новичку держать в руках оружие. Услышав утвердительный ответ, принципал решил размяться и предложил новобранцу попробовать свои силы. Новичок не отказался и стал примерять воинскую амуницию по своему росту. Опытным глазом Авилий уловил навыки владения мечом, когда тот подбирал оружие по руке. А Понтий со скрытым нетерпением ожидал встречи с принципалом: перед ним был ветеран с 10-летней выучкой, только что прибывший с полей сражений.

Уверенный в своем мастерстве, Авилий Флакк первым нанес удар, ожидая, что меч новичка отлетит в сторону. Но он уже в следующее мгновение оказался где-то около шлема Авилия, и только быстрая реакция принципала, перехватившего меч щитом, предотвратила тяжелый удар по голове. С этой минуты Авилий Флакк забыл, что перед ним новобранец, и бой развернулся в полную силу. Как ни старался принципал применить весь свой арсенал атаки и маневра, ему не удалось нанести Понтию ни одного серьезного удара. Еще и самому приходилось изловчаться, чтобы не пропустить мощные, резкие удары новичка.

Въехавшая во двор группа всадников увидела необычное зрелище: посредине двора в клубах пыли яростно бились в ближнем бою два легионера. Префект легиона, какое-то время понаблюдав за любопытной картиной, улыбнулся и обратился к примипиларию десятой когорты, которой принадлежал вербовочный пункт:

– Давай, Квириний, узнаем, в чем дело, а то нам долго придется ждать: оба бойца упорны.

– Один из них Авилий Флакк, а второго я первый раз вижу, – сказал примипиларий и крикнул, чтобы бойцы остановились.

Оба тяжело дышали, пот стекал по запыленным лицам, но сражающиеся были чем-то довольны. Видавший виды принципал приветствовал своих начальников поднятием меча и доложил, что занят обучением новобранца военным артикулам.

– Вижу и благодарю, принципал, за службу, – произнес префект легиона, человек хотя и суровый, но в свои сорок лет не потерявший жизненного задора.

Префект подошел к выбежавшим на шум легионерам и, как бы вовлекая их в беседу, стал говорить, указывая на Понтия:

– Хорош, конечно, новичок, ничего не скажешь, но как вы думаете, от троих побежит?

– Уж больно молод. Побежит, побежит, трое ветеранов – мертвое дело. Куда ему! Новичок он и есть новичок, в рубке не был – растеряется.

Префект улыбнулся:

– А что, ребята, если попробовать?

И тут, как он и ожидал, нашлись трое, готовые позабавиться.

Авилий Флакк считал себя уже причастным к судьбе новичка. Он подошел к Понтию и стал объяснять обстановку.

– Префект решил устроить тебе пробу, это у нас практикуется. В бега только не ударься. Постучи мечом минут пять и порядок, – говорил принципал небрежным тоном, но тревога, как деготь, просачивалась сквозь его фразы. Он снял с головы шлем и передал Понтию; тот увидел искусно сработанные внутри амортизаторы. – Возьми мой щит – он полегче, вот тебе копье и два дротика. А теперь иди.

Понтий повернулся и увидел перед собой трех здоровенных легионеров в полном боевом снаряжении. Сердце его дрогнуло.

Значит, бой! Сотрут в порошок! Бежать? Да никогда! И от злости на себя и весь мир к Понтию пришла та уверенность юности, которая всегда связана с удачей: только не терять головы.

Началось сближение. Манера новобранца держать копье как-то под локтем создавала впечатление неумения пользоваться этим видом оружия, что и ввело нападающих в заблуждение. Легионер слева от Понтия на расстоянии сорока локтей метнул копье, целясь в середину щита, но новобранец резко ушел в сторону. Все ждали, что тот начнет заводить копье для броска за плечо, но произошло совершенно неожиданное: копье новобранца, пущенное из-под локтя с силой карабалисты, пробило щит и бросило на землю легионера, находившегося в центре, и в то же мгновение дротик Понтия, выхваченный из-за плеча и брошенный, казалось бы, без всякого размаха, попал в шлем легионера, двигавшегося справа от Понтия. Тот стал падать на колени, теряя сознание. В следующую секунду новобранец с непривычной для зрителей стремительностью преодолел расстояние, разделяющее его от легионера слева, и всей тяжестью тела и щита опрокинул его на землю, в воздухе блеснул меч. У зрителей вырвался непроизвольный вопль: «Стой!» Меч застыл в воздухе, Понтий выпрямился, два легионера невдалеке пытались подняться с земли, к ним бежали товарищи.

Подходили префект с примипиларием, последний еще издали возбужденно кричал:

– Ты что, с ума сошел, ты что, не понял? – это показательный бой!

– Конечно, понял, – тяжело дыша, отвечал Понтий, – иначе они были бы уже трупами.

Префект был доволен, искры удовлетворения так и прыгали в его глазах и, обращаясь к Авилию Флакку, спросил:

– Что скажешь, принципал?

– Прошу назначить этого парня в мою палатку, игемон. Он пришелся мне по душе.

– По правилам место его в первой когорте, но и твою просьбу считаю справедливой. Не начни ты проверку боем, мы об этом парне ничего бы и не узнали. Приказываю: считать этого парня легионером второго года службы. Деньги и стаж начислять соответственно.

Префект обратился к новичку:

– Из разговора я понял, что тебя Понтием зовут, так скажи мне, Понтий, как бы ты действовал, если бы бой протекал в действительности?

– От первого копья я всегда увернусь, значит, удар надо наносить по второму бойцу, чтобы упредить его бросок. Бросок копья у меня был еще не самый сильный, так что второго бойца я вывел из строя навсегда. Третий боец держал щит ниже положенного, горло его было открыто, и мой дротик попал бы ему не в шлем, а куда надо. Теперь оставалось только лишить возможности первого бойца отметать дротики, и даже если бы мне не удалось сбить его с ног, бой продолжался бы на мечах один на один, а здесь я чувствую себя уверенно: меня не так-то просто взять.

– Значит, это не просто случай, – размышлял префект, – перед нами готовый к бою солдат.

– А кто тебя обучал?

– Принципал VI легиона «Виктрис» Карел Марцелла, и обучал он меня четыре года.

– Ах, вот это кто! Известный мне вояка… Тебе, Понтий, повезло с учителем.

Префект подумал несколько секунд и обратился к примипиларию:

– Позаботься и ты, командир, чтобы у новобранца было полное и новое снаряжение. Скажи от моего имени панцирникам и шорникам, чтобы снаряжение было подогнано по росту. Расходы легион возьмет на себя.

Позднее Понтий увидел, как велико было движение души его будущего командира, когда Флакк отдал ему свой сделанный по заказу шлем, да еще и щит. Стоили такие предметы воинского снаряжения дорого, хранились бережно – от них зависела жизнь в бою – и вот так отдать их можно было только брату или верному другу.

Но как ни был взволнован Понтий только что окончившейся стычкой, любознательность молодости была, видимо, сильней. Почему-то на него произвел впечатление третий всадник, все время хранивший молчание и державшийся в стороне.

– А кто же такой третий таинственный всадник?

– Тиберий.

– Какой такой Тиберий? – хотя далекая догадка уже прокладывала путь к сознанию Понтия.

– Тиберий Юлий Цезарь, приемный сын императора Августа, наместник Германии, командующий римскими легионами.

– Так почему ты его не приветствовал, а сделал вид, что его не знаешь?

– Начинай учиться, Понтий! Тиберий въехал в ворота за префектом и примипиларием, надеясь остаться незамеченным. Я же ему подыграл. Вот если бы он въехал первым, то я просто обязан был бы его узнать. Но ты, Понтий, не горюй. Человек он памятливый, особенно на людей, с которыми происходят необычные случаи. Он и твоего Карела помнит: даже вперед подался, когда ты его имя произнес. Он и тебя запомнил. Не шутка в минуту положить трех ветеранов. Так что, Понтий, тебе сегодня во многом повезло.

Правда, Тиберий наш Пятый легион не любит, скорее, не верит в него после случая, когда легион, которым тогда командовал легат Марк Лоллия, позорно бежал от германцев и одна когорта потеряла своего орла. События произошли почти двадцать лет назад, несколько раз сменился личный состав легиона, и в дальнейшем он сражался стойко, но пятно существует: в римской армии не принято бегать от врага. Наш легион до настоящего времени продолжают укреплять. Требования к выдвижению на следующие должности высокие. И правильно! Что это за центурионы, которые в бою думают об отступлении! Служба в нашем легионе сейчас поставлена отлично, и, если отвлечься от воспоминаний, начинать служить надо только в Пятом Германском. В легионе я служу принципалом уже пять лет, получаю полуторный оклад легионера – 15 ассов в день.

Постепенно все успокоилось, легионеры занялись своими делами. Авилий Флакк принес хлеб, большой кусок жареной говядины и полную флягу вина. Они сели на большие бревна, сложенные у забора, и принялись за еду. Понтия не оставляла мысль о судьбе людей, участвовавших в событиях двадцатилетней давности. По его представлению, после бегства легион должен был быть подвергнут децимации, то есть каждый десятый по жребию должен быть казнен. И когда прозвучал вопрос Понтия: «Неужели казнили шестьсот человек?» – принципал понял ход мыслей новобранца и осознал его значимость для Понтия.

– Ты поступил в легион, Понтий, и для тебя важно, не пострадали ли достойные за трусость слабых. Я расскажу все, что знаю сам, а знаю я немного, да и то с чужих слов.

Граница с Германией проходила, да и сейчас проходит по реке Ренус. Большие воинские отряды сугамбров, узипиев, танктеров и других воинственных племен германцев переправились через реку и подвергли грабежу и насилию галльские округа на левом берегу Ренуса. Наместник Германии выслал навстречу германцам наш Пятый легион. События развивались для легиона неблагоприятно. Конница, двигавшаяся несколько впереди и выполнявшая роль разведки, была перехвачена, окружена и изрублена раньше, чем подошла пехота. Местность, на которой оказался легион, не позволяла построить его к бою в правильном порядке. Легион не отвечал основным требованиям по кадровому составу. Центурионы были выдвинуты на должности не по знаниям и заслугам, а по родовитости и покровительству; легион принял большой состав новобранцев, ветераны по численности не составляли достаточно прочного костяка. Когда же по безграмотно построенному легиону ударили германцы, началось повальное бегство. Только первая когорта осталась на месте и спасла легион от истребления. Когорта погибла в полном составе и потеряла свое знамя – знак орла. Такое событие в римской армии – явление чрезвычайное. В Галлию прибыл император Август. Ожидались кровавые события. Наказывать нужно было наместника Галлии, члена императорской фамилии. Именно он подорвал своими назначениями боевые возможности легиона. Получалось так, что многие не могли выполнить свои обязанности по незнанию и отсутствию опыта. Император Август, видимо, понимал, что за упущение командиров под топор пойдут только что навербованные мальчики.

На вердикт Августа подействовала стойкость первой когорты. Личный состав легиона с облегчением вздохнул, когда император объявил о своем решении. Центурионы и войсковые трибуны увольнялись с позорной отставкой, стаж службы терялся у всего личного состава, когорты лишались казначейских мешков, в которых хранились деньги легионеров за многие годы службы. Легиону был оставлен один казначейский мешок, предназначенный для затрат по похоронам убитых и умерших легионеров. Первая когорта восстанавливалась и получала нового орла. Из других легионов туда были направлены знающие центурионы и принципалы.

