Анна и Марк Коэн
Геммы. Орден Сияющих

© Коэн А. и М., текст, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Полуночная оказия

Месяц был до того узкий, что больше напоминал иглу для сшивания ран, чем пристойное светило. Его скудные лучи едва касались свинцовых оплеток окон Архива Внутренней Церкви, а о том, чтобы проникнуть внутрь и хоть немного развеять мрак читального зала, и речи не шло.

Но пятнадцатилетнему рыжему мальчишке, единственному, кто еще бдел над манускриптами в ту ночь, свет и не требовался – его янтарно-желтые глаза без труда различали каждый штрих и мелкий завиток на каждом гербе, что он изучал и старался запомнить.

Бытность дохляком в мире, где все решает сила – мускулов или же серафимова благословения – способствует развитию изворотливого ума. А если и ума не дано, всегда есть книги, где можно взять немного взаймы. Кроме того, нет места лучше во всем подзвездном мире, где манускриптов полно, а вот наставников по атлетике не наблюдается ни одного.

Михаэль быстрее геммов-одногодков понял, что бороться с тиранией Прохора столь же бесполезно, как пытаться сдвинуть с места монастырь – только подналяг, сразу пуп развяжется. Также споро он выяснил, что с янтарем его с малой вероятностью отправят в далекую губернию сторожить еретиков да помахивать дубиной. Он изучил все переписи рыцарей Ордена Сияющих и сделал вывод: ему стоит попасть во дворец. И только туда, ведь иначе его ждет армия – генералы никогда не прочь заполучить адъютанта, владеющего неслышным голосом. И хоть последняя война со Шлеменским княжеством за земли Волчьей слободы закончилась победой Паустаклавы, Михаэль не желал вступать на эту стезю.

Михаэль хотел… иного. Чего-то большего, чему пока не смог подыскать достойного названия.

А раз он хотел покончить с муштрой сразу по завершении учебки, стоило озаботиться знаниями, каких не может дать ни один наставник. Получить доступ в Архив было непросто – его выдавали либо лучшим, либо провинившимся особым образом. Пытать судьбу Михаэль не желал, ведь как тут угадаешь – пройдутся по твоей спине палками или отправят переписывать траченные древоедкой тома? Правильно, никак. Потому он штудировал историю, писания угодников и, разумеется, «Наставления Диаманта», чтобы показать, что вот он – прилежный во всех отношениях кадет, коего стоит время от времени поощрять поездкой на другой конец столицы в карете без окон до самого Черного сада, что скрывал в своей глубине мрачное здание Архива.

Но накануне Михаэль все же умудрился проштрафиться на тренировке по фехтованию: во время учебного боя с Рахель – девчонкой сильной и свирепой, как равнинный полоз, хоть и красивой, он в кои-то веки сумел перейти в контратаку и потеснить противницу, но… рано обрадовался. Выбив из ее руки шпагу, Михаэль успел издать победный клич, который сменился дружным вздохом ужаса – описав дугу, шпага впилась в ногу Габриэля, щуплого лазурита, пробив сапог насквозь. Пришпиленный к плацу Габриэль нелепо повалился на задницу, остальные геммы стайкой поспешили к нему. Руки Михаэля тряслись крупной дрожью, когда он пытался вынуть шпагу, но та лишь покачивалась, ускользая из его вспотевших пальцев. Габриэль бледнел на глазах, но, наученный горьким опытом, не издавал ни звука.

Все действо заняло не больше десяти секунд. Тут к геммам широкими шагами приблизился Прохор – наставник по атлетике, выдубленный тренировками и солнцем малахит. Рывком он выдернул злосчастное орудие, вторым поднял за шкирку Габриэля. Кровь толчками выплескивалась через дыру в сапоге, заливая истоптанные доски плаца.

Наставник пихнул раненого в спину, прямо в объятия крепыша Рустикса, и рыкнул:

– Этого в лазарет. А ты… – повернулся он к Михаэлю. Тот обмер. – Тебя, паршивец, я в пыль сотру.

И ушел, на ходу вытирая шпагу от крови ветошью. Что-что, а оружие наставник ценил. В отличие от вверенных ему кадетов.

Рахель проводила удаляющихся Рустикса и Габриэля холодным взглядом алых глаз.

– Подумаешь, важность, – фыркнула она, отбросив на спину длинную черную косу, что кончиком дотягивалась ей до бедер. – Немного крови. Нанеси удар я, он бы неделю ходить не смог.

Иногда Рахель бывала такой, что загляденье – даже мешковатая форма учебки ее не портила, а будто намекала на какую-то удивительную тайну, что скрывается под ней. Но чаще в присутствии сестры-гемма Михаэль чувствовал себя не уютнее, чем мышь, какими настоятель монастыря баловал своих любимых сов.

Он все же решился ответить:

– Но, выходит, нанес его я.

Рахель вздернула верхнюю губу, мигом взбеленившись.

– Не обольщайся, растяпа. Все потому, что я тебе поддалась.

Вскоре за ней потянулись прочь остальные геммы – яшмы, лазуриты, малахиты, редкие турмалины. И каждый наверняка думал: «Как хорошо, что на его месте не я». Через пару минут Михаэль остался во внутреннем дворе монастыря один. Кулаки сами сжимались и разжимались. Он был унижен и напуган, а более всего его страшило грядущее наказание. Пусть Габриэль его друг и обязательно простит косорукого янтаря, но это все потом – сейчас ему стоило поберечь свою шкуру.

Он развернулся на каблуках и побежал, выколачивая пыль и щепки из настила. Скорее, скорее, пока его не хватились, пока не решили его судьбу. Нужно скрыться, забиться в самый дальний, самый безопасный угол, и там переждать бурю. Затем, когда первая волна гнева уляжется, вторую он уже сможет вытерпеть. Он несся по крытым переходам и беленым сводчатым коридорам, расталкивая чернавок, служителей-геммов и мелюзгу с еще не пробужденными глазами.

В келью ментора по истории Михаэль ворвался, уже раскрасневшийся и взмокший.

– Господин наставник! – выпалил он.

Лазурит лет пятидесяти с вытянутой, похожей на гусиную, физиономией соблюдал традицию оздоровительного послеобеденного сна, а потому на вопль кадета отреагировал звуком, с каким, вероятно, восстают из мертвых, и сел на узком ложе.

– Горим?! Опять?!

«Ах, если бы!» – подумал Михаэль, припомнив славный день пожара, когда загорелась сажа в кухонной трубе, а из-за дыма всех кадетов выгнали на двор, где они ночевали в палатках, отужинав куриной похлебкой с костра. Но вслух сказал:

– Что вы, господин наставник, все покойно. Я лишь вспомнил о работе по геральдике, которую вы велели написать. Мне необходим допуск в Архив.

Наставник зевнул во весь рот и поскреб пегую бороду – единственную пышную растительность, какой мог похвастать.

– Но ведь, насколько я помню, я велел сдать ее не позже дня Вавилы-послушника, а теперь только…

– Вы ведь не откажете страждущему знаний?! – взвыл Михаэль, ненароком обернувшись через плечо. Ему как раз померещились тяжелые шаги по каменным плитам.

Наставник важно засопел. Михаэль уж знал, за какую ниточку стоит дернуть.

– Полноте, юноша, разумеется, не откажу.

Историк с хрустом поднялся с кровати и направился к крохотному столу, что подпирал собой противоположную стену кельи. Там он извлек из стопки свежий лист бумаги, не спеша оточил гусиное перо и обмакнул его в чернильницу. Михаэль переминался с ноги на ногу.

– Сим письмом… – начал диктовать себе лазурит, – вверяю отрока…

Пытка длилась нестерпимо долго, но она того стоила. Через несколько минут наставник присыпал чернила песком для просушки и развернулся к Михаэлю, по-прежнему стоявшему столбом в распахнутых дверях.

– На вас лица нет. И не говорите, что это от жажды знаний.

Михаэль лишь выдавил подобие улыбки. Наставник тяжко вздохнул и протянул ему пропуск.

– Однажды вы выйдете за эти стены по-настоящему и тогда поймете, что… – Лазурит оборвал себя на полуслове. – Впрочем, когда поймете, тогда и поймете. Ступайте, и да хранят вас святые наставники.

Поклонившись, Михаэль помчался к конюшням. Спустя час с небольшим он уже вдыхал благословенную бумажную пыль Архива Внутренней Церкви. Аромат цветущего древовидного шиповника просачивался через неплотно прикрытые фрамуги, придавая здешнему стылому воздуху особую прелесть и настраивая юного янтаря на мечтательный лад.

Хранитель Архива с подозрением изучил «очередную писульку», но Михаэль знал – вредный старик позволит ему копаться в свитках и манускриптах сколько душе угодно, хоть всю ночь.

Так оно и вышло: едва сумерки будто затянули тесемки вокруг солнца, пряча его в свой кисет, Хранитель засобирался восвояси. Михаэль же уходить не планировал. Хранитель уже по обыкновению оставил ему на столе кольцо с трещоткой тяжелых ключей и, не прощаясь, вышел вон. Михаэль тоже не удостоил его пожеланием сна под легким крылом.

Раз уж он оказался здесь, стоило оправдать доверие наставника по истории и выполнить хоть часть работы по геральдике высокородных домов. Кроме общего задания, Михаэль надеялся прочесть как можно больше о собственной, ныне истончившейся кровной линии.

* * *

Так он и оказался здесь ночью – слишком темной для человеческих глаз. Но всем известно, что кроме людей в этом мире есть много чудного.

Михаэль потер переносицу. История порой раздражала его разнотолками. Вот, к примеру, достославный король Бертрам, объединивший империю и давший начало княжескому роду Клюковых, – кем он был, откуда пришел? Некоторые летописцы утверждали, что нагрянул он с востока, то бишь из Церновии, а то и спустился из непроходимых Медных когтей. Допустим. Но уже другой почтенный знаток междоусобных времен настаивал, что пришел будущий король прямиком из Скаловии, что ныне входила в состав Паустаклавы. Или вот кобольды – летописцы, поди, до хрипоты спорили, сколько их всего было, могли ли они говорить по-человечески и использовать мистерию. Михаэль подпер щеку кулаком, изгвазданным в чернилах. И что ему писать в своей работе? А если так же будет с каждым родом? Может, ну его, сказать, что нашел только один источник? Но тут же встряхнулся – так не пойдет. Ведь иначе не видать ему придворной службы.

Выписав имена и тезисы каждого летописца, Михаэль вгляделся в герб Клюковых. На нем на редкость неказистое, ушастое и носатое существо с хвойного оттенка кожей усердно маршировало, помахивая коротким посохом. Под ногами уродца стелилось пурпурное полотно, над головой красовался княжеский венец. И как расписать: «миссию рода, исходя из символизма его герба»? Вот же нелепица…

Михаэль уронил голову на сложенные руки. Может, если поспать, в голове немного прояснится и проснется он полным стройных идей?

Уснуть почти удалось. После общих комнат монастыря, тесных и переполненных, где бок о бок ютились и рабочие-служители, и младшие, и старшие геммы, кроме наставников, здесь дышалось легче легкого. Медовая дрема с привкусом пыльцы шиповника нашептывала что-то нежное, светлое, словно девичье имя… Михаэль слегка улыбнулся. Он почти уже слышал его.

«Макар!»

Нет, прекрасную даму Макаром не назовут. Михаэль слегка нахмурился, пытаясь уловить сон за верткий хвост.

«Мака-а-ар!»

Гемм поднял голову. Рыжие волосы упали на глаза.

Голоса, писклявые и скрипучие, звучали у него в голове, точно как при разговоре неслышным голосом. Но кто мог взывать в ночи в Архиве? Какой-то припозднившийся служитель или Архивариус инквизиции? Но почему тогда он мог слышать этот глас?

«Макар, открой, Макар, открой!» – вразнобой твердили голоса в голове.

Поеживаясь, Михаэль поднялся на ноги. Видать, кто-то заплутал в коридорах да оказался по ошибке заперт. Этот янтарь, видимо, звал своего знакомца, но поблизости оказался только кадет из учебки. Но как он смог дозваться, если они с Михаэлем незнакомы? Нелепый случай. Рассуждая так, он потянулся, потер плечи и подхватил со стола связку ключей. Вот-де удивится служащий Внутренней Церкви, застав здесь его! Ну да у него письмо от наставника есть, не заругают.

«Иду, иду», – бросил он наугад, но в ответ прилетело только уж опостылевшее: «МАКА-А-АР!»

– Бесы б его взяли, этого Макара, – проворчал Михаэль себе под нос, прикрывая за спиной дверь читального зала Архива.

И пошел на звук содрогающихся дверей. И застыл, рот разинувши. Потер глаза. Дверь продолжала ходить ходуном, а на ней…

«Открой, открой, открой!»

Кобольды. Пятеро кобольдов. В пятнистых кацавейках и коротких штанцах. С бесформенными, что брюква, носами и развесистыми драными ушами, прямо как на гербе князей Клюковых. Воняло от них почему-то жженым торфом, да так, что нос закладывало.

«От-крой! Ма-кар! От-крой!»

Точно зачарованный, он шагнул ближе. Раньше он видел подобных тварей лишь на страницах «Имперского бестиария» да вот только что – на страницах геральдического свода. Прутья решетки располагались слишком близко друг к другу, чтобы пролезть между ними, но один из страховидл все же попытал судьбу и проиграл: кургузое тело с выпирающим брюшком накрепко застряло промеж кованых листьев и загогулин. Подельники пытались вытянуть его за ноги, похрюкивая и натужно сопя, сам пострадавший лишь кряхтел и пучил черные зенки. Заметив Михаэля, они на миг замерли, но только для того, чтобы с утроенной силой начать дергать несчастного собрата.

«Макар, Макар, Макар!»

Михаэль поморщился, непрекращающийся гвалт уже вызывал головную боль. Да и застрявший как-то нехорошо язык набок вывалил, еще задохнется ненароком…

– Да тихо вы! – шикнул он на кобольдов, но они ему не вняли. Тогда он повторил неслышным голосом. И продолжил: – Угомонитесь, и я помогу его вытащить.

Преодолев брезгливость, он попытался подтолкнуть кобольда со своей стороны, но вышло совсем бестолково. Нужно было тянуть за ноги, иначе никак. Тогда Михаэль обратился к ушастой братии снова: «Ключи видите? Сейчас отомкну, разойдись!»

Посмотрев по сторонам и убедившись, что Архив все же пустует, Михаэль громыхнул для наглядности связкой ключей, и нелюди понятливо отступили на пару шагов.

«И откуда они только взялись? – рассуждал Михаэль. – И ведь вошли через главные двери, только вот в решетку уперлись».

Скользнув в предбанник Архива, Михаэль вцепился в засаленный веревочный пояс кобольда и уперся ногой в решетку, остальные четверо повисли на нем пудовыми мешками.

«Эх, взяли! Потянем!»

Спустя несколько минут возни, кряхтения и хрипов им таки удалось высвободить незадачливого лазутчика.

«Ну все, свободен, – выдохнул Михаэль и отер пот со лба. – А вы что здесь забыли? Эй, вы куда?! Нельзя!»

Неблагодарные твари, едва встряхнувшись после передряги, гуськом скользнули в приоткрытые решетчатые двери и на удивление шустро потопали по коридору первого этажа. Михаэля запоздало настигло осознание: он пустил нечисть в святая святых – хранилище знаний Внутренней Церкви! Сам открыл им дверь! Какой же он наивный… доброхот.

– Чтоб вас бесы взяли, – сплюнул он и устремился следом. Впрочем, что делать, когда он их догонит, Михаэль не догадывался. Их пятеро, а он один! Безоружный и хилый.

Кобольды будто точно знали, куда им идти, и вперевалку ковыляли в сторону винтовой лестницы, ведущей наверх.

«А ну назад! Я позову… позову охрану! Вас высекут и обезглавят! Ну пожалуйста», – неслышно увещевал Михаэль, чуть не плача, и сам не веря своим словам. Мысль о том, что случится, узнай старшие геммы, что он впустил в Архив кобольдов, приводила его в смертный ужас.

«Хорошо, Макар, хорошо», – похрюкивало в голове.

«Да не Макар я!»

Шлепая босыми лапами, кобольды сноровисто ощупывали каждую ступень, простукивали каждый камень кладки стен и центральной колонны. Пока Михаэль внутренне подвывал и одновременно терялся в догадках, они миновали второй этаж, а за ним и третий, вход на который тоже перекрывала решетка.

«Ну вот, сейчас они уткнутся в тупик и развернутся», – понадеялся Михаэль.

Зря.

Потолкавшись на верхней площадке, слишком узкой и для двоих человек, один из кобольдов, тот самый, что прежде застрял между прутьев, важно всхрапнул мясистым носом, тряхнул ушами и, подпрыгнув, нажал на один из камней центральной колонны. Камень неожиданно подался, провалившись куда-то вглубь.

– Что за… – выдохнул Михаэль.

«Хорошо, хорошо!»

В колонне открылся проход вниз, и кобольды один за другим нырнули в него.

– Куда! – схватился за голову Михаэль.

Но нелюди его совсем не слушали. Заглянув в каменный колодец, коим оказалась колонна, Михаэль увидел, как ловко они перебирают длиннопалыми руками, спускаясь по металлической лестнице. Ступенька за ступенькой, ниже и ниже. В захватывающую ледяную глубину. Сердце подскочило к горлу и забилось так неистово, что грозило задушить Михаэля.

В этот миг он забыл и о своих проступках, и о грозящих карах. В голове крутился только один вопрос: «Что там?»

Дело № 0
У семи нянек II

Каждый ступающий по земле желает заточить меня в плен. Я отрастил крылья.

Каждый с оружием в руках желает меня изничтожить. Теперь мои когти и рога острее их железа.

Каждый видящий называет меня врагом. Но слепы они пред моим взором.

Они именуют меня Зверем. Так будут же они моей добычей.

Из походных записей Фокаса, переведено Луи Клодом д’Энкриером

– И ты так и не спустился за ними? – спросил Илай, сосредоточенно растапливая морозный узор на стекле ладонью. Ту уже покалывало от холода.

Михаэль ответил не сразу:

– Спустился. Но там уже никого не было – кобольды ушли, прокопав подземный ход, а дверь вновь оказалась заперта. Жаль, я не знаю, как у них так вышло, но те иллюзорные цепи снова очутились на месте. Видимо, они лучше моего умеют управляться той клюкой, – усмехнулся Топаз. – Тогда-то, десять лет назад, они и забрали сингон Катерины по заказу ее отца. Поднимаясь, я заприметил и те пики, что выскакивают и перекрывают лаз, но в тот раз они не сработали. – Он потер шею и отвел глаза. – Возможно, потому что Хранитель отсутствовал и не поднял тревогу. А потом я просто вернулся на свое место, запер двери и никому об этом не сказал.

– Никому? – нахмурился Илай, уловив в голосе куратора неуверенность.

– Ни наставникам, ни служителям, разумеется. Зато я все описал в красках своим друзьям. Своим… тогдашним друзьям.

Илай на это просто кивнул, вглядываясь в предрассветную синь за окном, где курсировала княжеская гвардия. Несмотря на все, что они пережили этой ночью, сейчас его отчего-то не тронул рассказ Михаэля о проникновении кобольдов в потайной подвал, где хранились сингоны. Кобольды – они и есть кобольды, натура у них такая. Другое дело он сам. Кто он теперь? Что с ним будет? И почему все разумные вопросы посещают дурную голову так поздно?

О том, чтобы как ни в чем не бывало вернуться в сыскное управление, не могло быть и речи, это он уже понял. Назад дороги нет, а что впереди – неизвестно. Теперь Илай, как и Михаэль, отступник. А ведь он хотел служить закону и короне! Но вместо этого стоит в столовой охотничьего домика Клюковых, пытаясь отморозить себе ладони, чтобы хоть как-то отвлечься от тянущего нутро страха. Хмель давно выветрился, оставив его опустошенным и несчастным.

– Что ты чувствуешь? – внезапно спросил Михаэль.

Илай нахмурился.

– Я бы поел, если честно.

Куратор хмыкнул и привалился плечом к тяжелой гардине, отбросил рыжие волосы, собранные в хвост, на спину.

– Не глупи. Я хочу знать, как ты теперь ощущаешь сингон.

Илай едва удержался от того, чтобы не обернуться на стол, где среди ваз с цветами и яствами притулился черный бархатный мешок. Он уже понял, что ему больше не позволят прикоснуться к желтому камню, а тот тихо, на самой кромке сознания, звал Илая, точно брошенный в стужу кутенок. Янтарь стиснул кулак, царапнув по морозному стеклу, на подоконник посыпалась ледяная крошка.

– Как отрезанную руку. Как отломленный кусок души.

– Вот оно что… – протянул Михаэль. – Что ж, может, и к лучшему, что я так и не видел свой.

Илай на это промолчал. Теперь и ему казалось, что лучше бы он не проникал в тайну сингонии, не видел глиняных сводов демонического святилища в Архиве Церкви. Жил бы себе – не тужил, службу служил.

«Всю жизнь в шорах, на цепи», – подсказал ехидный голосок.

Парень зажмурился. Поскорей бы все закончилось! Хоть как-то.

– Пойду узнаю, отчего Их Светлость медлит. – Михаэль оттолкнулся от стены и, уходя, ободряюще хлопнул Илая по плечу. Янтарь кивнул, хоть и знал, что куратор не смотрит.

Он мог бы и догадаться, что их авантюра прошла при поддержке княжеского дома Клюковых. Кобольды первыми проникли в хранилище десять лет назад, а у Михаэля была при себе явно преисполненная мистерии палка-клюка, с помощью которой он отпер зачарованную дверь. Сияющий давно спелся с этим семейством – он буквально вручил им потерянного наследника родового дара, неизменно выбирал в качестве убежища их дом, а на балу даже танцевал с племянницей князя. Вот только Илаю было невдомек, с чего между ними завязалась столь нежная дружба. Раньше он считал ее следствием достоинств Михаэля, как если бы его вознаграждали милостями только за то, каков он есть, – такое ведь бывает, когда власть имущие бескорыстно приближают к себе ярчайшие таланты. Но теперь он догадывался, что за всем этим кроется нечто более сложное и опасное.

Какое место в этой живой картине отведено ему? Восторженного оруженосца или шута-подпевалы, что болтается подле истинного героя? Прежде он не мог даже мечтать о подобной роли, но теперь во рту горчило.

Сингон звал. Тихо, звонко, настойчиво, умолял взять его в руки и вжать, втиснуть прямо между ребер в грудную клетку, сделать вновь частью себя. И бежать. Прочь, как можно дальше отсюда, не останавливаясь, до самого края земли…

Илай боднул холодное стекло. Нет, нужно успокоиться. Он ведь не дикарь какой-то, он еще может трезво мыслить.

Вдали, у усадебных ворот, раздался выстрел.

Янтарь поднял взгляд, сфокусировался. Колдовские глаза, подаренные гемму зазеркальным демоном, без труда различили миниатюрную фигурку, что уже оседлала, вскарабкавшись, створку. За прутьями, на заснеженной дороге, вздымая обметенный пеной бок, исходила паром загнанная лошадь.

– Не может быть, – выдохнул Илай.

Но, когда речь шла о Диане, невозможное отступало в тень.

Охрана суетилась, размахивала оружием, что-то выкрикивала, угрожая. Малахитовые глаза сестры фосфоресцировали точно звериные. Засветили с дюжину факелов. Младшая спрыгнула на землю и тут же выгнулась назад под немыслимым углом, уходя от очередной пули. Затем ловко перекувыркнулась, подобралась и, опираясь на руки, одной ногой сшибла двоих гвардейцев разом. Далее за ее движениями не смог бы уследить и Илай – такой невероятно быстрой она стала. Диана скакала, точно ласка в мышином гнезде, выкручивая руки, вышибая ружья и осыпая мужчин на две головы выше себя градом точных ударов, что поражали болевые точки, как мишени на стрельбище. Как бы ни была многочисленна охрана лесной усадьбы Клюковых, она неизбежно редела под натиском малахита, стремящегося к своему сингону.

– Какая поразительная ярость, – раздалось за плечом у Илая. Он вздрогнул, наконец сообразив, что обмер, даже не попытавшись дозваться до сестры. – Диамант определенно не понимает вашего потенциала, раз ограничивает его подобным образом. Хотя…

Илай медленно обернулся и вблизи увидел скептическую гримасу князя Клюкова. Тот стоял, поджав тонкие губы, и щурился, будто прицениваясь к очередной безделице досерафимских времен, чтобы спрятать ее в свое хранилище.

– Думаю, мы видели достаточно, – бросил князь, обращаясь к Михаэлю. – Прошу, – и поднял крышку окованной серебром красной шкатулки, которую держал в руках.

Сияющий Топаз чуть согнул спину, галантным жестом приложив ладонь к груди, а затем взял бархатный мешок и по одному начал бережно перекладывать сингоны в предложенный князем ларчик. Они ложились каждый в свое парчовое гнездо и с каждой секундой мерцали все тише, все тусклее.

У Илая сжалось сердце, но он только стиснул челюсти. Он не мог выказать протест и одним малодушным жестом перечеркнуть доверие Михаэля. По крайней мере, теперь он знает больше, чем сутки назад. И знает, где искать сингоны, если того вдруг потребуют обстоятельства. Илай отвернулся. Диана как раз выпустила из удушающего захвата последнего стража усадьбы. Тот кулем свалился к ее ногам. На псарне вразнобой выли борзые, точно почуяв вблизи крупного хищника. Диана решительно перешагнула через беспамятное тело и двинулась по подъездной дорожке к дому, неумолимо наращивая скорость с каждой саженью. Она вот-вот окажется на крыльце и наверняка без раздумий снесет дверь, как до этого умел только Лес.

– Всего четыре, – произнес Михаэль с сожалением. – Малахит, яшма, лазурит и янтарь. Но они надежны.

– Этого более чем довольно, – отрезал князь и захлопнул крышку явно зачарованной шкатулки.

От этого звука у Илая в груди что-то оборвалось и умолкло. Сингон больше не звал его к себе. Его точно скрыла непреодолимая преграда, стерла из реальности, не оставив и отголоска. Илай будто во сне поднял руку и снял со щеки горячую слезу. Та повисла на пальце, несказанно озадачив его самим своим существованием. И чего он так взволновался?

А там, снаружи, под возобновившейся метелью, его младшая сестра опустилась на колени и медленно завалилась набок, упала, точно стрела, потерявшая цель. Снежинки таяли, не достигая ее кожи.

– Смотрю, нашего полку прибыло, – ухмыльнулся Михаэль, придержав портьеру.

– В нашем деле нужны союзники. Теперь касательно преследования со стороны…

Но Илай уже не слушал, устремившись к Диане. Вероятно, теперь она подпустит его к себе, не попытавшись убить.

Осторожно приблизившись к лежащей на снегу сестре, Илай мельком отметил рябь потустороннего свечения на стеклах ее защитных окуляров. Как только она погасла, Диана распахнула глаза и уставилась прямо перед собой. Затем медленно села на заснеженной дорожке и обхватила колени, обтянутые брюками парадной формы. Только сейчас Илай понял, что она в том же облачении, в котором была на балу, как и он сам; Янтарь успел сбросить мундир с эполетами и остался в одной рубашке, под которую уже запустил пальцы мороз.

– Давай-ка поднимайся. – Не придумав ничего лучше, он протянул сестре руку, и она тут же за нее ухватилась.

– Где это мы? – Диана закрутила головой, сдвинув брови. – Как я здесь очутилась?

Такого Илай не ожидал. В последний раз она впадала в беспамятство после катаклизма гнева в ущелье, но на этот раз все было иначе. Несомненно, чувство близости собственного сингона подействовало на сестру не менее разрушительно, чем старинное проклятие. Как-то отреагирует она на правду? Окуляры целы, но даже они не смогли удержать ее от погони через всю Вотру и ее предместья.

Илай обернулся на стражей – те со стонами и скабрезной руганью поднимались с земли, помогая друг другу, но даже и не думали задерживать геммов. Напрашивался единственный вывод: Михаэль успел отдать команду неслышным голосом, чтобы Диану не трогали.

– А что последнее ты помнишь? – осторожно подступился Илай, закидывая руку сестры себе на шею, для чего ему пришлось пригнуться.

Диана замерла, поднесла дрожащую, истертую в кровь поводьями ладонь к глазам и нахмурилась еще сильнее.

– Мы… Мы вышли из дворца. Кажется, сели в экипаж. Да, точно, Егорка еще правил лошадьми. А потом… – Она скривилась. – А потом я очутилась здесь. Что это за место? – спросила Диана уже более сердито.

Что же делать? Диана не должна была оказаться здесь, вовлеченная во всю эту непотребную историю, в которой и сам Илай не успел разобраться. Слишком подло и безответственно втягивать ее. Как старший брат, Илай знал единственно верное решение: он должен немедленно отправить ее обратно. Но стереть ей память и оставить совершенно без ответов не мог.

Нужно было что-то срочно решать – с каждой секундой молчания личико Дианы обретало все более настороженное выражение.

– Не знаю, отчего так вышло, что последний час пропал из твоей памяти, – начал издалека Илай, – но ты прибыла сюда по приказу Михаэля.

– Михаэля? – Складка между бровей чуть расправилась. – Но мы ведь…

Илай лихорадочно соображал. Сказать ей, что планы изменились? Попросить ее не разглашать деталей, если вызовут на дознание? Но экзекуторы Инквизиции все равно сумеют вызнать у нее каждую мелочь, волей или неволей. Что тогда станет с талантливейшей Охотницей?

«Он был… славным малым», – некстати вспомнились ему слова куратора о слабоумном, поблекшем малахите Рустиксе, младшем работнике Архива.

Илай сглотнул. Он чувствовал себя законченным подонком.

– Да, он готовится поручить нам важнейшую миссию. И выбрал именно нас с тобой.

В конце концов, не прогонит же ее Михаэль. Если Диана останется с Илаем, ему будет не так страшно, и груз, что упал на его плечи, станет легче, если разделить его на двоих.

Диана задумчиво закусила губу и потупилась.

– Но, если меня вызвал сюда Михаэль, – медленно произнесла она, – почему я сражалась с теми людьми? – и мотнула растрепанной головой в сторону почти разбредшейся по своим местам охраны. – Что-то… не сходится.

Малахитовые глаза ее вновь опасно сузились, а ноздри затрепетали.

Илай рассмеялся, как ему показалось, вполне непринужденно.

– Да уж, это ты учудила, – выдавил он, демонстрируя зубастую улыбку. – С тебя на скаку окуляры спали, пока я их отыскал и на тебя надел, ты этих и успела поколотить. Чем-то местная гвардия тебе не угодила, ах-хах… Видимо, ты снова немного потеряла над собой контроль…

Он трижды соврал сестре. Он никогда прежде не врал так нагло и так много. Но прежде рядом всегда была Норма, а сейчас лживые слова легко срывались с губ, пока по спине ручьем бежал холодный пот и почему-то сводило судорогой икры.

Диана склонила голову набок, и Илай ни за что не смог бы определить, чего в этом жесте больше – желания верить или легкого презрения к бездарному обманщику.

– Тогда веди меня к Михаэлю, – словно на что-то решившись, кивнула она. – Служба есть служба.

Илай мысленно отвесил себе оплеуху, но подчинился, надеясь лишь на благоразумие куратора.

* * *

Михаэль как ни в чем не бывало поджидал их в столовой, попивая чай из расписного блюдца вприкуску с печатным пряником. Выглядел Сияющий Топаз до безобразия мирно. Компанию ему составлял Его Светлость князь Клюков, все такой же смурной, как и прежде.

Пока Диана щелкала каблуками ботфорт и приветствовала князя и куратора от Ордена, неслышный голос в голове Илая осведомился:

«Что ты ей сказал?»

«Она ничего не помнит с бала, – быстро отчитался Илай. – Я сказал, что это ты ее вызвал ради некоего задания».

«Молодец», – коротко отозвался Михаэль и улыбнулся уже Диане.

Илая от этой похвалы только покоробило. Ему и так было погано от того, что он обманом толкнул сестру на путь отступника, так еще и чувствовал себя потешной куклой из тех, что колотят друг друга палками на подмостках Локотков.

– Славно, что ты быстро прибыла, – безмятежно кивнул Михаэль, прожевав кусок пряника. – Вот только зря ты так сурово с местными стражами.

Диана залилась ярким багрянцем стыда, отчего глаза ее стали еще зеленее. Настолько засмущать ее мог только Михаэль.

– Порывистая, однако, у вас подопечная, – подал голос Клюков. Морщинистое лицо его выражало недовольство. Должно быть, неприятно, когда твоя предположительно идеальная охрана получает пинка от миниатюрной девчонки. – Миша, – обратился он уже к Сияющему, – перед тобой двое геммов. Ты им доверяешь, но могу ли доверять я? Можешь ли ты за них поручиться?

Илай напрягся – Диана не входила изначально в планы Михаэля. Вдруг он все же откажется от нее?

– Казимир Валерьянович, – Михаэль отставил блюдце и вновь приложил ладонь к складкам шейного платка на груди, – головой ручаюсь за обоих.

Князь, оказавшийся Казимиром Валерьяновичем, раздраженно промокнул губы салфеткой и бросил ее на стол. Затем поднялся, подхватил изогнутую на манер клюки трость, и объявил:

– Тогда больше мне здесь делать нечего. Чтоб завтра к обеду был у меня.

И размашистым шагом вышел вон. Позади, в прихожей, залепетали слуги, послышался шорох мехов и скрипнула входная дверь. Князь отбыл.

«Наверняка и шкатулку забрал», – не без смутной досады отметил про себя Илай.

