Евгений Сухов
Ловушка для стервятника

© Сухов Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть I
Темная сторона Суконки

Глава 1
Убийство семьи Кузьминых

1948 год, начало июня

Подле деревянного дома, где произошли трагические события, как это бывает нередко в подобных случаях, собрались родственники, соседи и просто знакомые, которые сочувственно говорили о погибших и поминали их добрым словом.

– У какого же изувера на немощных стариков рука поднялась! У них даже и воровать-то нечего было, столько лет прожили, а ничего толком и не нажили…

У входа в старый, но еще крепкий сруб с небольшим дощатым пристроем стоял ладный сержант милиции лет двадцати пяти, на отглаженном кителе которого был прикреплен орден Отечественной войны I степени и медаль «За оборону Сталинграда». Строгое лицо подчеркивало драматизм случившегося и отбивало желание у собравшихся пройти в дом и посмотреть на убиенных.

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майор Виталий Щелкунов подрулил к крыльцу дома на стареньком «М‐1», потеснив собравшихся, и бодро выбрался из автомобиля. «Эмка», несмотря на вполне приличный вид, в действительности являлась самым настоящим инвалидом (успела в первые годы войны немало поколесить по фронтовым дорогам): кузов, пробитый осколками во многих местах, был тщательно залатан и покрашен; пружины и рессоры, изрядно изношенные, ощущали малейшую колдобину; на малых оборотах машину пробивали значительные вибрации, что свидетельствовало о проблемах с рулевым приводом. Легковой автомобиль уже значительно потерял свое главное свойство – высокую проходимость, но для городских условий вполне подходил.

Собравшиеся, признав в прибывшем Щелкунове высокое милицейское начальство, охотно расступились. Милиционер, стоявший у входа в дом, еще более распрямился, показав гвардейскую стать. Виталий Викторович вошел в полутемные сени и едва не столкнулся с вышедшей навстречу следователем лейтенантом Зинаидой Кац.

– Доложите, – произнес он коротко.

– Тупым тяжелым предметом, предположительно обухом топора, был убит семидесятипятилетний хозяин дома Филипп Степанович Кузьмин. Этим же предметом была убита его жена, семидесятилетняя Клавдия Петровна Кузьмина. Никаких следов взлома на двери нет, на замке также отсутствуют какие-либо механические повреждения. Предположительно, убитая супружеская пара знала своего убийцу и поэтому впустила его в дом.

– Старо как мир… Нас убивают те, кому мы доверяем… Орудия убийства найдены? – спросил Виталий Викторович.

– Никак нет, товарищ майор, – произнесла Зинаида Кац. – Ищем, но пока безуспешно. Скорее всего, преступник забрал орудие убийства с собой.

Майор Щелкунов прошел в комнату, где уже находился эксперт-криминалист капитан Герман Иванович Левин – худощавый сорокалетний мужчина с заостренным лицом. Присев на корточки, он рассматривал белесый след от ботинка, отчетливо отпечатавшийся на деревянном гладком полу. Посмотрев на старшего оперуполномоченного капитана Валентина Рожнова, попросил:

– Валя, запечатлей вот этот след. Постарайся почетче. Так, чтобы рисунок подошвы был хорошо виден.

– Сделаю, – ответил Рожнов, склонившись. Ярко полыхнула вспышка, за ней еще одна, столь же ослепительная.

Подле различных домашних предметов, разбросанных на полу, лежали небольшие квадраты картона с написанными на них черными цифрами. Стоптанная тапочка без задников, слетевшая с правой ноги старика, значилась под номером «5». Стараясь не наступать на оставленные следы, Валентин сфотографировал и ее.

Заметив подошедшего начальника Щелкунова, капитан Левин распрямился и, пожав протянутую руку, негромко произнес:

– Здравия желаю, товарищ майор.

– Что можете сказать по этому делу, Герман Иванович?

– На теле наблюдаются поздние трупные изменения. Судя по окоченению верхних и нижних конечностей, смерть наступила где-то восемнадцать – двадцать часов назад… По моему предположению, хозяева сами впустили в свой дом убийцу. Это даже видно по тому, что никаких следов разрушения в первой половине дома не обнаружено. Убийца довольно основательно потоптался в центре горницы, прежде чем ударить старика по голове чем-то тяжелым. Возможно, что они даже о чем-то спорили, а потом, когда старик повернулся к преступнику спиной, тот ударил его по затылку. Судя по нанесенному удару, убийца был немного выше среднего роста, старик ведь тоже не маленький… Более точно может сказать судебно-медицинская экспертиза… По тому, как расположено тело следующей жертвы, пожилой женщины, можно предположить, что Кузьмина пыталась убежать от убийцы, но тот ее догнал и также ударил тем же самым предметом, предположительно обухом топора.

– А чем занимался потерпевший? – спросил майор у стоявшего рядом Валентина Рожнова.

– Кузьмин работал в артели. Делал из металла всякую посуду, говорят, что был очень хорошим мастером.

Осмотрев помещение, майор заметил:

– Что-то не заметно, что он хоть как-то разжился на своей работе.

– Соседи сказали, что особого добра у него не было. В основном покупал детскую одежду для внуков, передавал деньги сыновьям, они у него многодетные. У одного трое детей, а у другого четверо… Так что преступник наведался к нему неслучайно. Нашел предлог, чтобы зайти, например мог заверить, что хочет заказать сковородки или залатать какую-нибудь кружку.

– Все может быть, – хмуро отозвался Виталий Викторович и прошел в соседнюю комнату, где увидел на крашеном полу распластанную пожилую женщину в выцветшем стареньком сарафане. Ее правое колено было немного выставлено вперед, как если бы и после смерти она продолжала свой бег. Одна рука отставлена в сторону, другая располагалась у ее посиневшего сморщенного лица, словно женщина пыталась укрыться от разящего удара. Череп от сильного удара значительно деформирован, волосы неряшливо слиплись от выступившей крови, вокруг головы образовалась запекшаяся красная лужица. Смотреть на такое зрелище было больно; грудную клетку сдавило, стало трудно дышать, и Щелкунову пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы восстановить дыхание.

В комнате скудная обстановка. Из роскоши лишь старинный тяжелый комод из темного дерева, стоявший с выдвинутыми ящиками, да шкаф с распахнутыми дверцами. На полу в беспорядке валялись разбросанные вещи, большей частью детские распашонки и куски цветной материи. Наиболее ценное убийцы унесли с собой.