Как видишь, достойные не были наказаны. Если говорить откровенно, таких случаев бывает немного. Для меня на сегодня важно одно: что ты, Понтий, не побежишь.

Понтий дождался на вербовочном пункте, пока приехавшие оружейники полностью не подогнали военную амуницию и оружие по росту. Желание оружейников упростить задачу пресекалось Авилием Флакком:

– Не делайте глупостей, ребята. Вашу работу будет принимать сам префект.

В результате даже в амуниции простого легионера Понтий выглядел довольно внушительно.

Предполагалось, что все лето новобранцы будут проводить на вербовочных пунктах, а осенью отправятся на зимние квартиры в так называемый Старый лагерь на Ренусе.

В новой армейской амуниции, получив жалованье за первую половину года, Понтий был отпущен домой на последнюю побывку.

Смерть и воскресение

Понтий Пилат поднял голову. Перед ним стоял вольноотпущенник, верный и преданный ему фракиец:

– Комендант римского гарнизона хочет говорить с тобой, игемон.

– Пусть войдет. – Прокуратор находился под впечатлением удачно проведенного примипиларием усмирения строптивых иудеев на дворцовой площади.

Вошел примипиларий. Прокуратор знал примипилария как старого служаку: тот считал себя ответственным за все стороны жизни когорты, зря не докладывал, трудности преодолевал сам. Своим приходом он давал понять начальнику, что от возникших трудностей не уклоняется, но считает необходимым доложить о положении дел.

– Игемон! Пора выводить осужденных из каземата и сопровождать их на Голгофу, где намечено проведение казней. Но я не могу этого сделать.

Прокуратор продолжал смотреть на коменданта, как бы ожидая завершения доклада.

– Галилеянин бичеван и бичеван так сильно, что находится сейчас в полуобморочном состоянии, потерял много крови и сам передвигаться не может.

– Кому понадобилось бичевать галилеянина? Иудеев в Антониевой башне быть не может, а римлянин неспособен опуститься до личного избиения какого-то варвара.

Последовала тишина.

– Кто?

– Центурион Муний Луперк.

Лицо прокуратора выразило крайнее удивление.

– Что за причина?

– Думаю, работа проделана за деньги, – ответил комендант гарнизона. Было ясно, что примипиларий решил не щадить своего подчиненного: слишком много тот принес ему неприятностей своей глупостью.

Понтий Пилат был в ярости. Римский офицер, купленный варварами за деньги, ведет себя как плебей. Он видел всяких легионеров и всяких центурионов и цену знал каждому. Этот человек не может и не будет служить под его командованием! Прокуратор повернул голову к двери, там возник фракиец:

– Я жду Квинта Амния, начальника тайной канцелярии.

Прокуратор молчал до появления начальника канцелярии.

– Сегодня день тяжелых для меня испытаний, Квинт Амний. Только что от коменданта гарнизона я узнал, что один из осужденных, а именно галилеянин, был подвергнут бичеванию. Произвел бичевание центурион Муний Луперк, и есть предположение, что сделано это за специальную плату. Если так, то моему возмущению нет предела, и с таким поступком центуриона я мириться не намерен. Мало того, что синедрион нашими руками уже отправил галилеянина к праотцам, он сумел дотянуться до него через наши головы и нашими же руками содрал с него кожу. Меня не интересует, за что синедрион так жестоко расправился с одним из толкователей веры, меня заботит другое: мы оказались уязвимы к давлению раввинства и неспособны ему противостоять. Уязвимой оказалась даже честь римлянина и офицера в лице нашего доблестного центуриона. Прошу тебя, Квинт Амний, провести расследование строго по форме и все зафиксировать документально.

– Этот факт мне известен, игемон. Действительно, бичевание произвел центурион Муний Луперк, и, действительно, неизвестным лицом ему передано 300 драхм храмовой чеканки. Случайными свидетелями оказались принципал и двое легионеров, показания свидетелей взяты в письменной форме. Акт на бичевание составлен, и, если комендант гарнизона согласен с результатами освидетельствования, пусть ставит подпись.

Прокуратор обдумывал решение.

– К перечисленным документам составь сопроводительное письмо на имя имперского легата и в самых категорических выражениях. Я же со своей стороны настаиваю на порочащей отставке центуриона. Сегодня следует отправить срочную почту в Антиохию на имя наместника Сирии Помпония Флакка. Завтра утром я сам выезжаю в Антиохию.

Обернувшись к коменданту гарнизона, прокуратор добавил:

– Отдаю приказ об отстранении центуриона Муния Луперка от занимаемой должности командира центурии и откомандировании его в гарнизон Кесарии до принятия о нем решения вышестоящим командованием. Всем приступить к выполнению своих служебных обязанностей.

Галилеянин находился в самом тяжелом состоянии. Он был исхлестан плетью-семихвосткой, в каждый конец которой заделан оловянный шарик, способный при ударе содрать лоскут кожи. Легко представить, что может сделать здоровый, полный сил молодой человек, взявшийся за дело с пристрастием.

Комендант гарнизона, на ответственности которого лежала доставка осужденных к месту казни и охрана общественного порядка, приказал воспользоваться повозкой и везти галилеянина в ней, если тот не сможет идти сам.

Когда колонна двинулась на Голгофу, галилеянин, собрав оставшиеся силы, пошел сам. По существующим правилам каждый должен был нести свой крест до места казни; крест был тяжел. Галилеянин дважды падал под его тяжестью: сил у него явно не хватало. Примипиларий повидал многое на своем веку и был человеком, лишенным понятия сострадания, но невольное наблюдение за подлым измывательством над галилеянином привело его в тихое негодование. Ну, зарубить мечом, заколоть копьем, добить раненого – по-солдатски понятно, но организовать медленное умерщвление, когда человек не в силах дойти до края собственной могилы! Чтобы всем было ясно, что именно римляне довели осужденного до такого состояния, что это они так жестоко расправились с достойным жалости галилеянином.

«Умно подставили нашего брата», – подумал примипиларий и, приказав схватить из толпы, сопровождавшей караван, иудея покрепче, заставил его нести крест.

Им оказался Симон Киринеянин, который, пороптав, донес, однако, крест до самой вершины Голгофы.

Казнь проводилась за стенами Иерусалима, в глубокой равнине, простирающейся между стенами города и долинами рек Кедрона и Хинома. На этой равнине и находилась Голгофа, или Лысая гора.

Распятие считалось самым ужасным видом казни. Закон запрещал применять ее к римским гражданам, но для покоренных народов распятие практиковалось широко. К такому виду казни приговаривали разбойников, рабов, посягнувших на жизнь и имущество римских граждан; к этой группе лиц относились и государственные преступники.

Вот и Лысая гора. Колонна подошла к подножью и начала медленно подниматься по ее склону. С высоты коня примипиларий приметил несколько в стороне от колонны какую-то толчею – к месту беспорядка бежали люди. Этого еще не хватало! Он сделал движение рукой ближнему к месту происшествия принципалу и указал направление. Тот бросился со своими легионерами к указанному месту; легионеры, стремясь навести порядок, действовали тупыми концами копий. Предметом возни оказался совсем еще юноша, который старался вырваться из рук двух здоровенных бородатых иудеев. Задача легионеров состояла в задержании всех участников беспорядков, и, когда один из легионеров схватил молодого парня за хитон, тот уразумел, что спастись можно единственным способом: он вынырнул из хитона и нагишом понесся в сторону от дороги, спасаясь от преследователей.

К примипиларию подошел раздосадованный иудей, представился начальником храмовой стражи и с возмущением стал говорить о том, что один из учеников галилеянина – Иоанн – был схвачен стражей, но вмешательство легионеров привело к его бегству. Это он сейчас несется нагишом по равнине.

Комендант гарнизона с пренебрежением бросил:

– Сейчас римская когорта обеспечивает порядок. Вы же действуете без согласования со мной и не используете знаков различия, тогда понятен и результат ваших действий. Я, конечно, теряюсь в догадках, зачем вам нужны ученики галилеянина, но, если ты не смог схватить этого Иоанна, пусть твой начальник тебя и накажет. Легионеры же действовали по моему приказу и поступали правильно.

На месте казни были уже выкопаны ямы под столбы, палачи сразу же приступили к делу. Положив каждого осужденного на крест, они прибили ладони разведенных в стороны рук, руки в локтях привязали веревками к поперечине, под ноги прибили опору, чтобы жертва могла на нее опираться по мере сил. Все кресты с жертвами были подняты и установлены вертикально.

Перед распятием осужденным давали выпить чашу вина с желчью для одурманивания и притупления страданий. По рассказам свидетелей, Иисус из Назарета отказался испить чашу, решив принять муки смерти с ясным сознанием.

Казнь осуществлялась медленно. Жизнь вытекала из тела капля за каплей. Жара, жажда, сознание мутнеет, в мыслях возникают отрывочные видения и, не прояснившись, гаснут. От слабости тело провисает, руки в локтях выламываются, раны от гвоздей раздираются, начинается заражение крови, от которого приговоренный и умирает. Кровь с сукровицей медленно стекает по рукам и груди, испарина покрывает умирающее тело, и мириады мух, жадно сосущих соки, откладывающих личинки, жалящих и терзающих, копошатся на теле своих жертв, причиняя невыносимые страдания казнимым, от которых многие теряют рассудок прежде, чем их сердца перестают биться.

Женщины под общим собирательным именем жены-мироносицы сопровождали своего Учителя на казнь. В те далекие времена власть имущие еще не додумались, что именно женщина является тем звеном, ухватившись за которое можно получить неожиданный результат. Женщины и дети не являлись объектами внимания следствия, о преследовании и речи быть не могло. Неудивительно, что четыре женщины и среди них Мария из Магдалы, разум которой уже начал слабеть, сопровождали колонну с осужденными от самой Антониевой башни. Не имея возможности облегчить страдания Учителя, женщины пребывали в глубоких душевных терзаниях.

Учитель держался мужественно, но через некоторое время ослаб: тело обвисло, глаза помутнели, сознание уже начало его покидать. Он попросил пить. И когда женщины обратились с просьбой к легионерам оцепления напоить их Учителя, те не смогли им отказать. Один из них встал, обмакнул губку в воду с уксусом, которую им полагалось иметь при себе, насадил ее на копье и поднес к губам галилеянина. Голова Иисуса безвольно лежала на груди, и он не видел перед собой столь желанную воду. Тогда с целью привести распятого в чувство легионер слегка ударил копьем по нижнему ребру галилеянина. От боли осужденный вздрогнул, приподнял голову, и, почувствовав в открытом рту влажную губку, принялся жадно сосать ее.

Уже через час после допроса галилеянина люди Квинта Амния были на постоялом дворе в Вифании, но обнаружили только дымящееся пепелище: хозяин с семьей бесследно исчезли. Никто из соседей сказать ничего не мог. При внимательном рассмотрении стало ясно, что постоялый двор сожжен сознательно. По свидетельству очевидцев, даже дальние постройки загорелись в одно время с основным зданием. Семья хозяина при пожаре отсутствовала.

На вопрос о галилеянине Лазарь развел руками. Да! Был в гостях. Да! Обещал быть на следующий день, но в ту ночь вспыхнул пожар, и, видимо, он нашел новое пристанище, не было смысла сюда возвращаться.

Были приняты меры к розыску хозяина постоялого двора.