Геммы продолжали стоять навытяжку, пока Михаэль беззаботно уничтожал остатки поздней трапезы.

Наконец куратор велел Илаю:

– Поди распорядись, чтоб баньку затопили…

– Но… – Возражение умерло, не успев сорваться с губ. За словами куратора явно крылось: «Скройся с глаз до поры». – Слушаюсь.

Щелкнув каблуками, он подхватил со спинки стула какой-то плащ и вышел вон. Михаэлю было о чем потолковать с Дианой, и явно он хотел провести беседу с глазу на глаз, чтобы Илай не вздумал вмешиваться с непрошеными репликами.

На всякий случай, чтобы отбросить прочие варианты, Илай тишком задрал руку и с подозрением обнюхал свою подмышку. Нет, все же дело в приватном разговоре.

Нахохлившись, он побрел к хозяйственным постройкам, успокаивая себя мыслью, что лучше Михаэля не смог бы объяснить Диане, в какую кучу конского навоза они вляпались.

Один только вопрос зудел в голове: как далеко Сияющий Топаз желает зайти? Неужто пойдет под княжьей протекцией против самой Церкви? С двумя едва оперившимися геммами в авангарде. Илай поежился.

От тревожных мыслей его отвлекло нежданное зрелище: бородатый банщик на завалинке беседовал с местным управителем. Кажется, второго звали Никодим. Тот прикладывал к распухшей щеке ком снега и причитал, едва не плача:

– Даже к барину не вышел, а он уж и отбыть изволили! Ох, позор на мои седины.

– Ну, ты, батюшка, не горюй, – увещевал банщик. – Нет в том твоей вины, ты ж на защиту встал.

– Какой там… – отмахнулся управитель. – Против такой силы еретической…

Пропустив последний нелестный эпитет мимо ушей, Илай призадумался. Выходит, даже управитель здесь не просто хлыщ в камзоле, а тоже опытный боец, раз не преминул ринуться в атаку на Диану. Хотя это еще вопрос, кто кого атаковал.

Тут банщик поднял голову, заметил Илая и тут же расплылся в улыбке.

– О, смотрю, ваша милость вернулись. Я ж говорил, понравится вам моя банька! Всем нравится.

Илай сердечно поблагодарил бородача за давешнее излечение спины и передал распоряжение Михаэля. Тот покивал и тут же направился в баню. Илай, помня о своей догадке, решил проверить ее и последовал за ним.

– Любопытно? – лукаво прищурился банщик.

Илай потупился. Все равно ему пока не след было возвращаться в дом, а посмотреть на мистерию вблизи…

– Ну, смотрите, коль хочется, – пожал плечами мужик. – Меня Провом кличут.

– Илай, янтарный гемм.

– Это уж я вижу, – хохотнул Пров, – что янтарный.

И приступил к делу. Перво-наперво сунул руки в холодные угли и поворошил их. Те мгновенно загорелись красным. Стряхнув искры с невредимых кистей, точно брызги, он так же спокойно подложил в печь дровишек, погружая руки в жерло по самый локоть. Затем побарабанил пальцами по медному чану, и вода в нем сговорчиво зашумела. Пространство начало заполняться ароматным паром. Напоследок он обмакнул палец в бочку с водой для ополаскивания, и ее поверхность мигом схватилась узорчатым ледком. Все это он проделывал играючи, насвистывая и хитро косясь время от времени на застывшего с отпавшей челюстью гемма.

– Ну, спрашивайте, – дозволил Пров, отряхнув ладони и уперев кулаки в бока.

– Как это… работает? Мистерия, – тут же пояснил он. – Вы же термал.

– Как работает? – Банщик почесал в затылке, явно озадачившись. Видать, не такого вопроса он ждал. – Эк бы растолковать… Хэх… Ну, вот, к примеру, бревно, да? На первый взгляд оно целое, мы его таким и зрим. Но на деле оно сложено из ма-а-ахоньких таких хреновинок, мельче песчинок. И не токмо бревно – и вода, и воздух, и мы с тобой, барин, – все состоит из этих хреновинок. Так мало того что они есть, они еще и движутся! Ежели медленно, то матерьял остается холодным, а если разгонятся, то же бревно и возгореться может. И вот я одни хреновинки эдак пощекочу силой – и пуф! – пламя займется. А другие по спинкам оглажу, будто кутят, и они, поди ж ты, в спячку впадут, и ледок схватится.

Илай глянул на банщика исподлобья, подозревая, что тот над ним потешается, рассказывая небылицу. Но лицо Прова выражало только усиленный мыслительный процесс, будто он всерьез подбирал верные слова. Неужели он так это ощущает? И другие мистерики. На ум пришли термалы, с которыми их отряд столкнулся в самом начале службы. Так подумать, банщик князей Клюковых с его сноровкой мог бы заткнуть их за пояс. Если бы захотел.

– Не знаю я, как еще объяснить! – развел наконец руками Пров. – В академиях не обучался, все, что умею, токмо на своем опыте уразумел.

Янтарь покачал головой:

– Напротив, все довольно понятно… Только сложно в это поверить.

– Не сложней, чем в благоволение серафимов! – хохотнул банщик, и Илай даже не стал оскорбляться.

Выйдя на воздух, Илай понял, что уже занимается зыбкий рассвет. Впервые он не знал даже приблизительно, что ему принесет новый день, с какими силами столкнет, на какие вопросы заставит отвечать, прижав к стене.

Еще два дня назад Илай знал, к чему стремиться, как служить, но встреча с Катериной перевернула его жизнь. Дивная, неземная Катерина… Мелькнула и пропала с небосклона, словно падучая звезда. Где-то она сейчас? Встретилась ли с отцом, оказалась ли под его защитой? Если так, значит, все было не зря.

* * *

Сообщив Михаэлю, что его поручение выполнено, Илай отправился бесцельно бродить по территории в ожидании приказа возвращаться. Так он и слонялся, пока вконец не продрог, а на сапоги налипло столько снежной каши, что они отяжелели. Когда он вновь позвал куратора неслышным голосом, тот не отозвался. Неужели просто лег спать? Неожиданно для себя вспыхнув раздражением, он потопал обратно, вошел в дом, но в жарко натопленной комнате со столом застал только Диану.

Младшая флегматично, даже слишком, перебирала пряди влажных после мытья волос и глядела на огонь. Языки пламени плясали, отражаясь в стеклах ее зачарованных окуляров. Мистерия и Церковь… как бы они ни отрицали друг друга, как бы ни клеймили, а все же шли бок о бок, посмеиваясь над одураченными мирянами. Геммам тоже лгали. Илай скрипнул зубами, но тут же опомнился, почувствовав на себе взгляд сестры.

– Ди… – только и выговорил он пересохшим ртом. Разом накатил стыд за содеянное с ней. Ладно Илай, но как он мог отобрать честную судьбу у сестры?

Диана прикрыла глаза, покачала головой.

– Не надо меня жалеть. Впервые я чувствую, что… Знаешь, Михаэль не поведал мне ничего нового. Напротив, того, что видела я и, возможно, ты, не знает даже он. Он и представления не имеет, что такое сингония, сам ритуал. Он попросту не способен понять. Только мы это помним.

Илай тряхнул шевелюрой, пытаясь отогнать наваждение. На его памяти сестра ни разу не расщедривалась на столь развернутый монолог, да еще и в беседе с ним! Он все еще не мог поверить, что она так спокойно все восприняла. Или… не все? Может, Михаэль скрыл от нее часть сведений?

– Раз ты вспомнила ритуал, – заговорил он медленно, – то понимаешь, что у нас есть…

Но Диана прервала его ленивым взмахом руки и убрала на спинку софы мокрое полотенце.

– Да-да, у нас есть сингоны, вы их благополучно умыкнули, а теперь они у Казимира Валерьяновича в шкатулке, которая ограничивает их так же, как и пещера под Архивом.

Илай поперхнулся вдохом.

– И тебя это никак не тревожит?! Что ты как сонная тетеря?.. Ты проскакала много верст, загнала лошадь, едва не выкосила стражу… Да я сам чуть не обезумел, держа его в руках!

Младшая, так легко впадавшая в ярость по малейшему поводу, теперь пребывала в таком благостном состоянии, что Илаю делалось дурно. Разозлись она за его неуклюжее вранье, отвесь оплеуху, осыпь руганью – ему стало бы хоть немного легче.

Но она только вновь покачала головой, так степенно, что его охватила оторопь.

– Ты и сам сказал, что едва не обезумел. То, что эти камни хранятся у Клюковых, хорошо. – Она поднялась со своего места и приблизилась к дрожащему, сжимающему и разжимающему кулаки брату. – Сингоны должны быть изолированы от нас. Ото всех геммов. Послушай, Илай, послушай меня! – Младшая схватила Илая за уши и притянула его лоб к своему. – Судьба давно вела меня сюда, рано или поздно я бы что-то вытворила. Что-то непоправимое. Я помню этот зов и чувство мощи, вседозволенности. Так быть не должно. Пусть себе хранятся у Клюковых, а мы справимся, переживем, братишка. И вместе докопаемся до правды.

В груди у Илая потеплело от нежданной благодарности. Теперь он не так одинок, как был со слишком далеким и недостаточно искренним Михаэлем. Как бы они ни бранились раньше с Дианой, сестра есть сестра.

В носу засвербело.

– Я, конечно, польщен, но не могла бы ты отпустить мои уши?

– Болван. – Диана ощутимо боднула его в лоб и наконец отпустила.

Илай, скрывая смущение, усмехнулся.

– И каков же наш план? – осведомился он. – Михаэль не соизволил просветить тебя еще и об этом? К слову, где он?

Младшая пожала плечами:

– Укатил. Думала, ты встречал его на дворе.

Илай фыркнул. Вот же неуловимый… интриган. Можно ли еще ему доверять?

– И нет, он пока ничего не сказал мне о будущем, – продолжила, зевнув, Диана. Она деловито потянулась, покрутила плечами, а затем по-хозяйски подволокла софу ближе к очагу. – Иди наверх, я здесь покараулю.

– Может, наоборот? Я постою первую стражу.

– Не, мне ближе к выходу покойнее.

Поднимаясь по темной, скрипучей лестнице, Илай вдруг замер, пораженный мыслью: «Только вчера в верхней спальне ночевала Катерина. Может ли быть… А вдруг?.. Есть ли шанс, что простыни еще не перестелили?»

Разумеется, это было не так – у Клюковых служат только надежные люди.

* * *

Тень заостренных башен здания Инквизиции вымораживала округу, отчего уже на подходе к нему Норму стал бить озноб. Октав ожидал их на гранитных ступенях, плотно запахнувшись в подбитый соболем бархатный плащ. Лицо Экзекутора было нечитаемым, но она сумела различить в его свечении мерцающие искры гнева.

Лес осторожно положил ей горячую ладонь на плечо.

– Мы лишь расскажем, как все было. Мы не делали ничего дурного и ничего не знали.

Норма судорожно выдохнула. На словах звучит слишком хорошо, чтобы воплотиться в жизнь.

Она обернулась на конвой из троих инквизиторов, что прибыли поутру в сыскное и вручили им приказ немедленно явиться к Палачу, что само по себе звучало как приговор. Трое геммов – двое малахитов и один турмалин, на вид ровесник Никласа, вооруженный артефактом в виде подзорной трубы. Норма догадалась, что она может действовать по тому же принципу, что и монокль Октава, который тот успешно применил после катаклизма гнева. Также она не без досады отметила, что зачарованное орудие явно предназначено для того, чтобы в случае неповиновения обезвредить Леса. Если бы хотели задержать ее одну, ограничились бы малахитами или вовсе отрядили простых людей. Но Лес истолковал ее нервозность по-своему и чуть приобнял сестру, шепнув: «Не бойся, ничего они тебе не сделают. А если попытаются, я…»

Петр Архипыч проводил своих подчиненных взглядом, полным тревоги, но возразить не посмел.

Все трое инквизиторов носили штатское, отмеченные только фибулами в виде закрытого ока, но впечатление производили гнетущее – бледные, точно редко бывали на свежем воздухе, и с постными гримасами, что делали изначально разных геммов похожими друг на друга. Конвоиры остановились у подножия лестницы и дальше не шли, в то же время перекрывая путь к отступлению. Деваться некуда.

Пусть Лес и Норма не понимали, куда и с какой целью пропал Илай, пусть не смогли удержать от спонтанного побега Диану, пусть тревожились и, передав раненого Егорку в лазарет, попытались отыскать хоть какие-то следы, но они допустили главную ошибку – ослушались прямого приказа своего куратора от Инквизиции и не передали им Катерину сразу после того, как отбили ее у бандитов. И за эту ошибку им предстоит расплачиваться.

– Лучше бы им вернуться и объясниться самим, – продолжал рассуждать прямой как лом Яшма, – иначе их сочтут отступниками и дезертирами.

«Уже сочли», – обреченно подумала Норма, преодолевая последние ступени.

Октав никак не прокомментировал медлительность, с которой они поднимались, лишь дернул уголком рта и проронил:

– Следуйте за мной.

А что еще им оставалось? Экзекутор миновал просторный холл, поражающий давящим мрачным великолепием убранства: снизу мраморные колонны оплетали скульптурные композиции, представляющие грешных мирян, что в исступлении вздымали руки, тянули их к белокаменным крылатым фигурам, теснящимся у самого потолка, почти теряющегося в тени. Мозаичный пол изображал некую оптическую иллюзию затягивающей в свою глубину воронки, отчего у ступающих по ней ноги превращались в студень. С далекого расписного потолка свисали на цепях люстры с сотнями свечей, но даже их пламя не развеивало стылость этого места. А может, Норма чувствовала себя здесь не более уместной, чем мраморные грешники, обреченные на страдания.

Встречающиеся им на пути инквизиторы – нотариусы и архивариусы, операторы и экзекуторы – не проявляли ни малейшего интереса к геммам, облаченным в форму сыскного управления и следующим за Турмалином. Норма отметила, что большинство из них были простыми людьми. Что ж, оно и логично. В начале дня все были заняты лишь своими делами и спешили кто куда, прижимая к груди кипы грамот и тихо переговариваясь с напарниками. Каким бы вопиющим ни был проступок отряда сыскарей, он наверняка не мог оказаться слишком уж значимым в масштабах Церкви. По крайней мере, Норма на это очень надеялась.

– Сюда, – взметнул плащом Октав. Он старался не встречаться с бывшими сокурсниками взглядом. Будь тут Илай, он бы наверняка сообщил им хоть какую-то информацию.

«Но Илай сейчас не с нами, – одернула себя Норма. – Думай только о том, что есть».

Они поднялись на два пролета вверх по широкой лестнице с резными и тщательно навощенными перилами, затем проследовали по коридору с мало не сотней высоких узких дверей. Стук подкованных каблуков отдавался от стен и острых сводов, несмотря на ковровую дорожку. Казалось, они оскверняют это место шумом своих шагов.

Наконец Октав остановился напротив одной из дверей. Она, единственная из всех, была чуть приоткрыта. Октав поджал губы, и Норма заметила просверкнувший в его сиянии страх.

«Ему-то чего бояться?» – успела удивиться она.

Экзекутор протянул едва дрогнувшую руку и толкнул дверцу.

– Входите, – процедил он, уложив треуголку, отороченную лебяжьим пухом, на локоть и вытянувшись снаружи, точно страж.

Лес шагнул внутрь первым. Норма просеменила следом, неосознанно стараясь держаться за широкой спиной брата, испускающей жар, словно печка.

Вытянутое, будто нижняя палуба малого судна, помещение заканчивалось высоким арочным окном, забранным частой диагональной сеткой. На его подоконнике, изящно подогнув стройную ногу, сидела Палач Инквизиции Рахель. Ее черная коса змеилась вдоль прямой спины, руки обманчиво расслабленно лежали на граненом колене. Позади закрыл дверь Октав. Мышеловка захлопнулась.

Запоздало сообразив, Норма сдернула свой головной убор и ткнула в бок брата. Тот мигом последовал ее примеру. Рахель молчала, они тоже не спешили начинать беседу – первыми говорят старшие, таков порядок. Тишина подавляла, постепенно выжимая воздух из легких.

Но самым пугающим было не молчание. Рахель светилась, и Норма, как бы ни напрягалась, не могла опознать эту смесь чувств – темно-пурпурных с золотым розблеском.

Спустя несколько минут Рахель соизволила заговорить:

– На самом деле я не сомневалась, что этот день наступит. Только не знала, когда именно. Но я была готова. – Она повернула ко входу лицо, пробрезжившее нежной улыбкой. – Слабые или умирают, или пестуют в себе коварство, так уж заведено. Вы были слабыми с рождения. Откуда взяться благородству? Верности долгу? Чести?

Она свесила обе ноги с подоконника, уложила великолепную, украшенную по эфесу рубинами шпагу себе на бедра и огладила клинок мраморно-белой ладонью.

– Меня мало интересуют мотивы вашего предательства, – так же ласково пропела она и облизнула яркие губы. А потом вдруг метнула взгляд алых глаз исподлобья: – Но вы расскажете мне все детали своего преступления, в подробностях.

Норма и Лес переглянулись. Брат вновь тепло ухмыльнулся, мол, видишь, нам только нужно доложить, как все было. Но у Нормы все нутро сводило от дурного предчувствия. То, что они угодили в кабинет своего куратора, а не в каменный мешок застенка, не делало Рахель менее опасной.

– Разрешите доложить, – кашлянув, начал Лес, – о ходе выполнения задания по поиску дочери Советника, Катерины Дубравиной.

И, к удивлению Нормы, брат довольно толково изложил последние события вплоть до того момента, когда Илай с Михаэлем отбыли с Катериной в неизвестном направлении. Добравшись до неудобного эпизода, он чуть замялся, и тогда вступила Норма:

– Разумеется, мы задавали нашему куратору прямой вопрос о том, куда следует доставить барышню Дубравину. Но он настоял на том…

– Ах, он настоял, – протянула Рахель. – Да, наш Сияющий Михаэль умеет быть настойчивым. И что же последовало за этим очевидным призывом к саботажу?

– Мы разделились, – упавшим голосом произнесла Норма.

Кто бы мог знать, что тот момент, когда Михаэль с Илаем скрылись на санях в сумеречной поземке Каменецкого тракта, станет поворотным. И ведь на следующий день она чувствовала, будто брат что-то недоговаривал. Неужели уже тогда он решил дезертировать?

– Прошу принять во внимание, – несмело вклинился Октав, – что несколькими часами ранее я доложил…

– Не мне, – оборвала его Палач, – Константину. С тобой, барчук, я еще поговорю о субординации. – Она явно закипала. – Вздумал скакать через голову? Мнишь, если ты под высокой протекцией, можешь позорить меня и подвергать операции риску?!

Рахель поднялась с подоконника и, помахивая шпагой, точно смычком, обошла письменный стол и приблизилась к присмиревшим геммам. Норма явственно чувствовала исходящие от Октава вибрации ужаса. И ужас этот заражал.

Она судорожно переплела пальцы.

– Сударыня, прошу дать слово.

– Для тебя я госпожа Палач, – прошипела Рахель и тут же как бы смягчилась: – И что тебе есть сказать, побитая ты собачонка?

Норма еле удержалась от того, чтобы коснуться все еще яркого синяка под глазом.

– Боюсь, нам больше нечего сообщить по сути дела. Михаэль доставил барышню Дубравину во дворец, и далее мы уже не могли контролировать ее перемещения. Мы даже не знали, какими путями она ходит и осталась ли в итоге с отцом. – Норма выдохнула, мысленно похвалив себя за то, что не солгала. – Далее Сияющий Топаз покинул бальную залу, а следом за ним и Илай. Вскоре мы отбыли в сыскное управление и более никого из них не встречали. А Диана…

– Продолжай, – осклабилась Рахель. – Где же ваша гениальная сестричка?

– Дело в том… в том… – Норма с силой закусила губу, вспомнив, как страшны были одичалые глаза младшей, когда их всех настигло видение о зеркале и экипаж перевернулся. – Силы Дианы иногда выходят из-под контроля, и она впадает в… неистовство. Полагаю, скоро она оправится и вернется.

– Но прежде ты сказал, что и она желала примкнуть к Михаэлю, когда вы разделились. – Рахель вскинула шпагу и уперла ее прямо в узел шейного платка Леса, острием расправляя неряшливые складки.

Брат не шелохнулся.

– Так это простой каприз был, придурь. Малая она еще, глупая… – Рахель только прищурила алые глаза. – Диана ничего не знала! – громче добавил он и мотнул темным чубом. – Как и мы не знали, что в точности делать. Вы, госпожа Палач, между прочим, тоже были на том балу, плясали даже и все видели. Что ж не приказали нам ничего путного? Глядишь, и не оплошали бы.

Норма беззвучно ахнула. Октав позади брякнул шпорами.

Рахель вновь ласково улыбнулась.

– Какое точное замечание…

Затем отступила на шаг, будто намереваясь вернуться к окну. В следующий же миг она развернулась на каблуках и выпадом гадюки вонзила шпагу в грудь брата. Лес подался назад, соскальзывая с клинка, и в недоумении уставился на свою застиранную блузу, на которой уже расплывалось клюквенно-алое пятно. Затем открыл рот, словно желая что-то сказать, и с его губ потекла густая багряная струйка. Лес пошатнулся и рухнул на паркет.

Норма обхватила себя за голову и закричала.

– Молчать, шавка, – рыкнула Рахель, вцепившись ей в волосы на макушке. – На колени.

И рывком опустила Норму рядом с истекающим кровью братом. Глаза его беспомощно шарили по потолку.

– Теперь ты все мне скажешь, – шипела Палач. – Вытяни руки!

Всхлипнув, Норма повиновалась. Ее колотило крупной дрожью. Рахель хлестнула ее шпагой по кистям плашмя.

– Говори, где скрывается Катерина!

Боль ослепляла, пальцы точно приложили раскаленным клеймом, как плоть еретика.

– Святые заступники, милости вашей… – Норма не контролировала собственный рот. – Крылатые наставники, не оставьте!..

– Отвечай!

Новый удар, новый всплеск мучительного пламени. Кожа лопнула, мигом почернев по краям.

– Мы лишь хотели… Дочь должна быть с отцом, – лепетала и всхлипывала Норма, не в силах сложить и двух фраз.

– Где. Катерина.

Кровь взметнулась облачком мелких брызг, точно дыхание на морозе. Норма готова была потерять сознание, но рука Рахель властно удерживала ее от падения. Лес хрипел, загребая пальцами пустой воздух.

– Раз руки тебе недороги, – Рахель выпрямилась, посмотрела свысока, – я стану срезать твое личико, пока не останутся одни кости. Как тебе это?

– Святые серафимы, клянусь, я… я…

– Лазуриты не лгут, так? – Рахель с плотоядной усмешкой прислонила клинок к щеке Нормы. Сталь была ледяной. – Лишь недоговаривают.

Только теперь Норма поняла, чем на самом деле являлись нераспознанные ею эмоции госпожи Палача – это было предвкушение, темное, страстное. Она изначально желала их истязать.

Уголки рта Рахель поползли вверх, и тут Норма услышала голос Октава:

– Стоять, ты… дрянь!..

Рахель подняла на него взгляд, и вдруг комнату, пусть всего на секунду, но озарило лиловое свечение. Палач Инквизиции замерла, так и не порезав Норме лицо. Нет, не замерла – окаменела.

Норма резко обернулась и увидела, как Октав сдергивает монокль. Кисти его под кружевными манжетами были багрово-фиолетовыми от поперечных рубцов.

«Так вот оно что… – успела подумать Лазурит, предательски медленно обмякая. – Что ж ты не сказал, Карлуша».

Тем временем Октав в два скачка приблизился к обмершей под действием артефакта Рахель. Вокруг нее метались смутные картинки, и на каждой были пламя, горящие избы, фрагменты обнаженных обугленных тел… Поблескивая выступившей на лбу испариной, Турмалин подтащил ее к столу и дважды приложил лицом о суконную поверхность. Рахель не сопротивлялась, будто находясь не в этом мире, пока ее нос превращался в отбивную.

– Ненавижу, ненавижу! – тихо, но отчетливо проговаривал побелевший лицом Октав. – Кровожадная ты, светомерзкая тварь!..

А пламенеющие фрагменты воспоминаний Рахель, тая, взлетали к арочному потолку.

Хрипло вздохнув, Норма поползла к Лесу. Тот еще перебирал пальцами блестящую от багряной влаги ткань и слабо улыбнулся, различив ее лицо.

– Се… сестра…

Из глаз текло ручьем, как и из носа. Норма бестолково шарила по его груди, пытаясь зажать рану.

– Как же это… как же?..

Двери распахнулись. Она не нашла в себе сил повернуться.

– Октав! Что здесь происходит? Объяснись.

Тяжелые шаги. Шорох и удар соскользнувшего на пол тела Рахель.

– Господин Архивариус. Хорошо, что вы здесь, – отчеканил неожиданно твердый голос их сокурсника. – Я больше не могу терпеть это. Я ухожу.

И тонкий звон покатившегося по дереву стекла.

Норма уже не видела более ничего, кроме закатившихся ягодно-красных глаз брата. Вскоре во тьме угасли и они.

Дело № 2
Чужое сокровище IV

За Котлом Бездны наша Экспедиция, по декретуму августейшего Прокуратора Лабораториума, обнаружила новые земли. Вскоре все теории подтвердились – сам мир этот, хоть и похож на наш, однако же соткан из самой магики. Потоки энергии витают в воздухе так, что можно собирать ее, будто срывая сочные плоды с деревьев. Общим голосованием решено продлить Экспедицию на неопределенный срок.

Из походных записей Бранниуса, переведено Луи Клодом д’Энкриером

– А теперь попробуй пошевелить пальцами, – велела женщина в белой косынке, закончив перевязывать руки свежими бинтами, пропитанными остро пахнущей мазью.

Норма послушалась. Каждый мускул, каждое сухожилие тянуло, при движении пальцы дрожали и ощущались чужими, деревянными. Поперечные рубцы с кистей пока сходить не собирались, в отличие от синяка под глазом, хотя прошло уже пять дней. Но оно и понятно – как выяснилось, талантом Рахель было наносить раны, которые кровоточат сильнее, а заживают дольше и тяжелее обычных. Даже у геммов.

Целительница из «смиренных» мистериков, что признали над собой власть Церкви и полностью покорились ее заветам, одобрительно качнула подбородком:

– Вот видишь, уже лучше. Вот только когда ты сможешь держать оружие… – Она сокрушенно выдохнула.

Норма криво усмехнулась. Она-то и с оружием. Смех один. Но и те скромные навыки, что она успела приобрести благодаря наставлениям Никласа, урядника из Шеврени, было жаль терять. И добрая женщина действительно делала для этого все, что могла.

Потерев кончик носа, целительница вдруг подняла палец к беленому потолку.

– Думаю, тут я смогу тебе помочь. Скоро вернусь, – пообещала она и, сложив бинты и склянку с мазью на оловянный поднос, удалилась.

Норма без сил откинулась на тощую подушку. Так странно снова быть здесь! В монастыре Крылатого Благословения. Она и не думала, что ей когда-нибудь доведется снова переступить порог этой почти крепости с ее часовней в центре, разномастными хозяйственными постройками, деревянным плацем, чадящими кухнями и общими комнатами. Правда, в лазарете она бывала не так часто – простым растяжением место здесь не получишь, само заживет как на собаке, а серьезных травм она обычно избегала. Вот мальчишки – да, они здесь были частыми гостями.

К слову о мальчишках. Со вздохом Норма вновь села на узенькой койке, застеленной накрахмаленной простыней. Возможно, уже сегодня… Да, лучше бы это случилось сегодня, ведь с каждым днем ждать становилось все тревожнее.

Она сунула ноги в чулках в грубые башмаки, на плечи накинула шаль, что заботливо привез из управления Петр Архипыч, и, поеживаясь от сквозняков, что гуляли меж открытых для «дезинфекции» окон, побрела в соседнее крыло. Там она без труда отыскала нужную дверь – дубовую, окованную железом, и со скрипом ее отворила.

Полуденный свет золотил кипенно-белую ткань и желтоватые от многочисленных стирок повязки. Крупные руки брата, лежащие поверх покрывала, казались лишенными сил. Грудь вздымалась тяжело и рвано. Норма закусила губу, заметив на ней свежее пятнышко крови.

Шпага Рахель пробила Лесу легкое, и с тех пор рана никак не желала затягиваться. А брат не просыпался. И с каждым днем его лицо все бледнело, по капле теряло краски, будто из него утекала сама жизнь.

Норма присела на край койки, взяла его руку в свою и, несмотря на тянущую боль в разорванных связках, сжала. Ей так хотелось, чтобы Лес почувствовал ее прикосновение сквозь сковавший его сон.

– Проснись, пожалуйста, – прошептала она одними губами. – Мне страшно без тебя.

Но Лес, конечно, даже не пошевелился. Только скользнула капля пота по виску. Брат точно замерзал изнутри – его кожа стала гораздо холоднее, чем обычно.

Норма стиснула челюсти. Целительница говорила, что больных, даже спящих, нельзя расстраивать. Что для выздоровления нужно «настроиться на позитив», что бы это ни значило. Потому Лазурит быстро вытерла глаза и вымучила улыбку.

– Все будет хорошо. Ты ведь самый сильный из всех, кого я знаю.

Вернувшись к себе в келью, Норма застала там целительницу. Та, видимо, уже давно ждала свою пациентку, а потому встретила ее, недовольно притоптывая ногой.

– Лучше бы ты на свежий воздух вышла, – проворчала мистерика. – Нет, ходишь, бациллы собираешь. Вот. – Она указала рукой на кровать. Там обнаружилась наклонная деревянная подставка на ножках, свеча, флакон чернил, перо и несколько листов бумаги. – Разминай пальцы, пока не восстановится мелкая моторика. Иначе до старости будешь как курица. – Она скрючила пальцы, изображая возможные последствия. – И чтоб до ужина вышла на улицу! Я проверю.

Посчитав свой долг выполненным, она взметнула серыми юбками, какие носили здешние смиренницы, и вышла вон.

Норма приблизилась к подставке и перво-наперво отложила в сторону бесполезную для ее глаз свечу, затем осторожно провела рукой по чистым листам. Что же ей писать? Не мемуары же. И не рапорт. Хотя…

Она взяла гусиное перо, неловко пристроила его в пальцах и обмакнула оточенный кончик в чернила. С пера на бумагу тут же плюхнулась жирная клякса. Ругаясь вполголоса, Норма свернула испорченный лист и написала на нем несколько слов на пробу. Было больно, и буквы выходили кривые и разномастные, они скакали и заваливались друг на друга, точно она только начала осваивать грамоту в монастыре. Аз, буки, веди, аккуратно, в ряд. Немного освоившись и исписав черновик вдоль и поперек, Норма взяла чистый лист.

– Теперь – рапорт! – пробормотала она, чувствуя, что наконец-то занята делом.

«Милый Петр Архипыч! Сделайте милость, заберите меня из лазарета обратно в сыскное, нету никакой моей возможности…»

Норма в изумлении уставилась на вышедшие из-под пера строки. Это что за слезная мольба? Нет, так не пойдет. Оторвав верх от листа, она начала заново.

Завершив рапорт, она хотела было настрочить гневное письмо Илаю, в котором высказала бы братцу… Но, увы, не зная, куда его отправлять, Норма выдохнула через нос, чтобы успокоиться, и решила не переводить зря бумагу. В задумчивости она постучала пером по губам. Кому бы еще написать? Так мало она знает адресов…

И тут на память пришла одна надпись, сделанная уверенной рукой в ее рабочем блокноте: «Лейцфершт, Вьерстап», последняя то бишь верста. Там располагалось учебное заведение капурнов, которым управляла Настасья Фетисовна. Пожалуй, ей можно и написать. Вот только о чем спрашивать? Какие-такие новости сообщать?

Тут она ахнула и уронила перо – судорога скрутила правую кисть, скрючила каждый палец. Поскуливая, Лазурит принялась разминать раненую руку, пока боль не отступила, а суставы снова начали разгибаться.

«Видимо, перетрудила», – с досадой поняла Норма и только тогда заметила, что за окном уже начали понемногу сгущаться тени. Вспомнив, что она обещала целительнице выйти на воздух, Норма бросилась одеваться. До ужина она успеет.

Сбежав по каменным ступеням, она от души втянула носом воздух – удивительно свежий после переполненного конскими ароматами города. Казалось бы, по Каменецкому тракту отсюда до площади Серафимов всего несколько верст, а до Школярского округа, куда любил сбегать Лес, и вовсе рукой подать, а дышится здесь совершенно иначе. Улыбнувшись накатившим невесть откуда светлым воспоминаниям, Норма поплотнее затянула узел шали под подбородком и зашагала в сторону часовни.

Монастырь Крылатого Благословения, служивший им домом на протяжении многих лет, был местом людным и работал точно какая мануфактура. Впрочем, он ею отчасти и являлся. Помимо взращивания геммов здесь пекли особый хлеб и варили пиво в отдельных помещениях. Доступ туда был настолько строго запрещен и так свирепо охраняем, что даже мальчишки, которым было в удовольствие дергать огра за усы, попробовали хмель только после выпуска. Кроме пекарни и пивоварни здесь также имелась свечная и мыловаренная мастерские, что обеспечивали нужды не только монастыря, но и прочих церквей столицы и окрестностей. А еще лазарет, учебный корпус, плац, библиотека, жилые помещения для священников и наставников… И все это в окружении крепостной стены в семь саженей с четырьмя круглыми башнями по углам – настоящий городок в пределах другого города, что был несоизмеримо больше и сложнее устроен. Но до восемнадцати он был для Нормы и остальных целым миром. Домом.