– Кто первым обнаружил трупы? – посмотрел Виталий Викторович на Рожнова, вошедшего следом.

– Валютин Семен Измайлович, двадцать лет. Фрезеровщик семьсот восьмого завода.

– Где он?

– Дожидается на улице.

– Пригласи его сюда, хочу побеседовать.

– Есть, – отозвался Валентин Рожнов и тотчас вышел за дверь.

Через несколько минут капитан вернулся с парнем невысокого роста, беспокойно мявшим в руках серую матерчатую фуражку с поломанным козырьком. Пошел уже второй час, как он находился на месте преступления, дважды порывался уйти, ссылаясь на то, что у него вторая смена на режимном заводе, за опоздание может последовать уголовная ответственность. Но молодой капитан с какой-то настойчивой обходительностью советовал ему дождаться начальника отдела по борьбе с бандитизмом майора Виталия Щелкунова.

– Товарищ майор, мне сегодня еще работать во вторую смену, и мне нужно…

– Я вас не задержу, – перебил Виталий Викторович. – Во сколько вы пришли в дом к Кузьминым?

– Еще восьми даже не было, – ответил парень.

– А почему так рано?

Парень пожал плечами и сказал:

– Филипп Степанович мне сам так назначил. Я и не возражал, жену еще хотел на работу проводить. Вот только кто же знал, что так оно обернется?

– Вы далеко живете?

– Нет, совсем рядом, на Лядской, – махнул он рукой в направлении Лядской улицы.

– А какая причина для столь раннего визита?

– Кастрюля у нас большая прохудилась. А без нее как без рук! Воды не подогреешь, щи не сваришь… Попросил его залудить. Я уж не первый раз к Филиппу Степановичу обращаюсь. В работе с железом он мастер: и запаяет как нужно, и послесарит как положено… точнее, был, – поправился он, смешавшись.

– Понятно… И вот вы подошли к двери, и что было дальше?

– Постучался, как положено. Мне никто не ответил. Я толкнул дверь и вошел.

– Семен, а вам не показалось странным, что дверь открыта?

Свидетель отрицательно покачал головой. Он мял кепку, выкручивал.

– Не показалось. Они ведь и раньше не всегда закрывали дверь. От кого тут хорониться? А потом, уже утро, чего бояться?

– Вы вошли – и дальше что?

– В сени я вошел… Окликнул их поначалу, мне никто не ответил… Даже тогда я ничего не заподозрил. Старики ведь, подумал, может, не расслышали, слух уже не тот… А когда уже прошел в горницу, то увидел лежавшего на полу Филиппа Степановича, вокруг его головы кровь… Внутри как-то сразу все оборвалось, – признался парень. – А потом глянул в другую комнату, а там и хозяйка тоже лежит. Мертвая… Ну я и пошел в милицию, сообщил. А потом мы с товарищем милиционером вернулись и стали вас ждать.

– А вы можете найти здесь вашу кастрюлю? – поинтересовался майор Щелкунов, посмотрев на руки свидетеля. Теперь кепка находилась в правой руке. Ладони парня успокоились.

– А чего ее искать? – удивленно пожал он плечами. – Вон она стоит, – указал он на трехлитровую кастрюлю, покрытую коричневой эмалью, стоявшую на полу у стены. – Видно, Филипп Степанович специально вынес ее поближе, чтобы мне сразу отдать. Можно я ее возьму?

– Возьмете ее позже, обещаю. А сейчас наши эксперты должны исследовать ее на предмет отпечатков пальцев. Может, вы заприметили кого-нибудь около дома?

– Никого не видел, – отрицательно покачал головой свидетель. – Иначе бы я вам сразу сказал.

– Что ж, можете идти. Ваш адрес у нас есть, так что, если понадобитесь, мы вас позовем.

Попрощавшись, Валютин тотчас проскользнул в полуоткрытую дверь.

– Можете сказать, сколько было преступников? – повернулся майор Щелкунов к криминалисту, когда свидетель вышел из комнаты.

– С большой долей вероятности могу утверждать, что грабитель был один. Взгляните сюда, – указал капитан Левин на четкий отпечаток. – Он старательно обходил тела убитых, опасался наступить на разлившуюся кровь, но наступил на кусочек мела, который, видимо, выкатился из шкафа. Отсюда такой четкий отпечаток сапога. Других следов – обуви, ступней, – кроме как самих хозяев, не обнаружено.

– Может, злоумышленник на чем-то приехал? Ведь должен же он был как-то вывозить награбленное добро, – высказал предположение Щелкунов. – Машина или телега какая-нибудь?

Капитан Левин отрицательно покачал головой.

– Это вряд ли… Снаружи дома следов ни от транспортных средств, ни от повозки обнаружено не было.

– Может, он вещи куда-то запрятал? – посмотрел Виталий Викторович на Рожнова.

– Все обыскали, товарищ майор, ничего не нашли.

– Значит, получается, что он взял не так уж и много, если сумел унести все с собой. Сложил в мешок и ушел. Получается, что ни улик, ни отпечатков пальцев, кроме этого следа в комнате, у нас не имеется? – хмуро посмотрел майор Щелкунов на криминалиста.

– Выходит, что так. Но могу подтвердить версию, что убийца был выше среднего роста.

– Соседей опросили? – Виталий Викторович перевел взгляд на капитана Рожнова. – Может, кто-то из соседей видел человека, выходящего из дома пострадавших? Знаете, как это бывает: кто-то вышел на улицу покурить, кто-то с собакой пройтись?

– Я опросил всех соседей, – с готовностью отозвался капитан. – Никто ничего не видел.

Майор Щелкунов вышел из избы. За последние полгода это было третье убийство, случившееся на Марусовке. Последнее произошло неподалеку от пекарни, в которой когда-то в две смены выпекал кренделя будущий пролетарский писатель Максим Горький, там же он и спал на мягких мешках. Весьма невесело он отзывался об этом периоде своей жизни в автобиографической трилогии о Казани. Внешний вид Казани мало с тех пор изменился…

Основателем Марусовки считался бывший сапожник Лупп Спиридонович Марусов, чьи предки, итальянские купцы, прельстившись значительной маржой, прибыли в Петербург из Венеции двести лет назад. Затем многочисленное потомство разорилось и разбрелось по всей Российской империи, поменяв купеческое сословие на мещанское. От прежней родословной у них оставались только римские имена да унаследованная фамилия, происходившая от имени Мария, столь почитаемого на Апеннинском полуострове. Кто бы мог подумать, что через сотни лет у одного из отпрысков Марусовых вдруг неожиданно проснется страсть к коммерции и он на долгие годы впишет свое имя в историю города как успешный коммерсант.