Эти неутешительные новости Квинт Амний доложил прокуратору. Понтий Пилат понимал, что для выяснения обстоятельств потребуется время, и перешел к следующему вопросу:

– Среди событий двух последних дней меня интересует судьба Иуды из Кариота, ученика галилеянина. Установлен ли такой человек и что с ним?

– Да, такой человек найден за городом в саду одной из ферм повешенным. Мои люди подоспели как раз в тот момент, когда его снимали с дерева. Храмовая стража не хотела подпускать моих людей к телу для осмотра, но начальник группы оказался человеком решительным – сразу за меч. Та сторона знай свое: повесился сам, вот и тридцать монет при нем. Если бы его повесили, то предварительно обворовали бы. Мне же многое показалось неясным. Чтобы повеситься на дереве, необходимо забраться на сук, привязать веревку, броситься вниз. Но как взобраться по такому гладкому стволу в сандалиях с такими отполированными подошвами? Как при падении тела сохранить шейные позвонки? Когда же мне не без сопротивления храмовой стражи удалось заглянуть под хитон умершего, то никаких сомнений не осталось: человек подвергался тяжелым пыткам. Вызванный армейский лекарь после осмотра заявил, что было повешено тело уже умершего человека.

Прав был галилеянин, утверждая, что подпись под доносом вырвали у его ученика под пыткой. Обманули римский суд дружно, подписав копию доноса всем составом синедриона. Ясно, Иуда не должен был присутствовать на суде; еще неизвестно, как бы он себя повел, встретив своего Учителя. Но не проверять же на честность состав синедриона: это знатнейшие фамилии Иудеи.

Понимая, что собранного материала явно недостаточно, прокуратор решил закончить собеседование.

– Спасибо за службу, Квинт Амний. Ты свободен.

Понтий Пилат подождал, пока начальник тайной канцелярии не покинет служебное помещение, и только тогда обернулся к другому посетителю, скромно сидевшему в стороне.

– Ход этому делу давать не следует, доказать ничего не удастся. В вопросах мести доказывать ничего и не нужно. Необходимо действовать скрытно, – сказал Аман Эфер. – Мы действуем традиционными способами, но такой путь требует времени, а у нас его нет. Еще два-три дня – и все следы будут уничтожены, и мы не узнаем причин, по которым так опрометчиво обошлись с прокуратором.

Каждый ушел в свои размышления, в помещении установилась тишина.

– Все же есть возможность узнать об этих событиях. Нужно поговорить с галилеянином.

Понтий Пилат вскинул глаза.

– Да он уже шесть часов на кресте; скорее всего, умирает, если не умер.

– Есть способ!

После таких слов прокуратор, зная своего друга, весь обратился в слух.

– Нужно снять его с креста, пока он еще жив. Для этого прокуратору необходимо официально откликнуться на мольбы родственников.

– Прошение подпишу.

– Я приведу в чувство галилеянина, не пожалею любых доз мумие, хотя стоит оно по весу золота. На несколько часов он вернется к жизни. В разговоре нужно найти такие слова, которые побудили бы его рассказать об этих таинственных событиях. Разговор я буду вести сам. Действовать стану под именем римского сотника Лонгвина. Необходимо предупредить примипилария: он не должен мешать нашему замыслу.

– Согласен, – поднялся Понтий Пилат, – но ничего лишнего.

– Произошло заражение крови, а лекарств от этого нет. Открываться, конечно, не следует ни при каких обстоятельствах.

И Аман Эфер, воспользовавшись письменными принадлежностями, разложенными на столе, уже писал прошение о досрочном снятии с креста Иисуса из Назарета по таким-то и таким причинам.

– Бегу за подписями учеников и родственников.

Агония долго еще могла поддерживать жизнь всех трех умирающих, но томительное ожидание было нарушено появлением всадника. Проехав ряды оцепления, – видимо, его здесь хорошо знали, – всадник спешился. Его лошадь тут же взяли под уздцы. Взгляд прибывшего остановился на галилеянине, как бы оценивая его состояние. Приняв решение, всадник направился к группе женщин, явно опекавших галилеянина. Он обратился к старшей по возрасту, которой оказалась Мария Клеопа.

– Я сотник римской конницы Лонгвин. Существует возможность облегчить страдания Учителя. Прокуратор разрешит снять его с креста, если последует просьба родственников и поручителей. Мною такая просьба составлена, и, в случае выполнения нами всех необходимых требований, я пошлю к прокуратору нарочного с документом. Через 30 минут Учитель будет снят с креста.

Через несколько минут нарочный уже скакал по дороге в Иерусалим. Время приближалось к шести часам вечера, когда наступало начало Пасхи и когда по традиции завершались наказания и казни. Незадолго до команды примипилария спешившийся всадник передал сотнику Лонгвину прошение, подписанное прокуратором. По распоряжению коменданта гарнизона все трое были сняты с креста. Галилеянина отнесли подальше и положили на плащаницу, двух других оттащили к краю обрыва, перебили тяжелыми железными прутьями ноги в голенях и сбросили с обрыва вниз.

Видимо, по предварительной договоренности римская когорта охранения построилась и быстро покинула место казни.

На вершине горы осталась только маленькая группа людей, и среди них выделялся римский сотник. Не теряя времени, сотник налил из армейского бачка, оставленного легионерами, воды в глиняный сосуд, положил туда кусок засохшей черной смолы и стал быстро ее растворять. И вот он уже стоит на коленях около галилеянина и вливает ему в рот содержимое кувшинчика. К удивлению и радости присутствующих, жизнь начала возвращаться к их Учителю прямо на глазах: тело расслабилось и приняло положение отдыхающего, выражение страдания медленно исчезало с лица и заменялось выражением душевного спокойствия, веки трепетали в стремлении открыть взгляд.

Сотник пригласил женщин и, показывая на бачок с водой, предложил обмыть Учителя и тем самым немного успокоить исстрадавшееся тело, а сам присоединился к мужчинам, обсуждавшим вопрос о дальнейшей судьбе Учителя. Мужчин было двое. Один из них, Иосиф из Аримафеи, – влиятельный саддукей, склонный от природы к милосердию, решил открыто проявить свое отношение к Иисусу из Назарета, другой – Никодим – богатый негоциант, попавший совсем недавно под влияние нового учения и теперь считавший своим долгом находиться рядом с Учителем.

Оба считали необходимым спрятать Учителя и охранить от зорких глаз синедриона. Уже завтра произошедшие события станут известны Каиафе, и сразу же начнутся поиски Иисуса. Было решено доставить Учителя в загородный дом Никодима. В саду дома есть пещера, в которой можно Учителя скрыть.

Римский сотник считал предложение правильным, но ненадежным, и предложил использовать наряд пехоты из каппадокийской когорты. Пятеро легионеров с принципалом, готовых к решительным действиям, явятся достаточной защитой. С вечера они займут свой пост у входа в пещеру. При обнаружении Учителя стражей синедриона защитить его один хозяин не сможет…

Обмытый, умащенный бальзамами, в обстановке заботы и внимания лежал галилеянин в пещере дома Никодима. Голова была ясной, боль отступила, но состояние душевной отстраненности и безразличия подсказывало Иисусу, что жизнь вернулась к нему лишь на время. Рядом – лицо.

«Это тот сотник, который отпаивал меня смолой мумие. Конечно, грек. Глаза умные, лицо философа. Говорит, что последователь моего учения. Как же! Ум такого человека давно имеет свое представление о природе вещей. Его не изменишь такими установками нравственности, которые я предлагал своим неграмотным спутникам. Мои понятия и представления не имеют отношения к греческому мировоззрению, они лишены материалистических красок и не представляют никакого интереса для моего благодетеля, да и установки мои, если быть справедливым, глубиной не отличаются. Такой человек может служить только прокуратору, да и то на определенных условиях. Надо думать, что прокуратор хочет многое узнать. Истинные пружины поведения первосвященников оказались для него скрытыми, а именно их он и хочет установить.

Да! Сильное давление они на него оказали. Я и сам наблюдал, как он внутренне дрожал от негодования. Такого самолюбивого человека, привыкшего к власти, и так уязвить!

В нашем случае на горизонте должно появиться новое зло – зло мщения. Оно наказывает зло содеянное и… торжествует добро. Тогда добро только результат действия сил зла – продукт вторичный. Я же исходил из понятия добра как основы духовной жизни человека. Но постулат добра я сам и выдвинул. Отвечает ли он законам общественной жизни? Поговорить бы с этим философом, а то варишься в собственном соку. Жаль, поздно! Уже виден край, времени нет».

Сотник сидел тихо, спокойно, и создавалось впечатление, что он просто считывает ход мыслей с лица галилеянина. Когда же Иисус задал ему первый вопрос, казалось, именно на него он и готов был ответить.

– Прежде чем ответить на вопрос Понтия Пилата, я хотел бы услышать, каким образом на тебе, философе, оказался римский панцирь?

– Защищал любимую девушку, убил соперника, вынужден был бежать из Греции, поступил на службу к римлянам, скрываюсь почти двадцать лет. Понтию Пилату служу по доброй воле. В этом деле он стал жертвой подлости и коварства. Я хотя и стал солдатом, но такой расправы над тобой не приемлю ни с чьей стороны: ни со стороны римлян, ни – твоих единоверцев. Очень они спешили с тобой расправиться. Видимо, хоронят они с тобой что-то очень важное для себя, но и для нас эти сведения представляют интерес. Ты прав, галилеянин, думая о том, что на прокуратора было оказано сильное давление. Действительно, так оно и было. Конечно, прокуратор найдет пути отомстить за себя и без тонкостей понимания событий, но месть должна быть действенной: наказуемый должен понимать, за что совершается акт возмездия. Подлость и унижение ближнего должны быть наказаны ради существования и процветания общества, человека, просто жизни. Если силы зла не остановить, иссякнет животворный родник жизни.

– Бог с ними: с добром, злом. Значит, ты защитил свою любимую женщину, а я не сумел. Оба мы пострадали по одной причине и в некотором роде побратимы. Мне не зазорно рассказать тебе все, как было. Это и будет ответом прокуратору. По дорогам Иудеи ходить небезопасно. Много бродит по ним всякого люда, готового поживиться имуществом ближнего. Мы опасность не ощущали, двигались большой толпой в 15–20 человек, и, когда по дороге появлялись пешие или конные, способные на лихие дела, вперед выдвигались Петр, Андрей, Симон и из складок их бурнусов нарочито появлялись мечи. Люди грубой физической силы, с натренированными мускулами, нечесаными бородами, они могли отрезвить кого угодно.

Мы приближались к постоялому двору в Вифании, где и развернулись трагические события.

Нас обогнала группа из трех всадников. Всадники явно принадлежали к обеспеченному сословию. Самый молодой и довольно привлекательный из них обратил внимание на Марию из Магдалы, которую ты видел сам. Она действительно молода и хороша собой. В Магдале она вела вольный образ жизни, и откликнуться на призыв богатого и симпатичного парня раньше составило бы для нее только веселое развлечение. Но только раньше. Теперь это был совершенно другой человек, тем более что скрытое взаимное чувство установилось между нами. Почувствовав безответность Марии и напряженность мужчин, готовых взяться за мечи, всадники проехали, но, как выяснилось, не навсегда.

В тот роковой день, во второй его половине, когда мы вернулись из города, на постоялый двор прибыл груженый караван из пятнадцати лошадей. Караван занял целый сарай, а от людей стало тесно и неуютно. Погонщики оказались людьми молчаливыми, агрессивно замкнутыми. Установилась атмосфера какой-то скрытой необъяснимой тревоги.