Обхватив себя за плечи, Норма с улыбкой крутанулась на месте – но вдруг остановилась. На ум пришло то видение, то… воспоминание. Бездна зазеркалья, зубастая пасть на безглазой лиловой морде, суставчатые пальцы чудовища… Мирочерпий. Он назвал ее по имени, верней даже, дал ей новое. И глиптики кругом. А в руках – горячие, влажные, окровавленные… Она зажмурилась. Нет-нет, то, должно быть, морок. Ну и что, что она не одна его видела? Силы мистериков и демонов неизвестны досконально, мало ли кто пытался выбить их из колеи. Вот только зачем? И почему в ту ночь они с Лесом потеряли и брата, и младшую сестру?

Норму пробрала дрожь. Она знала, что от демонических мороков поможет посещение церкви. Как давно она там не была? А ведь раньше они все стояли утренние молитвы каждый день. Возможно, защита серафимов ослабла от их, геммов, безответственного отношения?

Скользнув меж приоткрытых дверей часовни, Норма методично обошла пустующее в этот час помещение, кланяясь каждой статуе великих серафимов, что сражались за людей в Страшную Годину, и подновляя гвоздичное масло в лампадках. Униглаг, Изазаз и Гебабал смотрели, как ей казалось, с легким осуждением, чего раньше за деревянными, изукрашенными золотом и перламутром истуканами не водилось. Хотя Норма сделала все правильно, облегчения она так и не почувствовала.

Все же видение… или воспоминание?

Снаружи постепенно удлинялись тени. Желая как следует проветрить тяжелую от дум голову, Лазурит наметила дойти до укрытых снегом огородов монастыря и уже там повернуть обратно. Уткнувшись взглядом в неприветливое, окутанное облаками небо, она и не заметила, как ее башмаки вместо утоптанной тропы застучали по деревянному настилу.

– Кадет Лазурит Норма! – раздался окрик.

Едва заслышав этот громовой окрик, она тихо ахнула и вытянулась струной, вперив глаза в пространство перед собой и не шевеля ни единым мускулом. Эта привычка не успела выветриться. Послышались тяжелые шаги, затем громкое, точно ходящие мехи, дыхание, и вскоре в поле зрения обмершей Нормы появился ее ночной кошмар – куда уж там чудищу из видения! – наставник по атлетике Прохор Малахит. Уже после выпуска, сидя однажды в трактире и изрядно расслабившись, они с остальными порассуждали и пришли к выводу, что тот учил их в первую очередь беспрекословному подчинению, а уж во вторую – умению обращаться с собственными телами, превращению их в орудия. И вот подчинять ему удавалось прекрасно. Норма чувствовала, как каждая ее пора источает страх, но не могла шевельнуть и пальцем. От наставника исходили алые волны.

– Так-так… Значит, вернули порченый товар. С позором. А? Отвечай, вернули?!

– Никак нет, господин наставник! – Слова сами слетали с губ без участия разума. Мышцы спины напряглись до предела, разворачивая плечи. – Кадеты Лазурит и Яшма пребывают на лечении в лазарете!

Прохор с подозрением всмотрелся в ее неподвижное лицо.

– В лазарете, значит? Раненые бойцы?

– Так точно, господин наставник!

Неужели обойдется? Неужели пощадит?..

Прохор кивнул и заговорил снова, впечатывая Норму в плац каждым словом:

– Что-то Диана в лазарет с вами не угодила. Раз позволили себя ранить, значит, не смогли дать отпор. Раз не смогли дать отпор, значит, слабые! – С этими словами от пребольно ткнул ее дубленым пальцем под ключицу. Норма стиснула зубы, не позволив вырваться и звуку. – Раз слабые, значит, порченые! Мало я вас гонял! А ну пошла десять кругов вокруг корпуса! Бегом.

Норма непонимающе вскинула на него глаза. Как десять кругов? Она ведь уже не…

– Оглохла?! – рявкнул Малахит, жутко темнея лицом. – Как пробежишь, устрою тебе учебный бой с нынешними щенками. Пшла, я сказал! – и треснул ее ладонью между лопаток.

Охнув, Норма припустила по знакомому маршруту. Проносясь по плацу, она мельком увидела красные от морозца лица младших геммов. Те замерли. Мальчики и девочки провожали ее взглядами со смесью страха и любопытства. Лазуриты, малахиты, яшмы… Неужели и над ними провели сингонию?

Деревянные башмаки не были приспособлены для бега и норовили слететь с ног, оставив ее босой. Свернув за угол учебного корпуса, Норма проковыляла еще с десяток саженей, постепенно снижая скорость. И почему она вообще побежала? Неужели не могла сказать, что теперь подчиняется другим людям и Прохор ей больше не указ?

Нет, не могла. Вколоченная за годы привычка оказалась сильнее.

Оглянувшись через плечо, она убедилась, что за ней никто не следит, и решила малодушно сбежать. Нет, не так, – тактически отступить обратно в лазарет. Там ее не выдадут. Вот только идти надо скрытыми тропами.

– Норма! Какая встреча!

Она замерла на середине шага и только тогда заметила на скамейке под грушевым деревом наставника по логике, Ксавелия. Немолодой Турмалин помахал ей сухой кистью, убрал книгу, которую читал до этого, под мышку и приблизился широкими шагами.

Норма несмело улыбнулась. Ксавелий ей всегда нравился. Он был большой выдумщик и, кроме штудий, одобренных настоятелем монастыря, все норовил преподать подрастающим геммам что-то особенное из того, что знал сам. А знал он немало. На памяти Нормы он порывался ввести в их обучение дискуссии о морали и риторические дебаты. Все его дерзкие инициативы неуклонно пресекали, но он не сдавался. В отличие от наставников по закону мирскому, серафимовым заветам, истории, грамоте, счету и статистике он пытался подавать материал увлекательно и зачем-то интересовался их мнением. Они с братьями и сестрами поначалу робели, но потом начали получать от бесед с ним настоящее удовольствие.

– Норма-Норма. – Ксавелий растянул тонкие губы и покачнулся на пятках. Его свечение было ровным, мирно-зеленым с проблесками живого оранжевого участия. – Умница Норма. Смотрю, похорошела, а взгляд будто стал еще серьезней. Я так понимаю, не по собственной воле здесь? Да-да… Судя по траектории движения, скрываешься ты от многоуважаемого Прохора, а направляешься в лазарет. Ранение? Вижу, рука. Не перелом, вероятно, растяжение? Нет, с растяжением туда бы не отправили. Разрыв связок?

– Вы, как всегда, правы, – кивнула с улыбкой Норма.

– Полноте, всегда, – хмыкнул Ксавелий. – Когда вам было четырнадцать, а именно восьмого василька, во время послеполуденной беседы о моральных дилеммах вы яро доказывали мне, что я не прав, раз ставлю благо общества выше блага индивидуума. И знаете что?

Норма удивленно склонила голову набок. Она и забыла, как поразительно остра его память. Только сейчас она сообразила, что это, вероятно, его особый талант гемма.

– Тогда я был вынужден признать свою неправоту. По крайней мере, что навязывать вам свою позицию было неверно. Даже забавно, что вы одна тогда со мной заспорили. До сих пор считаю это своей победой как наставника.

Глаза Турмалина светились особенно тепло.

– Никому не позволяйте ломать ваш моральный компас. Он у вас определенно есть, моя дорогая. – И вдруг резко сменил тему: – А теперь расскажите же, как проходит ваша служба? Какие дела удалось раскрыть, какие приемы задействовать? Доводилось ли оказаться на распутье, когда аргументы равны по силе? Не томите, меня переполняет любопытство!

Он приглашающе повел рукой, и они устроились на той же скамейке под тонким грушевым деревцем, где он до этого читал.

– Только по порядку, – попросил Ксавелий. – Я ваши рабочие примеры буду детям как задачки давать, – и приготовился слушать.

Кашлянув, Норма начала рассказ. Когда в деле о священных ящерицах она дошла до выжженного круга на ящиках, Ксавелий тонко улыбнулся:

– И вы, должно быть, сразу догадались, что имеете дело с преступным синдикатом «Колесо»?

– Нет, – сконфузилась Норма, – о нем мы узнали гораздо позже.

Ксавелий покачал головой, а потом жестом позволил продолжить. Когда она договорила, он поднял палец:

– Жаба! Если бы вы обратили внимание на не спящую зимой жабу, то быстрее выяснили бы, что перед вами термал, а не целительница. Впредь призываю вас быть внимательнее к деталям.

Зато смысл розового зонтика в деле об ограблении хранилищ он не уловил.

– Возможно, то была попытка подставить некую особу? – предположил наставник, потирая подбородок.

Норма с особым удовольствием разъяснила ему принцип работы охранной системы в «Тезаурусе», которую и должен был обмануть зонт. Но особенно Ксавелия заинтересовало кольцо, что попытался украсть лично Макар, атаман кобольдов.

– Он полез в лаз сам, хотя это было опасно, – рассуждал наставник. – Какая же у него была серьезнейшая мотивация! Нет, друзья мои, Макара загнали не вы, а его заказчик, он вынудил его действовать, потому что это было кольцо наивысшей важности.

– Конечно, – покивала Норма, – это же кольцо императрицы, нас за него даже наградили…

Ксавелий хотел было что-то сказать, но лишь сверкнул турмалиновыми глазами и перевел тему:

– Что же со следующим расследованием?

Рассказ об ущелье Меча вверг его в глубокую задумчивость.

– Говорите, та капурна, Настасья Фетисовна, уже сталкивалась с подобным? Не побоюсь сказать банальность, но то, что случилось дважды, может случиться и в третий раз. Вам следует узнать об этом больше.

Норма сделала мысленную зарубку на будущее и перешла к истории об ундине и систематийном душегубе. Та привела наставника в неописуемый восторг.

– Невероятное везение расследовать подобное! А это решение провести эксгумацию… Решительно, дерзко, своевременно. Рад, что могу гордиться не только вами, Норма, но и нашими балбесами. Что-то они все же усвоили.

А вот история с контрабандой и министром заставила Ксавелия нахмуриться.

– Самое любопытное – почему граф Бернотас так мягко обошелся с Аяксом? Он ведь вполне мог отправить его на каторгу. Но это между нами, Норма. Не нам с вами обсуждать решения такого уважаемого человека.

Рассказывать о спасении Катерины Норма не стала – разглашать информацию им запретили, а уважаемых людей в этом расследовании было задействовано еще больше. Пора было возвращаться в лазарет.

– Спасибо, господин наставник, за бесценную… – только и успела вымолвить она.

– ТЫ ГДЕ, ПАРРРШИВКА?! СБЕЖАТЬ УДУМАЛА?!

Лазурит вскочила со скамьи, метнулась из стороны в сторону подстреленным зайцем. О нет, она упустила время!

– Ступайте, Норма. Вон туда, за ледник, что у крепостной стены, – указал Ксавелий, а затем подмигнул: – Я пущу его по ложному следу.

Благодарно кивнув, она, не оглядываясь, поспешила к ледникам. Там пахло промерзшей кровью от огромных туш, запасенных на зиму, рыбой и земляной гнильцой. Норма протиснулась между деревянной и каменной стенами и по колено увязла в сугробе. То, что башмаки ее теперь полны ледяной воды, заботило Норму в последнюю очередь.

Тени сгущались, но это не спасло бы ее от зорких глаз другого гемма.

Вот-вот небольшой колокол на верхушке часовни пробьет к ужину. Если она опоздает, добрая целительница точно уже не будет такой доброй. Хотя, даже если она запрет Норму в лазарете до полного выздоровления, Норма ей и словечка не скажет супротив. Даже наоборот.

Она продолжила путь вдоль крепостной стены по направлению к лазарету.

И вдруг тени зашевелились. Сами.

Норма замерла, охваченная тревогой. До ее ушей донесся жуткий звук, напоминающий рык. И скрежет длинных когтей по камню. Норма на несколько секунд забыла, как дышать. Затем раздалось басовитое «мр-ра?» – и снова скрежет, а следом ей на голову посыпалась каменная крошка. Взвизгнув, Норма шарахнулась в сторону и только тогда подняла расширившиеся от страха глаза к небу.

И резко выдохнула:

– Да не может этого…

Огромный степной кошкан, балансируя мощным хвостом и упираясь задними лапами, пытался осторожно спуститься с семисаженной стены во внутренний двор монастыря. Удавалось ему это, прямо скажем, не очень – выпущенные когти скользили по обледенелому камню, шерсть стояла дыбом, зрачки расширились и напоминали блюдца. Фундук – а это, без сомнения, был он – издал совсем жалкий, котячий взвизг, и сверзился со стены, беспомощно перебирая в полете лапами. Норма только ахнуть успела.

К счастью, как и все ему подобные, Фундук обладал способностью приземляться при падении на четыре лапы. В птичнике поблизости тут же заволновались злющие монастырские гуси, с рябины вспорхнула стая толстых синиц. Кошкан же невозмутимо принялся умывать морду от налипшего комьями снега.

– Фундучок! – шепотом воскликнула Норма и бросилась обнимать лохматого скакуна за шею и ее окрестности. – Родненький! Отощал, истосковался, в колтунах весь. Бедный ты котик, – запричитала Норма и тут же всхлипнула доверительно в заостренное ухо: – А хозяин-то твой… Плохо ему, Фундучок, не проснется никак… Я уж боюсь…

Тут Фундук прижал уши и сердито зашипел. Норму осенило.

– Так ты к Лесу пришел, да? К нему на помощь?

Фундук деликатно, но настойчиво вывернулся из ее суматошных объятий, нетерпеливо переступил передними лапами и заворчал. В этот момент зазвонил колокол.

Норма лихорадочно соображала. Сейчас все, кроме лежачих в лазарете, отправятся на ужин. Фундук – преданный зверь, его Лес, считай, из котенка вырастил, на руках маленького носил, пока обретался в Равни. Если не допустить кошкана к ездоку, он может и захиреть, сам заболеет. Ничего ведь дурного не случится, если она тихонечко, на цыпочках проводит зверя в лазарет, а потом так же тихо выпроводит за ворота монастыря? Никто и не заметит. А там уж Фундук найдет дорогу до сыскного, где его ждет лежанка в теплом стойле и полная миска ребрышек. Сюда же он добрался.

Но если их поймают… Норма передернула плечами. Ну нет! Она этого не допустит.

– Идем, – велела Норма, и кошкан понятливо поднялся. – Только потом ты вернешься к Петру Архипычу, понял?

Фундук фыркнул, тряхнул длинными усами и затрусил следом. И правда, вычесать бы его.

Словно тати в ночи, Норма и кошкан пробрались через безлюдный двор к ступеням лазарета. Лазурит прислушалась – не идет ли кто запоздавший по коридору? Но ничего не услышала, кроме отдаленного перестука мисок и ложек.

– Сюда, – поманила она Фундука.

Миновав пролет и два по-прежнему распахнутых окна, которые Норма расценила как вероятный путь отступления, они достигли комнатушки, где лежал Лес. Скрипнула тяжелая дверь, Лазурит пропустила зверя вперед, будто он имел больше прав здесь находиться, чем она. Тот тут же, басовито воркуя на своем, подобрался к узкой постели. Норма успела заметить, что бинты на груди брата сменили.

Фундук поставил грязные передние лапы на простыню и ткнул Леса носом. Норма всхлипнула:

– Вот так и лежит.

Рыкнув, Фундук принялся облизывать Лесу волосы, и без того слипшиеся за дни в беспамятстве, а потом и вовсе вскарабкался на постель, явно намереваясь…

– Стой! Ты же раздавишь его, конская твоя туша! – Но верный кошкан уже умостился поверх своего ездока. – Ребра сломаешь…

Изо рта брата вырвался полупридушенный сип. Норма схватилась за голову и тут же бросилась оттаскивать упертое животное за шкирку.

– Фундук, брысь! – втолковывала она. – Миленький, ну, брысь, слезай!

– Это что здесь за антисанитария! – раздалось с порога.

Норма медленно обернулась, разжимая пальцы. Вся ее одежда была покрыта длинными, чуть волнистыми волосинками подшерстка. Простыня уляпана лапами только что пришедшего с улицы зверя. Пол и вовсе представлял плачевное зрелище, потому как там наследила промокшими башмаками и она. Все это великолепие гневно озирала целительница, и сейчас она вовсе не выглядела смиренной. Что там умеют мистерики гармонического профиля, особенно в гневе? Насылать чуму и вызывать мгновенное гниение?

«Нам конец», – сделала вывод Норма.

– Грязь, паразиты, микробы! – выговаривала целительница, наступая. – Аллергены!

Норма не знала половины слов, но звучали они ужасающе.

– Понимаете, сударыня целительница, – начала она, вновь пытаясь оттащить Фундука от брата, – это ездовой кошкан Лестера, а они…

– Ничего понимать не хочу! Шерстяного вон!

– А как же позитивный настрой для исцеления?.. Только помогите снять его, прошу!

Фундук же не обращал на их перепалку ни малейшего внимания. Только вытянулся тряпочкой, насколько это было возможно при его габаритах, и прикрыл глаза, прижав морду к шее Леса. Казалось, будь он человеком, он бы плакал.

Вдвоем с целительницей они начали спихивать многопудовую тушу кошкана с придавленного больного. Кошкан цеплялся когтями, но будто растерял боевой запал, и потому спустя несколько минут неравной борьбы удалось его сдвинуть.

– На улицу его, – скомандовала целительница, отряхивая ладони.

– Пойдем, Фундучок, – покорилась Норма. – Тебе будет лучше пока в сыскном. – И, придерживая кошкана за шкирку, повела его к дубовым дверям.

Это она, конечно, сглупила. И о чем только думала?

– У… Ду…

Целительница и Норма обернулись разом. Показалось?

Губы Леса едва шевельнулись:

– Ду… Дук…

Услышав свою кличку, Фундук вырвался из хватки Нормы и кинулся обратно к хозяину. Боднул его крупной башкой, а затем лизнул лицо.

– Фу, Дук… – вышептал брат. – В-воняешь… Ч… что ты сож… рал…

Целительница аж присела, а Норма вцепилась в косяк, чтобы не сползти на грязный, залитый талым снегом пол. Но быстро взяла себя в руки, подбежала к брату и припала лбом к его обтянутым покрывалом коленям:

– Очнулся! Очнулся…

Лес не отвечал, только все еще слабой рукой оглаживал свалявшуюся шерсть преданного зверя.

– Да-а, – протянула целительница, возвращая прежнее самообладание, – похоже, я все-таки недооценила важность позитивного настроя для лечения.

* * *

Спустя время, когда Лес вновь задремал, целительница распорядилась о размещении кошкана на местной конюшне, где он и жил последние годы до выпуска. Она была такой решительной, что Норма и не сомневалась – смиренница добьется необходимого.

Сама Лазурит вернулась к себе в палату. Она была так взбудоражена, что сон не шел, хотя ноги гудели от усталости, а голова шла кругом от пережитого.

Чтобы как-то успокоить мысли, она присела на свою кровать и вновь придвинула подставку с пером, чернильницей и листами бумаги. Покусав в задумчивости кончик пера, она разгладила ладонью лист и вывела:

«Академия капурнов Лейцфершт, город Вьерстап. Госпоже Аукс-Еловской».

Затем отступила немного и застрочила, стараясь не слишком напрягать все еще не восстановившуюся руку:

«Милостивая сударыня, Настасья Фетисовна!

Дерзаю воспользоваться Вашим дозволением писать к Вам с личным обращением. Как Ваше здоровье и подопечные? Как поживает Иммануил? Надеюсь, у вас все благополучно.

У меня было время подумать о полученном опыте, но познания мои до сих пор скудны и требуют подпитки. Посему я решилась писать к Вам.

Скажите, пожалуйста, что еще Вам известно об упомянутых Вами катаклизмах греха? Интересуюсь, потому как я и остальные члены нашего отряда недавно столкнулись с неким помутнением рассудка, что постигло нас единовременно, почти как в ущелье Меча. Возможно, мы вновь оказались уязвимы для подобных сил? И если так, пока не знаем, как с этим бороться. Покорнейше прошу Вас помочь внести ясность, ибо без совета сведущего человека мы рискуем многих ввести в заблуждение и заблудиться самим.

С надеждой на ответ,

искренне ваша почитательница,

Лазурит Норма».

* * *

Диана метнулась вдоль стола, хищно пригнувшись. Илай с позорным взвизгом скакнул в противоположную сторону.

– Давай, поганец, подставляйся! – выкрикнула она.

Янтарь мотнул головой:

– Я жить хочу!

– Долг – дело чести!

– Мне предыдущих разов хватило, – заявил он и попытался выполнить обманный маневр, но Охотница вмиг его разгадала и одним прыжком перемахнула через широкий обеденный стол князей Клюковых, оказавшись прямо перед ним. Тяжелая скатерть съехала набок, черные и белые шашки со стуком посыпались на дощатый пол.

– Выбирай: минутная боль или вечный позор? – спросила она, коварно сверкая окулярами.

Илай не привык видеть младшую сестру такой и поначалу он даже радовался, что ему наконец-то удалось с ней сдружиться. Но после третьего проигрыша и последовавшего за ним крепчайшего щелбана он уже не был так уверен.

– Ну? – Она широким жестом размяла кисти.

– Ладно. – Илай зажмурился и в следующий же миг пошатнулся, сдавленно охнув.

Била сестричка от души, даже одним пальцем.

– Еще партийку? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Диана, когда он проморгался и потер гудящий лоб. – Сыграй ты белыми, так и быть, уступаю.

Илай застонал.

По правде говоря, он уже и не знал, чем бы таким заняться в ожидании хоть каких-то новостей. Михаэль не выходил на связь, словно находился слишком далеко или – Илаю не хотелось так думать – намеренно оградился от подопечных. В итоге они с Дианой остались в охотничьем домике, больше напоминавшем небольшую усадьбу, наедине с челядью и всеми княжескими удобствами. В гостиной обнаружились карты, наборы шахмат, шашек и приспособлений для каких-то совершенно неизвестных им салонных игр. Впрочем, в шахматы ни один из геммов тоже не умел играть. В глубине особняка нашлась небольшая, но со вкусом и толком оборудованная библиотека, но Диану она не заинтересовала вовсе, а Илай не знал иностранных языков, на которых была большая часть переплетенных в тонкую кожу томиков, чтобы отдать им должное.

На третью ночь их пребывания в усадьбе начался сильнейший снегопад, и когда Илай с Дианой наутро выбрались на улицу, то застали слуг, с трудом счищающих снег с огромной двускатной крыши. Геммам не пришло в голову ничего лучше, как предложить мирянам свою бескорыстную помощь, но как-то так все повернулось, что уже через полчаса они катались с той самой крыши на корточках, ныряя в сугробы, воплями приводя в ужас белок, собак и дворню. После этого случая их до работ не допускали.

Грянули крепкие морозы, какими славится в Паустаклаве рубеж между зимой и весной. Илай и Диана били баклуши, сидя у открытого огня. Сестра заставила Янтаря научиться заплетать косы, потому как для нее это раньше делала Норма. Но, как Илай ни старался, все выходило вкривь и вкось, и Диана обзывала его безрукой бестолочью. Потом они плотно ужинали и мирились.

Только обнаруженный ими винный погреб избежал разорения – брат с сестрой справедливо рассудили, что за это они могут и поплатиться.

И вот, когда от вынужденного, нежданного и такого непривычного безделья уже хотелось взвыть и вскарабкаться на стену, Илай все же взялся за шашки, о чем сильно пожалел – младшая оказалась беспощадным стратегом. А он-то ее еще жалел!

– Ну так что, сыграем? – притоптывала ногой Диана.

Он не успел придумать спасительный для его лба ответ, как помощь пришла извне.

«Илай, слушаешь?» – вдруг позвал неслышным голосом Михаэль.

Шикнув на Диану и прижав для пущей концентрации пальцы к виску, Илай быстро и бодро отозвался:

«Слушаю!»

Наконец-то! Что-то должно проясниться, не может быть иначе. Они здесь уже целую неделю, и он не выдержит и еще одного дня в этом загородном заключении. Даже со вкусной едой.

«Велите заложить экипаж. Поезжайте в Гагарский округ, от тракта сверните направо, потом до малого парка с липами и за ним большой розовый дом с колоннами. Если заблудитесь – зови. Жду». – И связь оборвалась.

Илай поднял взгляд на мигом притихшую Диану. В ее малахитовых глазах светился немой вопрос.

– Нас вызывают. Едем в Гагарский округ, Михаэль указал дорогу.

Диана кивнула и уже было отправилась одеваться, как развернулась на пятках:

– А что, то есть кто там нас ждет?

– Как минимум, сам Михаэль. – Илай пожал плечами, как ему хотелось бы верить, беззаботно. Но в груди все сжималось от предвкушения и тревоги одновременно.

Сестра пожевала губы, а потом сказала:

– Там дома сплошь благородных семейств. В Гагарском округе жил тот смешной мужик с ящерицами. – Илай кивнул, а она добавила: – И Клюковы. Скажи, выходит, мы теперь служим им одним?

Илай не смог ей на это соврать. Поэтому просто ответил:

– Я… не знаю.

* * *

– Я знаю это место! – севшим голосом заключил Илай, высунувшись из окна экипажа.

– Ничего удивительного, – пожала плечами Диана. – Мы же здесь уже были.

– Нет-нет, дом барона в другой стороне.

– А потом вы с Лесом шастали по округу в поисках свидетелей поджога, – продолжила она. – Не выдумывай.

Илай со вздохом опустился на свое место. Настаивать он не решился, но ощущение повторяющихся событий не оставляло его. Он точно видел эту липовую аллею, эту статую генерала в старинном нагруднике. И эти фигурные ограды! Да-да, они воскресали в его памяти, как только он проезжал мимо. И как будто бы в прошлый раз он видел их точно так же – в щель между занавесками, изнутри кареты. Вот только тогда, кажется, вокруг была зелень…

Вскоре показался и описанный Михаэлем розовый дом с колоннами. Привратник не пропустил экипаж, лишь приотворил небольшую дверцу, и, поняв намек, геммы вышли наружу и затем последовали за слугой. Тот был улыбчив и безукоризненно вежлив, но не спешил что-либо им объяснять, а Илай с Дианой и не спрашивали. Их здесь ждали – а это главное.

Как ни странно, брата и сестру проводили не в дом, который тоже показался Илаю подозрительно знакомым, а за него, в живописный заснеженный сад, который наверняка пестовали несколько мастеров-садовников. Кусты были идеально пострижены, но при этом сохраняли естественный вид, кроны деревьев не переплетались, но разбрасывали безукоризненно ажурные тени. Снег и тот лежал ровным слоем, точно ковер. Наконец они вышли по тропе на лужайку, со всех сторон надежно укрытую от взглядов посторонних. И дружно охнули.

Тут и там на лужайке переливались скульптуры из чистейшего льда. Какие-то из них изображали животных, какие-то – людей. Некоторые и вовсе сложно было распознать. Чуть поодаль от фигур возвышалась ледяная беседка. Лед сиял на солнце, снопами разбрасывая радужные блики, и, заглядевшись на невиданное чудо, Илай не сразу заметил рядом с ними людей.

Один мужчина в простом тулупе сосредоточенно работал долотом, оттачивая детали очередной скульптуры. Второй волок за веревку санки с еще несколькими аккуратными, порезанными кубами глыбами. Третьей была высокая девушка с длинными светлыми волосами, завивающимися на концах. Вдруг она обернулась, и ее глаза засверкали не хуже солнца на гранях льда, тем же чарующим семицветьем. На щеках девушки были нарисованы розовыми румянами сердечки самой пряничной формы.

– Илай! – воскликнула она и, побросав инструменты, побежала к нему навстречу и кинулась на шею.

– Рина, ты… – Илай застыл с растопыренными руками, не решаясь обнять Катерину Андреевну Дубравину в ответ.

– Доброго дня, господин Советник! – бодро поздоровалась Диана сбоку, и Илай неохотно, но решительно отстранил порывистую красавицу Рину – маловероятно, что ее высокопоставленный отец будет в восторге от столь бурного проявления чувств у него на глазах.

Рина, казалось, ничего не заметила. А вот Илаю пришлось скрывать удивление: к ним навстречу шел тот самый просто одетый, коротко остриженный мужчина, что до этого волок сани со льдом. И это Советник? Действительно – без напудренного парика, без золотистого камзола и прочих атрибутов он казался совершенно другим человеком. Янтарь прищурился. Теперь он был уверен, что видел его таким раньше. Видимо, в тот самый страшный день, что показала ему в видении Рина. По спине пробежали мурашки.

Не найдя глазами Михаэля, Илай позвал его, но безуспешно. Тем временем Андрей Феофанович Дубравин снял толстые верхонки и с достоинством пожал руку сначала Диане, а потом и Илаю.

– Рад приветствовать вас. Будьте сегодня моими гостями.

– Ваше Высокопревосходительство…

Рина счастливо хохотнула, прильнув нарумяненной щекой к виску Илая, и, едва получив «дозволение» отца, резво поволокла его к скульптурам.

– Папенька, я покажу им!

Диана, ухмыльнувшись, потопала следом.

Первым делом Рина продемонстрировала свое неоконченное творение. Оно напоминало перевернутую каплю с пристроенным сверху кубом.

– Красиво? – вопросила Рина. Легкий шлеменский акцент так и не пропал из ее речи.

– Очень! – с готовностью кивнул Илай. – А что это?

– Это же голубка! Разве не видно?.. – чуть насупилась дочь Советника.

– И правда, Илай, как можно было не догадаться? – вклинилась Диана, но Рина не уловила ехидства в ее тоне.

– Вот и я говорю, – закивала она.

Далее она провела их между рядами скульптур, на каждую ожидая восторженной реакции. К слову, те, что вышли из-под резца мастерового, который при их приближении снял шапку и поклонился, и те, что сделал лично Советник, были куда более узнаваемыми. Илай даже задержался у ледяной скульптуры девушки в косынке и платье горничной с кукольными чертами лица.

– Да-а-а, – протянула Диана, оглядываясь по сторонам. – Хороши, конечно, но они же все скоро растают. Весна на носу.

«Не болтай лишнего!» – одернул ее Илай неслышно, но сестра, по своему обыкновению, проигнорировала его замечание.

Однако Рина не обиделась.

– Тем они и ценнее. Истинная красота мимолетна, как и этот лед под солнцем. А там, где я жила последние годы, снега было так мало… Что уж говорить о льде. Папенька специально для меня выписал несколько телег самого чистого, самого прозрачного и попросил мастера помочь нам со скульптурами. И вот, – она взмахнула руками, точно крыльями, – такое чудо мы сотворили вместе! Целую неделю работали не покладая рук.

Илаю с трудом в это верилось. Чтобы Советник, оставив государственные дела, в мужицком платье возился со льдом?

Будто угадав причину его недоумения, Рина пояснила:

– Папенька сказался больным, мол, подхватил инфлюэнцу. Хотел провести время со мною после разлуки. О, кажется, он зовет нас! – И она, подобрав длинные юбки, поспешила в сторону ледяной беседки.

Когда она отдалилась, Диана вполголоса заметила:

– Кажется, она сильно повеселела за это время. – А потом дрогнула ноздрями: – Так, что-то несут! Поспешим.

Илай еще ничего не унюхал, но, когда тебя зовет сам Советник, мешкать попросту неприлично. Его по-прежнему мучил вопрос, где же Михаэль и почему он отправил их к графу, вместо того чтобы дать четкие инструкции. С другой стороны, он был просто счастлив вновь видеть Рину, тем более такой сияющей.

Столбы беседки увивали тончайшей работы ледяные розы, и стоило Илаю украдкой коснуться одного из лепестков пальцем, как тот тут же съежился и растаял. Илай поспешно убрал руки за спину, чтобы еще чего-нибудь ненароком не уничтожить.

Внутри беседки стояли вполне обычные плетеные кресла с меховыми накидками и низенький столик на резных золоченых ножках. Советник встречал их стоя и сделал приглашающий широкий жест рукой:

– Прошу.

Когда геммы расселись, к беседке бодрой походкой приблизилась горничная с серебряным подносом. С него она выставила на столик спиртовую горелку, на нее водрузила высокий кофейник с длинным носиком, вазочку с фигурными печеньицами и четыре фарфоровых чашки с блюдцами. От кофейника пахло необычно, тягуче и сладко.

– Благодарю, дальше я сама, – лучезарно улыбнулась Рина и взялась разливать напиток по чашкам. Он оказался густым и нежно-коричневым.

Кончик носа Дианы зажил собственной жизнью.

– Это… это… Что это?!

– Это шоколад! – хлопнула в ладоши Рина. – Лакомство с Зеленого Берега. Вкусный до безумия, пробуй!

Упрашивать сестру не пришлось. Она опустошила чашку одним глотком и зажмурилась, потеряв дар речи.

– Еще? – искушающе прищурилась Рина.

– Спрашиваешь!

Илай тоже пригубил свою порцию. Действительно, вкусно, но как-то чересчур сладко и вяжуще. Но если девушкам нравится…

– А у тебя много этого шоколата? – допытывалась окончательно обнаглевшая младшая.

– Сколько захочешь!

Обе выглядели чрезвычайно довольными друг другом.

Советник, до того момента молчавший и даже не прикоснувшийся к своей чашке, деликатно кашлянул, привлекая внимание. Илай поднял взгляд.

– Юноша, предлагаю пройтись и побеседовать. С глазу на глаз.

Янтарь тяжело сглотнул. Сейчас ему доходчиво объяснят, что от столь благородных девиц ему, босяку, стоит держаться подальше. И, если повезет, все же сообщат цель, с которой их сюда прислали.