Поднакопив деньжат, Лупп Марусов купил поначалу деревянный одноэтажный дом на Рыбнорядской улице[1], в котором разместил разночинную молодежь за умеренную плату. Сдавать квартиры внаем оказалось весьма прибыльным делом. Через несколько лет предприимчивый Лупп Марусов, теперь уже уважаемый купец, воздвигнул еще около тридцати одно- и двухэтажных строений, в которых размещалось около двух тысяч квартир, заполнявшихся малообеспеченными студентами. После смерти Марусова дома были перепроданы.

Молодежь, склонная к кучному проживанию, охотно принимала в квартиры менее удачливых собратьев, по воле окаянной судьбы оставшихся без жилья, а потому число жильцов порой увеличивалось едва ли не вдвое.

Веселые, склонные к застольям и многим похабным развлечениям, зараженные революционной бациллой, студенты нередко проводили вечера в загульных застольях и жарких спорах. А потом, дружески обнявшись с оппонентами, гурьбой шли в местные бордели, каковых в Марусовке всегда было немало, а с появлением студентов их количество увеличилось многократно. Отходя от жестокого похмелья, студенты и разночинцы топали на Старо-Горшечную улицу, в бакалейную одноэтажную лавку Андрея Деренкова (хозяина двух пекарен и булочной, человека простого, с добродушным лицом), при которой была лучшая в городе библиотека, где было немало редких и даже запрещенных цензурой книг.

Марусовка во все времена значилась в сводках полиции как место, где собираются неблагонадежные политические и уголовные элементы. Дня не проходило, чтобы на Марусовке не приключилось поножовщины; случалось, что конфликты перерастали в самые настоящие побоища со смертоубийствами. Даже с приходом советской власти образ жизни ее обитателей мало изменился – все та же разгульность и вольница. Только прошедшая война, вычистившая значительную часть ее обитателей, заставила малость поутихнуть ее старожилов и отступить от прежнего образа жизни.

Всплеск преступности в Марусовке произошел после возвращения с войны фронтовиков. Привыкшие к оружию отставные рядовые и бравые сержанты нередко пускали его в дело в разгар горячих споров как последний убедительный аргумент; зачастую смертоубийства случались по пьяному делу, когда видели в спорщике не человека, имевшего собственное мнение, а неприятеля во вражеском окопе.

Все три случая убийств, произошедшие в последние недели, походили один на другой: жертвами становились старики, неспособные оказать должного отпора. Бандиты, пользуясь доверчивостью пожилых людей (старики, как и дети, склонны к простосердечности), заходили в их дома, после чего жестоко убивали, забирали все самое ценное и уходили незамеченными. Немногие свидетели, видевшие одного из убийц в потемках, утверждали, что он высокого роста, носит военную или милицейскую форму; по выправке напоминает военного. Особых примет не обнаружено.

Нынешние убийства никак не укладывались в неписаные правила Марусовки: убивать и грабить стариков считалось делом отвратительным, а потому среди коренных обитателей глухо клокотало возмущение.

– Папироской не угостишь? – подошел к Виталию Викторовичу крепкий брюнет лет сорока. Манера держаться, блатной флер, наколки на пальцах выдавали в нем человека бывалого, много повидавшего. Такие люди стараются держаться от милиции подальше, только большая нужда может заставить их приблизиться. Похоже, что таковая назрела.

Щелкунов вытащил распечатанную пачку «Беломорканала» и, выбив из нее папиросу, протянул брюнету (от внимания майора не укрылось, как лицо брюнета дрогнуло).

– «Беломорканал», значит… Памятные места!

– Приходилось бывать? – щелкнул трофейной зажигалкой Виталий Викторович и поднес крохотный огонек к лицу брюнета.

– А то как же! Пять лет у хозяина протянул! Благодарствую. – Он раскурил папироску. – Каждый второй «Ударник». Вот только значков не выдавали… Я ведь не только на Беломорканале чалился, а еще и на Соловках побывал. – Глубоко затянувшись, он закрыл глаза, с минуту подержал в легких дым, а потом выдул его тонкой упругой струйкой. – Помню, в двадцать девятом к нам «буревестник революции»[2] приезжал с большой свитой. Даже в трудовой колонии побывал… Я тогда рядом с ним стоял… Вот как тебя видел! Привет ему с Марусовки передал, сказал, что о нем там не позабыли. А некоторые даже его сладкие кренделя помнят, что он выпекал.

Рассказ брюнета майора заинтересовал.

– И что же он ответил? – спросил Щелкунов.

– А ничего! Посмотрел на меня как-то пристально, а потом сразу из барака вышел. Да и Шаляпин тут у нас на Марусовке проживал, дружок Горького. На соседних улицах жили. Вот в том флигелечке Шаляпин родился, – указал брюнет на покосившийся пристрой. – Теперь в нем моя тетка двоюродная обитает. Это ведь потом он стал пением на жизнь зарабатывать, а в молодости хорошим кулачным бойцом был. Вся Марусовка им гордилась! На стороне Суконной слободы с татарами дрался. Этим и копеечку хорошую заколачивал. Шаляпин ведь роста немаленького был, размах руки широкий, если кому в репу попадало как надо, так тот уже и не вставал… На Марусовке еще немало осталось людей, кто с ним на Кабане против Татарской слободы бился. Глядя на него, ведь и не скажешь, что лихой кулачный боец… А ведь потом всю сознательную жизнь прожил так, как будто бы барином родился. И выезд у него собственный, и шубейка на плечах соболиная. Вот что значит марусовская закваска! А Горький все булки свои продавал. И хорошую маржу от этого имел. Чувствовалась в нем купеческая жилка! Вот Луначарский сказал, что Горький – «буревестник революции, убежденный марксист, первый по времени пролетарский писатель. А ведь когда я чалился, все книги его прочитал… И вот хотелось бы спросить, что же этот «пролетарский писатель» тогда все про купцов писал. И хорошо писал, прекрасно знал, как они живут, потому что сам был из купцов!

Накативший порыв ветра откинул ворот рубахи уркагана, обнажив наколотый на левой груди профиль Сталина. Рассудительный уркач был масти непростой: такие знатные портреты накалывают обычно уголовники, просидевшие в местах заключения не менее десяти лет, занимавшиеся серьезным воровским промыслом и имевшие в преступной среде значительный авторитет. Существовало поверье, что расстрельная команда не станет стрелять в профиль вождя, наколотый на груди у пахана. Некоторая сермяжная правда присутствовала – майор Щербаков и сам мог припомнить немало примеров, когда ситуация пересматривалась и расстрел заменялся двадцатью пятью годами в лагерях.