Ранее мы познакомились с семьей Лазаря, которая хорошо нас приняла и с пониманием отнеслась к моим трактовкам заветов Моисея. Узнав о нашем тревожном состоянии, Лазарь предложил переехать в его дом. Все вздохнули с облегчением, и вскоре вещи уже находились на новом месте жительства. Как часто бывает при быстром переезде, несколько предметов осталось на постоялом дворе, и мы с Марией вызвались их принести. Все с этим согласились, почувствовав наше желание остаться вдвоем; благо представился убедительный повод.

При входе на постоялый двор мы увидали беседующими старшину каравана и уже знакомого нам молодого человека. Похоже было, что молодой выговаривал старшему по возрасту. Старшина каравана представлял собой человека коренастого, бородатого, сильно заросшего по груди и рукам диким волосом, с быстрыми черными глазами, выдающими его взрывной характер и решительность в действиях. Шрамы на лице и руках свидетельствовали о его природной отваге и готовности ввязаться в любую драку. Тем более странно было видеть его смиренный вид, признающий право молодого человека на такой тон.

Мы быстро прошли в свое помещение. Не успели мы еще подойти друг к другу, как дверь распахнулась от сильного удара ногой, и в комнату ворвались двое. Первый, оказавшийся нашим молодцом, просто зашвырнул Марию в следующую комнату и бросился за ней, второй выхватил меч и приставил его к моему животу. Я чувствовал острие меча через ткань талифа. В соседней комнате шла борьба: слышались приглушенные стоны, удары, треск разрываемых одежд.

Я оказался неспособным защитить себя, не говоря о женщине. Ужас смерти парализовал меня. Сейчас стыдно вспомнить состояние, в котором я находился. Чувство животного страха охватило мою душу и тело. Я попал под гипноз наглых глаз этого убийцы, привыкшего к безнаказанности. В них читалась уверенность, что я не посмею двинуться с места, что бы ни происходило за дверью.

Защитить Марию я уже был не в состоянии, но сдвинуться с места был обязан. Я обязан был сделать шаг навстречу мечу независимо от дальнейшего развития событий. В противном случае я не мог бы питать к себе никаких других чувств, кроме презрения. Там, за дверью подвергалась насилию моя любимая женщина, и мое сознание призывало к борьбе и сопротивлению. Но вмешались неизвестные мне силы. Мое тело не хотело умирать. Ноги и руки были заторможены, связь между сознанием и телом отсутствовала. Я понимал: даже если хозяин этого малого и рассчитывает на чье-то покровительство, то к малому это не имеет никакого отношения. Одно дело – насилие над женщиной, другое дело – убийство. За убийство он, наглый малый, будет повешен, и защищать его никто не будет. Его хозяин первым от него откажется; да и самому хозяину скоро придется о себе позаботиться.

Я умею передавать свои мысли собеседнику и достиг цели. В его тупом сознании возникла мысль: убивать нельзя. Мое тело приняло сигнал и разрешило мне сделать шаг вперед. Тяжелая рукоять меча обрушилась на мою голову.

Сейчас я думаю отлично от ранее высказанных мыслей. Почему я не имел меча, почему я не умел им владеть? Тогда я не пережил бы минуты ужаса и душевного позора. Если можно было бы начать сначала, я бы начал с меча. Известна притча: Господь помогает тому, кто сам заботится о себе.

Сознание медленно возвращалось ко мне. Сквозь просветленную красную пелену доносились приглушенные, но ясные голоса. Я еще не мог связать услышанное в осмысленные предложения, но память их фиксировала. Голос принадлежал старшине каравана, он вибрировал и прерывался от ярости. Речь шла о нашем молодом знакомце, но никакой почтительности уже не прослушивалось.

– Я умолял нашего равви близко не подпускать этого негодяя к нашему делу. Было ясно с самого начала, что рано или поздно, но нам обеспечены крупные неприятности, от которых мы захлебнемся в крови, чего и дождались. Но наши равви – слепцы! Они готовы ради движения заложить наши жизни. Ну какое значение имеет, что этот мерзавец – сын Каиафы?! Напротив, опасность возрастает. Доверить ничтожному прощелыге проводку каравана с оружием! За оружие заплачено две тысячи. Сколько людей рисковало в Антиохии, добывая оружие, сколько людей его ждет! Мы все рискуем головой, а нашему подлецу подавай именно эту девку из Магдалы. Да с ней каждый в Магдале переспал, кому не лень. Его же ничто не может остановить, хотя все висит на волоске: город набит римскими войсками, всюду шныряют шпионы синедриона. Малейшая оплошность – и мы на виселице. Что сейчас произойдет? Владелец постоялого двора обязан вызвать стражу и сообщить о факте насилия. Мы не успеем загрузить лошадей и уйти отсюда. Сразу спросят, почему ушли на ночь глядя, что хотели скрыть? В страже служат опытные люди, и, считай, петля уже затянулась на наших шеях. А пытки! Римляне, конечно, захотят узнать имена центурионов, продающих оружие из арсеналов в Антиохии. Положение для нас безнадежное!

Господь мой! Видишь, страдаю за благое дело. Помоги! Если все обойдется, сынку Каиафы несдобровать. Я рассчитаюсь с ним сполна! А с нашими глупыми вождями с этой минуты никаких дел. Посмотри на нас: сущие бараны, о своей жизни позаботиться не можем.

– Кончай причитать, как женщина на похоронах! – послышался испуганный голос одного из караванщиков. – Что тебе дался этот мерзавец? Я сам помогу с ним рассчитаться. Но сейчас ты обязан найти способ, как уйти от виселицы. Говори, что нужно сделать, все будет сделано, ты только говори.

– Надо поднимать караван и уходить. Оставлять тюки с товаром здесь нельзя ни одной лишней минуты. Срочно сдаем груз и исчезаем где-нибудь в Александрии – там тьма народу. Дай команду и посмотри, жив ли наш бродячий проповедник; не хватало, чтобы еще и он умер. Тогда и не знаю, что будем делать.

В сарае началась спешная работа. Слышно было, как караванщики навьючивали лошадей. Ко мне подошла хозяйка постоялого двора и принялась за врачевание. Несколько холодных повязок поставили меня на ноги. С Марией было хуже. Надругательство она восприняла тяжело. Известно, что по своей воле люди многое могут перенести. Религиозные подвижники годами живут в подземельях, в пустынях, но стоит их принудительно лишить свободы, и они готовы к самоубийству. Так и душа Марии была потрясена, и, если я правильно понимаю, она теряла рассудок.

В доме Лазаря нас окружили заботой и вниманием, предоставив хозяину постоялого двора выполнить свои обязанности по известным правилам. Однако ночью вспыхнул пожар на постоялом дворе, семья хозяина исчезла. Мне было понятно, что старшина каравана заметает следы. Становилось ясно, что виновники ускользнули от наказания. Дело официально не возбуждено, свидетели исчезли. Кто решится открыть дело против рода Каиафы со слов пострадавших?

Утром мы двинулись в Иерусалим, но я так и не мог прийти к какому-то решению, а мои спутники, рыбаки и земледельцы, находились в еще большем затруднении.

Чувство стыда и беспомощности толкало к решительным поступкам. Все больше и больше склонялся я к мысли обратиться к народу, сделать трагические события достоянием народной молвы и под давлением народного мнения заставить власти провести расследование. Сейчас я понимаю всю убогость этой мысли. Человек, прибывший из глубокой провинции, плохо представляет свои возможности.

Душевная невменяемость сыграла со мной злую шутку. Войдя в храм, я схватил веревку потолще и стал гнать торгующих из храма и при этом кричал, обращаясь к народу, о бесправии простых людей и безнаказанности левитов и о том, что это племя паразитов, сосущих соки народа под знаком Божьих установлений. Проклятья левитам чередовались с рассказом о событиях в Вифании.

Уверен, в памяти ошарашенных людей осталось только зрительное впечатление: мои удары веревкой по ни в чем не повинным торговцам. Обличения были путаны и несвязны, их было трудно объединить в единое целое, особенно простым пастухам и землепашцам. Другое дело – начальник дворцовой стражи. Он сразу оценил события в Вифании. Видимо, до него и раньше доходили слухи о похождениях сына первосвященника. Мое же поведение было возмутительным и требовало мер пресечения. Что и было сделано.

Дальнейшие события развивались стремительно. Мне слова вымолвить не позволили. У власти стоят люди, знающие, как защитить свои интересы. Чтобы исключить всякие разговоры о сыне первосвященника и каких-то его наказуемых поступках, дело перевели в плоскость религиозно-государственного преступления. Еще вчера никому не нужный и не интересный, я сразу стал угрозой для римского протектората.

Мне казалось, что всему миру очевидны несправедливости, творящиеся кругом, и каждый откликнется на призыв ближнего. Отрезвев несколько от детской наивности, я стал понимать, что все далеко не так. Когда мне открылось существование другой точки зрения, стало ясно, в какой ловушке я оказался. Правда, прокуратор постарался вначале отвести от меня угрозу смерти, но, как известно, это ему не удалось.

Но вершина подлости синедриона – поступок с Иудой. Именно этот подписанный им документ и раздавил мое стремление к сопротивлению, показал мне, кто я такой. Пророк, реформатор, выразитель народного духа доброты? Ха! Оказалось, и цена-то мне – один плевок синедриона.

Как тонко мог я толковать Священное писание, целыми часами рассуждать о том или ином установлении! Возможно, кто-нибудь из моих учеников вспомнит слова о принципе доброты: ударили по правой щеке – подставь левую. Сейчас мне все разговоры о добре и добродетели просто смешны. Принимаю эти слова только как способ показать свое духовное превосходство, и то в случае невозможности выразить протест как-то иначе. Сейчас я бы сказал другое:

– Не мир принес я вам, но меч!

И, конечно, меня бы не поняли. Две крайности, но от одной до другой нужно пройти через смерть. Опыт жизни приходится дорого оплачивать.

На суде я не стал выдвигать обвинений по поводу событий на постоялом дворе. Подумаешь, изнасиловали женщину. Что там до страданий одного человека, когда солдаты Рима всю жизнь занимаются убийствами, насилием и грабежами! А что, скажи, с Иудой?

– Ты оказался прав, – ответил Аман Эфер, – под пыткой он подписал донос. Потом был повешен. Нет свидетелей, ничего нельзя и проверить. Как утверждает официальный документ, прибывший в канцелярию прокуратора, установлено, что спутники и ученики Иисуса из Назарета из чувства мести умертвили Иуду из Кариота, истинного ревнителя законов Моисея. Отдан приказ о поимке всех виновных и преданию их суду. Сегодня около Голгофы схватили некоего Иоанна, но в связи с вмешательством римской охранной когорты ему удалось бежать. Думаю, все твои спутники – опасные свидетели для рода Каиафы. Представь себе, что одиннадцать человек пойдут по Иудее и станут рассказывать о случае на постоялом дворе и твоей казни: через год вся Иудея будет в курсе событий. Пойдут жуткие пересуды, и Каиафе придется покинуть пост первосвященника и потерять такие доходы, которые тебе и не снились. Не надо забывать и чувство тревожной заботы о сыне. Отец хочет сохранить его лицо на будущее, когда он остепенится и ему придет время занять подобающее место среди вождей религии и государства.

Галилеянин забеспокоился, на ложе ему стало неуютно. Мысли его переключились на учеников: их ждет печальная участь и все из-за его глупости. Помочь ученикам он ничем не может. Взгляд его с надеждой устремился к посланцу прокуратора.