Девушки были так увлечены беседой, что и не заметили, как их оставили. Илай медленно шел бок о бок с графом прочь от беседки. Теперь он обращал более пристальное внимание на сад, который с каждой минутой казался ему все более знакомым. Как и сам Андрей Феофанович. Сейчас Илай уже замечал в нем черты человека, каким он был десять лет назад.

– Это же вы меня забрали тогда? – вырвалось у него. – Из рыбацкой деревни…

Граф остановился и пристально посмотрел на Илая.

– Рина сказала мне, что теперь ты помнишь о тех событиях. Бесспорно, ты прошел через тяжкое испытание. Не только для ребенка, для любого человека.

Илай, ожидавший гневной отповеди за дерзость и уже вжавший голову в плечи, вздрогнул и закусил губу.

– Но… почему?

Рослый, как и его дочь, Советник возвышался над Янтарем на добрых три вершка, отчего тому приходилось смотреть на него снизу вверх.

– Боюсь, твое обращение в гемма было неизбежно. Весть о произошедшем в деревне быстро достигла глиптиков, и они, если ты не помнишь, уже выслали туда отряд инквизиторов. Так как ты слышал глас серафима, застань тебя инквизиторы на берегу, то учинили бы за тобой особый присмотр. В лучшем случае, подозреваю, ты стал бы не янтарем, а турмалином.

Илай зябко повел плечами. Октав как-то между делом говорил ему, что из него вышел бы неплохой инквизитор.

– А в худшем? – выдавил он.

– Рискну предположить, что ты бы больше не увидел солнечного света, став постоянным предметом для изучения глиптиков. Юный мистерик такой мощи, да еще и коснувшийся истинного чуда, первого за две сотни лет… – Тут Андрей Феофанович заметил ошеломленный взгляд Илая. – Разве ты еще не понял? Все геммы рождаются мистериками и являются ими до ритуала сингонии, что искажает их природные способности так, как это угодно Церкви. Насколько я понял по разрушениям в деревне, ты был дисгармоником. По одному велению твоей мысли и растревоженной горем фантазии двери домов разлетелись в щепки, а люди вышли навстречу Гласу. И от него погибли.

– Значит… значит, это не…

Илаю сделалось дурно, он с трудом стоял прямо. Снежный сад, мерцая, закружился перед глазами, и он зажмурился, до боли стиснув кулаки.

– Не ты умертвил тех людей, – качнул подбородком Советник. – Они не выдержали мучений, что приносил им Глас.

– А Рина… она? И остальные…

– Разумеется, все они были мистериками. Не могу сказать за всех, их истории мне неизвестны, но моя дочь родилась аструмом. Вернее, не совсем родилась… – Граф отвернулся и посмотрел вдаль, туда, где заканчивался сад. От территории другого особняка его отделяла еще небольшая роща, потому никто не мог видеть или слышать их. – Мои просьбы привели к тому, что вы оказались в столь шатком положении. Но вы не убоялись потерять все, пойти против Инквизиции и самой Церкви, чтобы спасти Катеньку, а потому я не убоюсь защитить вас. Судьба моей дочери связана с твоей уже давно. Как бы удивительно это ни звучало, ты единственный, первый за мою жизнь человек, который заслуживает знать всю правду.

Илай затаил дыхание. Ровный тон этого благородного человека успокаивал его, помогал примириться с поразительными фактами. Впрочем, он уже начал подозревать нечто подобное, но ни за что никогда не пришел бы к этим выводам самостоятельно – слишком глубоко проникли в его разум догматы Церкви. Андрею Феофановичу же хотелось верить. Нет, он просто верил ему, хоть и не мог увидеть колыханий завесы истины, как Норма.

– Это началось почти восемнадцать лет назад. Я тогда только поступил на придворную службу и был полон надежд. У меня была любимая жена, и вскоре после свадьбы мы уже ждали первенца. Ольга так радовалась грядущему материнству, – так же ровно продолжил он, но на имени жены голос Советника дрогнул. – По словам Церкви, дети – величайшее благо, так как их добронравие смывает грехи отцов. Однажды, когда Ольга была уже глубоко беременна, нас пригласили на празднование дня Марфы-угодницы, где должны были собраться все будущие матери из благородных семейств. Все шло прекрасно, она много шутила и охотно общалась с подругами, но в один момент… с ней что-то произошло. Ольга застыла перед большим, в пол зеркалом, а затем, точно сомнамбула, подняла руку и указала куда-то вглубь. «Мирочерпий, – не своим голосом произнесла она. – Мирочерпий смотрит на нас всех». Вино потеряло естественный вес, взмыло над бокалами, а после хрусталь полопался, и все гости, разряженные по случаю светлого праздника во все белое, оказались словно забрызганы кровью. Естественно, поднялся страшный гвалт, а Оля… – Он с силой провел по лицу рукой, оттянув кожу на выступающем подбородке. – Разразился скандал. Заподозрили, что в моей жене пробудился ранее скрытый дар мистерика. Или же она намеренно скрывала его ото всех, что еще хуже. Начали шептаться о ереси у самого трона. Мне пришлось временно оставить службу и срочно увезти супругу из столицы. Моя карьера летела в бездну, да и шут бы с ней, но не вместе с будущим всей моей семьи. Граф Бернотас, долгих ему лет, уже тогда благоволил мне, а потому оказал всю возможную помощь с этим предприятием. Однако даже там, где мы нашли временный приют, Оле не делалось лучше. Беременность протекала тяжело. Временами она впадала в забытье, а потом вновь принималась вещать. Я был на грани отчаяния. Она ведь никогда и ничем не выказывала странностей, не было и намека… Впрочем, дело ведь совершенно не в этом. Я бы любил ее, даже будь она мистерикой, да даже еретичкой. Я бы все равно…

Илай молча кивнул. Он никогда не сталкивался с проявлениями подобных чувств и тем более не догадывался, что они могут быть столь отчаянными даже спустя годы. Но в то же время Советник даже на пике откровенности не выглядел слабым и смешным, напротив – каждое слово говорило о внутренней силе и приводило Илая в неясный душевный трепет. Вот, значит, каким может быть мужчина, зрелый человек.

Граф Дубравин продолжил:

– Я еще малодушно надеялся на лучшее, а потому мы осели неподалеку, в Греневе. Иронично, что близ этого городка вы и отыскали Катерину, – невесело улыбнулся он. – Все это время она была так близко. Но сейчас не об этом. Когда подошел срок, я был совершенно растерян, не понимал, что делать. Даже не знал, где найти достойного целителя. Тогда, в попытке успокоить жену, я прикоснулся к ее животу и… Думаю, тебе довелось испытать нечто подобное. Я провалился в видение, и передо мной предстала Катерина, на вид ей было около семи. Казалось, я брежу – и в какой-то степени так оно и было, – но переживал все как наяву и сразу признал в ней свою дочь. К тому же у нее уже были глаза гемма, что поразило меня. Она не могла говорить, только показывала. Я увидел, что станет, если мы останемся в Греневе. Ольга умерла бы в муках, а я, с младенцем на руках, угодил в руки к инквизиторам, которые подоспели бы к моменту его появления на свет. В том видении я оказывал сопротивление, и, клянусь, так бы оно и было, но в итоге они одолели меня, отобрали дочь… А мне отрезали язык, заклеймили как еретика и отправили на каменоломни Оплота Милосердия. Я… почти чувствовал тот ужас, мучения, безнадежность.

Советник побледнел и умолк. Илай не решался просить его продолжать. Он понимал, насколько реальными могут быть чувства в видениях, что вызывала Катерина. И вряд ли когда-то сможет забыть свою боль от потери отца и чудовищную встречу с серафимом.

Андрей Дубравин нервным жестом размял пальцы и вновь устремился вперед по тропинке, явно ожидая, что Янтарь последует за ним.

– Затем, не успел я отойти от этого страшного откровения, дитя показало мне иной путь и его последствия. Мне следовало отвезти жену в монастырь Крылатого Благословения. Ольга… Увы, ее было не спасти, даже силами целителей. Я никогда не винил в этом Катю, но то, какой сильной она оказалась еще до рождения, истощило здоровье матери, источило ее изнутри. Я не… – Он закрыл глаза и шумно выдохнул, откровенность явно давалась ему с трудом. – Я люблю дочь, она мне дороже всего на свете. Именно поэтому я делал и делаю все для ее защиты. И я знал благодаря видению, что, даже потеряв любимую жену, я сохраню свободу Кати и свою жизнь, у нас будут счастливые годы вместе, я смогу увидеть, как она растет. Потому я в точности исполнил ее первое пророчество. Едва смиренницы вынесли ко мне ребенка и сообщили скорбную весть о кончине Ольги, в монастырь явился приближенный Диаманта, глиптик Фрол. Старый подлец не постыдился тут же заявить права на чудо-ребенка, мол, так ему шепнули серафимы. И я безропотно согласился.

Илай вскинул на него ошеломленный взгляд.

– Как это возможно?..

– У меня не было выбора. Я видел образ Рины с белыми глазами, а потому признал неизбежность того, что однажды она станет геммом. Я выторговал нам семь безмятежных лет до того, как она попадет в монастырь, и возможность воспитывать ее дома, даже когда начнется обучение. Мое положение и вновь обретенная поддержка Церкви это позволяли – я ведь сдался сам, пришел с повинной, как раскаявшийся преступник.

Вспомнив обстоятельства Октава, Илай кивнул. Только вряд ли истово верующий барон Рункелис, отец Турмалина, испытывал подобные муки. Нет, тот, напротив, с охотой передал младшего сына Церкви. Октав ему сам рассказывал.

– Моя служба вновь пошла в гору, через пять лет я стал Советником. Когда Катеньке исполнилось семь, она прошла через сингонию. – Его губы неприязненно искривились, словно выплюнув это слово. – Не знаю в точности, что это – дочь не признается, говорит, это лишнее, – но уверен, что в этом ритуале мало благого. Рина продолжила зреть будущее, в ней почти ничего не изменилось, кроме глаз, что стали видеть в темноте. Она, как сумела, рассказала мне про сингоны, что хранят церковники, чтобы держать геммов в узде. Стало ясно – чтобы освободить ее, необходимо выкрасть ее камень. Граф Бернотас вновь пришел ко мне на помощь, пообещав найти умельца. Оставалось лишь выяснить, где именно находится тайник. И в этот момент героем рассказа становишься ты, Илай, – неожиданно объявил граф.

– Я?.. – опешил Янтарь.

Советник кивнул.

– Однажды Рина подбежала ко мне ужасно встревоженная и заявила, что мы срочно должны ехать на побережье, в деревеньку к юго-западу от Вотры. Сказала, там должно свершиться что-то важное, и очень сердилась на меня за медлительность. Несмотря на шторм, что нагнал нас в пути, мы успели прибыть до инквизиторов и забрали тебя. Когда стало ясно, что нас никто не ищет, не преследует, я самолично…

– То есть я все же был здесь? – брякнул Илай.

– В этом доме? Да, безусловно. – Андрей Феофанович посмотрел на него проницательно. – Это значит, ты вспомнил абсолютно все?

– Нет, я… Только какие-то обрывки, образы.

– Сейчас картина сложится целиком, – обнадежил граф и продолжил: – Я самолично передал тебя в монастырь, объявив, что мы встретили тебя во время загородной прогулки с дочерью, и Рина указала на благословленного серафимами мальчика. Ни один лазурит не уличил бы меня во лжи, – слабо улыбнулся он. – К этому моменту Бернотас свел меня с молодым, но уже зарекомендовавшим себя вором по имени Макар. Громкой фамилии у него тогда еще не водилось, но он определенно умел произвести впечатление. Его кобольды днями и ночами несли караул, сменяя друг друга, пока он прохлаждался в особняке и ждал вестей. Что ж, не могу его этим попрекнуть. – Граф развел руками. – Он был добр к Кате, даже привязался к ней по-своему, да и работу свою выполнил на славу. Как только глиптики провели твою сингонию, они проследовали за экипажем церковников и узнали, что камни хранятся под зданием Архива. Дальнейшее тебе известно.

Илай кивнул:

– Михаэль рассказал мне в подробностях. К слову, где он? – не удержался Янтарь от вопроса.

– У Сияющего Топаза возникли определенные затруднения, – туманно пояснил Советник. – Думаю, ему требуется больше времени.

Затруднения. Оставалось только надеяться, что его не схватили. Хотя, вероятно, будь это так, Дубравин сказал бы. К тому же на стороне Михаэля могущественные Клюковы.

Советник вдруг подошел к ближайшей тоненькой вишне и ухватился за ее покосившуюся подпорку. Махнув рукой Илаю, он подозвал его, и, взявшись вместе, они вернули деревянную конструкцию в вертикальное положение.

Наблюдая, как граф отряхивает ухоженные ладони, Илай решился на вопрос:

– Скажите, милостивый сударь, как же так вышло, что Рину, то есть Катерину Андреевну, похитили те подлецы из «Колеса»? А вы объявили ее мертвой.

– Вот, значит, какие у вас сведения, – изогнул бровь Дубравин.

– Строго говоря, у нас не было почти никаких сведений, – пробормотал Илай, – лишь приказ.

– Понимаю. Однако все обстояло совершенно иначе. После возвращения сингона… – Илай отметил, как пропало из его речи слово «кража», – Рине нельзя было оставаться в Паустаклаве. Будучи Советником, я обратился к эмиссару Алласа по торговым связям, ведь только такой предприимчивый господин мог бы переправить ее через границу, не привлекая лишнего внимания. За крупное и регулярное вознаграждение Аякс Бришес обязался вывезти мою дочь из страны и обеспечивать ее всем необходимым в Алласе до тех пор, пока я не призову их обратно. Можешь заметить, Илай, что твой покорный слуга – неисправимый оптимист, – слегка улыбнулся он. – На настойчивые расспросы представителей Церкви я отвечал, что ее больше нет с нами. И вновь формулировка спасла меня от обвинений. Полномасштабное расследование тогда проводить не стали – мое положение еще больше укрепилось, и расшатывать его значило портить отношения с двором. Глиптики не пошли на такой риск.

И снова Илай заключил, что Советник избрал единственно верную стратегию. Геммов только недавно начали поставлять на светскую службу, раньше «церковным орудиям» доверяли не так сильно.

Граф продолжил:

– Однако пока я пытался найти какое-либо решение, Аякс тоже не сидел сложа руки. Ему удалось выяснить, какую ценность представляет Рина для Церкви. Без подробностей, но он сумел сделать выводы, что мог бы заработать гораздо больше, чем я платил ему на тот момент. Тогда он уже работал в паре с Адель, и вместе они решили шантажировать меня. Привезли Рину в Паустаклаву, вручили мне написанное ее рукой послание и перчатку, а затем заявили, что выдадут ее Инквизиции, если я не заплачу определенную сумму. Я, конечно, не бедствую, но таких средств нет даже у меня, – хмыкнул он. – Да и если бы дело было в деньгах! Запомни на будущее: никогда и ни при каких обстоятельствах не иди на поводу у вымогателей. Почуяв слабину, они не успокоятся, пока не выпьют всю твою кровь досуха.

Жестом он предложил Илаю направиться в обратную сторону. Его рассказ плавно подходил к развязке, частью которой стал отряд геммов.

– Аяксу не удалось выйти на правильных людей из Церкви, он лишь спровоцировал охоту на себя. Пока он искал наиболее выгодное решение, я обратился за помощью к Михаэлю, зная, что под его началом находятся четверо юных и пока непредвзятых сыскарей. Мои надежды полностью оправдались, и моя благодарность безмерна. Хоть и возникло осложнение – идентичный приказ вам отдала Инквизиция.

«И мы тыкались по углам, как слепые кутята, не понимая, кто и чего от нас хочет», – мысленно закончил Илай, но вслух говорить не посмел. В конце концов, в этом не было никакой вины Андрея Феофановича.

Он задумчиво посмотрел в сторону беседки, где сидели Рина и Диана. Младшая, судя по всему, вдоволь напилась своего шоколада и теперь пристально глядела на приближающихся графа и брата.

Илай решился спросить:

– Позвольте узнать, сударь, как вы собираетесь поступать дальше? Церкви доподлинно известно, что Катерина Андреевна в Вотре, что она у вас. Пусть они не рискнут брать штурмом особняк, но разве вы не загнаны в угол?

Граф замедлил шаг.

– Ты делаешь правильные выводы, Илай. Именно по этой причине я попросил Михаэля отправить вас сюда. В настоящий момент обстоятельства довольно… зыбки и могут разительно измениться. У меня есть основания полагать, что Церковь решила отступиться, видения Рины это подтверждают. Но пока не получу неопровержимых тому доказательств, я принял решение временно вывезти ее в наше родовое гнездо, что в Букаве. Во всей империи не найти места надежнее для нее. Некоторые семьи защищают сами камни стен.

В груди Илая шевельнулось нечто, похожее на надежду:

– И вы вызвали нас, чтобы…

– Чтобы сопровождать и охранять мою единственную дочь и наследницу от любых напастей по пути к замку и обратно. Насколько я знаю, на данный момент вы с сестрой не связаны более никакими обязательствами, – заметил он, явно намекая на то, что их сингоны тоже больше не в руках Церкви. – Ввиду же некоторых обстоятельств вашего… освобождения, вам бы тоже не помешало временное убежище. Даю слово, это будет последняя просьба.

– С превеликой радостью! – выпалил Илай, но тут же спохватился, кашлянул в кулак и нарочито сухо добавил: – Но сперва мне нужно оповестить об этом куратора и сестру.

Дубравин одобрительно положил руку на его плечо:

– Рад, что вы полны решимости. Михаэль уже в курсе всего, а вот вашей сестрице мы сейчас же все объясним. Надеюсь, и она не откажется.

«Если ее будут поить шоколадом, она хоть на край света пойдет», – мысленно хмыкнул Илай.

– Отправляетесь сегодня же, – огорошил его Советник и вновь быстро зашагал к беседке. – Нельзя терять более ни минуты. К тому же не хочу вас обидеть, но, насколько мне известно, личных вещей у вас нет вовсе. А значит, сборы не займут времени.

Илай не нашелся, как ему возразить, а потому только похлопал бестолково глазами и тут же потрусил следом.

* * *

Едва они закончили объясняться с Дианой, которая, как выяснилось, уже успела обо всем условиться со своей новой задушевной подругой, как по знаку графа подали карету. В сравнении со служебной коробушкой Рахель это был чуть ли не дом на колесах, во всяком случае не менее обстоятельно оборудованный. Путь их лежал далеко на юго-восток, аж в Букаву, что располагалась за полноводной рекой Льняной, в самом центре княжества Белоборского. И успеть требовалось до потепления, пока окрестные дороги не превратятся в непролазные грязевые лужи. Неудивительно, что граф не мешкал.

На прощание он поцеловал дочь в лоб и крепко прижал к себе. Илай проникся к Советнику такой симпатией, что в мыслях пожелал им не расставаться надолго. А с другой стороны…

«А с другой стороны, я теперь защитник Рины и буду с ней повсюду. Только она и я…» Рядом сыто отдувалась Диана, ослабшей рукой пытаясь оттереть шоколадные усы. «Ладно, – исправился Илай, – только она, я и Диана. В старинном замке посреди неизвестности».

* * *

Вскоре карета выкатилась из Гагарского округа, миновала Большую Присутственную, с нее свернула на Благовестный тракт, который и вывел их из стольного града Вотры. Девушки, утомленные сладостями и переживаниями, успели прикорнуть, откинувшись на изобильные подушки, но Илаю было неспокойно.

Гладко ли все пройдет? Не учинят ли за ними погоню? Он то и дело ерзал и порывался смотреть в окна, но сумеречный тракт пустовал.

Спустя полчаса покачиваний в мерно катящейся карете его глаза все же начали слипаться.

«Илай, – вдруг позвал его знакомый голос. – Обождите, нужно переговорить. Я следом за вами».

Янтарь подскочил на месте и, потревожив своих спутниц, бросился стучать кучеру, чтобы остановил карету.

Едва кони стали, он выскочил наружу и принялся всматриваться в снежную дорогу. Вскоре вдали показался одинокий всадник.

Настигнув экипаж, Михаэль спешился и подал руку Илаю. Затем учтиво поприветствовал Диану и высунувшуюся из кареты дочь Советника.

– Граф сказал, у тебя… у вас возникли затруднения, – не выдержал Илай.

– Они были неизбежны. – Михаэль отмахнулся. – Я и не ожидал, что останусь неузнанным. Теперь начнется долгое разбирательство между Инквизицией и Орденом Сияющих, кто и в чем повинен. Но тебе не след об этом думать. У меня достаточно покровителей, и дело вскоре замнут. Церковь не пойдет войной против светской власти из-за каких-то четырех камней. Тем более твои брат и сестра так и остались верны прежним хозяевам.

Илаю не понравилось, каким тоном он это сказал. Хозяевам! Лес и Норма хранили верность закону и своим клятвам, они были честными, благородными людьми, а он… пошел по иному пути. И тут уже ничего не попишешь. Оставалось только верить, что однажды он сумеет с ними объясниться. Что они вообще захотят его выслушать.

– Насколько я знаю, – как ни в чем не бывало продолжил Михаэль, – вы получили ответственное задание от Советника. Что ж, служите верно, но не забудьте вскорости возвратиться. В столице вас ждет еще немало поручений.

– От Клюковых? – тихо уточнил Илай.

Михаэль улыбнулся как-то странно, и, казалось, тень пробежала по его лицу, но он вовремя отвернулся, чтобы огладить лошадь по блестящей черной шее и открепить какой-то сверток от седла.

– Достопочтенный княжеский род Клюковых никогда не нуждался в услугах сыскных геммов, однако в трудную минуту милостиво предоставил вам убежище. Теперь же я и вовсе сомневаюсь, что в обозримом будущем вам доведется с ними свидеться – с этого момента вы служите непосредственно двору Ее Императорского Величества. Хах, можете даже считать себя придворными, – усмехнулся он и бросил свертком в Илая.

Тот поймал и отвернул угол рогожи. И ахнул.

– Что там, что там? – Диана не утерпела, сунула нос ему под руку.

В свертке оказалась форма. Новая, с золотыми галунами, рыже-алая, с черным воротником, почти как у…

– Гвардия?

Михаэль рассмеялся беззаботно и звонко, так, что его голос, казалось, достиг тяжелых облаков.

– Бери выше. Тайная полиция.

Злоключения пытливого студиозуса Луи Клода д’Энкриера из башни мистериков Тур-де-Луазо

Луи Клод щелкнул мозолистыми пальцами.

– Ну вот и все, – кивнул он на весело заплясавший по дровам огонь. Дерево было не лучшего качества, но для растопки все равно годилось – термал мог заставить гореть что угодно.

Смурной месье Жебаль даже не посмотрел в его сторону. Что ж, Луи Клод и не ждал благодарности, потому что услуга была пустяковая даже для такого слабого мистерика, как он. Но при всей элементарности действия он щелкал пальцами так часто, что их кончики огрубели.

Запалить свечи? Луи Клод. Сырые дрова? Луи Клод. Подогреть ужин? Луи Клод. Разжечь очаг на общей кухне? Луи Клод, мать твою, ты где?!

«А впрочем, бес с ними, с пальцами, – рассуждал Луи Клод, – лишь бы волосы больше не трогали».

Он по праву гордился своими густыми, чуть вьющимися волосами цвета трюфеля. Они красиво блестели на солнце и нравились девушкам… в прошлой жизни.

Молодой термал попал в Тур-де-Луазо всего полтора года назад, но теперь кажется, что все пятнадцать. Возможно, он бы пришел сюда и раньше, но не многие знают, что под благообразной личиной мужского монастыря, где все рьяно чтут Деус Патре, кроется убежище для мистериков. Отношение к носителям силы в Алласе временами то теплело, то совершенно охлаждалось, доходя до самых откровенных гонений. Кто-то бежал в соседние страны, если мог себе позволить столь дальнюю дорогу. В той же Паустаклаве мистерики вполне могли жить спокойно, но существовала загвоздка, а вернее, две: Церковь и сам культ серафимов. Приспешники Диаманта активно вербовали мистериков и, по слухам, под пытками вынуждали их работать на себя. А о том, чтобы жить среди почитателей чудовищ, и думать было неприятно.

И вот Луи Клод оказался здесь. Правда, для того, чтобы беспрепятственно пересечь полстраны, ему пришлось обрить голову и притвориться монахом. Утрату он пережил болезненно, но успокоил себя тем, что это ненадолго. Он ошибался.

В Тур-де-Луазо проживали одновременно около шести дюжин мужчин-мистериков разного возраста – от шестнадцати до шестидесяти. Впрочем, некоторым могло быть гораздо больше – кто их разберет, этих гармоников? Обитатели башни вели хозяйство, а старшие из них обучали младших. Говорили, что два века назад башня была полноценной академией тонких искусств, где студиозусы оттачивали свое мастерство под руководством более опытных мистериков, сейчас же Тур-де-Луазо пришла в упадок. Впрочем, ее обустройство с тех давних времен тоже ничуть не изменилось.

Занятия все же проводили, но посещали их по желанию. Кто-то настолько увязал в повседневном быту монастыря, что уже не видел смысла совершенствоваться.

Первое время Луи Клод прилежно посещал все лекции и практикумы, но вскоре испытал глубочайшее разочарование. Убеждения местных магистров строились на трех догмах: раньше было лучше, мистерией лучше не пользоваться без крайней необходимости, а если и пользоваться, то украдкой, точно справляя нужду. Третьей животрепещущей темой было сопротивление дьявольским соблазнам. Дескать, дьяволы и привели мистериков к такому плачевному положению. Порицанию каждого из Чуждого племени поименно неизменно отводилась львиная доля занятий.

Всего дьяволов четырнадцать. Жестокая Джервезиа и ее грозная армия рыцарей-жуков, бесстыжий развратник Хелир и коварная Маниа были злодеями и одновременно главными героями множества поэтических и прозаических текстов, хранимых в библиотеке башни мистериков. Особенно магистры увещевали избегать приспешников Криспинуса, охочего до владеющих мистерией, и вездесущего Глосия – соблазнителя разума.

Но не они завладели мыслями Луи Клода. Разочаровавшись в Тур-де-Луазо, его магистрах и их знаниях, вопреки всему он избрал себе прелестного кумира. И опаснейшего.

Луи Клод, кивая всем встречным обитателям башни, поднялся на десятый этаж. К счастью, ни один мистерик ни за что не согласился бы делить личное пространство с кем-то еще, и потому у каждого здесь были свои, пусть тесные, но комнаты. В случае Луи Клода – одна комната. Да что там, каморка. У родителей в Бужи было куда вольготней, но и опасней: на него могли в любой момент донести служителям Деус Патре, и вскоре он горел бы не хуже поджигаемых им бревен.

Оказавшись в блаженном одиночестве, Луи Клод запер дверь на задвижку и первым делом проверил свои тайники – за камнем у изголовья кровати, под половицей и в ножке стула. Его сокровища оставались в безопасности. Значит, сегодня все изменится. Он готов изменить все.

Спустя полгода в башне Луи Клод едва не ошалел от изоляции и пробирающих до кишок сквозняков. Ему необходимо было оказаться среди людской толпы, шумной и беззаботной, вдохнуть вольный воздух и побродить, где вздумается. А последние шесть месяцев он только тем и занимался, что мыл полы – руками! – и поджигал различную мелочовку – ими же! Ему требовалось дать волю ногам, а пуще того голове. Прошение отпустить его с другими братьями в ближайший городок охотно удовлетворили, и Луи Клод стал с нетерпением ждать вольницы. Однако он не знал, что для того, чтобы выйти в люди, придется повторно выбрить круг на голове. Когда мсье Валуа подступился к нему с наточенным лезвием и мыльной кистью, Луи Клод едва не заплакал от беспомощного гнева. Но ничего не попишешь – будь добр поддерживать общую легенду и притворяться монахом. Тогда он осознал, что сам загнал себя в ловушку, где ему не светит ничего, кроме как упиваться местным кислым вином и медленно тупеть. Магистры могут сколько угодно кряхтеть, что именно из Тур-де-Луазо вышел легендарный король Паустаклавы Бертрам, но это не отменяло того, что новые великие так просто не покинут этих самых стен.

Луи Клод ожидал, что станет могущественным мистериком, обретет богатство, власть, любовь восхитительных женщин и огромный дворец в придачу. А если будет желание, разворошит эту гнилую кодлу Деус Патре, что притесняет ему подобных, и построит новый, свободный мир. По щелчку пальцев, разумеется.

Потому, вернувшись в башню, он взялся за поиски источников могущества уже без оглядки на магистров. Едва отделавшись от повседневных обязанностей, он бежал в библиотеку и читал, читал и делал записи, вновь читал… И так, пока не падал в голодные обмороки, потому что забывал поесть. Поиски его были безнадежны и бесплодны, пока спустя почти год он не наткнулся на пыльный, заплесневелый том – «Мерзкие искусства». Почти отчаявшись к тому моменту, он был готов к любым мерзостям вроде гаруспика или антропомантии, но обнаружил иное.

В книге рассказывалось о правилах составления сигилов – символических кругов для призыва дьяволов и бесов. После исполнения ритуала в начертанном круге должно было явиться могущественное существо, но, порабощенное сигилом, оно исполняло желания призывателя. Анонимный автор манускрипта четырнадцатого века, судя по всему, был заядлым кошатником – десятую часть рукописных страниц украшали отпечатки миниатюрных четырехпалых лап – однако оставшихся хватило, чтобы Луи Клод понял, что нашел то самое, искомое. От восторга осознания его охватила дрожь, и пальцы непроизвольно выдали искру. Книга возгорелась, приведя незадачливого студиозуса башни в ужас. Пришлось бросить бесценный том на пол, снять сюртук и спешно гасить им жадное пламя.

Таким образом, в его распоряжении оказалось еще меньше полезной информации. Но Луи Клод не унывал, потому что приуныть еще больше, чем он уже умудрился, было невозможно.

С тех пор он изучал манускрипт с превеликой осторожностью.

Принцип искусства призыва он освоил в теории, оставив практику до решающего момента, но никак не мог определиться с тем, кто именно ему нужен. Каждый бес и дьявол был кропотливо проиллюстрирован выцветшими от времени чернилами. Автор намекал, что лучшим выбором для новичка станут бесы Криспинуса, способные на мелкие пакости неблагожелателям, либо убийственные тени Анисетуса. Конечно, ведь вредительство и душегубство входят в перечень самых необходимых вещей для каждого, кто ищет силы! Луи Клод на это лишь иронично хмыкал. Нет уж, если играть, то по-крупному.

И тогда он нашел ее. Увидел и понял, что иного ему не нужно. Ни в одном из возможных миров, ни в одном из прошлых или грядущих веков.

На вертикальном развороте, который, в свою очередь, раскрывался дополнительным вкладышем, была изображена одна из дьяволиц – Вивиана Крылатая, генерал армии. Автор иллюстрации не поскупился на волнующие изгибы и развевающиеся смоляные волосы. Губы у дьяволицы были даже чересчур полными, но Луи Клод милостиво списал огрех на вкусы художника. Такие пикантные детали, как нетопыриные крылья, острые рога и тонкий, хлыстоподобный хвост, его не смущали. Даже наоборот.

Студиозус едва удерживался от непроизвольных искр, вспоминая линию мускулистого бедра летящей Вивианы. О ее бюсте он старался не думать вовсе, чтобы не спалить к бесам библиотеку.

Постеснявшись красть целый том, он тайком вырвал из «Мерзких искусств» раздел, описывающий составление сигила для призыва Вивианы Крылатой, и, разумеется, ее портрет. На последний он смотрел каждую ночь. Иногда даже по нескольку раз.

Именно эти драгоценные страницы он и извлек из-под половицы в своей каморке. За камнем он прятал умыкнутые свечи, которые сам переплавил и окрасил в черный, а в ножке стула он прятал мел с непременной примесью песка из Адашайской пустыни – легенда гласит, что именно там открылись врата, через которые Чуждое племя и попало в земли людей.

Луи Клод длинно выдохнул. Сегодня именно тот день, когда он призовет Вивиану, и дьяволица, запертая в его комнате, в сотворенном им сигиле, будет вынуждена исполнить все его мечты. Сначала помельче, а потом все более и более амбициозные. Пусть на это потребуется время – Луи Клод готов провести его рядом с красавицей. Может, даже подкармливать ее с руки виноградом. Даже любопытно, любят ли дьяволицы виноград или предпочитают сырую плоть оплошавших призывателей? Луи Клод сглотнул. Он решил для себя, что тревожиться о подобном – пустое. Хуже уже не будет.

Он провел рукой по голове – волосы успели отрасти до приличной длины. Затем одернул сюртук – увы, единственный, с прогоревшим пятном на спине, заработанным в процессе спасения манускрипта. Уже не стыдно показаться. Да, Луи Клод д’Энкриер был готов ко встрече со своей опасной, но такой соблазнительной судьбой.

Убедившись, что дверь надежно заперта, он опустился на колени и, сверяясь со страницами из манускрипта, очертил первый круг. В нем должна была появиться дьяволица. Затем второй, побольше – для того, чтобы запереть ее, почти поработить. Третий круг предназначался для защиты его, Луи Клода. Между кругами он последовательно вписал ключи – тайные знаки, составляющие заклинание. Автор манускрипта предостерегал, что малейшая ошибка в начертании может стоить жизни. Своей жизнью Луи Клод дорожил, потому выписывал их тщательно, прикусив от усердия язык.

Наконец, его труд был завершен. Студиозус отшатнулся, чтобы не повредить линии струящимся со лба потом. Оставалась малость: капля собственной крови и заклинание призыва на дьявольском языке. Он раскалил шило от пламени, исходящего из его ладони, проколол кожу и аккуратно капнул в центр самого маленького круга. Боли Луи Клод не чувствовал, хотя кровь пульсировала, подгоняемая колотящимся сердцем.