Указав на татуировку Сталина, Виталий Викторович поинтересовался:

– А если надумают тебя в спину расстрелять, что тогда?

Табачок сближал – курили как старые добрые приятели. Делить между собой было нечего, да и повода для ссоры не существовало. Но вместе с тем каждый из них ощущал, что между ними проходит глубокая межа, перешагнуть которую невозможно.

Заговорщицки улыбнувшись, урка произнес:

– А на спине у меня товарищ Ленин выколот.

– Значит, все предусмотрел. Но ведь с прошлого года расстрельную статью отменили.

– А у нас ведь как? Сегодня отменили, а завтра вновь ввели. Товарищ Ленин с товарищем Сталиным на теле правильного бродяги лишними не станут.

Уркаган вновь поднес папиросу ко рту, и на ребре ладони вора Виталий Викторович увидел затянувшуюся глубокую клочковатую рану, каковую оставляет только коварный осколок.

– Воевал? – спросил Щелкунов.

– Довелось, – неохотно отозвался уркаган, – в сорок четвертом.

Папироса была докурена, бросив окурок на землю, он придавил его носком сапога.

– На Первом Украинском. На Сандомирском плацдарме меня крепко шарахнуло. Даже не знаю, как уцелеть удалось… На зону мне сейчас нельзя. Сейчас там такая резня идет по всем лагерям, что не приведи господь! Живым мне уже оттуда не выбраться… Даже для корешей, с которыми десятку отмотал, я уже ссученный… Я вот что хотел сказать тебе от нас от всех… Вижу, что ты тут главный и мужик вроде бы дельный. И без закидонов! Мы тут на Марусовке ошалели все от увиденного. Старики совсем, вреда от них никакого. Божьи одуванчики. Всю жизнь здесь прожили… У какого гада на них рука могла подняться, ума не приложу! Ясно, что свои такое сотворить не могли. Такой замысел не утаишь, мы бы их просто порвали на куски! Кто-то из чужих совершил.

– Я тоже так думаю, а сам ты ничего такого не заприметил? Может, какие-то пришлые здесь шастали? Ты ведь всех тут знаешь.

– Да разве тут углядишь за всеми! Залетных тоже немало, бабки хаты сдают, тем и живут… Народ меняется едва ли не каждый день. Но если бы кто-то из них, то мы бы все равно знали. Такое не скроешь, они ведь все у нас на виду.

– Ты здесь старший, что ли? – спросил Виталий Викторович, внимательно посмотрев на уркагана.

Во рту было горько от выкуренного табака. Следовало бросать эту скверную привычку, но как это сделать, Щелкунов пока не представлял.

– Можно и так сказать. А ты думаешь, что только милиция за порядком присматривает? – усмехнувшись, произнес уркаган. – Вот разругаются соседи в пух и прах, а мужики между тем друг другу морды набьют, что им делать? В милицию, что ли, бежать жаловаться? А ведь им и дальше вместе жить. Обращаются ко мне, говорят, разреши наш спор, кто прав, а кто виноват. Вот я и растолковываю… Объясняю, что нужно делать, чтобы худого не случилось, чтобы дальше в мире жить. Или, к примеру, пацана обидели, а у него батяни нет, чтобы за него вступиться, на фронте погиб. Иду и заступаюсь… Обещай мне сообщить, если найдешь тех, кто стариков погубил. Смертную казнь отменили, а вот я бы со своей стороны организовал им на зоне горячий прием.

Виталий Викторович выдержал паузу.

– Тебя как звать-то?

– Федор Марусовский.

– Мы же с тобой, получается, как бы по-дружески разговариваем, Федор? Верно?

– Все так, – добродушно заулыбался брюнет.

– Только за одно такое предложение я бы мог тебя привлечь… Но я этого не сделаю. И советую тебе не поступать с этими мерзавцами скверно, если ты их все-таки где-то отыщешь. Потому что вынужден буду поступить с тобой по закону. А правосудие у нас строгое! Не мне тебе об этом рассказывать… Но вот если ты мне поможешь отыскать этих ублюдков, то буду тебе очень признателен. Обещаю тебе точно, как только эти гады будут пойманы и предстанут перед законом, из тюрьмы им уже не выбраться. А теперь, извини, дела! Нужно идти.

Вернувшись в избу, Щелкунов подозвал к себе Валентина Рожнова и Зинаиду Кац и дал указания:

– Валентин, не верю я, что убийц никто не видел. Место людное, очень приметное, их должны были видеть. Так что пройди еще раз по второму кругу и опроси всех! И поговори с участковым, что-то я его здесь не вижу. Может, он что-то дельное подскажет.

– Будет исполнено, товарищ майор.

– А ты, Зинаида, – посмотрел он на лейтенанта Кац, – подними все дела пятилетней давности по схожим преступлениям и доложи о них мне. Если мне не изменяет память, именно такие преступления были в сорок четвертом и в сорок пятом. Они были раскрыты, а злоумышленники были осуждены на длительные сроки заключения. И вот теперь опять то же самое. Что-то здесь не клеится.

– Сделаю, товарищ майор, – с готовностью отозвалась Зинаида.

– Ну а мне нужно ехать к начальнику УГРО города и доложить о том, что здесь произошло.

Попрощавшись, Щелкунов поторопился к ожидавшему его автомобилю.

* * *

Щелкунов освободился поздно. Пора идти домой, вот только там его никто не ждал. Квартиру он воспринимал как некое помещение, откуда он уходил на службу и в котором можно было приготовить себе завтрак перед началом рабочего дня. Отпустив машину, Виталий Викторович с минуту размышлял, а потом повернул к дому Полины Терехиной.

О его отношениях с Полиной в управлении даже никто не догадывался – Виталий привык держать в секрете свои отношения с женщинами. Полина тоже не склонна была распространяться о своих сердечных привязанностях. Их тайный роман начался несколько месяцев назад, когда его отдел занялся поисками студента, пропавшего десять лет назад. У следствия имелись серьезные основания полагать, что его убили (впоследствии предположение всецело было подтверждено). Благодаря содействию Полины Терехиной (она училась с пропавшим в одной студенческой группе) были найдены останки пропавшего парня, что помогло разоблачить убийц. Вскоре их отношения окрепли, а затем и вовсе переросли в привязанность.