– Чем можно помочь моим ученикам? Их найдут в Иерусалиме рано или поздно. Только ты, римский сотник, облеченный властью, можешь для них что-то сделать, если, конечно, захочешь.

– Захочу и сделаю. Сейчас все ворота в Иерусалиме контролируются стражей, и выйти из города незамеченным невозможно. Задача заключается в том, чтобы вывести их из города и сопроводить в Галилею к их семьям. Там они будут в безопасности. Однако для этого их необходимо убедить довериться мне, римскому сотнику, командующему к тому же сирийцами.

– Нет тебе смысла предавать моих учеников. Прокуратор действительно стал жертвой давления синедриона. Человек он самолюбивый и помыкать собой какому-то Каиафе не позволит. Потому и довериться тебе можно. Со старшей из женщин, Марией Клеопой, держи связь. Я же, сам понимаешь, скоро умру.

Аман Эфер встал. Так, значит, существует торговля оружием, существует даже караванный путь. Сколько оружия ушло со складов в Антиохии? А может, и не только Антиохии. Такие сведения стоят дорого, очень дорого! Аман Эфер вытащил из складок своего гематия мешочек и протянул его галилеянину.

– Передаю тебе горную смолу, действие которой ты испытал на себе. Известны случаи, когда длительное употребление смолы способствовало очищению крови, и люди выздоравливали. Желаю тебе выздороветь. Во время пребывания в этом доме тебя будет постоянно охранять наряд легионеров в полном вооружении и готовых к бою. Здесь ты можешь чувствовать себя в безопасности. Об учениках не беспокойся, все будет сделано, как я обещал. Прощаюсь с тобой.

Аман Эфер вышел из пещеры и попросил Марию Клеопу пройти к Учителю. У входа в сад раздавался звон оружия армейского наряда, предварительно вызванного сотником через Понтия Пилата. Начинало темнеть, но Аман Эфер отправился во дворец Ирода Великого, где размещалась временная резиденция прокуратора. Понтий Пилат был сражен привезенными известиями. Такого исхода расследования он не ожидал. Долго в ту ночь горел свет в комнатах дворца: готовились новые документы наместнику, организовывались поиски хозяина постоялого двора. Главное же внимание было направлено на поиски каравана. Был разработан план переправы учеников галилеянина за крепостные стены Иерусалима. Аман Эфер и примипиларий пехоты получили дополнительные права на время отсутствия прокуратора, который срочно отбывал к наместнику.

События с галилеянином развивались непредсказуемым образом. Утром принципал наряда доложил Аману Эферу об исчезновении галилеянина.

– Вышел человек по нужде. Что же за ним с копьем ходить? Мы поставлены его охранять, а не сторожить. Должен был вернуться – не дождались.

В доме Никодима на вопросы могла ответить только Мария из Магдалы. Она не спала и видела уход Учителя.

– Он вознесся на небеса весь в сиянии. Господь взял его к себе. А мне он сказал: «Иди к братьям моим и скажи: восхожу к Отцу моему и Отцу вашему и к Богу моему и Богу вашему».

Она рассказывала подробности, и звучали они убедительно.

– Куда он вознесся? – говорил принципал. – Вышел он из пещеры, я хотел его остановить, а затем подумал – зачем? Пошел он вон на тот холмик к вершине, белый хитон отчетливо выделялся. Поднялся он на высотку и сразу пропал. Другое дело, как увидела уход своего Учителя эта женщина.

– Эта женщина не в своем уме, – размышлял Аман Эфер, – и все, что она увидела, является плодом ее больного воображения.

Все пребывавшие в доме Никодима верили рассказу Марии. Говорил же Учитель, что после смерти Отец небесный заберет его к себе. Так и свершилось.

– Да пусть себе возносится! Что я так расстроился?! Пусть поступает, как считает нужным. Дальше мы друг другу не помеха. Трудно представить побудительные мотивы поведения человека думающего, двигающегося, но фактически мертвого. Может быть, отправился в родные места проститься перед смертью с матерью, все мы в долгу у стариков.

* * *

Солнце поднялось довольно высоко над горизонтом, когда Иисус обнаружил себя идущим по пустынной дороге на север, в родную Галилею. Он смутно помнил, как при выходе из сада кто-то взял его за руку и голосом Марии Клеопы сказал:

– Пойдем, Иошуа, пойдем, раз уж ты встал. Я отведу тебя к ученикам. Там ты решишь, что делать. Скоро откроют городские ворота, и мы беспрепятственно сможем войти в город.

Скоро он разошелся, боли почти не чувствовал. Черная смола гасила болевые ощущения, наливала бодростью окостеневшие члены. Мария с одобрением поглядывала на него, удивление не оставляло ее. Ужас распятия еще жил в ней, а ее племянник шел широким, свободным шагом.

Войдя в город, они долго шли по незнакомым улицам, пока не свернули в неизвестный Иисусу дом. Непримечателен был дом, и трудно было предположить, что в нем притаились одиннадцать взрослых мужчин.

Когда Иисус вошел в комнату, лица учеников выразили вопрос, затем удивление, а потом и полное смятение.

Необычен был вид Учителя. Осунувшееся, пересеченное глубокими морщинами лицо, запавшие глаза, лихорадочно блестевшие из глубины глазниц, седые пряди волос, ниспадавшие на плечи. Но никто не усомнился, что перед ними их Учитель, хотя и мало похожий на привычного, дорогого и близкого.

Разыгралась немая сцена, в которой каждый боялся первым нарушить возникшую тишину. Иисус принял молчание за сомнения.

– Мир вам. Что смущаетесь? Посмотрите на руки мои и ноги мои – это я сам; осяжите меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у меня.

Неправдоподобность и неповторимость происходящего продолжали держать учеников в оцепенении.

Иисус обвел своих учеников безнадежным взглядом, попросил еды. Принесли печеной рыбы, поел в тишине. Подумал и поднялся:

– Мир вам. Достойный человек убережет вас от происков единоверцев. Слушайте Марию Клеопу. Я же иду в Галилею. Там встретимся.

На пороге его ждала Мария, провела в другую комнату, обмыла, перевязала раны, заставила выпить разведенной черной смолы. Молча вывела его из города. Стража у ворот не заинтересовалась двумя путниками, поскольку никого они не напоминали и интереса не представляли. Помнил он, как вышли на дорогу, ведущую в Галилею, слушал напутствия Марии.

– Иошуа, ты уж мать свою навести. Тяжело ей достается в жизни, не вольна она в своих желаниях. Ты теперь сквозь смерть прошел, должен понимать, что нет в ее жизни ничего дороже сына. Оглянись на себя. Ходишь дальними дорогами с другими людьми. Разве составишь ей опору в старости? Сердце ее за это время слезами изошло. Был ты мягок и добр с другими людьми, так неужели у тебя не найдется для матери нежности и теплоты?

И вот он идет домой, хочет увидеть мать, попросить прощения блудному сыну. Несколько дней назад у него была целая жизнь впереди, и место матери в его душе отводилось более чем скромное. Теперь жизнь приближалась к концу, и всем, перед которыми чувствовал вину, он хотел вернуть долги. Особенно виноватым чувствовал себя перед матерью. Вспомнил случай у синагоги. Так холодно встретить свою мать, так равнодушно-отстраненно отнестись к ней, говорить глупые, оскорбляющие материнские чувства слова:

– Кто матерь моя и братья мои? Кто будет исполнять волю божью, тот мне брат, сестра и матерь.

Призывал любить ближнего, а своей матери сказать такие слова! А с какой укоризной она смотрела на него, вспомнить стыдно.

Редкие пешеходы и всадники мало обращали внимания на одинокого путника. По-восточному мудрые люди не мешали друг другу идти и ехать.

Недалеко оставалось до Еммауса. Впереди идущие люди замешкались, спорили о чем-то, оживленно жестикулируя.

Иисус, поравнявшись с ними, признал в одном из них своего двоюродного брата Симеона. То, что они его не признали, было очевидно – о нем и спрашивали. На вопрос, правду ли говорят о событиях в Иерусалиме, о распятии нового пророка по имени Иисус, Симеон только пожал плечами.

– Неужели ты, один из пришедших из Иерусалима, не знаешь о событиях, там произошедших в последние дни?

– Что же произошло в Иерусалиме? – спросил их Иисус.

– Распят пророк великий. Он должен был избавить свой народ от страданий и считал себя посланцем Господа. С его смертью исчезли последние надежды. Вот мы идем, разговариваем и скорбим. А сегодня утром стало известно, что гроб его пуст, и женщинам, пришедшим ко гробу, ангелы сообщили о вознесении их пророка к Господу нашему.

Странник выслушал сбивчивую речь брата и вполголоса проговорил:

– Нет, не видят они меня.

Наметив цель, Иисус проходил путь с бодростью в теле и с ясным сознанием. Но странная отрешенность восприятия мира, взгляд на этот мир как бы со стороны, какая-то миражность собственного существования утверждали Иисуса в мысли, что его душа уже отделяется от тела. Так сколько же она будет еще пребывать с ним? Где-то в пути силы оставили его, он присел под придорожным деревом и больше не мог подняться. Так и умер одиноким и безвестным. Шли странники, увидели умершего и совершили обряд погребения. Нет тела, неизвестно место погребения. Трудно восстановить картину событий.

Аман Эфер смотрел на осунувшееся лицо Понтия Пилата.

– Я вижу, Понтий, смерть галилеянина подействовала на тебя угнетающе. Волею толпы распят мало кому известный реформатор религии. Оглянись! Четыре века назад толпа умертвила Сократа, известного всей Греции мудреца. Толпу не остановили ни его мудрость, ни его заслуги перед отечеством. Душевное невежество, корыстолюбие привели к расчетливому осуждению на казнь выдающегося гражданина и мыслителя. Что же можно ожидать от толпы, когда ее сознанием руководят хитрые и умелые вожди? Сколько было распято, забито камнями достойных, мудрых, высоких духом! Иногда мне хочется проклясть все человечество, но что-то останавливает меня.

Наместник Сирии Помпоний Флакк. Великий раскол

Помпоний Флакк встал позднее обычного. Обед, затеянный его другом Сервилием Публием, затянулся далеко за полночь. Тело было вялым и уставшим. Наместник принял ванну, и вышколенный раб принялся на столе кипарисового дерева массировать его тело, обильно пользуясь душистыми маслами. Процедура доставляла удовольствие, с ней было связано возвращение обычной бодрости. Закаленное в походах тело быстро возвращалось в режим нормальной жизнедеятельности, но Помпоний Флакк решил больше не злоупотреблять ночными часами.

Мысль сбивалась с пути, вымощенного думами о здоровье, уходе на покой, о будущей жизни в своем имении недалеко от Рима. Вчера в Антиохию прибыл прокуратор Иудеи Понтий Пилат. По опыту совместной работы приезд Понтия Пилата без вызова легат связывал с чрезвычайными событиями. Наместник находился в постоянном напряжении, ожидая религиозных или патриотических выступлений в Иерусалиме: Иудея представляла незатухающий вулкан страстей.

Однако прокуратор, где увещеваниями, а где и силой умело гасил вспышки недовольства различных слоев населения, никогда не доводя событий до крайности, и наместник, высоко ценя в Понтии Пилате опытного администратора, смотрел сквозь пальцы на использование прокуратором воинских подразделений по своему усмотрению. Центурионы и примипиларий охотно подчинялись распоряжениям Понтия Пилата, зная, что тот всегда ответственность за приказ возьмет на себя.