Миг настал. Луи Клод поднялся на дрожащие ноги, развернул страницу из манускрипта, кашлянул и начал декламировать громким шепотом, чтобы не услышали соседи:

Viviana! Oro te appare te rosto!

Veni, Viviana! Ter oro te!

Veni, Viviana! Oro te pro arte!

Veni, Viviana! Opera pra estro, Ater oro!

Veni, Viviana! Oro te! Appare te rosto!

Veni, Viviana! Amen.

Дочитав заклинание, Луи Клод замер с сомкнутыми веками и распахнутыми объятиями.

Автор манускрипта предупреждал, что сначала призыватель может ощутить запах горящего дерева, затем нестерпимый жар, и только потом ему явится призываемая сущность. Но ничего не происходило. Выждав мучительно тягучую минуту, Луи Клод приоткрыл один глаз. Его комнатушка оставалась прежней – та же паутина по углам, которую ему лень было сжечь, тот же продавленный тюфяк. Только потрескивали фитилями черные свечи и белел на рассохшихся половицах сигил.

Луи Клод озадаченно почесал нос. В чем он ошибся? Может, все же неправильно нанес один из ключей?

Вздохнув, он вновь опустился на колени. Все же великими не становятся за секунду, придется еще немного покорпеть. Он скрупулезно проверял ключ за ключом, сверяясь с вырванными страницами. И он почти сверил первый, внешний круг, как вдруг задел рукавом одну из свечей, и та упала прямиком на разложенный рядом – исключительно для вдохновения! – портрет Вивианы. Ахнув, Луи Клод потянулся через все круги, чтобы потушить очередное нежеланное возгорание, но, вместо того чтобы погасить пламя, случайно высек новую искру из непослушных, таких неловких пальцев.

Сигил вспыхнул алым.

Зрачки Луи Клода расширились, заполнив едва ли не всю радужку. В следующее мгновение его, нелепо распластанного поперек мелового сигила, точно лягушку, затянуло внутрь пространственного колодца.

В каморке незадачливого студиозуса Тур-де-Луазо не осталось никого – лишь дотлевающий пергамент, смазанные меловые круги да погасшие свечи.

* * *

Удар животом о камни вышиб из Луи Клода весь воздух. Он застонал и попытался открыть глаза, но перед ними все плыло, а кровь будто отлила от головы, оставив ее легкой, как рыбий пузырь.

Приподнявшись на руках, он прополз вперед и на ощупь обхватил нечто теплое.

– По… помогите, – просипел он, поводя руками по незримой опоре. Человек? Нет, что-то слишком гладкое и нежное, люди такими не бывают. Луи Клод с усилием поморгал, и зрение медленно прояснилось.

Вокруг было темно, как в старинном замке, и горели сотни красных свечей, подкрашивая сумрак багрянцем. Он явно уже не в башне мистериков – там таких высоких, остро-сводчатых потолков не водилось. Как и огромных витражных окон. Так где же он очутился? И каким образом? Видимо, сигил дал сбой.

– Проклятый старый хрыч, – еле слышно вышептал он в адрес неизвестного сочинителя.

А затем, наконец, посмотрел на то, что до сих пор обхватывал обеими руками.

Перед его носом оказалась… ножка. Красноватая то ли от природы, то ли от мерцания алых свечей. Стройная и обнаженная до бедра, где сходился разрез кожаного платья. Он поднимал взгляд все выше, до затянутой в кожу, приподнятой груди, точеных ключиц… и к женскому лицу с распахнутыми черными глазами и приоткрытым ртом. Из темной копны волос выглядывали заостренные черные рога, за плечами красавицы подрагивали нетопыриные крылья, а где-то за ее троном – Луи Клод был уже уверен – свивался кольцами хлыстоподобный хвост.

– Вивиана! – ахнул он. Сердце сделало кульбит, как ярмарочный акробат. – Вивиана Крылатая, эт-то ты! То есть вы, г-госпожа…

Генерал дьявольской армии порывисто прижала кулаки к груди, ее губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать.

– Ч-че… че… – наконец выдавила она.

– Да, я человек, – глупо улыбнулся Луи Клод. – И я готов нижайше…

– ЧЕ-Е-ЕРВЬ! – завизжала она, с ходу взяв чудовищно высокую ноту. – МЕРЗКИЙ ЧЕРВЬ!

И вскинула ногу, пытаясь стряхнуть незадачливого студиозуса. Тот инстинктивно вцепился крепче, явственно представив, как следующим взмахом дьяволица проламывает ему череп.

Алокожая красавица дрыгала ногой, отчего ее платье только сильнее задиралось, и тут Луи Клод, до того перепуганный, что боялся даже закрыть глаза, увидел нечто, что совсем не предназначалось для глаз смертного.

Пока дьяволица набирала воздух для нового вопля, он пробормотал:

– Без панта… – Он тут же осекся, но она услышала.

– Отцепись, и я тебя убью!!!

Как же. Это как слушать деревенского забияку-здоровяка, который призывает остановиться, чтоб ему сподручнее было лупцевать тебя. Теперь выбора точно не осталось. Луи Клод обхватил ногу Вивианы как можно плотнее и зажмурился в ожидании кары.

Вивиана завизжала так, что задребезжали стекла в далеких витражах. А затем хлопнули кожистые крылья, и Луи Клода оторвало от каменного пола, на котором он успел уютно разместиться. Рывок был таким сильным, что показалось, будто его внутренности остались лежать внизу дымящейся кучкой.

Они полетели. Вернее, летела генерал дьявольской армии, а молодой мистерик продолжал цепляться за ее ножку, теперь оценивая поразительную гладкость той скорее как угрозу его жизни. Хвост хлестал его по голове и плечам, но он лишь жмурился, опасаясь за глаза. Вираж, другой, третий. Визг не прекращался, только набирая мощь. Казалось, они взмывали все выше, и в какой-то момент Луи Клод услышал, как со скрипом ходят ходуном камни, а в следующий миг его захлестнули свирепые потоки ледяного воздуха.

Он рискнул приоткрыть один глаз и едва не разжал руки, пораженный увиденным: вокруг теснились заснеженные каменные пики. Повсюду, куда ни кинь взгляд, раскинулись горы, похожие на Скаловские, что виднелись на горизонте из окон башни. Невозможно!

Но как рассуждать о невозможном, когда висишь на ноге могущественной дьяволицы, которую сам же и пытался призвать?

Вивиана пошла на новый вираж. Луи Клод поклялся себе выжить.

Ветер свистел в ушах и не давал отдышаться. Руки онемели, и казалось, он не смог бы их теперь разжать, даже если бы захотел. Дьяволица то поднималась выше, то камнем падала вниз так глубоко в ущелья, что кожа мертвела от пронзительного холода.

Спустя время, которому Луи Клод потерял счет, она стала замедляться. Наконец, мерно хлопая крыльями, она повисла в воздухе и, изогнувшись, одним движением отцепила Луи Клода от своей лодыжки.

У него в голове пронеслось, что она могла бы поступить так с самого начала, но вела себя, точно девица, перепуганная мышью, объявившейся в ее спальне.

Теперь студиозус висел, подхваченный ей за ворот сюртука, болтая ногами в воздухе над скалистой пропастью.

– Отродье! Как посмел ты… – Она задохнулась. – Да откуда ты только взялся?! Как проник в Незримый бастион? Отвечай немедля, или я сброшу тебя!

У нее был удивительный акцент, одновременно схожий со всеми языками этого мира и в то же время совершенно неузнаваемый.

– Я жду! – прорычала Вивиана, сверкнув очами. Ее заостренные рога поблескивали в лучах заходящего солнца, и те просачивались сквозь уродливые дыры в перепонках крыльев.

Луи Клод и счастлив был ей ответить, но челюсть свело судорогой, поэтому из его рта вместе с паром вырвалось невразумительное:

– Изыэ-э-э… изыэ-э-э… ту-ду-у-у…

– Слабоумный? – брезгливо скривилась она. – Но как слабоумному оказалось под силу… – продолжила дьяволица задумчиво, уже обращаясь к самой себе.

Луи Клод изо всех сил пытался совладать с непослушным языком. Одно дело – умереть наглецом, дерзнувшим поработить одну из Чуждого племени, и совсем другое – идиотом.

– Г-гос-спожа, я из… – Тут раздался треск видавшей виды ткани, и воротник его многострадального сюртука так и остался в цепких алых пальцах Вивианы, а Луи Клод полетел вниз, крича напоследок: – ТУР-ДЕ-ЛУАЗО-О-О!!!

Вот и все. Луи Клод д’Энкриер прикрыл глаза, надеясь, что агония не продлится долго.

За миг до того, как напороться на скалы, из-под полуопущенных век он увидел, что к нему несется красно-черный метеор.

* * *

Он захлебывался кровью. Кровь лилась сверху, затекая в рот. Пришлось повернуть голову и сплюнуть. Запоздало пришла догадка, что на самом деле это какое-то особенно густое вино. Луи Клод скорчился, поджав колени к груди. Так он умер или нет?

Рядом прошлепали по камням босые ноги, и он боязливо приоткрыл глаз.

Он снова очутился в громадном замке, который генерал дьявольской армии назвала Незримым бастионом. Вокруг все так же мерцали багряные свечи и разливалась тягучая, жаркая полутьма.

Раздался шорох кожаных одежд, совсем близко.

– Значит, живой, – пробормотал голос Вивианы. – Встань и отвечай.

Луи Клод окончательно отплевался от вина, которым его, видимо, приводили в чувство, и осторожно стал на колени. Вивиана, все еще в гневе, смешанном с отвращением, возвышалась над ним. Ее волнующие изгибы и складки платья переливались на свету. Луи Клод нервно поерзал.

– Госпожа Вивиана, я…

– Отвечай на вопросы, червь, – рыкнула она. – И ни слова больше. Твое имя?

Студиозус решил, что подчиняться – лучшее из решений.

– Луи Клод д’Энкриер, госпожа.

– Откуда ты?

– Из Алласа, госпожа. – Вино текло по лицу, немилосердно щекоча, но он не решался поднять руку, чтобы утереться. – Учился в Тур-де-Луазо.

– Так ты мистерик? – недоверчиво выгнула она бровь. – Докажи!

Пальцы дрожали, но с четвертой попытки ему все-таки удалось высечь ими искру.

Луи Клод не знал, чего ждать – милости или кары, но от него уже ничего не зависело. И чувство это было препоганое. А ведь он хотел, чтобы все было наоборот!

Вивиана фыркнула и принялась расхаживать из стороны в сторону, заложив руки за спину, так что они скрылись под складками сложенных нетопыриных крыльев.

– И как ты попал сюда, мистерик?

– Я… Понимаете, я нашел одну…

– Что за шум ты подняла? – пронесся вдруг по необъятной зале звучный баритон. – Ты так голосила, что я услышал тебя в Касторе.

Луи Клод обернулся, как и Вивиана, и увидел, что к ним приближается другой дьявол – похожий на человеческого мужчину, каким его представляют себе особо мечтательные женщины: высокий, стройный и одновременно мускулистый, с копной черных кудрей и пронзительными глазами, особенно выделяющимися на фоне белой кожи. Вот только за широкими плечами раскинулись крылья, голову венчали рога и позади виднелся тонкий хвост. Да это же он!

– Ох, Хелир! Даже не буду спрашивать, что ты там делал, – сокрушенно выдохнула Вивиана. – Вот, полюбуйся! – И она посторонилась, пропуская дьявола разврата вперед.

Пару секунд дьявол смотрел на Луи Клода молча, только на его лице с острыми чертами медленно расплывалась зловещая ухмылка.

– Что я вижу! – радостно протянул он и опустился на корточки близ Луи Клода, разглядывая его. – Ты завела себе человечка! А я давно говорил, сестра, в людишках сила, они питательные, а ты тут в своем бастионе плесенью…

– Нет, ты не понял, – оборвала его Вивиана, одновременно шлепнув братца-дьявола по когтистой руке, которой он явно намеревался пощупать Луи Клода. – Я его не заводила!

– С этим можно поспорить, – мурлыкнул Хелир и подмигнул студиозусу. – Правда, малыш?

Луи Клод только нервно сглотнул, переводя взгляд с одного дьявола на другого. Теперь, вблизи, они казались совсем иными, нежели на иллюстрациях в» Мерзких искусствах». Слишком… настоящими?

– Не опошляй! Он пробрался сюда. Появился из ниоткуда прямо у моих ног! Не успела я понять, что происходит, как это н-ничтожество вцепилось в меня и полезло под юбку! – Пока Вивиана рассказывала, бурно жестикулируя, Хелир сотрясался от беззвучного смеха. – Я хотела сразу прикончить его, но он сказал, что перенесся сюда из башни мистериков.

Хелир хлопнул себя по коленям и легко поднялся в полный рост. Одной рукой он приобнял Вивиану за плечи.

– Это логично, soror. Кому же, как не мистерику, осваивать науку сооружения порталов. – И снова обратился к Луи Клоду: – Дай угадаю: ты откопал старинную книжицу, а в ней обнаружил незнакомые знаки и слова? И, пожалуй, пару страшных картинок?

С последним Луи Клод мог поспорить, но в целом дьявол сказал все верно, потому он молча кивнул.

– И ты, разумеется, решил попробовать?

Снова кивок.

– Вот только, – дьявол опасно прищурился, – ты не на такой результат рассчитывал, так? Повелся на сказочки об исполнении желаний?

Во рту пересохло. Кажется, сейчас его разорвут на части без малейшего усилия.

Но ответа не потребовалось – Хелир будто потерял к нему всякий интерес.

– И что будешь делать? – спросил он у Вивианы. Та стояла, обхватив себя за локти и совершенно по-человечески закусив нижнюю губу.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Пытать?

– Зачем?

– Да не знаю я! – вспыхнула дьяволица. – Нужно выяснить, что у него на уме, есть ли у него союзники, которые так же свалятся на голову. Может, люди готовят вторжение, – добавила она, понизив голос и округлив глаза. – А мы не можем себе…

Хелир на это заливисто рассмеялся, запрокинув рогатую голову.

– Дорогая моя, поверь, все гораздо проще. Он просто мечтал оказаться у твоих ног, и его незамысловатое желание исполнилось.

Луи Клод боялся шевельнуться в ожидании решения своей судьбы.

Вивиана скривилась.

– Какая гадость.

– Ты называешь гадостью всю мою жизнь, – притворно оскорбился Хелир. – Мое мнение: пытать его бессмысленно. Он всего лишь умрет, причем быстро, так какой тогда от него будет прок? Никакого. Лучше оставь его при себе и заставь служить. Пусть у тебя будет хоть один последователь, Вив. Каждый из общества уже обзавелся целой свитой, что нас питает, только ты…

– Мне не нужны ни последователи, ни поклонники! – упрямо топнула босой ногой Вивиана.

Хелир кивнул.

– Тогда отдай его мне.

– Что?! – одновременно вскинулись Вивиана и Луи Клод, только последний совсем тихо и пискляво, так что его никто не услышал.

– Отдай его мне, раз не нужен. Он еще молод и свеж, ему найдется применение в моих «Домах радости», а раз уж он мистерик, то я… – Хелир снова плотоядно улыбнулся.

– Госпожа, – просипел Луи Клод, – молю, не отдавайте! Я буду служить вам вечно!

– Вечно не сможешь, – отмахнулась Вивиана, нахмурившись. – Максимум лет пятьдесят.

Она явно сомневалась.

Ее брат протянул с улыбкой:

– Как представлю рожу Криспинуса, когда я покажу ему свою одаренную игрушку… М-м-м, обожаю доводить его до белого каления!

– Госпожа Вивиана!..

– Хорошо! – рявкнула она, оскалив заостренные клыки. – Пусть остается в бастионе. Пусть… служит.

Не успел Луи Клод выдохнуть с облегчением – кажется, пытать и убивать его все же не будут – как Вивиана хлопнула в ладоши:

– Эолус!

– Засим раскланиваюсь, – тут же засобирался Хелир. – А вы тут развлекайтесь.

И, обернувшись вокруг своей оси, исчез, будто его здесь и не было.

Зато на его месте появился новый дьявол. Тот выглядел полной его противоположностью: сгорбленный, с плешивой седой головой. Рога его пожелтели, точно ногти старика, а большие крылья волочились по каменным плитам пола.

– Звали меня, госпожа первый оратор? – проскрипел старый дьявол.

Вивиана величаво кивнула:

– Звала. Эолус, у меня появился последователь. Мистерик, – добавила она со значением, и он покосился на Луи Клода. – Найди ему работу.

Несколько мгновений Луи Клод осмыслял услышанное, пока старый монстр приближался к нему, кряхтя на каждом шагу.

– Постойте! – вскричал он. – Я поклялся служить вам! Вам, госпожа Вивиана!

Но она уже отвернулась.

Зато старик сцапал д’Энкриера за шиворот и с неожиданной силой поволок прочь.

– Служить самой Вивиане – ишь, размечтался… У меня очаги не чищены, за бесами дерьмо не прибрано, манускрипты выцветают… Работы в бастионе полно!

Он все бубнил и бубнил, перечисляя, чем он займет нового слугу в древнем замке.

И как Луи Клод ни брыкался, вырваться не получалось, а силуэт госпожи удалялся и удалялся, пока не исчез из виду за арочным порталом.

Дело № 6
Пеняй на себя

Многие освоили магику созидания из пустоты, будь то огонь темной ночью, мягкое ложе посреди камней или даже разумное создание, готовое быть вечным слугой. Но почему же нет в их творениях изящества, легкости, красоты, если они суть продолжение их воли? Разве не скрыто в них Чувство, что украшает само бытие? Пусть Чувство направляет меня. Пусть Чувство преобразит мое бытие. Но, как говорится, начинать следует с яйца, потому я начну с самого себя.

Из походных записей Сифеуса, переведено Луи Клодом д’Энкриером

Путешествие до Букавы должно было занять около недели, и так оно и вышло. Все трое и дружелюбный кучер Советника бодро преодолевали версту за верстой, переправились через реку Льняну, затем взяли южнее. Чем дальше от столицы, тем в худшем состоянии были тракты, но пока это не доставляло больших проблем – весна не слишком торопилась вступать в свои права, и дороги еще не развезло. По пути Диана и Илай рассказали Катерине о своих приключениях, причем говорила больше Диана, не скупясь на самые позорные подробности, за что Илаю хотелось ее придушить, но Катерина так заливисто хохотала, что он махнул рукой.

Катерина в ответ поведала о своем необычном таланте. Чаще она видела будущее, но так хаотично, что большая часть предсказанных событий либо никак ее не касалась, либо было неизвестно, когда именно они произойдут. К тому же будущее изменчиво. Видения досаждали, отвлекая Рину от настоящей жизни, но избавиться от них было невозможно.

– Я могу увидеть то, что будет через несколько минут или через десять лет. Или, к примеру, узнать, что ждет продавца глазированных яблок, что случайно коснулся меня, когда я протянула ему монету. Видения и голоса преследуют меня постоянно, но порядка в них нет. Как нет мне покоя. Это как назойливая болтовня за тонкой стеной, – рассуждала она, обмакивая кисточку в банку с кремовой сурьмой. – Стучи – не стучи, все равно бормочут.

Прошлого она почти не касалась, разве что могла погрузить человека в его же собственные воспоминания, которые, как оказалось, тоже могут лгать.

Дар оказался слишком капризным, чтобы пользоваться им ради своего блага, но кое-что иногда удавалось узнать.

– Что же касается моей жизни, всегда есть шанс, что ситуация станет опасной, – объясняла она, выводя на щеке Дианы маленькую птицу. Она взяла с собой целый ридикюль, полный красок для лица, и развлечения ради разрисовывала обоих своих сопровождающих. Илай смущался, но не перечил. – Но пока видения о далеком будущем не изменились, можно не слишком беспокоиться.

Хотя представления барышни Дубравиной об опасности оказались весьма специфичными. В один из дней пути Диана разнылась, что ей скучно, на что Рина с лучезарной улыбкой заявила, что скоро станет очень весело. Фраза забылась в потоке общей болтовни, а примерно через час на их карету напали разбойники. Будь с ними Норма, она бы закатила глаза и сказала, что этого следовало ожидать – богатый экипаж на пустынной дороге да без охраны. Но Нормы с ее познаниями в криминальной статистике здесь не было, а потому засада стала сюрпризом.

Больше, правда, удивились горе-бандиты, когда из кареты с гиканьем выскочили двое геммов, одетых в гвардейскую форму и с размалеванными лицами. А пока Илай с Дианой крутили не шибко многочисленных лиходеев, вооруженных пистолями и дубинками, благородная девица хлопала в ладоши и прыгала, крича со шлеменским акцентом: «Вот потеха так потеха!» Разбойников было решено оставить связанными у верстового столба – как сказала Рина, скоро мимо должен был проехать местный урядник.

Но, стоит признать, Рина не всегда бывала так оживленна – чаще она сидела, безучастно уставившись в одну точку, а губы ее непрестанно шевелились, но не издавали ни звука. Так она проводила по нескольку часов, а когда приходила в себя, сначала бывала задумчива и только потом вновь начинала интересоваться окружающим миром, причем так активно, будто пыталась нагнать отобранное видениями время. И чем ближе они подъезжали к Букаве, тем дольше становились эти призрачные бдения. А потому Илай готов был стерпеть все, что бы ей ни пришло в голову. Даже румяна и мушки.

Одна мысль не давала Илаю покоя: не слишком ли он уподобился Михаэлю, которого ранее почитал за кумира? Тот в свое время тоже, можно сказать, выслужился и перешел с военной службы на придворную. Тоже выполнял различные поручения знати и вот – со слов Дианы – вскоре должен был обвенчаться с племянницей князя Клюкова. Не то чтобы Илай смел надеяться на подобное, но его тревожило – а искренен ли он сам или просто поддался фантазии, увидев высокородную деву в беде? Прекрасную и уязвимую. Остался подле, затем втерся в доверие к ее отцу-вельможе, чтобы в будущем…

Нет! Илай со зла боднул волнистое стекло дверцы кареты. Михаэль, хоть ныне и безземельный, а все же урожденный князь Кустодеев. У знати свои законы, быть может, этого достаточно. А кто Илай? Сын рыбака. Вот и глупо даже задумываться о подобном. За окном медленно занималась заря, но он все еще мог видеть свое отражение. Хоть Илай и сменил мундир с синего на красный, но, в сущности, остался прежним, разве только осунулся слегка.

Он сфокусировал взгляд на мелькающих черных деревьях за окном – прежнее княжество Белоборское, на территории которого располагался город Букава и родовое гнездо Дубравиных, славилось своими густыми лесами. И тут на его лицо упал бледно-золотой блик растущего солнца, чтобы подсветить… подсветить на его лице…

Не веря глазам, Илай потянулся дрожащей рукой к ридикюлю с красками – там лежало круглое зеркальце. Он поднес серебряный кругляш к носу, чтобы убедиться, что ему не почудилось, и едва удержался от радостного вопля – над губой, слева, вырос волос! Настоящий! И такой длинный, что удивительно, как он его не заметил раньше. Илай осторожно потрогал его, чтобы убедиться, что он родной и растет прямо из кожи. В груди разлилось тепло и нечто похожее на гордость. Сегодня один волос, а через неделю уже драгунские усы, кончики которых можно будет подкручивать кверху, бросая из-под тульи загадочный и мужественный взор. Все ж таки не зря он тогда втихаря позволил одной из священных ящериц обмусолить его лицо! Наудачу.

Видимо, он все же слишком расшумелся – Диана подняла голову с расшитой думки и открыла один ярко-зеленый глаз.

– Чего барагозишь? – шепотом осведомилась она.

Катерина еще спала, свернувшись клубочком в гнезде из меховых покрывал.

– А ты приглядись! – не удержался Илай от похвальбы и подался ближе к сестре.

Та пристально рассмотрела его лицо и наконец обнаружила причину такого волнения.

– Фу, – сморщила она нос. – Как из бородавки торчит. Дай выдерну! – И сразу потянула к драгоценному зачатку уса руку.

– Нет! – Илай закрылся ладонями. – Не трогай!

– Не позорься, – пыхтела младшая, пытаясь добраться до цели. Илай отбивался.

Их возня все-таки разбудила Рину. Она выпрямилась и уставилась на них осоловело, точно пытаясь понять, снится ли ей это или же происходит наяву. Затем зевнула, потянулась и с любопытством выглянула в окно.

– О! – выдохнула она, указывая пальцем куда-то вдаль. – Мы почти приехали. Вон наш замок.

Выкрутившись из локтевого захвата сестры, Илай отряхнулся и посмотрел в ту сторону. И впрямь – на высоком холме с обрывом громоздился старинный, а оттого не слишком изящный замок с приземистыми квадратными башнями и крепостной стеной.

– Дедушке вы понравитесь, – с улыбкой сообщила Рина. – Даже жаль, что надолго мы здесь не задержимся.

* * *

Вскоре промерзшая земля под конскими копытами сменилась деревянным настилом городских дорог Букавы, а ближе к ее центру даже булыжной мостовой. Несмотря на раннее утро, было видно, что город кипит своим бытом – звенела и коптила небо кузня, торговцы занимали места на площади, отовсюду доносились запахи выпекаемого хлеба и густых сливок. Также Букава казалась на редкость чистенькой, словно ее улицы не просто мели, а отмывали щетками.

Процокав через пробуждающийся городок, экипаж свернул на извилистую дорогу, ведущую к вершине холма. Илай оправил форму и заранее приосанился, девушки тоже привели себя в относительный порядок. Все трое и наверняка кучер могли мечтать только о том, как бы размять кости и отдохнуть после долгого пути, тем более что последние сутки они нигде не останавливались, лишь бы добраться быстрее.

Вот впереди показались решетчатые ворота. Разумеется, в такую рань еще опущенные. Однако ж у входа не стояло ни единого караульного, только на краю крепостной стены возвышалась статуя.

– И как нам теперь докричаться? – почесал нос Илай, выбравшись из кареты. – Или мне перелезть?

– Не стоит, барин, – посоветовал кучер. – Я сейчас поближе подойду, там должна быть сторожка.

Пока все судорожно зевали на пронизывающем ветру, он сделал несколько шагов к воротам. Но дойти не успел – статуя вдруг сорвалась со стены и полетела вниз. Илай едва успел задвинуть Рину себе за спину, а Диана приняла боевую стойку, как фигура приземлилась на булыжный подъезд к воротам с грацией стопудовой белки – уперев один кулак в раскрошившиеся от удара каменные плиты и согнув колени. Затем подняла голову.

Илай не удержался от пораженного вздоха:

– Голем!

И еще какой. Прежде ему доводилось встречать всего одну живую статую – им был капитан дворцовой гвардии Аристарх. Но тот выглядел в точности так, как и полагалось голему – лицо его было серого оттенка, а по коже бежала тонкая сеть трещин, что заменяла ему боевые шрамы. Эта живая статуя изображала девушку, причем в наряде горничной: на ней было скромное платье с передником и затейливо повязанная косынка. Волосы, уложенные серебристыми локонами, даже не колыхались на ветру. Больше всего ее отличало от дворцового стража то, что ее лицо выглядело естественным, будто у девушки из толпы, но в то же время кукольным.

Что самое странное, голем показалась Илаю смутно знакомой.

– Кто таковы? – сурово осведомилась девушка, поднимаясь с обломков. Роста она была невысокого, но и немаленького. Падение не нанесло ей ни малейшего ущерба. – И по какому праву явились?

Катерина Дубравина незаметно выскользнула вперед, деликатно подвинув не только геммов, но и заикающегося кучера. Приблизившись к стражу, она объявила:

– По праву крови и имени. Служи мне, как служишь всему роду, дому его и этим стенам.

Замерев на миг, точно обдумывая что-то, служанка вдруг склонила голову набок.

– А, стал быть, ты Андрюшино чадо? Не спознала. Да и ты меня, поди, не помнишь – я тебя младенцем на руках держала.

Илай, немного сориентировавшись, задумался: это ж сколько лет девице, которой на вид никак не больше двадцати? Големы могут длить свое существование веками, пока стоят стены, из камней которых их создали и наделили искусственным разумом ваятели. А этим стенам – он покосился на крепость – не меньше трех столетий. Выходит…

– Ну, не стойте, как три осинки посередь дубравы. – С этими словами горничная-голем легко, точно деревянный люк, приподняла кованые ворота и подтянула ворот с цепью, чтобы мог проехать экипаж. – Будьте гостями славного дома. А меня можете называть Евдокией… – она окинула компанию оценивающим взглядом, – або просто Дусей.

* * *

Как ни следил, Илай никак не мог понять, куда деваются все инструменты. Дуся заканчивала резать мясо, но нигде не было видно ножа. Она складывала наколотые дрова в поленницу, но топор исчезал. Чистила трубу без щетки. Взбивала яйца на омлет без венчика! Не то чтобы он ходил за горничной-големом неотвязно, но то и дело посматривал одним глазком. Спросить? О нет, это убило бы всю интригу. В конце концов, сыскарь он или кто?

Заметив, как Илай, вытянув шею, заглядывает ей через плечо, Дуся кокетливо надула губы и поинтересовалась:

– Любуешься?

Илай отпрыгнул и откашлялся:

– Кхм… У тебя пор нет.

– Чего-о-о?

– Ну, дырочек в коже. Вот таких. – Он показал на себе.

Присмотревшись, горничная фыркнула:

– У меня дюже много чего нет. Мужа, к примеру.

И, оставив Илая недоумевать, она, напевая, удалилась.

С хозяином замка общаться было не в пример проще, чем с норовистой прислугой, к слову единственной на всю каменную громаду.

Дед Катерины Андреевны и отец Советника, Феофан Платонович Дубравин, оказался презанятнейшим старичком со страстью к собирательству. Вот только собирал он не статуи и не картины, как пристало богатым графьям, а, как он их называл, «обломки великой гиштории». Целые залы и галереи родового гнезда полнились стеклянными витринами, где, точно драгоценности в клюковском хранилище, лежали наконечники стрел, копий, щербатые монеты и плошки – ничем не лучше тех, что стали ловушками для призраков в ущелье Меча. Деревянные манекены в человеческий рост были облачены в старинные, траченные молью кафтаны, шаровары и кушаки, а в руках держали чудовищного вида бердыши и топоры. На большом столе посреди зала была разложена плешивая кольчуга. На стенах красовались местами прожженные стяги с гербами, каких Илай не мог припомнить даже по работе в Архиве. Милосерднее всего прошедшие века обошлись с мечами, и те занимали почетные места поверх подкрашенных каплевидных щитов. Весь этот любопытный хлам рассказывал о минувшей славе княжества Белоборского – ныне Белоборской волости, части Паустаклавской империи.

Когда кто-нибудь из местных вонзал соху в почву и натыкался на приметный камушек, то не торопился его выкидывать через плечо, а нес землевладельцу – то бишь Феофану Платоновичу. Тот находку рассматривал под лупою, ковырял специальным тоненьким крючком да проходился кисточкой. И, если невзрачный комочек, по его мнению, нес в себе хоть крупицу той самой «гиштории», нашедшего одаривали серебрушкой. Себя Феофан Платонович называл энтузиастом и дилетантом, но у него были немалые амбиции.

– Когда помру, – заговорщически сообщил он во время одной из экскурсий, – все это собрание отойдет в Белый Бор. Ничто не будет утеряно!

– Так ведь сгорел Белый Бор в Страшную Годину, – заметила Диана, недвусмысленно подбираясь к бердышу, чье древко было выше ее на пол-аршина. – Там теперь Иждег – выжженная пустошь, где никто не селится и не пашет.

– Верно говорите, сударыня. – Дубравин галантно, но настойчиво отстранил ее загребущие лапки от раритета. – Да только я ожидал от вас большей осведомленности. Юноша, может, вы знаете? Все же вы янтарь.

Илай только плечами пожал с улыбкой, не сообразив, что от него хотят услышать.

– Прискорбно, прискорбно. – Феофан Платонович повел их дальше. – Вот уже пятнадцать лет, как Анисим Янтарь, из первых, чтобы вы знали, геммов на свете, занимается восстановлением Белого Бора с его неповторимой деревянной архитектурой, свойственной этим землям два века назад. Анисима так и прозвали – Зодчий Иждега. Великий человек! Благодаря своему неслышному голосу он может направлять действия строительных артелей. А заодно занимается глубоким изучением гиштории. Я по мере сил помогаю деньгами и вот – собираю экспонаты для будущего музеума.

Илай, чтоб не показаться совсем уж невеждой, спросил:

– А что Салазы? Там, говорят, много берестяных рукописей хранится, да и терема еще стоят.

Феофан Платонович пренебрежительно махнул рукой.

– Салазы! По сравнению с Белым Бором это пфуй, деревенька малая. И что ныне там губернатор сидит, то лишь от нехватки выбора. Вот раньше, когда княжеством еще правили Милорадовы, тогда…

– Так в войну серафимов и демонов не один город пал, – снова перебила Диана. Не добравшись до бердыша, она положила глаз на островерхий, похожий на луковицу, шлем с кольчужной вуалью. – А как же город праведников? Он тоже относился к Белоборью.

Дубравин-старший пожевал губами, точно подбирая слова.

– Мерчуг, чтобы вы знали, хоть и лежит в руинах, но большая их часть давно разобрана, и на их месте построили Кастору.

– Город грешников! – заключил Илай, радуясь как на экзамене, когда сообразил, как подхватить мысль наставника.

Но Феофан Платонович его восторга не разделил. Бережно вернув шлем с головы Дианы на положенное место, он заметил:

– Громкое название. Но оно и объясняет, почему Церковь не торопится помогать епископу Мерчугскому. Впрочем, – он отряхнул ладони, – все это политика, а политике требуется время, чтобы стать частью летописи времен. Не следует пачкать в ней руки, пока не настоится.