У Полины была непростая судьба. Муж погиб на фронте, и она как могла тянула двоих детей – работала инженером на производстве, а в свободные часы брала заказы на пошив платьев и мужских костюмов. К шитью у нее всегда были способности, и за короткий срок у нее образовалась значительная клиентура из высокопоставленных лиц, желавших заполучить в свое пользование модную обновку.

До ее дома, если идти пешком, не более получаса, и Щелкунов с большим удовольствием прогулялся по пустынным улицам, благо что тому способствовала и погода – дневную духоту остудил прохладный ветерок, двигавшийся волной со стороны Волги.

Вот ее старый дом, первый каменный этаж освещался уличным фонарем. У подъезда стояли два человека в сапогах со смятыми в гармошку голенищами и в кепках, надвинутых на самые глаза. Первый был высок и плотен, другой, напротив, тщедушного телосложения и маленького росточка. Но худощавый держался боевито и с суровыми интонациями распекал крепыша. Сразу было понятно, кто в этой странной паре был за главного. Не иначе как местные блатари. Рука майора скользнула в правый карман, где находилось табельное оружие.

Заметив Щелкунова, неспешно приближающегося, незнакомцы встретили его недобрыми взглядами, а потом худощавый что-то негромко сказал громиле, и они тотчас заторопились вниз по улице.

«Так-то оно лучше будет», – подумал Виталий Викторович, расслабляясь.

Вот и знакомый подъезд с облупившейся светло-желтой штукатуркой, через которую проступала старая кладка – малость покоцанные красные кирпичи. На лестнице темно, только на верхнем этаже через узкий оконный проем подъезда мягко сочился лунный свет.

Постучался в дверь, обитую черным дерматином. Услышал торопливые шаги. Удар о косяк сброшенной цепочки – и дверь открылась. В проеме предстала Полина, на которой был легкий ситцевый синий халатик в красную горошину.

– Проходи, – негромко произнесла Полина, улыбнувшись. – Я знала, что ты придешь именно сегодня. Даже картошку сварила. Есть будешь?

– Я не голоден. – Вытащив из кармана небольшой кулек, протянул его Полине: – Вот, возьми. Здесь шоколадные конфеты, отдашь детишкам.

– Разве только утром, они сейчас спят. Пойдем в комнату.

Разувшись, Щелкунов прошел за Полиной через узкий коридор в комнату. У стены диванчик, на котором посапывали дети. Женщина подошла к ним, поправила сползающее одеяло.

– Крепко спят. До самого утра не проснутся, – сказала она.

Виталий шагнул к Полине. Притянул ее к себе. Под халатом голое жаркое тело. Развязав поясок, неспешно погладил ее по бедрам, добрался до живота… Женщина охнула, потом, словно очнувшись, произнесла:

– Только давай не здесь. Пойдем лучше на кухню. Боюсь, что дети проснутся.

– Хорошо. Как скажешь…

Щелкунов снял с полноватых плеч женщины халат и аккуратно повесил его на спинку стула. Долго смотрел в ее лицо: правильный овал, крупные глаза. Ее нельзя было назвать красавицей, встречаются женщины поинтереснее, но Полина одним своим существованием давала Виталию ощущение дома, которого ему так не хватало.

Глава 2
С меня хватит!

Баня № 3, расположенная на улице Лобачевского, находилась в самом центре города. В редкие дни, разве что в канун больших праздников, в ней было малолюдно, а так, по обыкновению, приходилось отстаивать длиннющую многочасовую очередь, которая начиналась от самого входа, поднималась по широкой мраморной лестнице до второго этажа и упиралась в длинные тяжелые бордовые бархатные портьеры, за которыми находились предбанник, помывочная и парильное отделение.

Баня во все времена являлась своеобразным клубом по интересам, где встречались люди из самых различных социальных слоев, начиная от бездельников, что хаживали в баню едва ли не ежедневно, коротая времечко в компании таких же, как и они сами, до директоров магазинов и государственных служащих, всегда державшихся своей компанией. В баню немало приходило покалеченных войной фронтовиков – кто без руки, кто без ноги, с залатанными и зашитыми ранами.

Баня – это был отдельный мир со своим устройством и порядком, сложившимся за многие десятилетия. Здесь были свои знаменитости, ходившие в эти стены с малолетства и состарившиеся в его помещениях. Они знали немало историй о работавших здесь прежде цирюльниках, фельдшерах и даже бабках-костоправках, особенно ценившихся банным начальством. В прежние времена банные служащие были эдакими мастерами широкого профиля: стригли, брили, ставили банки, прикладывали пиявок и даже умудрялись безо всякой боли вырывать зубы; занимались и прочим узконаправленным ремеслом, приносившим хотя бы крохотный достаток.

От прежней сферы банных услуг остались разве что парикмахеры да вот еще престарелые бабки, ловко срезавшие сухие мозоли.

Женская половина бани также претерпела немалые изменения. Каких-то десять лет назад бабки-акушерки имели свои кабинеты, где принимали роды. Попасть к хорошим мастерицам можно было только по предварительной записи. Но и они канули в Лету с приходом социалистического строительства. А вот бабки, занимавшиеся омолаживающими процедурами, никуда не подевались, а даже наоборот, к концу войны их число увеличилось едва ли не вдвое. Женщины стремились выглядеть привлекательно и на омоложение денег не жалели (нередко приберегая для этих целей последнюю копеечку). Работы было немало, и бабки старались на совесть (каждая из них заверяла клиентку, что только она знает «секрет вечной молодости»): накладывали на усталые женские лица маски, делали компрессы, массажи, примочки из целебных трав, каковых они знали великое множество. Так что дамы (в большей своей части) результатами мастериц оставались довольны.

Василий Хрипунов, мучаясь головными болями (результат фронтовой контузии), бывал в бане раз в неделю. Старался приходить в будний день и поближе к вечеру, когда основной поток желающих помыться спадал. Так случилось и в этот раз: очередь была куцей, едва дотягивала до середины лестницы. Впереди Василия всего-то два десятка мужиков: первая половина с хмурыми, озабоченными лицами (иногда их скорбящие лики неожиданно озарялись – видно, думалось о том блаженстве, что ждет их через несколько минут); вторая половина – молодые люди, не успевшие распрощаться с гимнастерками, пришедшие в баню единой компанией. Выглядели они оживленными, взбудораженными, молодые лица – простодушные. Будущее представлялось в радужных красках. В очередь затесались еще четверо пацанов лет десяти, державшихся гуртом, стойко переносивших тяготы ожидания. Это уже безотцовщина, умевшая уверенно держаться в обществе взрослых. Курить не запрещалось, а потому в очереди щедро дымили самосадом, выпуская дым к высокому потолку с лепниной.