За несколько минут до прибытия наместника Понтий Пилат входил в присутственное место, напоминающее перистиль. Вдоль большого зала полукруглой формы следовала мраморная колоннада. По стенам в нишах располагались скульптуры римского и греческого пантеона, выполненные в полный рост. Пол был из цветного мрамора с выразительным орнаментом. Величественность помещения создавала соответствующее впечатление о римском могуществе среди лиц местной администрации, утверждала патриотический дух у римских граждан, работающих на востоке империи.

Беседу с Пилатом наместник начинал по ритуалу: сообщал собеседнику о событиях в Риме, о здоровье императора, о новых законах, о состоянии дел в восточных провинциях, о перемещениях в армии. Беседа об армейских делах как бы сближала собеседников, делала их людьми одного круга; оба они многие годы прослужили в армии и провели не менее десяти летних кампаний. Такая беседа снимала первоначальную натянутость, переводила ее в непринужденное русло, хотя Понтий Пилат был далек от мысли сократить расстояние между собой и наместником, определяемое служебными взаимоотношениями: он достаточно хорошо знал характер имперского легата.

Понтий Пилат начал доклад с поступка центуриона Муния Луперка, представил документы и, что бывало редко, выразил свое отношение к событиям.

К удивлению Понтия Пилата, наместник заинтересовался галилеянином: стал расспрашивать о выдвинутых обвинениях, об ответах обвиняемого, его интересовали реформаторские начинания Иисуса из Назарета. Легат неплохо разбирался в основных положениях религии иудеев, слушал внимательно. Получаемые сведения, видимо, нужны были ему для целей, пока непонятных Понтию Пилату.

– Я понимаю, – начал свою мысль наместник, – обстановка сложилась тяжелая и спасти от смерти галилеянина было трудно, но для интересов Рима желательно видеть его живым. Наша политика, основанная на принципе «разделяй и властвуй», в Иудее не действует. Религиозно-патриотическое сознание народа настолько монолитно, что пока общество разделено только на два невраждебных лагеря. Приверженцы одного лагеря ждут появления мессии с тем, чтобы взяться за мечи и заставить римлян уйти из Иудеи; люди другого лагеря призывают подождать, пока Рим одряхлеет и не сможет двинуть в Иудею двух легионов, необходимых для ведения боевых действий. Других противоборствующих интересов, способных разделить иудейский народ на какие-либо группировки, установить не удалось. С появлением галилеянина возникла возможность создать трещину в иудейском монолите.

Основная реформаторская мысль галилеянина заключается в изменении статуса бога Яхве. Предлагается видеть в Боге не грозного господина, готового к жестокому наказанию за провинность, а всепрощающего Отца. Разговоры же о чудесах – бесплатное приложение к выдвинутому религиозному постулату. Творение чудес является неотъемлемой частью деятельности любого пророка. Каких чудес не увидишь на Востоке! Однажды я был в Александрии и попал на припортовую площадь, где один фокусник давал представление. Народу собралось много, до тысячи человек. Некоторые номера я видел раньше, но вот маг взял бухту толстого каната и конец его бросил в небо. Канат вознесся и занял вертикальное положение. Маг послал своего мальчика вверх по канату, и тот, быстро перебирая руками, исчез в высоте. Маг сбросил канат, свернул его в бухту и сел около нее. Я не темный обитатель портовых притонов и отлично знаю, что над землей простирается воздушное пространство и там ничего нет. Но как он это сделал? А ты, прокуратор, говоришь о чудесах, которые совершал галилеянин. На Востоке грань чудес проходит по лезвию жизни и смерти. Вопрос в одном: способен ли пророк воскресить мертвого? Если да, то пророк нашел свое место в жизни. Заметь, прокуратор, аристократия левитов – саддукеи – принципиально не верит в возможность воскресения из мертвых. До настоящего времени у них не стихают споры с фарисеями, которые придерживаются противоположного мнения. Думаю, молва приписывает галилеянину несостоявшиеся воскресения.

Свое понимание и толкование заповедей галилеянин осуществляет в рамках собственной религии, к которой он относится и серьезно, и преданно. Если же знать позицию греческой мысли относительно религии иудеев, то все поползновения галилеянина на основы вызывают улыбку.

Но для этого надо знать историю вопроса.

Тебе, может быть, известно, что при Птолемеях в Александрии постоянно шел спор между греческими философами и иудейскими раввинами. Как-то греки пожаловались царю на невозможность вести беседы с раввинами при отсутствии переводного текста Библии: когда в споре становилось ясно, что построения Библии недостаточно устойчивы против логики греческих философов, раввины прибегали к скрытой перестановке тезисов. Птолемей приказал арестовать 72 раввина и обратился к ним с краткой речью:

– Каждому из вас будет дан экземпляр Библии, пергамент, письменные принадлежности; каждый будет помещен в камеру-одиночку, перед каждым стоит задача перевести Библию на греческий язык. Переводы Библии должны отличаться тщательностью и единством толкования. Если обнаружатся несовпадения, я не буду разбирать, кто прав, кто виноват, и прикажу вас перевешать, а за перевод будет посажена следующая партия раввинов.

Все обошлось благополучно: раввины выполнили перевод, и их отпустили по домам. Так была получена Библия септуагинта – Библия семидесяти толкователей. Наконец греческим ученым удалось прочитать Библию, и многое стало непонятным для людей с эллинским мышлением. Создание нашего Мира, Адама и Евы было известно из других религий, но с какой целью был введен текст о древе познания и почему нельзя было есть яблоки с этого дерева, философы объяснить не могли. С их точки зрения, Змей, уговоривший первых людей вкусить яблоко познания, и является их благодетелем: он открыл им понятие добра и зла, борьба которых определяет процесс развития. Яхве же наказал первых людей за их стремление к знаниям и показал себя, как сказали бы сегодня, консерватором.

Находясь на таких позициях, греки прониклись к Богу евреев скептицизмом и пренебрежительно стали называть его демиургом, т. е. ремесленником, оценивая его деятельность как создателя весьма низко.

Философы искали и нашли место бога Яхве в их собственной системе духовных ценностей Мира. По представлению греков, основу Мира составляет Божественный Свет и его Премудрость. Ялдаваоф (Яхве) занял место злого и бездарного демона. Правда, он создал Адама и Еву, но для своих целей. Первые люди должны были создать окружение, слепо верующее в божественную сущность демона. Однако люди с помощью Змея, посланца божественной Премудрости, прозрели и отказали Ялдаваофу в признании его божественной сущности. Тогда Ялдаваоф проводит всяческие преследования рода человеческого и, в частности, организует всемирный потоп, но Премудрость спасает Ноя и его род. Тем не менее позднее Ялдаваофу удается завладеть доверием людей, заключив договор с Авраамом и дав его потомкам Закон с помощью пророка Моисея.

Как видишь, прокуратор, греки нелицеприятно относились к Богу евреев, выделив ему место второстепенного демона с нездоровым честолюбием. Если смотреть на создавшуюся ситуацию с позиции греческих философов, то выясняется, что галилеянин глубоко ошибался. Он уверовал, что Бог ему Отец, а тот ему – Господин. Он проповедует добро, свободу, независимость от порядка, который его Господин сам и установил. Следует печальный вывод, что Бог галилеянина в его услугах не нуждался и действиями синедриона устранил.

Но философские обобщения, как правило, далеки от жизни. Если же рассматривать жизненные причины гибели галилеянина, вижу две.

Первая причина связана с позицией пророка Даниила, который впервые, еще во времена Вавилонского пленения, высказал мысль об историческом развитии как предопределенном процессе, необходимом для формирования Иудеи в качестве гегемона цивилизованного мира. Идея богоизбранного народа не нова. Из трудов древних историков следует: подобную идею брали на вооружение в Египте, Вавилоне, Микенах, Персии и будут эксплуатировать еще много раз. Постановка вопроса обеспечивает долговременную цель для общества и необходимость приложения усилий каждого гражданина. Единство желаний – основа монолитного общества, и в Иудее оно достигнуто.

И вдруг является пророк, утверждающий равенство всех людей перед Богом. Такой подход лишает идею пророка Даниила смыслового стержня. Встречная доктрина не лишена привлекательности, но не несет в себе национальной идеи для народов Израиля, завоеванных другой страной. В доктрине Иисуса нет внутреннего призыва к свободе, к борьбе за первенство. Возможно, какой-нибудь философ в будущем напишет: «Бог Иисуса из Назарета не пристрастный деспот, избравший Израиль своим народом и покровительствующий ему против всех и вопреки всем. Это Бог человечества. Смело возвысившись над предрассудками своей нации, Иисус основывает «братство по Богу». Это «братство по Богу» наносит сокрушительный удар по идее пророка Даниила, и потому оно неприемлемо на сегодняшний день для народов Израиля.

С другой стороны, утверждение права общения с Богом каждого иудея без посредничества священнослужителей лишает левитов, целого колена Израилева, их области обитания и пропитания; такого они не допустят. Конечно, сами они мыслят категориями защиты интересов верующих, защиты основ и принципов религии. Многие не знают, что все необходимые понятия были заблаговременно введены в различные тексты для обеспечения ведущей роли и привилегированного положения левитов.

В синедрионе заседают умные люди, и две указанные причины уже приговорили галилеянина к смерти. Но Риму нужен именно такой человек, именно с такими разрушительными идеями. Я высоко ценю твои способности администратора, прокуратор, но галилеянина нужно было сохранить. В задаче подрыва единства иудейского народа галилеянин был бы ценной фигурой, мы же свои возможности не использовали. Можно было бы подыграть синедриону, преувеличив опасность галилеянина для Рима до степени вмешательства наместника, перевести его в Антиохию, а там одни боги знают…

Возникла томительная пауза, подчеркивающая недовольство наместника.

– Такой вариант я рассматривал, – раздался голос Понтия Пилата, – но он не всем бы принес удовлетворение. Клавдия Прокула подверглась бы такой дикой клевете, что пришлось бы меня перевести в другое место или просто отправить в отставку. Упредить такого рода события возможно, поставив в известность императора, но, прошу прощения, игемон, и ты не пойдешь к нему с таким вопросом – уровень проблемы невысок. Существует и более серьезное препятствие. Как только стало бы просматриваться наше покровительство галилеянину, авторитет последнего был бы сведен к нулю тонкой интригой синедриона. Группу галилеянина быстро бы нейтрализовали. Если быть справедливым, то авторитета у него не было. Галилеянина окружала жалкая кучка приверженцев, безграмотных рыбаков и пастухов, и потому в Иерусалиме не составило никакого труда с ним расправиться. На следующий день жители города о нем просто забыли.