Ни согласиться, ни поспорить геммы не могли, а потому молча последовали за хозяином замка дальше по лабиринтам домашнего музеума.

Что касается Катерины Дубравиной, ее не интересовали ни история, ни политика. Дни она проводила во все большем оцепенении, а вот по ночам…

Приученные к строгому распорядку, геммы отходили ко сну не позже полуночи, а вставали с рассветом. Илаю и Диане отвели по комнате, но вот расслабиться в таких хоромах с высокими потолками и гулким эхом, отскакивающим от старых камней, было непросто. Илай одновременно чувствовал себя в темнице и в чистом поле – открытый с трех сторон, беззащитный в топком ложе с балдахином. От непривычной обстановки его накрывала тревога, а вместе с ней приходила бессонница. Мысли водили хороводы, цепляясь одна за другую и перекликаясь, как девушки на попевках.

Как-то там Норма и Лес? Не пришлось ли им отвечать за их поступки? Вдруг они считают Илая и Диану предателями и позже не захотят и руки подать? А ведь они были неразлучны с детства, с самой сингонии, ближе у них никого нет. Или, может, их тоже перевели в гвардию и они уже служат во дворце, спокойно поджидая остальных?

Что Илай с Дианой вообще здесь делают, так далеко от столицы? Так ли нужна Катерине стража? Так ли нужен ей он, Илай? Сначала парень думал, что они станут неразлучны, ведь она так радовалась при встрече, даже обняла его. А теперь от прежней ласковой дружбы не осталось и тени. Сама Катерина стала тенью. Как ей помочь? Да и хочет ли она помощи или рада уединению?

Илай вертелся на перине, потел, вздыхал и снова вертелся. Вконец измучившись, он принял волевое решение дойти до кухни и пожевать там какую-нибудь краюху – на сытый желудок лучше спится. Не то чтобы он голодал, но…

В жилых комнатах усилиями вездесущей Дуси не угасали камины и было довольно тепло, но вот коридоры упорно холодили ступни даже сквозь кожаные подошвы домашних туфель. Угольных жаровен в этом замке не признавали – чад мог попортить бесценные экспонаты.

Сбежав по винтовой лестнице и глотнув свежего ветра через приоткрытое слюдяное окно, Илай почти приободрился, как вдруг ему в лицо бросилось нечто черное. В первую секунду Илай едва не навалил в штаны, но стоило ему отстраниться, как он разглядел в ночи Гогена – ученого грача Феофана Платоновича. Птица умела носить письма, куда прикажут, и говорить. Правда, знала она всего одну фразу, которую и прокаркала в лицо Илаю:

– Гогенчик хор-роший!

Значить это могло что угодно. Грач проворно приземлился Илаю на растрепанную макушку, свесил голову и клюнул в мочку уха.

– Ай! Сдурел, курятина?!

– Гогенчик хороший! Хор-роший! – и снова клюнул.

– Чего тебе надо?

Грач вспорхнул и, не переставая голосить, понесся по длинному коридору в сторону зала, который Дубравин-старший называл «приемным». Илай решил за ним последовать.

– Чтоб тебя, похлебка летучая, – ворчал Янтарь, шлепая туфлями по каменным плитам. – Пожар там, что ли? Чучело пернатое, ворона недоде…

Он замер. Гоген выписывал круги под сводчатым потолком, а вдоль дальней стены, увешанной гербами и щитами, свесив голову так, что светлые волосы занавесили лицо, медленно двигалась белая фигура. Катерина.

Она что-то шептала.

Илай осторожно приблизился и услышал ее тихий голос:

– Свет мой… Свет… мой…

Кашлянув, чтобы не напугать, он позвал:

– Катерина Андреевна? Рина?

Но она не отреагировала, продолжая, точно зачарованный паук, водить тонкими руками в воздухе.

– Свет мой…

Тогда Илай со всей возможной мягкостью положил ей ладонь на острое плечо.

Она резко обернулась. Белые радужки Рины горели неземным, звездным сиянием, едва не ослепляя его.

– Я чую мой свет! – вскрикнула она, и глаза ее закатились.

Илай успел подхватить обмякшее тело у самого пола и только тогда заметил, что девушка была босая.

– Х-химера… – хотел было выругаться он, как вдруг под сводами зала раздалось гневное:

– Ты что творишь, охальник?!

В распахнутых дверях стояла, уперев руки в бока, Дуся. Можно было не сомневаться – в темноте она видела не хуже геммов.

– А ну, положь барышню, аспид сластолюбивый! – проскрежетала голем, надвигаясь угрожающе быстро.

– Да я… да она… – заметался Илай, пытаясь уйти с траектории каменной горничной. Катерина не шевелилась, точно неживая, только длинные волосы ее мели по полу. – Я помочь хотел!

Дуся на ходу закатывала и без того укороченные рукава платья, а он не знал, что ему сделать – положить беспомощную Рину на ледяные камни или держаться до последнего, малодушно прикрываясь ей от стражницы.

Тут между ним и големом возникла Диана. Она, в отличие от брата, была полностью одета, и теперь двусмысленность ситуации только сильнее бросалась в глаза.

– Стой! – выставила сестра ладонь. – Он дурак, но дай ему объясниться.

– Я не дурак!

– Считаю до десяти. – Дуся уперла кулаки в бока. – Раз, два…

– Да я на кухню шел, а тут Гоген, – зачастил Илай. – Он привел меня сюда, а здесь Катерина Андреевна… без чувств.

– И ты разом лапищи потянул?

– Нет же!

Диана снова заступила разгневанной служанке дорогу.

– Тихо, тихо. Лучше я сама.

– Вломишь ему? – съязвила Дуся.

– Илай, – обернулась сестра. – Что говорила или делала Рина, прежде чем упасть?

Он перехватил Катерину поудобнее, помогая себе коленом.

– Ну, она сначала ходила сомнамбулой, твердила про свет. Потом у нее глаза загорелись.

– Так и думала, – качнула головой Диана и опустила плечи. Только теперь стало понятно, как напряжена она была до этого. – В замке хранится ее сингон. И Рина его чувствует.

Они с Илаем встретились взглядами. Слова были больше не нужны. Зато ситуация сильно осложнилась.

– Эй! – окликнула их Дуся. – А мне растолковать?

* * *

То, что Советник не узнал заранее о воздействии сингонов на их обладателей, Илай искренне считал своей ошибкой. Катерине пришлось переместиться в ранее пустовавший дом кузнеца, что лепился к крепостной стене изнутри, а на ночь запирать дверь, чтобы не колобродить по замку.

Когда вопрос изоляции был решен, стали держать совет. Феофан Платонович признался: он догадывался, что сын спрятал нечто в недрах родового гнезда, но никому не сказал, где именно, чтобы уберечь отца от интереса со стороны инквизиторов. Дуся, в свою очередь, спокойно пояснила, что точного места хранения не знает никто, кроме нее, потому что покопаться в ее памяти смог бы только ваятель, который высек ее из камня и наделил разумом, а его кости истлели более двух столетий назад. Ничто не могло заставить ее признаться, и никто из присутствующих не стал спрашивать.

После долгих прений решились писать к Советнику – Катерине нельзя было оставаться в Букаве. Гоген, снаряженный свернутым в трубочку письмом, отправился в дальний путь, и теперь им оставалось только ждать.

Чтобы Катерина не заскучала в очередной темнице, Илай и Диана проводили время с ней. Рина улыбалась через силу и очень старалась поддерживать беседу, но во время очередного чаепития застыла, провалившись в свои видения, выронила заварник и ошпарила колени. Очнувшись, она спокойно попросила не мучить себя и дождаться отъезда. После чего выпроводила обоих геммов из домика кузнеца и заперлась изнутри.

– Мы сами привезли ее в ловушку, – Илай обреченно опустился на край каменного колодца и зарылся пальцами в волосы, – и теперь она страдает. Как я мог…

Диана сложила руки на груди, глядя на него сверху вниз.

– Глупости говоришь. Произошло недопонимание, но только между нами и Советником, это так. Но посмотри на это с другой стороны: Катерина что-то знала заранее, она осознанно пошла на это.

– С какой целью? – Илай поднял на нее взгляд, собрав кожу на лбу гармошкой. – Если ты такая умная, объясни мне, ради чего все это?

Диана фыркнула:

– Да бес его знает. Она же Провидица, причем настолько сильная, что Инквизиция спит и видит, как заполучит ее. Просто поверь в ее дар, и пусть решает сама, что правильно в ее судьбе, а что нет.

– Но…

– Тебе просто понравилось спасать Рину, да? – Зеленые глаза сестры сверкнули лукавством. – Вообразил себя рыцарем в доспехах? Только статью не вышел.

Илай обиделся.

– Что это ты меня задирать повадилась? Просто рядом нет Леса, который тебе это завсегда спускал с рук, а вот я…

– Ты прав, – неожиданно перебила его Диана, глядя в молочное небо с редкими облаками. – Я скучаю по Лесу. И по Норме, и по Фундуку, и по Петру Архипычу. По комнатке на втором этаже сыскного управления и еще много чему. Так разве плохо, что мы вернемся?

– Мы не вернемся в сыск, – возразил он.

– Но все равно будем рядом. И потом…

– Эй, пентюхи столичные! Все-то вы прохлаждаетесь!

Дуся приблизилась к обсиженному геммами колодцу, одной рукой таща за собой тележку, груженную пустыми бочками – те весело покачивались и звенели, стукаясь металлическими ободами. В последние дни она отчего-то развела особо бурную деятельность, то и дело мотаясь в Букаву, пополняя запасы. Кроме того, в замке стали появляться люди – кто на кухне, кто в комнатах. Дуся деловито водила их по своей территории и что-то втолковывала. Геммы в дела графского владения деликатно не лезли.

– Мы не прохлаждаемся, а несем дозор, – буркнул Илай, отряхивая полы новенького мундира. Разумеется, алая ткань успела испачкаться, но просить Дусю постирать он отчего-то стеснялся, а устранить пятна сам не умел. На синем сукне сыскаря грязь была как-то менее заметна. – Нас за тем сюда и прислали.

– О, а я-то мнила, вы тут за-ради красоты, – съязвила голем. Иногда казалось, что она совсем живая, если бы не скупые жесты и редкое моргание. К тому же она никогда не сидела, только стояла и ходила. Это нервировало. – Айда со мной до Букавы! Хозяин велел пива привезти, у него черное как раз кончилось.

Геммы переглянулись. Все аргументы были «за».

Извилистая дорога привела их на окраину городка. Дуся волокла телегу, обходясь своими големскими силами, без лошади или хотя бы ослика. Теперь, при свете дня, Букава открылась во всей красе. Точно умытая, она напоминала картинку, какие иногда печатали в альманахах и часословах, но только там они были черно-белыми гравюрными оттисками, а здесь – в цвете, с запахами и звуками. Илай полной грудью вдохнул аромат крепкого костного бульона и горячей выпечки, и желудок напомнил о себе грозным урчанием.

– Нам сюда, – позвала Дуся, поворачивая телегу.

Нигде не было навоза, который постоянно скапливался на улицах столицы, но не от нехватки лошадей, а оттого, что его исправно убирали в стоящие по обочинам бочки специальные люди. Не бегали без призора ни собаки, ни дети, ни крысы. Ни один бродяга не просил монетку на пропитание. Никакого сравнения с горланящей, вонючей и суетливой Вотрой. Как бы то ни было, Илаю здесь понравилось.

Букавцы приветствовали Дусю и ее провожатых почтительными кивками, а то и поклонами; кто попроще, те и вовсе шапки снимали. Примечательно было, что по одной стороне улицы все двигались в одном направлении, а по другой – в обратном.

– Гениально! – оценил Илай.

– Подозрительно, – не согласилась Диана. – Да и весь город как примороженный.

– Это тебе после стольного града мерещится, – беззаботно отозвалась Дуся. – Букава славится порядком и благолепием. Другой такой нет.

– Вот об этом я и говорю.

– Перестань. – Илай закинул сестре руку на шею. – В чужом тереме хозяев не хают.

Младшая хотела было съехидничать в ответ, но тут Дуся остановила телегу, и геммы едва не врезались в нее сзади.

– Прибыли. Заходить будете або тут браниться останетесь?

Над резной дверью на цепях покачивалась расписная вывеска «Жук-Олень Идет в Бой»; под надписью, растопырив лапы и рога, отплясывал упомянутый жук.

– И название странное, – буркнула Диана. – Все не по-людски.

– А как по-людски, позволь узнать? – поддел ее Илай. – Только в духе «Сук и барсук» или «Бобровая застава»? Везде по-разному.

Дуся тем временем, уже не обращая на геммов внимания, принялась по одной заносить пустые дубовые бочки в заведение. Пофыркав друг на друга для порядка, Илай с Дианой решили все же помочь горничной, тоже взяли по одной и потащили тяжеленные бандуры.

Внутри «Жук-Олень» оказался таким же чистым и светлым, как весь остальной город – под расписным потолком на цепях висели колеса, уставленные ярко горящими свечами, на каждом круглом столе мерцало по масляной лампадке, отчего казалось, будто в воздухе растворен мед. Пахло здесь тоже медом и древесной смолой, а не горелыми шкварками, капустой и по́том.

– Почти как в «Поющем осле», – снизошла до похвалы Диана.

– Да даже лучше! – выдохнул Илай, ставя бочку перед собой.

Дуся помахала им от длинной стойки, за которой стоял дородный трактирщик с окладистой бородой и блестящими щеками-яблочками. Когда геммы приблизились, она указала на них:

– Вот они. Из самого стольного града, да. Друзья графа.

Илай даже приосанился от таких пышных рекомендаций.

– Для друзей Феофана Платоновича все самое лучшее, – угодливо разулыбался трактирщик, протирая и без того начищенную оловянную кружку белоснежной тряпкой. – Не желаете ли…

– Нет, ты обожди, – прервала его горничная, по-хозяйски стукнув каменной ладонью о крышку бочки. Та издала гул, точно медный колокол. – Сначала мне товар отпусти, а потом с гостюшками любезничай.

Трактирщик засуетился.

Пока они с Дусей спускались в подпол и пустые бочки сменялись полными – их голем тоже поднимала без каких-либо видимых усилий, – Илай с Дианой, чувствуя себя помехой, притулились за столиком в углу. Сестра сняла плащ и сидела, обмахиваясь треуголкой – топили здесь будь здоров.

Выполнив свою часть работы, трактирщик отер руки, сунул Дусе какую-то толстую тетрадь на подпись и наконец подступился к геммам.

– Чего желаете отведать?

Отведать хотелось всего да побольше, только вот незадача – в их карманах не водилось ни единой монетки. О чем Илай покаянно и сообщил.

– Не страшно, – махнул бородач пухлой ладонью. – Господам гвардейцам, к тому же гостям графа, здесь всегда рады.

– Это он про то, что все за счет Феофана Платоновича, – громко пояснила Дуся от дверей. – Можете посидеть, токмо все припасы не пожрите.

Диана поерзала на стуле, вопросительно глядя на брата.

– Мы же немножко посидим? Нам Катерину оберегать надо.

– Исключительно самую капельку, – согласился Янтарь. – Для бодрости духа.

А у трактирщика, как оказалось, имелась с того своя корысть – он планировал запустить в продажу несколько новых разновидностей медов и пива, а потому сварил всего понемногу. Ему было на руку, чтоб столичные господа лично сняли пробу и по столичным же меркам определили лучшие образцы. Поначалу они даже старались – Диана приводила трактирщика в восторг, с ходу определяя и сорт меда, и каждую травяную добавку, а Илай изо всех сил корчил из себя завсегдатая рестораций, причмокивая и важно кивая. Но прошло немного времени – а может, и много, кто его разберет? – и все стало просто вкусно. Откланявшись, трактирщик оставил гостей наедине с тремя кувшинами и половиной головы мягкого сыра с кедровыми орешками.

В трактире прибавилось народу, но все держались чинно, никто не орал и не дебоширил, все вполголоса переговаривались между собой, а уходя, относили пустые кружки на стойку, где их быстро перемывали ладные подавальщицы с крепкими руками и толстыми косами.

– Представь только, я был сыном рыбака! И звали меня Емельяном! – втолковывал Диане Илай вот уже в который раз. – Сети плел, сам! Этими руками… То есть крючком специальным, так вот – раз, раз. А потом буря разыгралась, отец на лодке перевернулся, а я побежал, закричал…

– Да-да, потом выяснилось, что ты дисгармоник, и наутро тебя забрали, – закончила за него Диана, смачно зевая. – Было и было. Или тебя теперь Емельяном звать?

– Емельян, Емельян… Не-е. – Он помотал головой. – Непривычно мне, как чужие сапоги. Но просто знать о себе, понимаешь?

– Да понимаю я.

– Не понимаешь! – заупрямился Илай. – Ты ведь само детство-то так и не вспомнила. – И тут его осенило. – А давай мы Катерину попросим, она тебя в воспоминания глубинные отправит. Узнаешь, откуда родом, кто были отец и мать, имя свое…

На волне вдохновения он и думать забыл, каким ужасом обернулось для него то погружение и как тяжело далось бы это Рине сейчас.

– Не хочу, – буркнула сестра, опустив нос в кружку с медом, отчего голос звучал глухо. – Не хочу тосковать по недоступному. Если вспомню сама – ладно, но нарочно? Нет.

– До чего ж ты вредная! – Илай подпер щеки кулаками. – Но за то я тебя и люблю.

– Так. – Диана решительно грохнула кружкой о стол и постучала кулачком по груди. – Что-то мы с тобой засиделись. Пора возвращаться, вон стемнело уже.

– И то верно. Но сперва я отлучусь. С ваш-шего позволения, сударня. – И он неловко выкарабкался из-за стола.

Золотистый жаркий зал покачивался перед глазами, навевая дрему. Даже гости кругом гудели ровно как пчелы. Илай мотнул кудрявой головой. На улице должно стать легче.

– Уборная за углом налево! – напомнила сзади Диана, и Илай, не оборачиваясь, отсалютовал ей.

Выйдя за дверь, он сначала просто стоял, наслаждаясь освежающим холодом позднего вечера. Затем пошел искать обещанную уборную – все же пешком до замка путь неблизкий, особенно если не озаботиться заранее.

Большая часть горожан уже разошлась по домам, и только самые закоренелые бражники еще что-то высиживали по редким питейным. Илай повернул направо и вышел на небольшую пустынную площадь. Он бестолково повертелся из стороны в сторону, но так и не узрел вожделенное деревянное строение. Зато посреди площади росли завлекательные кусты. Пожав плечами, он по кривой потрусил к ним.

«Не убудет», – рассудил он, с трудом распутывая завязки штанов.

Но, едва испытав первую волну облегчения, Илай поднял взгляд и понял, что на площади он не один – спиной к нему по ту сторону кустов стояла высокая дама в сером платье и с удивительно прямой спиной.

Дама стояла, не шевелясь; Илай, багровея с каждой секундой, уже не мог остановить естественный процесс.

– С-сударыня, – просипел он, – вы ток не оборачивайтесь. Я сейчас у… ик! Уйду.

Женщина никак не отреагировала.

«Гордая, – решил Илай. – Или глухая».

Спустя несколько секунд он уже был почти готов к тактическому отступлению – останавливали только непослушные завязки, что никак не хотели превращаться в узелки, – как вдруг…

– Именем губернатора волости Белоборской! Вы арестованы!

Илай резко обернулся, так и не подвязав толком штанов.

– Ребят, вы чего, – округлил он глаза, увидев городовых. – Я ж свой, а дама, – он указал пальцем через плечо, – меня и не видела.

– Именем губернатора, – еще громче заголосил служивый, – за осквернение памятника светлой княгине Рогнеде Милорадовой…

Запахло настоящими неприятностями.

– …под суд!

Пока Илай из последних сил воевал со штанами, его ловко схватили под локти, а ткань предательски упала до самых колен, стреножив Янтаря.

«Диа…» – только и успел он позвать неслышным голосом, как на его хребет обрушилось что-то тяжелое.

* * *

Диана оторвала щеку от липкой столешницы. В черепной коробке противно свербело, как будто перышком пощекотали.

– Олух заблудился, – рассеянно почесав макушку, проворчала она и набросила на плечи плащ. И добавила, будто обращаясь к брату: – Иду, иду.

К счастью, пирушка была за чужой счет, а потому Диана только махнула трактирщику на прощание и вышла в темноту. Привычный запах Илая еще висел в воздухе, хоть и приправленный медом, сыром и смазанный ольфакторными следами других выпивох.

Охотница повела носом, приподняв окуляры.

– Конечно же, он свернул направо…

Вскоре она вышла на небольшую площадь с памятником. Диана сморщилась.

– Точно кошкан, а. Пометил, – фыркнула она.

Но в следующий же миг напряглась.

Оружейная смазка. Дубленая кожа. Мокрая шерсть зимней униформы с бараньим воротником.

Усмирив сердцебиение, Диана опустила голову. Вдохи. Каждый последующий глубже предыдущего. Как перед погружением в воду. В прорубь с неясными тенями. Она медленно сняла окуляры и спрятала в карман мундира.

Площадь ожила.

Три фигуры. Брата застали врасплох. Вырубили точным ударом по хребтине. Потащили прочь. Совсем недавно.

Охотница ускорила шаг, следуя за полупрозрачными силуэтами и не забывая отслеживать запахи, улавливать все звуки.

Два мерина, совсем новая ось. Солома. Цепь с замком, ключ провернулся без скрипа. В этом городе хорошо следят за всем и за всеми. Клетка. Припав к земле, она без труда увидела в темноте следы копыт и полосы, оставшиеся от колес.

Они были здесь всего три с половиной минуты назад, могли ли отъехать далеко? Диана перешла на размашистый бег.

Улица, поворот, переулок. Еще улица. Почему никак не догнать?

Вдруг она остановилась. Перед ней были ворота с высокой каменной стеной. Верх стены венчали заостренные прутья.

Перед воротами стояли вооруженные новейшими винтовками стражи, а рядом красовалась медная табличка, явно начищенная до блеска песком: «Узилище Букавы. Безгрешных здесь нет».

«Дело плохо», – безошибочно определила Диана и тихо отступила в темноту.

* * *

Собравшись с мыслями, она сперва обратилась к стражам, что стояли у ворот. Те ожидаемо ощетинились и сообщили, что никого пущать не велено, что с арестантами никаких свиданий, и вообще гуляй-ка, девонька, пока сама вольна. Первым порывом было раскидать эту братию, но Диана решила не усугублять ситуацию, не разобравшись. Уже не раз она заваривала кашу, которую приходилось потом расхлебывать, причем не ей одной, а оставить Илая без помощи не могла. Что будет, если и ее сумеют упрятать за решетку? Здесь, в этой до крайности подозрительной Букаве, они только вдвоем. Или же нет?

Бегом вернувшись в замок – путь в пару верст занял у нее минут десять, – она застала Дусю на кухне. Та штопала у потухшего очага нечто, смахивающее на шерстяные панталоны, судя по всему мужские.

– Явились не запылились, – проворчала голем и перекусила нитку. – Обожди, а где братец твой оглашенный?

– В тюрьме, – выдохнула Диана и приложилась к оловянному кувшину с ключевой водой. После бега горло пересохло. Опустошив сосуд, она тут же наполнила его повторно из бочки.

– И что он там делает? – поинтересовалась Дуся, складывая графские панталоны шовчик к шовчику.

– Судя по всему, лежит в камере без сознания.

– Эво как! Ну, значит, поделом.

– Поделом – не поделом, мне разницы нет. Как вызволить его?

Она сама не ожидала от себя, что способна так волноваться за пустоголового братца. Раньше за всех, да и за нее тоже, переживала Норма, Диана себя подобным не утруждала. А тут – поди ж ты! – аж в груди сдавило.

– Можа, его поутру выпустят, ежели расколотил что во хмелю. – Дуся пожала плечами и взяла из корзины новую тряпицу на штопку. – Или кумпенсацию затребуют.

«Компенсацию им! – разозлилась Диана. – А ежели мы без гроша?»

– Или казню проведут, ежели что похуже учинил, – как ни в чем не бывало продолжила голем.

Малахит подавилась новым глотком студеной воды. Каменная горничная участливо треснула ее по спине.

– Что ж ты, сердешная, убиваешься… Я ж толком не ведаю, мы с Феофаном Платоновичем к делам города непричастны. Там все ладно да гладко, по улицам ни татей, ни девок непотребных не бродит. Местный городничий, знамо, все сам управляется. Одна благость.

– Благость! – отдышавшись, фыркнула Диана. – Это странно, как ты не понимаешь? В мало-мальски крупном городе должны быть и грязь, и воры, и девки продажные. А еще побирушки, сироты, уличные артисты! Здесь же – ничего. Да у вас тут даже кошек нет, будто вымерли!

Это наблюдение она сделала еще днем, но озвучивать не стала – уж очень Илай восхищался городом-картинкой.

– Кошек? – Дуся задумчиво подперла щеку кулаком. – Пожалуй что и нету, уж сколько не видывала ни единой. А что такого? Можа, и пасюки повывелись.

– Крысы тоже должны быть! – Диана впервые не знала, как донести до собеседника свою мысль. Братья и сестра всегда понимали ее с полуслова, даже если это было единственное, что она произносила. – Плевать, важно только, что Илай попал в передрягу. Завтра же пойду к судье с прошением о помиловании.

– Судья тебя не примет, – прошелестел голос Катерины. Диана вскинулась и нахмурилась. Это насколько она не в себе, что не заметила ее приближения!

Рина стояла в дверном проеме, вцепившись длинными пальцами в косяк. Бледное лицо поблескивало испариной.

– Барышня! – всплеснула руками Дуся. – Куда ж вы! Вам нельзя…

Катерина остановила ее взмахом головы; светлые, чуть вьющиеся на концах волосы плеснули по воздуху, точно легкая занавесь, и снова окутали ее фигуру до самых бедер.

– Судья тебя не примет, – повторила она, – но ты можешь поговорить с городничим. Только без толку. Тебе нужно много ответов и серая подмога.

– Серая… кто?

– Ты знаешь, что делать, – медленно покачала головой Рина. – Это я мало что увидела. Знаю только, что время быстро истекает. И что Дуся не останется в стороне.

– Этого и знать не надобно, – буркнула горничная, уже без спроса закидывая руку Катерины себе на плечо. – Давайте-ка… Вам стоит лишь повелеть, и я буду там, где укажете.

Рина окончательно побелела и сползла бы на пол, если бы не хватка голема.

Через несколько минут их удаляющиеся шаги стихли во дворе замка, и Диана осталась одна на темной кухне, освещенной лишь луной в окне и дотлевающими углями в огромном зеве очага. От колодезной воды в бочке исходил слабый минеральный запах, и Малахит сосредоточилась на его успокаивающей прохладе. На поверхности отразилось ее лицо, и Диана с недовольством отметила тонкую вертикальную морщину между своих широких бровей.

– Не было печали! – Она в раздражении отвернулась от бочки. – Утром разберусь.

* * *

«Много ответов. Много. Ответов», – мысленно повторяла Диана, натягивая алую гвардейскую форму. Правдивость видений Катерины она под сомнение не ставила, удручала только туманная формулировка.

«Еще и подмога эта серая», – рассуждала она, жуя на кухне свежевыпеченную ватрушку с протертым творогом.

Вокруг суетились новые служанки, которых раньше тут не водилось, а Дуся командовала ими, точно генерал на построении. Глаз зацепился за серое платье голема, и Диана задумалась, а не эта ли подмога ей нужна? Но нет, Дусю Рина упомянула отдельно.

Илай очнулся задолго до рассвета и полночи изводил сестру своим сбивчивым и щекотным нытьем неслышным голосом. Она неистово чесала голову, точно вдруг завшивела, скрежетала зубами, но терпела, пока он не выговорился. Оказалось, что в камере он один, ни питья, ни еды ему не давали, о том, что ждет, не говорили. Велели ждать суда. Братец каялся, пока Диана не выдержала и не велела ему выметаться из ее головы, потому как зуд в мозгу стало невозможно выносить. Напоследок посоветовала лучше с Риной связь держать, только утра дождаться. На том и расстались.

Управившись с завтраком, Диана хотела было выдвигаться в город, но тут Дуся остановила ее, подхватив под локоток, и отвела в сторону.

– Тут девки все местные, из Букавы, – вполголоса поведала голем. – Можа, с них спросишь, как да куда пройти? К кому в ножки кланяться.

«Много ответов», – снова вспомнилось предсказание Рины.

– Свидетельские показания! – выпалила Диана.

И как она раньше не догадалась? Чтобы получить много ответов, нужно задать много вопросов или опросить множество разных людей. Провести расследование, только не Илаева проступка – дурацкого, как ни посмотри – а странности Букавы.

Дуся продолжала сверлить ее неподвижным и вместе с тем недоуменным взглядом, и Малахит махнула рукой:

– Спрошу, спрошу.

Кухонные оказались девицами разговорчивыми, но на вопрос о судье как-то все разом скуксились и торопливо сообщили, что они порядочные, законов не нарушают, а потому знать не знают, что там и как.

Диана дрогнула ноздрями – к запаху трудового пота в жаркой кухне примешался острый душок, как у загнанной дичи. Пульс у двоих ускорился, зрачки сузились. Давить на них, пока страх перед алым мундиром не вытеснит страх местных властей? Нет времени, да и не ее это.

«Был бы здесь Лес…»

Раздав последние указания касательно приготовления обеда, Дуся с Дианой вновь отправились в город. Голем нарядилась в теплую шаль, которая была ей без надобности, накинув на узкие плечи. «Вот кокетка, – подумала Диана. – И не скажешь, что ей триста лет в обед». Пока спускались с холма, Илай снова постучался в мысли сестры, но только затем, чтобы сообщить: его станут судить на закате этого дня.

– Скоры же здесь на расправу… – пробурчала Диана, потирая переносицу.

По просьбе Малахита Дуся повела ее по удаленным от города домишкам главных нелюдимцев, потом указала на самый затрапезный трактир, проводила к кожевенникам и золотарям, а еще свела с компанией сварливейших старушек, которые, впрочем, быстро оттаяли, распознав в востроглазой девушке свободные уши. Диана не ошиблась: отщепенцы и неприкасаемые оказались разговорчивее, чем «законопослушные» граждане. Но и эти, кто прятал лица в тени или головных платках, кто опасливо озирался, даже ненароком чихнув. Тем не менее Малахит узнала немало любопытного.

– Не разумею, кой прок таких брехунов слушать? – возмущалась горничная, отдуваясь и обмахиваясь шалью для вида – устать она не могла, но мастерски изображала утомление.

Диана в ответ зловеще улыбнулась одной стороной рта и потянулась всем телом. От привычной работы после долгого перерыва у нее резко улучшилось настроение и зачесались кулаки. Подозрения, которые успели закрасться ей в голову еще на первом выходе в город, оказались детским лепетом по сравнению с открывшейся картиной.

– Тут нужны слова тех, кому потрепаться важнее, чем сохранить свою шкуру, – пояснила она. – А что там насочиняли – потом отсеется.

– Экая ты неразумная! – подбоченилась Дуся. – Кто смолчал, тот кафтана твоего кумачового испужался пуще неволи! Снять надо было.

Диана задумчиво провела ладонью по алому рукаву с черным обшлагом, ощущая мельчайшие узелки и неровности волокон сукна под пальцами. И правда, в чем смысл давать тайной полиции такую приметную униформу? То ли дело инквизиторы – те ходят в гражданском, только фибулы цепляют, чтобы признавали при близком знакомстве. Или вот военные. У пехоты, к примеру, мундиры серые, немаркие…

Она вдруг замерла, распахнув глаза. Затем подняла взгляд на бледное солнце зарождающейся весны. Дни хоть и становились длиннее, но темнело все еще довольно рано. Светило миновало зенит и уже протягивало косые лучи к верхушкам дубрав, окружающих Букаву.

– И что дальше? – Дуся всю дорогу не переставала кивать и махать всем встречным горожанам ладошкой в знак приветствия, точно королевишна на выезде. – Теперь-то к городничему? Ужо он смилостивится над юродивым.

Но Диана ее не слушала. Она крутила головой, всматриваясь в горизонт со всех сторон. Наконец она спросила:

– А скажи-ка мне, где здесь форт?

* * *

Худшего положения трудно было представить. С горьким вздохом приложившись затылком о каменную стену камеры, Илай принялся мысленно перечислять.

Во-первых, он на всю оставшуюся жизнь опозорен перед Катериной.

Во-вторых, он окончательно испортил новенький мундир.

В-третьих, сестра этого никогда ему не забудет.

В-четвертых, он вонял, точно бродяга. И так же отчаянно хотел есть.

Поначалу Илай стыдился донимать Рину своими злоключениями, но одиночество быстро отбило остатки гордости. К слову, ни в его камере, ни в соседних не было ни единого заключенного, кроме него самого, – тишина давила на виски, и только изредка слышалось позвякивание ключей тюремщика. Катерина согласилась с ним, что это крайне странно даже для такого тихого и благополучного городка. «Правда, – признала она, – я и за решеткой никогда не бывала». Это простое замечание ввергло Илая в еще большее уныние. В единственное окно камеры виднелась только утыканная поверху пиками стена, над которой медленно ползло по небосводу солнце. Охранник, бряцая связками ключей, привел к камере Илая длинного носатого господина в коричневом камзоле и с такой обширной залысиной, что черная бахрома волосин по бокам головы выглядела неуместной на таком гладком совершенстве. Илай было обрадовался, что это его защитник или, на худой конец, офицер местной полиции и сейчас он ему все объяснит, повинится и будет отпущен с миром и наставлением. Оказалось, лысый служил в Букаве земским исправником и пришел исключительно с тем, чтобы сообщить, что суд состоится на закате сего дня, а за ним незамедлительно приведут в исполнение и наказание.