В думах очередь протекала незаметно. Группу красноармейцев, пожелавших ввалиться в раздевалку всей ватагой, несмотря на все их уговоры, сумрачный плечистый банщик в посеревшем халате разделил на две части: одну оставил в предбаннике, а другую спровадил на лестницу.

– Не соскучитесь друг без дружки… Какая вам разница, где стоять – здесь или там. Шкафы-то все заняты! Вот схлынет народ, тогда и впущу, – терпеливо разъяснил он.

Не дядька, а скала! Такого ни словом, ни плетью не прошибешь. Будет стоять до последнего, как боец на Мамаевом кургане.

Красноармейцы неохотно смирились – не тот случай, чтобы идти врукопашную – и миролюбиво продолжили беседу. Вскоре очередь дошла и до Василия Хрипунова. Распахнув портьеру, он прошел в раздевалку, отыскал свободный шкаф, неторопливо стянул с себя гимнастерку и галифе, после чего, взяв тазик, потопал босыми ногами в разогретое, дышащее теплом помывочное помещение. Через матовые затемненные окна в мыльню тускло пробивался вечерний свет, освещая близко стоявшие бетонированные лавки и гладкий пол, покрытый кафельной плиткой. Шумно сбегала сливаемая вода; гулко гремели тазы, эхом отзываясь под самым потолком.

Василий Хрипунов отыскал свободную лавку, ошпарил ее поверхность кипятком, уложил мыльные принадлежности в тазик и отправился в парную. Едва он приоткрыл дверь, как в лицо ударил горячий и влажный воздух. В тесном помещении было сумрачно, небольшая лампа, горевшая вполнакала под самым потолком, едва освещала голых людей, сидящих на лавках.

– Поддай чуток, – прозвучал откуда-то сверху громкий голос, – а то уши заморозить можно.

Кто-то стоявший рядом зачерпнул ковшиком из большого бака воду и плеснул ее на раскаленные камни. Вода яростно зашипела, камни злобно затрещали, и к потолку поднялось облако раскаленного пара.

– Самое то, – довольно протянул сверху тощий мужчина в клубах пара. Голос, до этого просивший поддать пару, явно принадлежал ему.

Кожа понемногу привыкла к жару. Хрипунов растер ладонями грудь, освобождаясь от множества иголок, пронизывающих кожу, а потом поднялся на самый верх по влажной скользкой лестнице, потемневшей от воды и времени, где был самый жар. На самой верхней полке, прижавшись спиной к деревянной стене, грелся старик.

– А я думаю, у кого это такой голос командный. Оказывается, у тебя, отец? – изумился Хрипунов.

Старик довольно заулыбался.

– У нас в семье все голосистые. Как гаркнешь, бывало, так на всю деревню слышно. Я ведь в Империалистическую в артиллерии служил. Командовал 280-мм мортирой Шнейдера образца тысяча восемьсот сорок первого года. Голос мне очень помогал, когда команды отдавал. Всюду грохот, пальба, не слышно даже тех, кто рядом стоит, а мой голосище гремел так, что в соседней батарее был слышен.

– Значит, командиром был?

– А то! Меня за голос и взяли. В артиллерии безголосых не встретишь.

– Веничка своего не одолжишь, отец? А то все веники разобрали.

Старик взял веник и, макнув его в таз с водой, тщательно отряхнул.

– Бери, мил человек, – ответил он с улыбкой. – Мой веничек. Сам веточки с березки срезал, сам сушил, сам плел.

Жар прибывал, яростно покусывал тело. Василий привычно помахал веником у груди, нагоняя зной, а потом, когда кожа сделалась нечувствительной к пеклу, принялся нахлестывать молодое и раскрасневшееся от банной духоты тело.

– А хорошо! До кишок пробирает! – довольно протянул Хрипунов и продолжил хлестать себя веником.

Через плотный и тяжелый пар старик видел довольное и вместе с тем измученное какой-то сатанинской мукой лицо Василия.

– Тут главное перетерпеть, – наставлял старик. – А потом самая благодать попрет.

– И ведь ни один листик с веничка не упал. Видно, ты, отец, большой умелец такие веники плести.

Старик продолжал улыбаться, беззастенчиво выставляя напоказ щербатый рот, – похвала елеем пришлась на его старое сердце.

– А как же иначе! Я ведь этому делу с малолетства обучен. Тут ведь не только правильно нужно вязать веники, а важно еще знать, когда именно. Нужно чувствовать дерево… Не каждое из них для бани подойдет. Хожу по лесу, подбираю нужное, листочки пальцами перетираю, нюхаю их терпкий запах.

– Так ты по запаху, что ли, нужные ветки определяешь?

– А ты бы не смеялся, мил человек, – неожиданно сделался серьезным старик. – Получается, что по запаху. Ведь не каждая береза для бани подойдет. Старая не годится, а слишком молоденькая не так крепка будет. На одной листьев маловато, а на другой, бывает, наоборот, чересчур. А нужно такую, чтобы все в самый аккурат пришлось. А потом, правильные ветки с дерева нужно срезать, чтобы не такими жесткими были. Готовлю веники впрок, чтоб на целый год хватило. Дед меня этой науке еще учил, а он понимал толк в баньке! О купцах первой гильдии Кекиных слыхал?

– Кто же о них не слыхал? – усмехнулся Хрипунов. – Купец Кекин на спор дом построил. На Марусовке он стоит, на перекрестке.

– Верно, на спор построил, – легко согласился старик. – Поспорили тогда купцы, кто из них лучший дом в Казани построит. Вот Владимир Леонтьевич этот спор и выиграл… Сына я его знавал, купца первой гильдии Леонтия Владимировича Кекина. Лично ему веники мастерил! А он баню любил, как никто другой. Пацаненком я тогда еще был… Но расплачивался он со мной щедро, по-взрослому. И в вениках толк понимал. Бывает, принесешь ему целую охапку: один веник лучше другого, листочек к листочку, а он подержит в руках каждый, себе только парочку и выберет, а остальное приказчикам велит раздать. Да-а, большой был человек! Веники это не просто баловство какое-то, каждый из них какую-то болезнь лечит. Вот, к примеру, дубовый возьмем, он от боли в сердце помогает, а березовый кожу молодит.