Развивая твою мысль, игемон, об организации религиозного раскола, замечу, что как раз сейчас, после смерти галилеянина, сложились благоприятные условия. Используя имя погибшего, можно организовать новое религиозное движение, как это в свое время сделали сами иудеи, опираясь на имя пророка Моисея. В уста галилеянина можно вложить содержание многих новых и нужных нам догматов, не согласовывая их с ним самим. Учеников его мы спасем (их уже вывезли за крепостные стены), создадим красочные, привлекательные мифы и приложим все усилия по пропаганде его учения. Успех нашей работы зависит прежде всего от позиции администрации Рима на Востоке: вопрос политический и указанная работа должна вестись непрерывно в течение десятилетий. Необходимо подобрать грамотных людей, организовать направленное финансирование и придать всему глубоко секретный характер. Такая работа возможна при серьезной поддержке центральных властей. Для организации работ уже сегодня необходимо выделить 500 тысяч сестерциев. Действовать нужно осторожно. Маленькие секты последователей нового толка организовывать за пределами самой Иудеи, при еврейских общинах в больших городах: Александрии, Антиохии, Дамаске, Риме. В самой Иудее последователи галилеянина будут, скорее всего, побиваемы камнями. Организованные ростки нового движения в отдельных местах могут оказаться жизнеспособными и внедриться в основную канву религии. Но если прозорливость раввинов будет на высоте, то новые мысли могут быть просто не допущены к истинно верующим: они будут объявлены еретическими. Тогда новое движение будет жить и развиваться самостоятельно, но и задача у него будет другая: ослаблять состав истинно верующих, отбирать паству, преграждать путь к распространению чистого иудаизма. Трудно оценить будущие результаты, но работать нужно уже сейчас.

Внимательно слушая Понтия Пилата, легат, в душе соглашаясь с его оценкой дела и направлением мысли, размышлял: «Это не тот Понтий Пилат, которого я узнал семь лет назад. Конечно, он умелый и храбрый войсковой командир, способный администратор, но сейчас он проявляет государственное мышление. Такое впечатление, что он давно и постоянно беседует с Сенекой о проблемах государственного устройства. Сам Сенека в Риме около императора Тиберия, тогда с кем же беседует прокуратор?»

– Интересная точка зрения, прокуратор. Буду думать. О решении сообщу. На фоне государственных забот случай с центурионом – досадная помеха. Муний Луперк не кто иной, как ближайший родственник сенатора Марка Менлия. Сенатор, человек богатый, влиятельный, подлый и коварный, способен нанести серьезный урон карьере высокопоставленных лиц. В узком кругу говорит, что прокураторы и наместники у него в кулаке. А ты, прокуратор, не боишься?

– Я плохо знаю префекта преторианцев Марка Менлия, но среди примипилариев и трибунов у меня есть друзья, и я могу попасть к императору. Он помнит меня лично и новобранцем и трибуном, знает мое отношение к своим обязанностям. На этом месте я сижу не без его участия. Сам я знаю, как император относится к армейским злоупотреблениям и к лицам, их прикрывающим. Думаю, после вызова на Капри сенатор Марк Менлий живым не вернется. Так что сейчас пусть он меня боится!

Наместник не спеша обдумал последнюю фразу Понтия Пилата.

– Прихожу к выводу, прокуратор, что у тебя есть кое-какие данные, не отраженные в документах, но данные весьма значимые. Я бы предложил посвятить меня во все события, и, может быть, мы значительно проще решим вопрос о центурионе.

– В документах нет сведений об этих событиях, поскольку они требуют предварительного согласования.

Помпоний Флакк замер и, не отрываясь от лица Понтия Пилата, ждал: вот и чрезвычайные происшествия.

– Поблизости от Иерусалима обнаружен след каравана, перевозящего оружие для зелотов. Оружие закуплено тайно на армейских складах в Антиохии. Стоимость закупки – 2000 аурий. Караван состоял из 15 лошадей. По всем данным, существует караванный путь перевозки оружия.

Лицо имперского легата оставалось неподвижно, но он весь напрягся, и мысли стремительно неслись навстречу новым известиям: «Тут не только сенатор, но и я сам могу лишиться головы. Однако дело пошло через меня, и, следовательно, опасность пронесло стороной. С такими известиями дело сразу можно было бы перевести в Рим, но Понтий Пилат предпочел передоверить его мне. Будет учтено! При таком раскладе событий любые мои административные действия будут для сенатора Марка Менлия благодеянием: мы будем только подразумевать скрытую связь центуриона с торговцами оружием.

– Сведения действительно чрезвычайной важности, – вслух произнес наместник, – и требуют тщательного расследования. Судьба центуриона в свете новых данных решается сейчас. Я подпишу указ о порочащей его отставке из армии. В документ на мое имя должна быть занесена дополнительная фраза, в которой говорится о возможной причастности Муния Луперка к людям, организующим проводку специальных караванов. Под словом «специальный» пока скроем известные нам сведения. Что касается самого каравана, я хотел бы знать, не найдены ли караванщики, нет ли выхода на кого-либо из армейских чинов в Антиохии.

Понтий Пилат обрисовал состояние дел и попросил помощи в розыске владельца постоялого двора из Вифании, по всем данным, выехавшего к своему брату в Антиохию; для этой цели он привез человека, знающего владельца в лицо. Затем просил разрешения увезти бывшего владельца постоялого двора с собой, как ценного свидетеля, способного опознать каждого караванщика.

– Я отдам необходимые распоряжения. Сейчас я прощаюсь с тобой, прокуратор, но в восемь часов вечера жду тебя на обед: мои октофоры прибудут за тобой. Пусть боги благоприятствуют тебе!

Приглашение на обед в дом наместника о многом говорило и Понтию Пилату, и всему служебному окружению. В знак уважения хозяин посылал за гостем лектику. Наместник же посылает свои личные октофоры, тем самым он сознательно перед всеми подчеркивает свое особое отношение к прокуратору.

«Донесение и его значимость оценены высоко, – размышлял Понтий Пилат, – теперь мне обеспечена поддержка наместника, мой служебный авторитет должен повыситься. О случившемся уже через день узнают в Иерусалиме и в соответствующих кругах задумаются. Пусть думают!»

После ухода Понтия Пилата наместник вызвал начальника тайной канцелярии и, умалчивая пока об утечке оружия из арсенала, приказал оказать содействие людям прокуратора. Наместник не собирался отпускать своего чиновника:

– Нет ли в окружении Понтия Пилата человека или группы лиц, способных повлиять положительно на его образ мышления, приобретение философских знаний, овладение способом исторического анализа?

Осведомленность начальника канцелярии была удивительной.

– Предположительно такое лицо можно назвать. Это Аман Эфер, командир всех кавалерийских сирийских отрядов в Иудее. Нет, нет, он не сириец. Он грек из города Коринфа, прекрасно знает сирийский язык с детства, чем и воспользовался после бегства из Греции. Во время стычки из-за женщины убил соперника. По греческим обычаям был обречен на смерть или, в лучшем случае, на изгнание. Аман Эфер в прошлом подающий надежды ученик греческого философа Аристида. Доходят слухи, что Аристид до сих пор переживает внезапное исчезновение своего ученика. Он отмечает блестящий критический ум Эфера и горюет о Греции. По его мнению, страна потеряла будущего ученого, способного прославить ее в веках.

– И мы знали об Амане Эфере и не откликнулись на просьбу города Коринфа о выдаче преступника? – спросил наместник.

– Его первый легат из консуляров сказал о необходимости иметь в легионах отличных командиров, а потом уже думать… а поскольку Аман Эфер был отличным командиром, то все сделали вид, что поверили в его новую национальность и новое имя. Легату жалко было терять такого командира: для каждого боя он строил своих сирийцев особым образом и вел бой по своей схеме. В результате сирийцы почти не имели потерь, а раненых Аман Эфер своими способами лечения быстро возвращал в строй. Пять лет назад с представления Понтия Пилата Аман Эфер за пятнадцать боевых кампаний получил римское гражданство и должность центуриона римской армии.

Постоянные контакты с таким острым и образованным умом не могут не повлиять на человека, имеющего тягу к знаниям, каковым является прокуратор Иудеи. Они дружны, и эта дружба длится чуть ли не с первого года службы прокуратора. Такой длительный срок не может не дать своих результатов.

Наместник пребывал в задумчивости. Теперь он лучше понимал Понтия Пилата, представлял его уровень и возможности. Личность прокуратора в его сознании была достойна доверия, и он принял решение выделить первые полмиллиона сестерциев на организацию идеи великого раскола.

Часть II

Германия. Первый бой. Аман Эфер. Первая любовь

Лето приближалось к концу. Пошли разговоры о переходе в Старый лагерь на Ренусе, где размещались зимние квартиры Пятого легиона. Дорога была хорошо известна старым легионерам: ее строили во времена императора Августа. Проходила она через долину Дора Балтеи к столице Галлии городу Леону и далее к берегам Ренуса. Живописные места и девственная природа оставляли незабываемые воспоминания. Дорога была удобна для передвижения. Но неспокойно на границах с Германией. Часто переправляются через Ренус отряды сугамбров, херусков, узипиев и совершают набеги на селения, а то и на сторожевые римские посты.

Военная кампания этого года была первой для Понтия. В Старом лагере (он находился напротив устья реки Липпе) размещались 1, 5, 20, 21-й легионы, и командовал ими известный полководец, легат Авл Цецина Север. Под его наблюдением были созданы укрепленные лагери, но вместо палаток построены стационарные казармы, рассчитанные на более суровый климат.

Лагерь был обустроен со знанием дела. Римская система воспитания легионеров, особенно новобранцев, известна своей последовательностью. Каждый день, невзирая на погоду, утром и во второй половине дня новобранцы упражнялись в применении всех видов оружия. Необходимо было овладеть многими навыками боя: поражать врага, защищать себя, держать ряды, следить за знаком своей центурии, слышать звук горна и трубы, особенно сложно было выполнять команды при схватке на мечах. Не менее важно было уметь пользоваться копьем, дротиком, укрываться щитом, умело маневрировать на небольшом пространстве, не забывая о соседях по обе стороны от себя. Воспитывая силу и выносливость, новобранцев заставляют рубить лес, прыгать через рвы, носить тяжести, плавать в реках, ходить полным шагом с соответствующей выкладкой. Легионер обречен вести такой образ жизни 16 лет основной службы.

Понтий прошел все стадии обучения еще под руководством Карела Марцеллы и сейчас занимался с ветеранами. Их программа тренировок была более сложной и тяжелой. Легенда о его приходе на вербовочный пункт последовала за ним в легион. Некоторые задиристые легионеры, служившие по многу лет и считавшие себя знатоками владения оружием, пытались подавить новичка своим превосходством, но после коротких схваток понимали, что с талантом не поспоришь, и вскоре оставили Понтия в покое.

В том году особенно увлекались метанием пилума. Упражнение требовало силы, ловкости и меткости. Понтий в метании пилума показал результаты, удивившие бывалых воинов. Мало того что он метал пилум в полтора раза дальше любого из них, он показал удивительные результаты по точности метания. Из любого положения Понтий всегда поражал цель точно. Авилий Флакк считал результат Понтия настолько замечательным, что стал называть его Понтием Пилатом (мастером пилума). Прозвище так подошло к Понтию, что через некоторое время его стали называть в легионе именно так.

Как только подсохли дороги и тропы, все восемь легионов из Старого и Верхнего лагерей (последний располагался в верховьях Ренуса) переправились через Ренус и крупными отрядами, вплоть до легиона, двинулись в среднее течение реки Везер. Пятьдесят тысяч обученных, готовых к бою солдат наводнили страну херусков. Много прибыло к херускам добровольных отрядов из соседних племен для борьбы с римскими легионами. Но сплоченные ряды легионеров, ощетинившиеся копьями, подвижный, прикрытый с тыла глубоко эшелонированный строй, атакующая стена, выстроенная из тяжелых щитов, безусловно, превосходили свободную толпу храбрецов.