В судебном деле Илай смыслил мало, потому как было оно путаным и скучным до судороги в челюстях. Вот кто так пишет, если не стряпчие-крючкотворы? Но Илай с грехом пополам зазубрил «Уложение об ответственности» и знал, что по двести четырнадцатой статье о «порче али осквернении» грозит ему от силы неделя работ. Это в худшем случае, если не наскребет сорок серебряных на штраф. Он уже подумывал попросить взаймы у Феофана Платоновича – Илай бы ему с первого же дворцового жалованья все до медяка отдал с нарочным! Но, судя по тому, как поганенько ухмылялся, как свысока поглядывал на незадачливого вандала земской исправник Букавы, ему не светило ничего хорошего. Было в брезгливо скорченной физиономии какое-то злорадство. А когда Илай, застенчиво кашлянув, намекнул на свою службу и высоких покровителей, и вовсе посулил осудить еще и за покражу мундира. Янтарь решил не раззадоривать чиновника.

В конце концов, сестра его не оставит. Не оставит ведь? Они прежде не были так уж близки, как с Нормой; Диана вечно честила его пустоголовым и избегала неслышного голоса из-за своей высокой чувствительности. Да, за последние недели многое изменилось, но чего стоят недели против лет? Катерина, как могла, терпеливо успокаивала его, а Илай утешал себя тем, что сможет иногда перекидываться с ней парой фраз даже с каторги.

Вконец изведясь, Илай все же потянулся разумом к Диане: «Ты где? Закат уже…»

«Отстань! – последовал незамедлительный ответ. – Сама знаю!»

Илай решил считать ее ответ хорошим знаком и продолжил обгрызать заусенцы с чумазых пальцев.

К моменту, когда последний луч нехотя выскользнул из камеры, Илай успел обкусать все руки да начать присматриваться к крысе, что скреблась в дальнем углу. Он уже подумывал назвать ее Шабашиком, когда за ним наконец пришли.

«Четверо дюжих молодцев, – тут же отчитался он Катерине. – Не велика ли честь?»

«Ну ты же сильный», – отозвалась она, отчего сердце невпопад радостно трепыхнулось.

Илая отконвоировали до телеги, в коробе которой мостилась ржавая клеть. Холодный ветер просвистывал ненадежное убежище насквозь, но более хлестко били презрительные взгляды букавцев, которыми они одаривали арестанта. Илай с недоумением подносил к лицу закованные в кандалы руки: «Как я дошел до такого? Если меня и судить, то разве ж за это?» К счастью, его хотя бы не закидывали гнилыми плодами – сорить в Букаве было не принято.

Впереди показался особняк из белого камня с округлыми арками и островерхими зелеными крышами, в белоборском стиле. Уездная управа благочиния. Телега с клеткой миновала ворота, и те лязгнули, запираясь, точно отсекая его от прежней жизни.

Выволокли из клети, протащили по вымощенному двору и ступеням. Не позволяя переступать самому, втащили в просторный зал, заставленный длинными скамьями без единого свидетеля на них. За высокой кафедрой сидел сухощавый господин в парике и с совершенно не идущей ему, точно приклеенной козлиной бородкой с завитком на конце. Под глазом у него красовалась выпуклая, будто ягода, родинка. По правую руку от судьи сверкал лысиной уже знакомый Илаю земской исправник, по левую – скрючился лупоглазый писарь в шапке набекрень. Ни обвинителя, ни защитника он так и не заметил. Может, придут чуть погодя?

Обвиняемого усадили на жесткий стул с высокой спинкой и приковали по рукам и ногам к подлокотникам и ножкам.

Илай тоскливо огляделся, но посмотреть себе за спину не имел никакой возможности. Тут его внимание привлек странный предмет, что громоздился на кафедре прямо перед носом судьи – то была объемистая золоченая шкатулка, густо украшенная финифтью и глазурью. Пальцы судьи то и дело бегали по столешнице, норовя коснуться ее, словно в предвкушении.

– Начнем же! – провозгласил судья в парике и сделал жест в сторону исправника.

Тот только того и ждал. Резво выпрямился и тряхнул бумагами, зажатыми в кулаке.

– Сего дня, девятого светозаря тысяча семьсот сорок пятого года от великого исхода, рассматривается дело поганого осквернителя памяти предков Великого княжества Белоборского, предрешившего остаться неназванным…

– Сударь, позвольте опротестовать! – подал голос Илай. – Я назвал се…

– Молчать, недостойный! – яростно прошипел исправник, едва не падая грудью на свой стол, точно хищный ящер. – Ты не осмелился означить ни семейного, ни отческого имени, укрываясь от наказания!

– Фамилии у меня нет, – упорствовал обвиняемый, – только звание. А отец у нас, геммов, в пачпортах один – Диамант! Потому я и есть Янтарь Илай Диамантович.

– Ложь! – Глаза исправника сузились, превратившись в темные щели. – У Великого Диаманта не может быть недостойного сына. Еретик!

– Полноте, Говран Бодюлевич, – вальяжно помахал холеной ладошкой судья. – Мы рассматриваем дело об осквернении, а завтра можем и ересь разобрать.

Илай едва не задохнулся. Ересь? Да как они смеют брать на себя такое!

«Ну ничего, раз они законов не знают, у меня есть шанс», – решил он.

– И то правда, Касьян Степанович, – неожиданно покладисто согласился исправник. – Так, зачитаю состав преступления. – Он откашлялся и уткнул острый нос в бумаги: – Безродный бродяга Илай, будучи мертвецки пьяным, осквернил мочеиспусканием статую прародительницы княжеского рода Милорадовых, Рогнеды, что на Большой площади. Был пойман с поличным. Осуществлял оскорбительные телодвижения в адрес исполнителей власти. Бранился и угрожал, оказывал сопротивление. Городового Лукьяна Фуфырина ударил в нос…

– Ложь! – выпалил Илай. – Никакого сопротивления я не…

– Молчать! – брызнул слюной Говран Бодюлевич.

Краем глаза Янтарь заметил мелкую дрожь на кафедре перед судьей. Сначала ему показалось, что дрожал сам высокопоставленный чиновник, но мигом позже он осознал – тряслась ажурная шкатулка с финифтью и глазурью.

– Значит, вину свою обвиняемый отрицает. – Касьян Степанович любовно огладил золоченую крышку. – Прискорбно… для него. Ибо нашего судию не провести, он чует ложь и каждому воздает по справедливости.

Илай нахмурился. Что он только что услышал? Бред или самовосхваление?

– Простите, сударь, – подал он голос, – а разве судья – не вы?

– Я? – Касьян Степанович внезапно жеманно хохотнул. – Я лишь скромный городничий славного города Букава. А живет сей город под присмотром разума куда более беспристрастного. Вот наш судия, – он указал всей пятерней на шкатулку, – и сейчас он вынесет единственно справедливый приговор.

Если бы Илай стоял, он бы плюхнулся на зад. Шкатулка – судья? Они здесь что же, умалишенные все?

Но упомянутая шкатулка затряслась еще более явно, так, что невозможно стало это игнорировать. Крышка откинулась сама собой, и по полупустому залу разлилась механическая мелодия. Писарь сосредоточенно занес перо над бумагой и прикусил язык от усердия.

Мелодия была хромая и навязчивая, как мотивчик кабацкой непристойной песенки: трам-тара-там, тра-там-та-там. И так по кругу. Но лица исправника и городничего склонились над ней, как над серафимовым откровением. Илай дернулся в кандалах. В воздухе будто дохнуло чем-то едким, щекочущим пазухи, чем-то знакомым.

Тут из нутра шкатулки полезла бумажная лента. Городничий с фанатичным блеском в глазах подставил под нее раскрытые трепещущие ладони. Лента выползла змеей из гнезда, улеглась кольцами, мелодийка оборвалась, крышка упала на место со звонким щелчком. Только тогда Илай понял, что все это время не дышал.

– Кхм, – прочистил горло городничий Касьян Степанович. – Судия принял решение! Я оглашаю приговор. – Он поднес ленту к глазам: – «Безродного бродягу Илая, осквернившего память белоборского народа, приговариваю к немедленному усекновению всех оконечностей, включая мужескую». Справедливо, как, впрочем, и всегда, – заключил чиновник.

Повисла пауза.

«Спасите кто-нибудь», – только и подумал Илай.

Его раздирало противоречие: с одной стороны, в голову крепко вбили, что власть есть власть, она требует безусловного подчинения вышестоящим, а с другой… Илай не желал пропадать. Не так и не теперь! Однако драться со служивыми? Как он ни дергался, конвойным удалось отцепить его от кресла и вновь поволочь обратно к дверям.

«Должно быть, покромсают на дворе», – нервно хохотнул он, не до конца осознавая происходящее.

Но не успели они миновать зал заседаний, как его широкие двери распахнулись так резво, что ударились о стены.

На пороге стояли Диана и Дуся. А за ними в проходе теснился целый пехотный батальон императорской армии. Мельком Илай отметил, что обычно завитые волосы голема сейчас распрямились, пряди напоминали тонкую стальную проволоку, и сейчас внешне хрупкая каменная служанка выглядела более чем устрашающе. Диана стояла, воинственно уперев руки в бока.

– Что здесь происходит?! – возопил Касьян Степанович неожиданно высоким голосом. – По какому праву вы врываетесь во время суда?!

– Именем государыни императрицы Аркадии Васильевны Саллавис вы обвиняетесь в измене! – звонко объявила Диана, сжимая кулаки. – Последние пять лет в Букаве не было ни единого оправдательного приговора. Вы нарушаете, нет, игнорируете «Уложение об ответственности», ублажая свои прогнившие души, порабощенные демоном!

– Немыслимо! Это все поклеп, чтобы сместить меня с должности. Знаю, это все завистники из Салаз…

– Против вас свидетельствовали горожане, – отчеканила Диана, вскинув подбородок. – Те, кого вам не удалось запугать.

– Что за вздор! – Земской исправник грохнул по кафедре кулаком. – Арестовать девок и под суд их! За клевету! Нет, за подстрекательство к бунту!

Тут между девушками протиснулся бочком невысокий и седовласый хмурый военный, судя по мундиру и эполетам – штабс-капитан. Не обращая внимания на блеяние городничего и исправника, он обратился к Диане:

– Вы были очень настойчивы, сударыня, когда ворвались в нашу фортецию и потребовали помощи войск. Теперь прошу предъявить зримые доказательства государственной измены.

Они с Дусей переглянулись и разом кивнули.

Конвоиры бросили закованного Илая на пол, отчего тот крепко приложился о камень челюстью, и схватились за блестящие винтовки, что висели у каждого на плече. В ответ на них наставили в три раза больше.

Пока вооруженные мужчины буравили друг друга взглядами и прицелами, Дуся широкими шагами направилась напрямик к кафедре. Путь ей заступили городничий с земским исправником, но внешне хрупкая горничная легко подвинула обоих мужчин, да так, что те едва удержали равновесие. Затем спокойно взяла золоченую шкатулку – местного «судию» – и быстро вернулась к Малахиту.

– Хватай! – скомандовала она Диане, и та бухнулась коленями на пол около сердито зажужжавшей, заплясавшей на месте шкатулки. Откинув крышку, сестра сунула внутрь руку… по локоть, а потом и по плечо. Рука точно провалилась в прорубь посреди каменного пола, и, судя по всему, это был не предел.

– Скуда! – прошипела Диана. – Не достать!

Тогда, сделав вид, что сплюнула под ноги, Дуся схватила шкатулку, перевернула кверху дном и принялась трясти, как если бы сбивала сливки.

– Вы чего это? – только и успел пробормотать ошеломленный Илай. Он откатился в сторону, чтоб не затоптали, и теперь наблюдал разворачивающуюся сцену под любопытным углом. – Что вы…

Внутри шкатулки что-то загрохотало, словно там перекатывалась из угла в угол дубовая бочка. Послышалось громкое кряхтение. Диана вновь сунула руку в шкатулку, только теперь снизу вверх, и тут же завопила:

– Держу!

Шкатулка пыталась вырваться из хватки двух упорных девиц, но не тут-то было, и вскоре наружу показался вертлявый хвост с ишачьей кисточкой на конце, кривые короткие ножки, совершенно голый сморщенный зад и кургузое, непропорциональное тельце. Последней выскочила, чуть застряв, голова, формой похожая на чугунок, вся утыканная мелкими острыми рожками, с желтыми шальными глазищами и зубастой пастью. Пасть эта не закрывалась ни на миг: нелюдь орал, фырчал, пыхтел и плевался во все стороны, пытаясь вывернуться и цапнуть Диану.

– Р-руки пр-р-рочь от Какатора Мудрейшего! Всех на дыбу! Содр-р-рать кожу! Обезглавить! Сгною-у-у-у!

– Все эти годы, – перекрикивала его Диана, – городничий беспрекословно слушался беса, запертого в шкатулке, вместо того чтобы посадить в Букаве достойного судью, который чтил бы закон Паустаклавы!

Скованный по рукам и ногам, Илай вывернул шею, чтобы посмотреть на реакцию штабс-капитана. Тот хоть и не переменился в лице, но торопливо осенил себя знаком серафимовых крыльев.

И тут бес, назвавшийся Какатором, все-таки изловчился и полоснул сестру когтистой лапой по предплечью, разодрав рукав алого мундира. Брызнула кровь, пальцы Малахита разжались. Илай охнул, как от своей боли, почти почувствовав ее, острую и горячую. Слуга демона перекувыркнулся в воздухе и принялся метаться от стены к стене, словно грязно-зеленый каучуковый мяч.

– Держать оборону! – гаркнул штабс-капитан. – Не выпускать!

Конвойные, опомнившись, бросились охранять окна, чтобы бес не выскочил, а пехота осталась в дверях. Рогатый все набирал скорость.

Диана, тихо выругавшись, перестала зажимать рану и решительно сдернула с носа окуляры. Прищурилась. В следующий миг она вскочила на спинку ближайшей деревянной скамьи и понеслась по верхам по одной ей известной траектории, орошая проделанный путь кровью. Затем метнулась вбок и еще два шага пробежала прямо по беленой стене зала. И на лету поймала летящий к ней снаряд – свернувшегося пушечным ядром беса Какатора.

– Выкуси, отродье! – рявкнула она, с треском впечатав его башку в каменный пол.

– Кандалы, быстро! Заковать нечистого, – скомандовал штабс-капитан.

– С-с-сама выкус-с-си, – просипел бес и взорвался вонючим облаком с характерным звуком срамных ветров.

Подбежавшие было военные тут же закашлялись с непривычки. Диана лишь брезгливо отряхнула руки и выпрямилась.

– Убег? – сочувственно спросила Дуся.

– Вернулся к хозяину, – поправила сестра. – Скорее всего, высшему демону.

– Хвала святым наставникам! – вдруг подал голос городничий, на четвереньках выбираясь из-под кафедры. Парик он где-то потерял в пылу заварушки, и теперь его родные волосы торчали во все стороны, придавая ему слегка безумный вид. Родинка под глазом дергалась. – С меня спало наваждение, и разум мой прояснился!

Он воздел руки к потолку, явно собираясь сказать что-то еще, но штабс-капитан прервал его:

– Это еще нужно выяснить, Ваше Превосходительство. Но разбираться будем уже не мы, – и мотнул подбородком. Вымуштрованные вояки быстро скрутили городничего, а заодно земского исправника и посеревшего лицом писаря.

Когда их выводили под конвоем прочь из разгромленного зала, Илай крикнул вслед:

– А я?! Освободите меня!!!

Но на него, лежащего бревном, никто не обратил внимания.

– Не блажи, – поморщилась Дуся и присела рядом, обтянув юбкой с передничком колени. В ее ладони очутился ключ. – Сейчас…

– Погоди, – остановила ее Диана. Она успела обмотать руку где-то раздобытым белым платком и теперь хищно склонилась над братом. – Я давно мечтала об этом…

Илай инстинктивно попытался отползти.

– Что ты заду… А-А-А-А-А! ЗА ЧТО?!

– Наконец-то! – довольно выдохнула Малахит, держа в двух пальцах выдернутый из губы Илая драгоценный волос. – Теперь хоть смотреть можно без содрогания.

Янтаря наконец расковали и подняли на ноги. На глаза отчего-то навернулась обидная влага.

– Будет тебе наука, – возвестила сестра.

– Зато цел остался, – вторила ей голем.

«Цел, да не цел», – пробурчал про себя Илай, но ни вслух, ни неслышным голосом ничего такого не сказал.

Как-никак, а жизнь ему сегодня спасли.

* * *

Антон Михайлович Серов, тот самый штабс-капитан, что пришел на помощь геммам, оказался человеком на редкость спокойным и здравомыслящим. Хоть городничего и земского исправника как зачинщиков бесовского беззакония посадили в камеры – непременно разные и подальше друг от друга, чтобы еще чего не задумали, но ни писаря, ни конвойных меры пока не коснулись. Рассуждал Антон Михайлович так: «Оне люди подневольные, тем и живут, что приказы выполняют». Для дальнейших разбирательств вызвали губернатора волости, а до его прибытия штабс-капитан занял управу благочиния, «чтобы народец не разбежался». Такой исход устраивал всех, кроме, разумеется, Касьяна Степановича и Говрана Бодюлевича.

Предупредив о вызове на беседу с губернатором, немолодой Серов галантно поклонился, щелкнул каблуками и поцеловал дамам руки.

– Счастлив видеть в рядах императорской гвардии столь решительных барышень, – серьезно сказал он Диане. – Уверен, вас ждет блестящая карьера.

Сестра довольно порозовела щеками.

– Мы оба там служим, – зачем-то подал голос Илай.

Лучше бы он этого не делал, потому что Серов обернулся и смерил его суровым взглядом:

– А вам, юноша, я настоятельно рекомендую избегать питейных заведений. Иначе рискуете замарать не только мундир, но и честь. – Диана из-за его плеча показала брату язык и скосила глаза к носу. – Будь моя воля, я бы все же обязал вас выплатить штраф согласно нарушению. Но такое решение принимать не мне.

Янтарь сконфузился. Неужели все-таки придется одалживаться? Вот стыдоба.

Пока суть да дело, в замок Дубравиных вернулись только за полночь. Феофан Платонович в силу преклонного возраста спать ложился рано, да и не знал он об этих приключениях – его занимали куда более высокие материи.

А потому пирушку в честь освобождения Илая решили закатить в домике кузнеца, где временно проживала Катерина. Дуся расщедрилась и притащила из погреба копченый окорок, душистый черный хлеб с тмином и маленькую кадушку соленых лисичек. Рина желала знать решительно все, в подробностях, вплоть до того, сколько именно рогов было у пойманного беса. Голем вскоре их оставила, молча прихватив с собой алую форму геммов, а праздничные посиделки растянулись едва ли не до рассвета. На этот раз Рина не проявляла ни малейших признаков слабости, из-за чего Илай понадеялся, что эффект сингона на нее поутих.

Наутро Диану и Илая ждали вычищенные, ловко заштопанные и даже каким-то чудом отутюженные мундиры.

– Как новенькие! – восхитилась Рина, увидев их.

– Не все ж срамиться перед честным людом, – покивала Дуся и вновь поспешила по своим делам.

В последующие несколько дней Рина чувствовала себя настолько окрепшей, что даже погуляла в компании геммов за крепостной стеной. Ей казалось, что в такую пору уже можно найти подснежники, а Илай с Дианой не стали спорить. Впрочем, не отыскав цветов, барышня Дубравина не слишком расстроилась. Напротив, стоя на холме, обдуваемом всеми ветрами, с раскрасневшимися от ходьбы щеками и сияющими бесцветными глазами, Рина раскинула руки в сторону и крикнула:

– Как хорошо-о-о!

Илай не мог отвести от нее взгляд.

– Как хорошо, когда в голове пусто, – тут же пояснила Рина с улыбкой. – Ни шепотков, ни образов. Сразу какие-то свои мысли приходят, хочется чего-то. Путешествовать, писать стихи и читать их, плясать до упаду! Собирать коллекции, рисовать акварели, плести кружево, ездить верхом! Только… – длинные ресницы дрогнули, – я никак не успеваю. Все возвращается на круги своя, и я вновь брожу среди теней будущего, не в силах их отогнать. Я так редко бываю собой…

Илай хотел было сказать: «Ты – это всегда ты», но его опередили.

– Беда, – покачала головой Диана. – Может, тебе тоже окуляры соорудить? Как у меня.

И девицы увлеклись рассуждениями о зачарованной оптике, ее плюсах и минусах. Илаю нечего было добавить, потому он просто наслаждался тем, как вольный ветер трепал его волосы.

Еще через пару дней в замок Дубравиных нагрянул губернатор Белоборской волости собственной персоной. Его, правда, никто не ждал – Илая и Диану должны были вызвать на допрос в управу. Но Григорий Митрич Бородкин посчитал иначе.

Вначале этот невпопад напудренный и разодетый господин в богатых мехах долго расшаркивался с Феофаном Платоновичем и отправился с ним на обязательную лекцию-экскурсию по «осколкам гиштории». Спустя час с небольшим высокий чиновник все же удостоил вниманием геммов, приняв их в личном кабинете хозяина замка. Губернатор долго расправлял пышные кружевные манжеты, пытаясь пристроить их на рабочем столе старшего Дубравина, заваленном рукописями, кисточками, заставленном колбами с кислотой и другими приспособлениями для очистки экспонатов. Все это время Илай и Диана стояли перед ним навытяжку, как и полагается. Янтарь внутренне сжимался в предвкушении разноса, Диана сыто позевывала – в ожидании встречи с Бородкиным она от скуки умяла целый чугунок свекольника со шкварками, пока брату кусок в горло не лез.

– Что ж, – наконец угнездился губернатор, – к делу. Между нами говоря, ничуть не удивлен, что такой ошеломительно прискорбный случай имел место быть именно здесь, в Букаве.

Илай опустил голову.

– Тем более под управлением Касьяна Степановича, – сощурился Бородкин. Имя местного городничего он щедро сдобрил ядом. – Чего-то такого я и ожидал при его-то гоноре. Вот до чего доводит гордыня! – Он наставительно воздел палец, но тут же опомнился и снова завозился с кружевами манжет. – А ведь сколько разговоров было, мол, при такой низкой преступности давно пора перенести столицу волости сюда. Поймите меня правильно, – Бородкин поднял на геммов водянистые глаза, – я чту наследие этих земель, но где Салазы и где Букава! Ха!

Диана и Илай незаметно переглянулись. Они совершенно перестали понимать, что происходит и при чем здесь они.

– Тем не менее, – со вздохом продолжил губернатор, – я, облеченный властью самой государыней императрицей, несу ответственность за вверенные мне земли. Виновные понесут наказание согласно «Уложению». Это в том, что касается мирского закона. А вот закон церковный…

Тут он жестом адашайского факира достал из-под стола и бережно опустил на стол увесистый полотняный мешочек. Тот густо звякнул металлом.

– Знаю, ваша братия хоть и вхожа во дворец, к самому престолу, – доверительно и сладко зашептал губернатор, – но была и остается детьми Диаманта, а потому преданно служит Инквизиции. К чему нам проводить еще одно расследование, тогда как вы уже сделали всю работу?

– Вы что же, предлагаете нам деньги? – уточнила Диана.

Губернатор откинулся в кресле и рассмеялся, показывая ровные зубы, что казались чужими в его рту.

– Ценю ваше чувство юмора! – Но, поняв, что она не шутит, чуть нахмурил подведенные по столичной моде брови. – Помилуйте, сударыня. Вам ли не знать, как все устроено? Или же вы и впрямь не знаете, – добавил он как бы про себя. – Я передаю… добровольное пожертвование вам, а вы – нотариусам Инквизиции. Мы избегаем разбирательств, а Инквизиция не обременяет себя пустыми хлопотами. Все так делают и остаются в бенефите!

Диана хотела было ляпнуть что-то еще, но Илай, которому хотелось как можно скорее отделаться от губернатора с его мутными разговорами, одернул сестру неслышным: «Мы сами разберемся».

Янтарь забрал «пожертвование» и раскланялся с губернатором, а тот отпустил их милостивым взмахом руки.

– И что это было? – накинулась на него Диана, когда они отошли от дверей.

– Конец гадкой истории, вот что! – буркнул он. – А насчет денег не беспокойся – найдем кому отдать.

– Это дело дурно пахнет. – Сестра скрестила руки на груди.

Илай вздохнул.

– Как и все, что касается Инквизиции.

Развить мысль ему не дала Катерина – она выпорхнула из-за угла и поманила геммов за собой, в галерею, пронизанную светом белого дня, помноженным на сонм граненых стекол в окнах. В руках барышня Дубравина сжимала бумаги.

– Гогенчик вернулся, – доверительно сообщила она, когда они отошли достаточно далеко от кабинета графа, занятого губернатором. – Он принес письмо от papá… и кое-кого еще.

Рина тут же расправила больший листок, до того свернутый трубочкой для удобства ученого грача.

– Вот, самое важное: «…получил неопровержимое подтверждение твоей вольницы. Теперь можете беспрепятственно возвращаться в столицу, вознаграждение твоим защитникам вручу лично в руки. Инструкции для твоего деда…» Впрочем, это потом. Но главное вот. – Девушка с сияющей улыбкой протянула геммам второй листок, чуть поменьше и из более плотной, дорогой и отчего-то знакомой бумаги.

Илай осторожно принял его и вгляделся в витиеватые буквы. Почерк выглядел до крайности старомодным и поддавался расшифровке с трудом.

«…дитя мое… вольны исполнять свой долг перед государством и государыней… Провидица… наша встреча…»

– Ничего не понимаю, – признался он минуту спустя. Диана все это время заглядывала ему через плечо. – Что это значит?

– Отец добился личной встречи с Диамантом, – глаза Рины сияли пуще хрусталей, – и тот подтвердил, что я вольна поступать так, как подскажет дар Провидицы и мое сердце.

– То есть ты… – вклинилась Диана.

– Да! – Рина взвизгнула и разом обняла обоих за шеи. – Теперь я свободна!

Напрыгавшись от безудержной радости, Катерина Андреевна вдруг посерьезнела и, кашлянув, добавила:

– Осталось только одно дело.

* * *

О големах Диане было известно не более чем остальным геммам – только то, что было написано на страницах книг, хранившихся в монастыре и в зале общего пользования Архива. Если опустить все скучнейшие подробности, это живые скульптуры, секрет создания которых был утерян примерно во времена Страшной Годины. Да и раньше редкий ваятель был способен вдохнуть в изваяние подобие души. А уж денег это стоило… страшно представить. Тем не менее големами часто старались защитить родовые гнезда в период междоусобных войн. Их сотворяли из того же камня, из которого в ту пору стали строить замки, чтобы на века привязать их к роду, в них проживавшему.

До этого Диана видела только одного голема, и то мельком – здоровенного такого, во дворце. Ну и вот теперь познакомилась с Дусей. Как поведал Феофан Платонович во время длиннющей лекции, его предок был ваятелем, он-то и создал стража по образу и подобию крепостной девушки, в которую был влюблен, но жениться не смог – в те времена с неравными браками все было еще строже, чем теперь.

С тех пор Евдокия служила Дубравиным, переходя из поколение в поколение, сама при этом нисколько не меняясь. Обычно ей доверяли первенцев мужеского пола, чтобы оградить их от покушений и сохранить жизнь до тех пор, пока те не войдут в силу и не смогут возглавить род. Но в последние десятилетия род начал угасать: сам Феофан Платонович был средним из сыновей своего отца. Его двое братьев погибли в войну с княжеством Шлеменским, а у него самого, кроме Андрея Феофановича, родились две дочери, которые вышли замуж и проживали теперь в разных странах. А у единственного наследника была только Катерина. И ей-то предстояло теперь вернуться в полную опасностей столицу.

Да-да, Диамант заверил ее в полной неприкосновенности, но ведь помимо него там кишмя кишат разные личности, которым веры ни на медяк.

Потому-то Андрей Феофанович с отцом приняли неординарное решение – назначить Катерину полноправной наследницей замка и будущей главой рода Дубравиных.

Сам обряд проходил в узком кругу доверенных лиц, в который по воле случая попали и Диана с Илаем. Брат, как всегда, бестолково хлопал глазами, будто боялся что-то упустить, Малахит же просто сосредоточенно наблюдала и впитывала. Такое и правда редко увидишь.

Феофан Платонович торжественно приблизился к внучке и снял с морщинистой шеи массивный ключ на цепи. Затем произнес, по своему обыкновению, длинную торжественную речь, в которой ничего не напоминало наполненные силой формулы. На пассаже про «ответственность за сохранность границ» Диана начала поклевывать носом. Рина же держалась достойно, будто всю жизнь к этому готовилась: спина прямая, как у бывалой всадницы, руки спокойно сомкнуты на животе, на губах легкая улыбка. Одно слово – графинюшка. Почему-то именно в ее исполнении Диану подобные манеры не бесили, не казались ужимками.

Когда Малахит уже прикидывала, как бы незаметно прислониться к колонне и урвать пару минут быстрого сна, Феофан Платонович вдруг перешел к сути и надел цепь на шею внучки, аккуратно поправив ее длинные белокурые волосы, и сказал: «Быть тебе звеном этой цепи, владеть тебе всеми владениями предков, от больших до ничтожных, и да не прервется эта цепь». Ноздри Дианы дрогнули: в воздухе едва заметно пахнуло грозой и горячим металлом, но ощущение моментально схлынуло.

Дуся, о которой, казалось, все забыли на время, шагнула вперед и глубоко поклонилась новой госпоже.

– Приказывай, – отчего-то хрипло сказала каменная служанка.

И Катерина, не задумываясь, выпалила:

– Яви мне мой сингон!

Диана мигом проснулась. Илай напрягся и инстинктивно подался вперед, зачем-то ощупывая свой пояс, точно в поисках оружия. Дед Катерины, старый граф, сокрушенно покачал головой, точно предвидел такое развитие событий, но поделать ничего не мог.

Затишье длилось лишь миг. Выпрямившись, Дуся покорно взялась за шнуровку на своем платье. Едва осознав, что происходит, Диана ловко прикрыла Илаю глаза ладонью.

Полностью обнажив грудь, которая оказалась совершенно кукольной – гладкой, без намека на анатомические подробности, а от того жутковатой, голем щелкнула каким-то механизмом и распахнула грудную клетку, словно шкаф. Вернее сказать, сейф, как в хранилище.

Внутри в небольшой полости, среди каких-то железяк, оказался сингон. Диана прежде не видела их собственными глазами, так и не застала свой камень, но вот теперь поняла – они прекрасны. Сингон Катерины сиял, точно падучая звезда, и переливался, словно кусок горного хрусталя. От такой свирепой красоты защипало в носу. Малахит повернула голову к Катерине, чтобы понаблюдать за ее реакцией, и так опешила, что даже отняла ладонь от лица брыкающегося братца.

Рина Дубравина преобразилась. Ее лицо потемнело, черты заострились, а глаза налились каким-то потусторонним светом. Над головой заплескали древние стяги, щиты забряцали о стены, а наконечники стрел зазвенели в своих стеклянных гробах-витринах. Руки девушки с судорожно изломанными пальцами потянулись к распахнутому тайнику в груди служанки. Дуся при этом безучастно смотрела прямо перед собой.

До Дианы наконец-то дошло: вот почему Рине было так дурно – она чувствовала тайник даже не в замке, а в големе. Теперь же голем полностью находился в ее власти. Как и сингон.

– Рина, нет, не надо! – запричитал Илай. Он хотел было прорваться к ней, но что-то ему мешало. – Лучше не трогай!

Но та его будто не слышала. Губы задвигались, вышептывая проклятые слова. Во всем этом разноголосом шуме никто не разобрал бы их, но Диана смогла:

– Мирочерпий… любит нас всех… Он любит… но… – Руки безвольно повисли вдоль тела.

Феофан Платонович осенил себя знаком серафимов и стиснул пятнистые кулаки. За окном истошно вопил Гоген. С гулом горной лавины с крыши замка сошел последний снег.

Глаза Рины закатились, а тело выгнулось назад, будто она готова была вновь потерять сознание. Илай медленно приближался к ней, будто шел наперекор несуществующему ветру, чтобы подхватить. Диана присела, готовая к броску, если понадобится.

Внезапно Катерина выпрямилась, цепь со старинным ключом звякнула о жемчужные пуговки на платье. Глаза обрели прежний вид, а экспонаты деда перестали рваться с места.

– Я увидела достаточно, – сообщила она Дусе. – Храни его как прежде. В том числе от меня самой и меня от него.

– Буду хранить.

– И следуй за мной повсюду.

– Последую, моя госпожа, – покладисто отвечала голем.

Барышня Дубравина лучезарно улыбнулась, будто в этой зале не произошло ровным счетом ничего необычного, и откинула растрепавшиеся пряди на спину.

– Рина. Называй меня только Риной.

* * *

Карета увозила их обратно в столицу. Диана довольно урчала, оглаживая выпрошенный у деда Феофана арбалет из тех, что был поновее и не представлял особой ценности для музеума. Как давно она хотела себе такой!

Неожиданно Рина попросила кучера остановиться. Выглянув в окно, Диана сообразила, что они на той самой площади со статуей, где задержали Илая. Брат тоже это понял и пристыженно забился в угол. Дуся же на остановку никак не отреагировала. Может, думала о том, как будет обходиться без нее старый хозяин с новыми-то слугами, а может, не думала ни о чем. Кто их, големов, разберет?