Было видно, что старик оседлал своего любимого конька и не желал с него слезать, мог развивать любимую тему долго, а Василий, слушая старика, продолжал хлестать себя березовым веником, отчего его кожа от нещадных ударов становилась пунцово-красной.

– Отец, одолжение не сделаешь? По спине веничком постучи! – повернулся Хрипунов к старику.

– Ложись на лавку, – охотно согласился старик. – Я по этому делу большой умелец.

Василий лег животом на лавку, чувствуя под собой разогретое дерево. А дед, словно древний врачеватель, плавными движениями стал помахивать над распаренной спиной, заставляя его покрякивать от накатившей жары и удовольствия. После чего несколькими несильными ударами прошелся веником поперек спины и еще вдоль, да так, что внутри все перевернулось и ожгло. И по застывшему лицу Хрипунова трудно было понять, что он испытывает – удовольствие или боль.

Старик входил в раж, умело колдовал над его телом, что-то приговаривал, как древний врачеватель, заклинал.

– Пару, пару теперь нужно добавить! – И он щедро плеснул ковш воды на раскаленные камни, протестующе затрещавшие и пустившие во все стороны облако жгучего пара. – Вот сейчас как будто бы и ничего, как новенький теперь будешь!

И вновь двужильный старик начинал немилосердно лупцевать веником лежащего на лавке Василия.

– Хорош, отец, с меня хватит! – взмолился Хрипунов. – Передохнуть бы надо.

– Что за молодежь такая слабая пошла. Совсем к пару не приучена. Мы, бывало, часами могли лежать да париться. Ну да ладно, – сдался он и положил веник в холодную воду. – Дело хозяйское.

Василий Хрипунов сел на лавку. Головная боль, не дававшая ему уснуть последние несколько суток, отступила.

– Давай, отец, передохнем, что ли.

– Можно и передохнуть, – согласился старик.

Уже в прохладном предбаннике, расслабляющем тело, Василий Хрипунов угощал деда, закутанного в простыню, ядреным самосадом.

– Закуривай, отец, не куплено! Махорка что надо! Теща у меня ее сажает. Такая знатная получается, что когда я закуриваю, вся округа сбегается, чтобы дымок понюхать.

– Благодарствую, – произнес старик. Отерев влажные руки о простыню, он принялся умело скручивать табак в квадратный обрывок газеты. «Козья ножка» получилась тонкой и невероятно длинной. Было видно, что он в этом деле большой мастер.

– Как тебя звать, отец?

Старик, расслабившись от крепкого банного жара и горького табака, довольно улыбался. Лицо старика было испещрено глубокими морщинами, на свету он выглядел куда более старым, нежели в туманном помещении парной.

– Зови Лукичом. Дмитрий Лукич. А тебя как кличут?

Разместившись на лавке – долговязый, с крепкими длинными руками, с потемневшей от старости кожей, – он был как корень древнего дерева, не знавший износа: как его ни руби, как ни выкорчевывай, а он оттого становится только крепче.

– Василием… Сколько же тебе лет, дед?

– Восемьдесят второй пошел, – не без гордости ответил Дмитрий Лукич.

– А куришь-то давно?

– Да с шести лет! Как только не наказывал меня батяня за мое баловство, а только проку никакого не было. В детстве на Козьей слободе мы жили, сам знаешь, какие там места… Цыгане там любили останавливаться, для кибиток там раздолье. Лошадей можно пасти, а потом, и Казанка рядом. Вот они нас к табачку и приучили. У них ведь все курят, что мужики, что бабы! С малолетства.

Под сморщенной старческой кожей просматривались высохшие мышцы, еще сохранявшие остаток сил, в молодости Дмитрий Лукич был весьма крепким.

– Значит, сдружился с цыганами? – простодушно поинтересовался Василий.

– А то! У них ведь весело было. Всю ночь танцуют, поют. Да и я цыганам как-то приглянулся. Бывало, спросят меня, в каком доме я живу, ну я им и показывал нашу хибару. А они мне говорят: «С этого дома ничего брать не будем». Бабы-то повсюду белье развешивали, а оно в цыганском хозяйстве ох как нужно!

Продолговатый череп старика туго обтягивала ссохшаяся морщинистая кожа. Красноватые от жара глаза придавали ему злодейское выражение. В его длинной биографии было немало темных пятен.

– Вроде бы и лет тебе немало, а вижу, что и сейчас ты силушкой не обижен, – с уважением протянул Хрипунов, посматривая на длинные, с выпуклыми венами руки старика.

– Есть такое дело, – довольно улыбнулся Дмитрий Лукич. – В молодости я ведь кулачным бойцом был, на Кабане[3] зимой мы с Татарской слободой дрались. Серьезное дело было, готовились к драке загодя, подбирали лучших бойцов. В назначенный день сходились на льду и дрались. Но не сразу, конечно, – поправился старик, – сначала мальцы сходились, потом детины лупили друг друга, а уж потом и до нас очередь доходила.

Широко улыбнувшись, Дмитрий Лукич показал почерневшие корни зубов, видно потерянных в тех самых драках, и продолжил:

– Забавно было… Татары даже с соседних городов бойцов привозили. Помню, одного такого крупного татарина аж из Астрахани привезли! Купцы ему большие деньги платили, чтобы он за Татарскую слободу выступал. Здоровенный был, как лось! Силы в нем было немерено. Три аршина в нем было. Тараном шел, ничто его остановить не могло. Бывало, лупят со всех сторон, а он только отмахивается. – Выдержав небольшую паузу, добавил: – Помер он… Большой силищи был человек.

– А правила-то были? – спросил Хрипунов, поморщившись: махорка не пошла, горло раздирало от горечи. Плюнув на тлеющий огонек, он швырнул окурок в помятое оцинкованное ведро.

– Как же без того! – оживился старик. – Бились только кулаками, никаких ударов ногами. Отступил к своему берегу – все, проиграл!

– А дальше что было? – полюбопытствовал Хрипунов.

– Знамо дело! Собирались потом все вместе – татары, русские – да пили до беспамятства там же, на берегу! Все свои обиды оставляли на льду.

– А зрители-то были?

– А как же! Это ведь большой праздник! Весь город собирался посмотреть на драку! Ступить некуда было. Татары на своем берегу стояли, на Татарской слободе, а мы со стороны Суконки. Но у нас тоже свои богатыри были. Помню, сошлись два таких. Один с Татарской слободы, а другой с Суконки. Вот они встали посредине озера и лупят друг друга что есть силы. Одно загляденье на них было смотреть, мы даже драться перестали. Засмотрелись…

Как-то незаметно за разговором сгустились сумерки. В окнах – одна непроглядная темнота.