Понтий Пилат уже участвовал в нескольких сражениях с отдельными германскими отрядами, проявил прекрасную выучку, рассчитанную на свободный, не стиснутый рамками строя бой, и добился признания своего воинского мастерства в среде старейших ветеранов. Авилий Флакк фактически был помощником центуриона, и если тот находился на одном из флангов своей центурии, то другой фланг держал старший принципал. Легионеры палатки Авилия Флакка вынуждены были искать лидера, который бы вел бой и являлся опорой строя их маленькой группы. Когда в стычках возникало несколько очагов борьбы, один из них всегда возглавлял Понтий Пилат, и все считали такое положение дел естественным.

По дорогам войны гнали рабов: мужчин, женщин, детей. Воспользовавшись растерянностью германцев, вожди которых недальновидно направили свои отряды в Галлию, оставив беззащитными родные селения, римские войска занялись грабежом захваченной территории. Не успев угнать скот в труднодоступные лесные и болотистые места, страшась бросить нажитое добро, германцы задерживались в селениях в надежде решить свои житейские дела.

Наукой захвата рабов римляне владели давно. Охватив селение заслонами пехоты и кавалерии, римляне стягивали кольцо окружения. Все, кто находился в селении, становились добычей армейских подразделений; неспособные двигаться уничтожались. Колонны рабов, связанные веревками, а мужчины и юноши еще и с колодками на шее, в сопровождении легионеров старших возрастов и отрядов вспомогательных войск двигались к Ренусу. В любую минуту могли появиться германские отряды. Было тревожно, охрана торопила колонны.

Понтий и Авилий Флакк стояли у обочины дороги и сопровождали взглядом толпы пленных, относясь совершенно безразлично к их состоянию. Длинные колонны вызывали в друзьях чувство удовлетворения как результат их боевой деятельности. В данный момент они находились в роли наблюдателей, и интересовали их только женщины.

Образ жизни легионеров был довольно прост, если смотреть на него с позиции воинского регламента. Легаты делали вид, что проблемы женщины не существует. Но это было не так. Не случайно рядом с лагерем появился целый поселок, где жили женщины, приехавшие из Италии, и серебряные сестерции широким потоком переливались через порог в их жилища. Легионеры постарше покупали себе рабынь, селили их рядом с лагерем и ждали срока выхода в отставку, когда они могли оформить на рабынь документы вольноотпущенниц, жениться на них, усыновить и удочерить своих детей. Служивый люд, не решавшийся на такой шаг, жил на голодном пайке и косил глазом при появлении любой женщины.

Поселки возникали стихийно, представляли явление нежелательное, отрицательно влияющее на дисциплину, но командующий и легаты понимали неизбежность происходящего, мер к ликвидации поселка не предпринимали, а старались скрытно навести и организовать подобие порядка. Однако дух вожделения витал над когортами и центуриями постоянно; отсутствовал он только в том случае, когда сражение сталкивало воинов со смертью.

Присутствие наших героев на обочине дороги было естественно. Глазами, полными интереса, они ощупывали ряды пленных, лица женщин. Обоим зрелище доставляло удовольствие, и с чувством досады они вспоминали о своих обязанностях.

Редко случается подобное в жизни мужчины, но Понтий вдруг почувствовал, как сердце поехало куда-то вниз, а кругом наступила тишина. Он увидел лицо германки, и время для него как бы остановилось. Глаза женщины сразу нашли Понтия: если есть кому дело до нее в этом мире, то только тому парню в римском панцире. Тишина лопнула, и шум мира снова стал доступен чувствам Понтия. Но это был другой мир, в котором Понтий растерялся. Надо что-то сделать, что-то предпринять. Но что может мальчик без денег, без власти? Все в нем закричало, восстало… и осталось без ответа. Понтий понял свое место в этом мире. Рядом стоял Авилий Флакк, умудренный опытом тяжелой жизни. В бытность свою простым легионером, а затем принципалом он никогда не принимал участия в разговорах о женщинах. Товарищей же своих, пытавшихся шутить по этому поводу, резко прерывал:

– Моя покровительница – богиня Юнона, и разговор не следует начинать.

В те времена, если не чтили богов, то их боялись. Имя же богини Юноны было среди римлян весьма почитаемо, а потому и шутки в адрес Авилия Флакка тут же угасали. Никто не знал, когда и к кому из женщин ходил Авилий, но, видимо, отношения между мужчиной и женщиной понимал глубоко.

Он что-то говорил Понтию, когда осознал, что тот его не слышит, а проследив поворот головы и ответный взгляд, обнаружив связующую нить, Авилий прочитал на лице Понтия крушение жизненных надежд. Не говоря ни слова, Авилий Флакк направился к старшему наряда по охране колонны, с которым был шапочно знаком лет десять.

– Слава богам, Луций! Рад видеть тебя здоровым! Имею к тебе просьбу, – обратился Авилий к принципалу, протягивая ему золотой. – В этом году при разделе трофеев мне положен раб. Я хотел бы оставить себе вон ту германку в четвертом ряду. За мной еще два золотых, если ты возьмешь ее в свой дом до моего возвращения.

Луций всем видом отрицал предположение приятеля: нет у него никакого дома, его дом – родная казарма, но Авилий остановил его движением руки.

– Я что тебе, легат? Я твой боевой товарищ.

Три золотых в положении Луция были не лишними, и Авилий получил знак согласия поднятым копьем. Авилий написал на дощечке свое имя, а затем, подумав, и имя Понтия Пилата. Луций повесил дощечку на шею молодой германки и пошел рядом с ней.

Понтий понял действия Авилия Флакка, и чувство благодарности захлестнуло его душу. Германка почувствовала перемену и, оглянувшись на Понтия, увидела его ободряющую, смущенную улыбку. Значит, парень не исчезнет из ее жизни, надо ждать его там, за Ренусом. Авилий Флакк вернулся на свое место, хлопнул Понтия по плечу:

– Пусть только кто-нибудь сунется на перехват. Жадность Луция известна всему легиону, и в нашем деле она является могучим двигателем. Если я все сделал правильно, то можно в палатку. Как нарочно, нас ждут неотложные дела.

– Я вечный должник, игемон. Вечный!

– Если дело касается долга денежного, то его ты можешь вернуть, оставшись живым. Для этого нужно быть умелым и осторожным воином. Воин ты – умелый, призываю быть осторожным.

Предусмотрительность Авилия Флакка помогла Луцию доставить германку в район Старого лагеря. По пути следования некоторые представители тыловых учреждений стремились присвоить право на Герду, так звалась германка. На все попытки Луций указывал на табличку и обещал претендентам скорую встречу с принципалом. Имена были известны далеко за пределом Пятого Германского. Дело не только в том, что существовали наказания, штрафы для нарушающих права распределения трофеев. Все, в конце концов, решали сила и умение постоять за свои права. Желающих нарушить такие правила не оказывалось.

Авилий Флакк после появления Понтия в составе его команды не допускал даже мысли у своих сослуживцев о возможности поживиться за счет новенького. Некоторые пытались настоять на своем, но были уведены своими посмеивающимися товарищами, уверенными в том, что спасают их от перелома костей, сотрясения мозга, от огромной контрибуции.

Вскоре командующий изменил тактику ведения военной кампании. Тиберий стал проводить боевые действия против херусков осторожно. Он уклонялся от больших сражений. При скапливании войск херусков для атаки Тиберий расставлял свои легионы таким образом, что вожди херусков думали уже об уходе из возможной зоны окружения, а не о битве. С другой стороны, он отдал приказ не трогать деревни, мирное население и брать скот только для питания войска. Тиберий дал походу чистую военную направленность – это было неожиданно и даже непонятно. Однако, если в начале военных действий германцы готовы были умереть, только бы не пустить римлян в населенные районы, где остались их жены и дети, то к концу лета душевно расслабились. Тиберий настаивал только на признании протектората Рима. Он не требовал дани, готов был платить за зерно и скот для снабжения легионов, не требовал службы вспомогательных воинских отрядов, готов был платить таким отрядам большие по тем временам деньги. Всеми средствами ослабляя противодействие херусков, к осени Тиберий добился признания последними римского протектората.

Вернулись из похода поздно осенью уставшими и отупевшими. В казармах расположились, как в родном доме. Если раньше Понтий тосковал по дому и родным, то теперь это чувство притупилось, и ему на смену пришло ощущение воинского братства. Произошло перевоплощение юноши в ветерана. За одну летнюю кампанию изменились манера поведения, отношения с товарищами, возникло понимание себя в новых условиях.

Герда ждала Понтия. Он был ее защитником, ее последней надеждой в чуждом и страшном для нее мире. Только его появление могло ослабить постоянный страх, придать жизни хотя бы шаткую устойчивость. В поселке при Старом лагере жило много таких женщин, как Герда. Казалось, легко можно было бы осуществить побег – рядом Ренус, за ним родные селения. Однако при побеге надо было пройти местности соседних племен, которые отнеслись бы к одинокому путнику так же безжалостно, как и римляне. Почти все германские племена враждовали друг с другом до поры ведения совместных боевых действий, а часто даже совместная борьба с римлянами не избавляла от рабства человека из соседнего племени.

По прибытии легионов в Старый лагерь Авилий Флакк принял участие в обустройстве молодых людей. Он уговорил Луция сдать одну из комнатушек его домика Понтию Пилату, в ней и стала жить Герда. Теперь Понтий, как и многие его сослуживцы, при первой возможности устремлялся из казарм. Он находился во власти первой юношеской любви. Оба воспринимали события, бушующие за пределами их интересов, как нереальные; они считали себя причастными к ним только в свете неотвратимости жизненного водоворота, миновать который они никак не могли.

Жар души и тела пылал для Понтия с неуправляемой силой. Метал ли он копье, рубил ли мечом, его душа находилась за пределами лагеря. Глаза, руки, тело Герды всегда присутствовали в его сознании, чувство желания не покидало ни на минуту; это было какое-то наваждение. Наверное, думал он, это и есть счастье, о котором люди говорят постоянно.

Рядом был Авилий Флакк, и душевные взлеты и падения Понтия не отражались на состоянии службы. Сам принципал только головой качал: как им удалось найти друг друга в такой жестокой мясорубке? Чаще прежнего опускал голову Авилий Флакк, погружаясь в воспоминания. Нерадостны были воспоминания о первой любви: никто, видимо, не помог ему, не поддержал, и встреча, вспыхнув факелом, угасла, оставив незаживаемую рану. Удивительно, ничто не забыто за прошедшие годы, и тоска, всегда дремавшая в Авилии, вспыхивала вновь. В тот год счастье обошло его стороной.

Теперь Понтий понимал, почему ветераны ждут конца выслуги, чтобы жениться на своих женщинах, всей семьей жить на отведенных фермах. Он сам настроился на такой жизненный путь, его интересовал только завтрашний день и конец службы в войсках. Впереди было целых 17 лет опасностей, но он готов был преодолеть их ради Герды.

Прошла зима, и легионы вновь готовы к дальнему походу на хавков, на территорию между реками Везер и Альбис. Замысел Тиберия заключался в сокращении сроков переброски войск на Альбис. Впервые римские легионы зимовали на территории покоренных областей Германии. Был создан военный лагерь Ализон в верховьях реки Липпе. Там зимовали легионы из Верхнего лагеря. Весной войска лагеря Ализон двинулись в походном порядке на Альбис, а легионы Старого лагеря на кораблях по каналу Друза и по побережью Северного моря пошли на Альбис, где и произошло соединение римских армий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.