Рина выскочила наружу и почти сразу вернулась обратно. Карета вновь покатилась по брусчатке. В руках у юной графини была… треуголка Илая.

– Ты ее обронил, а я увидела, где именно, – просто пояснила она и водрузила убор себе на голову. – Теперь я буду ее носить, все равно еще не раз потеряешь.

Илай открыл было рот, но передумал возражать.

«Уж кому-кому, а ей он точно перечить не станет», – хмыкнула про себя Диана и, нежно прижав арбалет к груди, задремала.

А удаляющаяся Букава, напротив, просыпалась.

Дело № 7
Одна голова хорошо

Состояние здоровья Криспинуса и Пруденцы ухудшается пугающими темпами. Тревожная теория, что вирус содержится не только в местных плодах и воде, но и в самом воздухе. Мы остаемся в абсолютном меньшинстве и на грани гибели. Не перестаю поражаться отчужденности остальных эксплораторов. По их же словам, если источник болезни в воздухе, достаточно просто не дышать.

Из походных записей Зотикуса, переведено Луи Клодом д’Энкриером

– Правда можно? – переспросила Норма, поводя ладонью по блестящей шерсти Фундука.

Лес ободряюще похлопал кошкана по холке.

– Да можно, можно. Если бы ты не помогла, мы б с Фундуком пропали. Так что он не против.

Бормоча себе под нос, что зверь вряд ли высказывал согласие, Норма кое-как взобралась ему на спину. На самом деле она была счастлива, ведь раньше кошкан не позволял ей таких вольностей и возил только Леса и Диану, а тут большая честь! Но все оказалось несколько сложнее: одно дело – ехать в седле на объезженной лошади, чему обучали всех геммов, и совсем другое – пытаться балансировать на скользком меху, под которым на каждом шагу бугрились мышцы.

– Склонись вперед, ноги подогни, держись вот за складку у шеи, – наставлял брат.

– А ему не будет больно? – забеспокоилась Норма.

– Так ты не дергай, и не будет.

Их лечение в лазарете при монастыре подошло к концу. Ее пальцы уже вполне прилично гнулись, связки срослись, а Лес уже не хрипел при каждом вдохе – пора и честь знать прохлаждаться на церковных харчах. Настало время возвращаться на службу, о чем Лазурит предварительно написала Петру Архипычу, потому их уже ждали. По крайней мере, ей хотелось на это надеяться.

* * *

Так они и двинулись через весь город: Норма, покачиваясь и соскальзывая со спины кошкана, а Лес рядом, готовый подхватить, если сестра все же сверзится в весеннюю слякоть. С нее станется. Над Вотрой сияло точно умытое небо, и казалось, жизнь, до этого замершая и застоявшаяся, как вода в старом корыте, теперь снова была готова начать свой бег. Они срезали путь через Школярский и Мирской округи и довольно скоро оказались на Малой Присутственной, где и располагалось сыскное управление.

Норма съехала с Фундука и, в благодарность за прогулку, почесала красавца-кошкана под массивным подбородком. Тот ткнулся ей мокрым носом в ладонь. Лес с гордостью посмотрел на собрата, мысленно похвалив себя за то, что заблаговременно вычесал и выстриг тому все колтуны. Да и зимнюю шубу пора было сбрасывать… Шерсти набралось на три пары валенок командирского размера, и он прихватил ее с собой.

– А вдруг они вернулись? – вырвалось у Нормы, когда она подняла глаза на зарешеченные окна второго этажа.

Лес не ответил, только на щеках его заходили желваки. Тема Илая и Дианы приносила ему боль, сравнимую с продырявленным легким, поэтому ее не поднимали без крайней нужды. Но он все равно хотел надеяться на лучшее, ведь не представлял жизни без половины своей семьи.

«Хоть бы весточку подали, засранцы», – с горечью подумал Лес.

Сведя Дука на конюшню, они с сестрой зашли в здание управления. Там, как и всегда, суетились служащие – кто писал рапорты, кто совещался у карты города, кто суматошно вытирал пролитый на важные бумаги сладкий чай. Здороваясь с каждым встречным – Норма неловко, а Лес бодро и громогласно, заявляя о своем триумфальном возвращении, – они пробирались через общий рабочий зал к кабинету полицмейстера. Тут на глаза Лесу попался Егорка Коновалов. Хоть пострадали они почти в одно время, да только травма у него была куда тяжелее – как-никак открытый перелом, так что соглядатай до сих пор носил руку на полотняной перевязи.

– Ну что, брат, как поживаешь? – тут же подступился к нему Лес, только в последний момент передумав хлопать того по плечу.

– Поживаю, – неожиданно злобно процедил Егорка. – Да только не брат я ни тебе, ни вам подобным. Идите-ка, куда шли. Бесы проклятые.

Проводив полицейского растерянным взглядом, Норма посмотрела на Леса.

– Это что же, он так сильно на нас обижен?

Тот почесал в затылке.

– Похоже на то… Ничего, охолонет еще.

Сестра глубоко вдохнула и постучала в белую дверь кабинета.

Вместо ответа дверь распахнулась, и на пороге показался Петр Архипыч собственной персоной. Усы и брови его воинственно топорщились, он окинул рабочую залу суровым взором и только потом остановил его на замерших геммах.

– И что стоим? Заходите быстро, дела не ждут. Ишь, глазами хлопают…

Лесу Петр Архипыч нравился, хоть ему и казалось, что тот какой-то чересчур хлопотливый.

– Ну, – начал полицмейстер, как всегда бочком пробираясь за свой здоровенный стол. – Руки-ноги на месте? Котелки варят? Никто не при смерти?

– Да, Вашблагородие, никак нет, Вашблагородие, – прогаркал Лес, взбодрившись от такого приема.

Норма тоже что-то промямлила и сцепила руки, покачиваясь с пятки на носок. Ей бы поменьше терзаться, от терзаний, бывает, живот крутит. Но этого Лес не стал говорить, а то еще хуже расстроится.

– Вот и хорошо, вот и славно, – кивнул Петр Архипыч. – Потому как вы мне живыми нужны и здоровыми. Это где ж такое видано – чтобы своих свои же в лазарет отправляли, а?! – Неожиданно он разгневался, лоб налился кровью и собрался складками. – И это когда у меня каждый человек на счету! А на замену что? Тьфу, недоросль!

Последний пассаж Лес не понял, а потому пропустил мимо ушей.

– Все, немедленно отправляйтесь в Забродье. Господин городничий уже неделю требует разобраться, а над тем сам губернатор стоит! Перспективный промысел страдает, скоро все на воздух взлетит! Бегом и с песней!

Полицмейстер шлепнул на стол бумажку с ордером и адресом.

– И пока не разберетесь – никакого вам жалованья, – бросил он напоследок и погрозил пальцем.

На крыльцо они выкатились так, будто их выпроводили пинками. Норма прижимала к груди кулаки с зажатой в них бумажкой к груди.

– Похоже, все серьезно, – округлила она синие глаза. – Промысел, взрыв! Губернатор!..

– Хэ-э, – протянул Лес и закинул обе руки за голову. – Держу пари, пужают больше. Но служба есть служба, так что едем. Ты как, хочешь еще раз на Фундуке? Он пока не против.

– Нет, – Норма улыбнулась как-то напряженно, – ты давай на кошкане, а я лошадку возьму, так сподручнее.

Спустя час с небольшим они оказались в указанном месте. И это было полбеды.

– Святые серафимы! – воскликнула Норма, закрывая лицо.

– Да, благоухание небесное, – крякнул Лес придушенно и слез с Фундука. Если б он знал, что будет так, оставил бы зверя на конюшне, но, с другой стороны, он поклялся ему, что больше никогда и ни за что не оставит одного. И вот теперь кошкан яростно тер морду лапой.

Перед ними оказалось каменное здание, на вид совсем новое, с двумя кирпичными высокими трубами. Располагалось оно в промысловом районе Забродья, среди прочих мануфактур, но на самом его краю, так что отсюда отлично был виден главный собор, где жил сам Диамант и собирались его приближенные – глиптики.

Над дверью красовалась надпись крупными буквами: «Спичечная мануфактура Чемерициных», а ниже чуть помельче: «Огонь в каждый карман».

Лес призадумался, хотя мыслить мешала безднова вонь: «И на кой мне огонь в кармане?»

– Придется терпеть, – шмыгнула Норма и вытянула руки вдоль тела. – Мы не можем подвести Петра Архипыча!

И они вместе зашли в каменное здание.

Положение стало еще хуже. Внутри, несмотря на распахнутые окна, стоял едкий пар, от которого тут же навернулись слезы. Из-за чего редкие работницы мануфактуры с косынками на головах и обвязанными вокруг лиц тряпками казались неупокоенными душами на стылом болоте.

– Кто таковы? – подскочила к ним немолодая женщина. Из-за повязки ее голос звучал глухо. – А, сыскные. Это вам наверх, к хозяйке. Давно пора, – пробурчала она, отвернувшись и уже ни к кому не обращаясь. – Бродят где-то, а до нас никакого дела нет! Сколько можно… Беззаконие.

– Ты только на себя не бери. – Лес, зная характер сестры, предусмотрительно сжал ее плечо. – А то начнешь опять.

– Не буду, – буркнула Норма, настроение которой явно портилось с каждой минутой.

* * *

Но, разумеется, она приняла все близко к сердцу. Ряд непростительных оплошностей, допущенных отрядом, привел к тому, что страдают простые миряне! А ведь она предупреждала, втолковывала… Все мимо ушей. И искупить вину можно только трудовым потом и быстрым результатом – это она тоже понимала. А потому решительно и без стука вторглась в единственный кабинет наверху.

– Сыск Вотры! Прибыли по приказу городничего, – заявила Норма с порога.

Здесь, в закрытом помещении, было куда легче дышать. Кроме распахнутого настежь окна, здесь освежали воздух расставленные по углам стеклянные колбы с охапками лаванды и еще каких-то пахучих сухоцветов. За столом, уронив голову на скрещенные руки, сидела худенькая девушка лет двадцати с небольшим. Ее светлые волосы были уложены в сложную корону из кос, а когда она подняла голову, Норму поразила глубокая синева кругов под ее глазами и тяжелые, точно налитые свинцом веки.

– Сыск? – протянула девушка так медленно, будто в этом слове было, по меньшей мере, десять букв. – Ну зачем? Ну я же уже все сделала, все бессмысленно! Можете уходить, вы мне не помощники.

– Но городничий! И губернатор… – запнулась Норма.

Тут ее потеснил в сторону Лес.

– Любезная сударыня, мы люди служивые, запросто так уйти не можем. Так что, будьте добры, уж расскажите нам, что у вас здесь приключилось… помимо ароматов.

Если бы у Нормы не было совести, она бы присвистнула. Ишь как заговорил! От кого только нахватался?

– Ароматов, – нервно хмыкнула девушка. – Так и быть, для проформы расскажу, но тут дело уже решенное. Присаживайтесь, господа сыскные.

«Даже не заметила, что мы геммы, – удивилась про себя Норма. – Вон какая замученная».

От девушки и впрямь исходили серо-лиловые волны тоски и непомерной усталости.

Они с братом устроились на деревянных стульях напротив хозяйки мануфактуры. Норма пошарила по карманам и с досадой отметила, что ни карандаша, ни блокнота при ней нет, только мятая бумажка от Петра Архипыча. Значит, придется полагаться на память.

– Звать меня Чемерицина Ульяна Ильинишна, – начала хозяйка, с усилием потирая виски. – Недавно батюшка мой скончался и завещал мне мануфактуру, на которую жизнь положил…

– А что вы тут такое делаете-то? – полюбопытствовал Лес, беспардонно крутя головой. – Что за спич… спиц…

– Спички, зажигательные палочки. Такой чиркнешь – и огонь безо всякой мистерии загорается, – вдруг оживилась Ульяна Ильинишна. – Батюшка изобрел и мануфактуру эту построил. Очень полезная вещь, еще немного – и в каждый дом придут, в каждый…

– …карман, мы поняли, – подхватила Норма. – Так в чем проблема?

Хозяйка опять посмурнела.

– Кто-то ходит по ночам, в кристаллический фиолетовый фосфор конденсат отводит, дистиллированную воду, оттого и запах аммиачный этот проклятый…

– Я ничего не понял! – прямо заявил Лес.

Госпожа Чемерицина надменно хмыкнула:

– Ничего удивительного. Батюшка мой гениальный был алхимик! И делец, что даже важнее. Открытие много кто сделать может, а вот построить на нем промысел…

Пока Ульяна восхваляла своего покойного батюшку, взгляд Нормы то и дело норовил ускользнуть куда-то вбок, той за спину, где у стены притулился небольшой окованный железом короб с хитрым замком. Сам короб был небольшой, но было в нем что-то… тревожащее.

– Давайте подытожим, – нахмурилась Норма, у которой начинала побаливать голова. – Вы унаследовали от батюшки мануфактуру. Кто-то по ночам портит вам сырье. Все верно?

Ульяна Ильинишна поджала уголки губ:

– Если упрощенно, то да.

– И вы уже что-то предпринимали, чтобы это пресечь?

– Да что только я не делала! Работников меняла, – она принялась загибать пальцы, – штат сокращала, обыски проводила, стражу отдельную нанимала, систему подачи воды усложнила! Ночую здесь который раз – все без толку. Так или иначе – а все равно поутру одна картина. И знаете что? Нет сил моих больше, продам я его Зимецкой, и дело с концом. Пусть она дальше мается.

Лес, до тех пор сидевший вразвалку, вдруг подобрался.

– Зимецкой, говорите? Павлине Павловне, богачке во всем белом?

– Ей самой. – Ульяна скрестила худощавые руки на груди. – И что с того?

Геммы многозначительно переглянулись.

– Сударыни, если вы не против, я проведу осмотр территории, – галантно расшаркался Яшма и выскочил из кабинета, ничего не объяснив Норме.

Оставшаяся наедине с Ульяной Ильинишной, она откашлялась.

– Сейчас я задам вам еще несколько вопросов.

– Давайте, только побыстрее. – Хозяйка снова зевнула.

– Это вы стоите за порчей сырья?

Ульяна аж подскочила.

– Да как вы смеете?! Как только язык повернулся?! Да я бы никогда!

Она не лгала. Норма спокойно кивнула:

– Не волнуйтесь так, я обязана была спросить напрямую. Следующее: у вас есть враги?

– Они есть у любого дельца. – Хозяйка сложила руки на груди. – А если не враги, то недоброжелатели, завистники. Обратная сторона медали, которая кажется слишком блестящей, а на деле…

– Можете назвать кого-то конкретного?

– Нет, – как-то слишком поспешно отозвалась она.

– Вы кого-то покрываете? – напирала Норма. – Не стоит.

– Послушайте, – разозлилась Ульяна, – мы тут как в осаде уже которую неделю. На первый зов никто не пришел, так с чего мне доверять вам теперь? Получили приказ – действуйте, как умеете. Я все вам сообщила. – И нарочито громко зашуршала бумагами на столе.

– Хорошо, скажите только, возможен ли взрыв, о котором нас предупреждали?

Хозяйка спичечной мануфактуры фыркнула:

– Взрыв! Взрыв возможен всегда, было бы разумение, но только не при таком сочетании реагентов… Ах, вы же ни беса в этом не соображаете! Одним словом, нет. Только если злоумышленник не передумает и не захочет спалить здесь все.

Норма сделала мысленную отметку, чтобы после хорошенько обдумать.

Она попрощалась с Ульяной и уже собралась было уходить, как железный короб с хитрым круглым замком вновь привлек ее внимание. От него точно исходило свечение, но такое слабое, что Норма не могла распознать его цвет. Да и что там может быть такого? Раньше она видела подобное излучение только от живых существ или про́клятой земли ущелья.

– Напоследок, прошу, скажите, что в этом сундуке?

– А вы беспардонны. – Ульяна уперла руки в бока. – Может, мне еще карманы вывернуть, а? Я, между прочим, здесь пострадавшая сторона!

Лазурит сглотнула, но не позволила себе отступить.

– Если то потребуется, вывернете и карманы. Мы здесь ведем следствие, – ровным тоном произнесла она. – Что в сундуке?

Ульяна уязвленно поджала губы.

– Наследие моего батюшки, пожалуй. Но, что бы там ни было, я не знаю от него кода и не могу открыть. А я пыталась, – усмехнулась она криво, – уж поверьте.

И Норме пришлось поверить.

* * *

Леса она обнаружила на улице, в голых кустах черемухи, что росли поодаль.

– Ты объяснишься или мне додумывать?

– Сейчас, сейчас! – отозвался он, продираясь сквозь ветки, и позвал, свистнув: – Фундук!

Зверь тут же притрусил, на ходу отряхиваясь от слякоти.

– Что вы учудили? Взял и сбежал с опроса!

– Да мне мыслишка одна пришла, решил быстро проверить, пока мы здесь. Я подумал, Павлина Павловна могла кобольдов нанять через Макара, они ж теперь на одни приемы вхожи. А эти поганцы горазды незаметно проникать, куда скажут.

Догадка была неожиданная, но дельная.

– И как? Нашли подкопы?

– Не-а, ничего и близко похожего. Но факт остается фактом: Павлина Павловна…

– …заинтересованное лицо, – договорила Норма. – Тогда нам стоит переговорить с ней с глазу на глаз. Немедленно.

– Это само собой. – Лес взобрался на Фундука, пока Норма отвязывала от плетня казенную лошадь, спокойную кобылку с белой звездочкой на носу. – Но пока не поем, никакой больше работы.

Кто о чем, а Лес о еде! Норма показательно закатила глаза, хотя у нее самой проснулся аппетит.

– Наши монеты все в управлении.

– А вот и не все! – Брат прокрутил между пальцами серебряный. – Я угощаю.

Харчевня им по карману отыскалась неожиданно близко к центру, на площади Защитников. Где-то неподалеку сияла большими окнами «Госпожа селедка», куда водил их Макар, а у этого заведения даже вывески никакой не было, только приветливо распахнутая по случаю солнечного дня дверь, за которой громыхала посуда. Они заказали по плошке яичной лапши в сырном бульоне с зеленью, без мяса, но удивительно душистой, и по кружке кваса. Разумеется, Лес порывался взять пива, что разливали прямо из пузатых бочек через медные краны, но Норма завела нотацию про первый день на службе после перерыва, и он сник.

За дальним столиком ранние пташки из тех, что начинают заливаться с полудня, хором славили какого-то князя Конопушкина, защитника простых горожан. Норма озадаченно сдвинула брови – такой княжеской фамилии она не знала.

Вскоре геммам принесли горячий обед. Рыжеватая подавальщица смотрела на Леса до неприличия плотоядно и все норовила прижаться к нему крутым бедром, выставляя на стол плошки. Брат, судя по всему, был не против – лыбился во все зубы. А ведь недавно глаз не сводил с одной Дианы!

Пока девица не умостилась у него на коленях, Норма покашляла.

– У нас служебный разговор, – холодно сообщила она подавальщице.

Та громко фыркнула и напоследок склонилась к Лесу, демонстрируя щедрое декольте:

– Вы захаживайте, господин полицейский… Я завсегда тута.

И ушла, выразительно покачивая задом.

– Давай обсудим, что выяснили, – предложила Лазурит как можно спокойнее, безуспешно наматывая длинную широкую лапшу на ложку. – Мне вот удалось узнать, что взрыв возможен, но злоумышленник вроде как в нем не заинтересован. Только в саботаже. А, еще! Хозяйка явно кого-то подозревает, но не хочет говорить. Не заставлю же я ее…

– Что там думать, все шито белыми нитками. – Лес, не церемонясь, пил похлебку прямо из плошки, с шумом втягивая полоски разваренного теста. – Все дело в Зимецкой. Хочет она выкупить эти спички? Хочет. Нужны ей головешки вместо мануфактуры? Вестимо, нет. А Ильинишна эта просто не желает с ней ссориться, вот и не выдает.

– Но… – Норма не находила контраргументов. – И все же мне кажется, дело нечисто. Казалось бы, девушка не врет, однако много чего скрывает.

– Все что-то да скрывают, – пожал плечами брат, отставив плошку. – Не всегда это что-то преступное, может, какой грязный личный секретик.

Плюнув на приличия, оголодавшая Норма последовала примеру Леса и опустошила свою порцию.

– Хорошо! – заявила она, стукнув днищем плошки о жирную столешницу. – Едем к Павлине Павловне, а там посмотрим.

И они столкнули кружки с шипучим квасом, скрепляя уговор.

* * *

К счастью, они помнили, в каком из трех роскошных хранилищ располагается личный кабинет богатейшей промышленницы и меценатки Вотры. Также им повезло вызвать ко входу уже знакомого им начальника охраны и убедить его пропустить служивых к госпоже Зимецкой.

После доклада им дозволили пройти в изукрашенные золотом двойные двери.

– О, сыскные! – поприветствовала их госпожа Павлина Павловна. Вид у нее был самый безобидный: повязав поверх белого парчового платья передник в оборках, она в одиночестве неторопливо поливала из фарфоровой леечки какой-то белесый кучерявый папоротник в большой кадке. – Не ждала. С чем пожаловали? У меня для вас сейчас нет заданий, к счастью.

– А вы нам зубы не заговаривайте, госпожа Зимецка, – с порога ринулся в бой Яшма. – Нам все известно!

Норма за его спиной придушенно пискнула, но он решил взять начало переговоров на себя, так вернее.

– О, – вскинула брови Павлина Павловна. – Прямо-таки все? И как ощущения, не жмет?

– Лес, не надо!

– Нам известно, – как ни в чем не бывало продолжил он, – что вы преступным образом пытаетесь склонить владелицу спиц… спичечной мануфактуры Чемерицыну Ульяну Ильинишну к продаже оной мануфактуры!

– Опять! – всплеснула руками Павлина Павловна, отчего вода брызнула из носа леечки на паркет из белого ясеня. – Опять эта мануфактура несчастная, чтоб ей пусто было!

– Вот! – наступал Лес, внутренне ликуя. – Налицо преступное намерение.

– Да он не это хотел сказать! – вцепилась ему в рукав Норма. – Мы просто пришли спросить…

Госпожа Зимецка пронзила обоих льдистым взглядом и горделиво расправила плечи.

– Если бы я вас не знала лично, немедленно выставила бы вон и на форму бы не посмотрела. Каковы наглецы!

В образовавшейся паузе, пока меценатка гневно раздувала ноздри и снимала передник, Норма тихо выступила вперед.

– Но вы нас знаете, госпожа Зимецка. Знаете, как мы работаем.

Все шло точно по плану Леса.

– Ох, мало мне проблем! – Павлина Павловна медленно опустилась за свой белоснежный стол, украшенный костяными вставками и костяным же письменным прибором. – Сначала иск из Гильдии торгов, потом разбирательство с Имперской ассамблеей, теперь еще ваши щенячьи носы! Подумать только – якобы я нарушаю антимонопольный закон! Разве есть моя вина в том, что я лучше прочих веду свои дела? Что развиваю, расширяю их, даю людям рабочие места? Какое в этом преступление?

– Павлина Павловна, – Норма осторожно шагнула еще ближе, – мы вас крайне уважаем, но обязаны выяснить, кто вредит мануфактуре. И мы не от гильдии или ассамблеи, мы по приказу городничего…

– И губернатора, – поддакнул Лес. Теперь сестре вести беседу, но и важных аргументов лучше не забывать.

– Значит, Платон Демьянович и барон Анкерис тоже уже в деле, – протянула Зимецка, подперев щеку кулаком. – Видать, сильно я кому-то насолила… Но на это меня не поймать, здесь у меня все чисто, – вдруг решительно заявила она. – Сдалась мне эта мануфактура. Слушайте внимательно, а потом не говорите, что не слышали. Предложение о покупке мне сделала барышня, назвавшаяся наследницей хозяина. Причем она мне сразу не понравилась – подкараулила меня за полночь на выходе из дома, где я гостила. Неслыханно! Трясла документами, цену предлагала мизерную, учитывая перспективы развития. Я сразу заподозрила подвох, но предложила продолжить переговоры днем, на что получила решительный отказ. Затем девица скрылась.

– Но на этом дело не кончилось? – нахмурилась Норма.

Лес испытывал к Павлине Павловне стойкую неприязнь. Та вертела людьми, как хотела, используя почти неограниченную власть денег. Еще эти ее манеры, белые меха и тряпки, будто она помешана на цвете первого снега… Она и их, сыскных геммов, хотела купить, разве что вывернулась с пожертвованием, а они тогда были на мели. Но, наблюдая за реакциями сестры, он понял, что Зимецка не врет. Пока не врет.

– Разумеется, нет. – Меценатка надула губы. – Мы, ко… коммерсанты, отличаемся от прочих особо живым умом и любознательностью. Так и только так можно пинать этот заскорузлый мир вперед, к прогрессу. Я провела глубокую рекогносцировку.

– Чего? – не понял Лес.

А Норма поняла и ахнула:

– Вы шпионили за ними?!

– Голубушка, правильнее будет назвать это промысловой разведкой, – наставительно заметила Зимецка. – Я отправила своего человека под видом рабочего, и тот провел для меня расследование. Оказалось, в бумагах покойного владельца не все так прозрачно. Подождите, у меня где-то была копия, то есть список с одного любопытного документа.

Она подошла к украшенному перламутром и жемчугом вычурному бюро и, открыв его маленьким ключом, извлекла из ящичка свернутую в трубочку бумагу.

– Вот, полюбуйтесь. Завещание того самого алхимика, изобретателя фиолетового фосфора. Да, само открытие достойно внимания, но…

Геммы разом уткнулись в документ.

Норма зачитала вслух:

– «Все, что имею, завещаю Ульяне (Марьяне) Ильинишне Чемерициной…» Подождите, у нее что, двойное имя?

Павлина Павловна загадочно улыбнулась и забрала документ.

– Вовсе нет. Мое расследование на этом не остановилось. Я задалась тем же вопросом и выяснила, что никакой Марьяны не существует. Ее нет ни в реестре, ни в церковных книгах – нигде. Кроме как в завещании. Это и заставило меня усомниться в целесообразности покупки мануфактуры. Я только за честные сделки, а эта дурно пахнет…

– К слову о запахе, – вклинился Лес. – Раз уж вы так много разнюхали, может, знаете, зачем портить сырье?

– И раз вы отказались от сделки, почему хозяйка по-прежнему уверена, что может продать вам свое дело? – добавила Норма, теребя ленту в косе.

Павлина Павловна постучала себя длинным ногтем по напудренной щеке.

– Хм… Единственное, что приходит в голову, тот, кто учинил это с фосфором, неплохо разбирается в алхимии, иначе сделал бы что похуже. Видимо, не хотел вредить промыслу слишком сильно. А что до второго… – Она покосилась на Норму. – Это так важно?

– Не забывайте про иск, – надулась сестра. – Если не мы, гильдия все равно все выяснит.

– Хорошо, – вздохнула Зимецка. – Я сделала встречное предложение, снизив цену мануфактуры еще больше. Между прочим, мне ее еще восстанавливать, расширять, совершенствовать!

«Вот же бессовестная баба», – подумал Лес, но ему хватило сдержанности не произносить этого вслух. Все же кто бы что ни говорил, а тупицей он не был.

– Это все? Надеюсь, что да. Мне пора, у меня слишком плотный график. – И Павлина Павловна помахала руками, точно отгоняла назойливое животное от своих пышных юбок. – Идите, досаждайте расспросами кому-нибудь менее занятому!

– Пока все, – нехотя согласилась Норма. – Спасибо за ответы.

– Но мы можем прийти еще, – бросил на прощание Лес. А пусть не расслабляется!

– Не сомневаюсь, – закатила глаза Зимецка. – К слову, голубушка, что это вы все на мои туфельки поглядываете, мм? – И поболтала под столом ногами, обутыми в белые атласные черевички с алмазными пряжками. – Так нравятся?..

– Д-да, красивые, – выдавила Норма и выскочила из кабинета вон.

Когда они спускались по лестнице, уворачиваясь от снующих туда-сюда служащих хранилища, Лазурит вполголоса спросила брата:

– И зачем ты устроил эту сцену? Она же дико разозлилась, едва не выгнала нас!

– Эхе… – довольно ухмыльнулся Яшма. – Не выгнала бы, точно говорю. Вышла из себя, да, зато быстро раскололась и все выложила. А так бы юлила добрый час. Тебе оно надо?

Норма пробурчала что-то о сомнительных методах, но больше сердиться не стала. Все же она отходчивая, пусть и строит из себя порой саму строгость.

Снаружи их дожидались лошадь и Фундук. Вернее, лошадь старалась как можно сильнее оттянуть привязь и оказаться как можно дальше от кованого забора, где ее оставили, а вот кошкан затеял мериться силами с собратом, что охранял здание. Оба зверя утробно завывали, прохаживаясь вдоль прутьев, выгнув спины и распушив шерсть, отчего казались вдвое крупнее обычного. Изредка вой срывался на грозное шипение и демонстрацию длинных клыков или кто-то бил лапой по преграде, как бы досадуя, что не может добраться до оппонента, чтобы навалять ему как следует. На эту картину с живым интересом таращились стражники «Тезауруса» и, кажется, даже делали ставки.

– Отставить битву. – Лес привычно оттянул ездового кошкана за шкирку. Тот мгновенно угомонился, чем разочаровал стражей. – Зрелища не будет, – рыкнул на них Яшма и сел зверю на спину.

Норма, тем временем, с грехом пополам успокоила лошадь и взобралась в седло.

– Если ты такой хитровыделанный, давай предлагай, как быть дальше, – устало сказала она, равняясь с кошканом.

– Дальше мы едем домой, сестрица. Видишь, вечер уже. А с утра решим.

Норма было возразила, что вредитель атакует мануфактуру по ночам и им бы, по-хорошему, сразу устроить засаду, но быстро сдалась.

Хорошее слово «дом», не ко всему его применишь, но именно так Лес называл сыскное управление, что стояло на Малой Присутственной, и ничего в груди не екало в противоречии. Славно.

* * *

На самом деле Норма рассудила, что пока три составляющие дела – мануфактура, ее хозяйка и Павлина Павловна – находятся в относительном равновесии, взрыва не будет. Да и Лес хоть и бахвалился хорошим самочувствием, но восстановление еще не закончилось, и она видела испарину на его высоком лбу. Брату следовало отдохнуть.

Еще она хотела хоть на словах, но отчитаться перед Петром Архипычем, но в управлении его уже не оказалось. Потому они с братом отправились наверх, в жилые комнаты, где полагали попить чаю и обсудить планы на завтра. Норма с содроганием представляла, как зарос пылью второй этаж и высохло их несчастное растение, так что их ждала еще и вечерняя уборка.

Однако дощатый пол в коридоре был подозрительно чист. Лес, не обратив на это обстоятельство внимания, сразу двинулся в сторону комнаты юношей, чтобы оставить там мундир и сапоги. Не успела Норма последовать его примеру, как брат завопил:

– А ты что тут забыл?!

За доли секунды в сердце вспыхнула невозможная надежда.

– Илай! – воскликнула она, разворачиваясь на каблуках. Но искра радости тут же угасла.

На узкой койке у стены, где раньше спал Янтарь, вытянулся Октав.

В домашней одежде. Растрепанный. В окружении конфетных бумажек и с книжицей «Что в кармашке у графини?» в руке.

Трое геммов несколько секунд мерили друг друга изучающими взглядами.

Потом Октав медленно, точно пирог в печи, начал наливаться румянцем и сунул затрапезный томик под тюфяк, будто что-то непристойное.

– Вы уже вернулись… Мне никто не сказал.

И, неуклюже поднявшись с койки, встал перед Лесом, который был выше Турмалина на добрую пядь.

– Я…

И тут Лестер порывисто притянул Октава к себе за плечи и стиснул в медвежьих объятиях так, что инквизитор только охнул.

– Спасибо тебе, брат. Если бы не ты… В общем, спасибо.

Октав похлопал его по спине то ли в ответ, то ли намекая не душить.

– Не стоит благодар… кхе.

Наконец Лес его отпустил, а Норма поняла, что все это время стояла, скрестив руки на груди.

Она прекрасно помнила, будто это было пару часов назад, как Октав обездвижил взбесившуюся Рахель и расквасил ей нос. А после заявил, что уходит из Инквизиции. Только, раз за разом прокручивая ту сцену в голове, Норма каждый раз задавалась вопросом – возможно ли это? Служба геммов пожизненная, и не им выбирать, где ее нести.

– Октав… – начала она, толком не зная, что сказать, как спросить. – Не хочешь объясниться?

– Пожалуй. – Он запустил пальцы в волосы. – В общем, меня перевели и…

– Да что мы как нелюди какие тут в дверях стоим! – повысил голос Лес. – Я сейчас метнусь по-быстрому… Норма, дай денег!

– Не дам!

– В кубышке есть и моя доля, – напомнил брат, и ей пришлось сдаться. Конечно, она понимала, чем все кончится, и упираться значило бы обидеть Леса. А такой ошибки она не хотела повторять.

– Только не бери слишком много, – попросила она. – Нам завтра же надо раскрыть это дело.

Довольный Лес умчался, сжав в кулаке три серебряные монеты, а Норма отчего-то заперлась в девичьей. Даже дверь спиной подперла. Ей было не по себе, еще хуже стало бы, реши Октав поговорить с ней наедине, но он даже не попытался. Что ж, это к лучшему.

После всего, что случилось, она решительно не знала, как к нему относиться. Да и не хотела знать.

Чтобы успокоить нервы, она взялась за тряпку и принялась вытирать пыль с подоконника, изголовья кровати и сундучков. Когда она дышала на пятнистое зеркало, пытаясь привести его в достойный вид, раздался топот мягких сапог Леса вверх по ступеням управления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.