– А венички свои ты, наверное, на рынке продаешь? – поинтересовался Хрипунов.

– Не без того, – не без гордости ответил Дмитрий Лукич. – Мои венички большим спросом пользуются. Постоянную клиентуру имею, специально на рынок приходят, чтобы мой товар прикупить.

– Все правильно, дед. Веники – они при любой власти нужны. И при царе ходили в баньку париться, и до войны, и в войну, да и сейчас тоже. Никуда от этого не денешься. Значит, зарабатываешь, это хорошо…

– Зарабатываю, сынок. Но ты посмотри, какие сейчас на рынке цены, – махнул Дмитрий Лукич дымящейся цигаркой. – Тут еще не единожды подумаешь, прежде чем кусок сала купить. Старухе моей обновка нужна, а я все никак не могу ей на сарафан набрать. Материю нужно хорошую, чтобы сшить. Это же куда годится, когда водка шестьдесят рублей стоит! Ладно, пиво хоть как-то спасает…

– А вот это дело. У меня как раз пивко припасено.

Хрипунов открыл свой шкафчик и вытащил из него запотелую стеклянную банку, до самой горловины наполненную пивом.

– У меня здесь и тара имеется для питья. – Поставив стаканы на лавку, он заполнил их пивом. – Угощайся, отец.

– Благодарствую, – со счастливой улыбкой ответил старик. Осторожно, опасаясь пролить хотя бы каплю, Лукич поднес стакан с пивом к губам. Сделав несколько судорожных глотков, продохнул: – Уф! «Жигулевское», самое то! Хорошо оно после баньки-то. Сейчас на пивзаводе за старшего немец. Гансом зовут… Из Баварии он. У себя в Германии пиво варил. Говорят, что большим специалистом был. Пиво разбавлять не позволяет. Всю технологию тщательно проверяет. С ковшом к бадье подходит и пробует. Ежели на вкус ему не понравится, так он всю бадью с пивом заставляет выливать и новое варят! Вот так-то! – уважительно заключил старик.

– Видно, амнистию себе зарабатывает. Первую партию немцев уже в Германию отправили… Значит, ты говоришь, отец, что веничками можно заработать?

– А тебе к чему это? – насторожился старик.

– Сам хочу этим делом заняться. Инвалид я с войны. Контузия у меня была тяжелая. Видишь, глаз один косит… А венички вязать вроде бы не сложно.

Дмитрий Лукич разомлел от выпитого. Выглядел благодушно. Дряблые щеки старика порозовели. Он почувствовал свою значимость, захотелось побахвалиться перед этим симпатичным парнем.

– Вот что я тебе скажу, мил человек… Венички – все это ерунда! – махнул он худой рукой. – Зеркала я мастерю. Вот что мне хорошую денежку приносит… Это такая вещь, которая во все времена нужна. Слава тебе господи, что не перевелись у нас еще бабы, а после войны их стало еще больше, сердешных… И каждая из них красивой хочет выглядеть. Вот от них я в основном заказы и получаю.

Временами дверь в помывочный зал распахивалась и оттуда раздавался стук банных тазиков, а в гардеробную плотной душистой волной врывался горячий влажный воздух.

– А они на хорошую вещь падки и не скупятся! Лишнего даже дают… Сейчас у меня работы особенно много, даже домой ко мне приходят. Мужики с войны вернулись, каждая из них замуж хочет выйти. Детей им надо рожать. Им сейчас не до жиру… Хоть какого бы, главное, чтобы мужик в доме был. Бабы расцвели, а вот нектар собрать некому. Многие так и останутся пустоцветами, сердешные. – Дмитрий Лукич совершил несколько неспешных глотков, после чего продолжил: – Цена на зеркала всегда была высокая, а таких зеркальщиков в Казани, как я, раз-два и обчелся!

– А венички, стало быть, ты для души плетешь? – усмехнулся Хрипунов.

– Получается, что так.

Пиво было выпито, разговор помалу забуксовал, и старик неторопливо стал одеваться, натягивая на высохшие от старости ноги ветхие кальсоны.

– Вот только ты наряды не очень-то шикарные носишь, отец, – укорил Василий Хрипунов. – Глядя на тебя, я бы ни за что не сказал, что ты при больших деньгах ходишь.

Дмитрий Лукич неприветливо глянул из-под косматых седых бровей на Хрипунова. В этот раз что-то ему не понравилось в молодом человеке. Может быть, тон, каковым были произнесены последние слова; может быть, глаза, показавшиеся ему дурными, а может, разом и то и другое. Дмитрий Лукич опасливым взором глянул на своего нового знакомого, но его встретила простодушная располагающая улыбка. «Чего только спьяну не покажется. Выдумываешь ты все, старый. Парень как парень! Обыкновенный! Ничего в нем такого нет, а потом, ведь воевал, фронтовик!»

Натянув кальсоны повыше пупка, заметил сдержанно:

– Большие небольшие, это трудно сказать. Но кое-что на черный день припасено. Полжизни голодал! Так что научен… Вот ты про одежду спросил… А только зачем мне обряжаться? Не молоденький я уже, отстрелял свое. За бабами уже не побегаешь, как бывало ранее. Это пусть молодые кобели наряжаются, а мне чего на них равняться? Для нас, стариков, важно, чтобы кусок мяса на столе лежал да фрукты какие-нибудь… А еще о завтрашнем дне помнить нужно. Времена – они по-разному могут повернуться. Сегодня у тебя нос в табаке, а завтра на паперть подавайся, милостыню выпрашивать у сердобольных!

Из бани вышли вместе. Улица встретила приятной вечерней прохладой. С Волги потянул легкий освежающий ветерок. Какое-то время шли молча по пустынной улице, а когда настала пора расставаться, Василий неожиданно поинтересовался:

– Дмитрий Лукич, заинтересовал ты меня со своими зеркалами. Хотел бы я у тебя зеркало заказать в подарок жене. Может, сделаешь по дружбе?

– А почему бы не сделать? Уважу! – воодушевленно ответил старик. – И скидку хорошую сделаю. Заходи как-нибудь ко мне, вот там и поговорим.

– Так а где ты живешь-то?

– Щапова знаешь?

– Как не знать? Недалеко отсюда.

– А дом зеленый на самом верху припоминаешь?

– Это который с высоким крыльцом, что ли?

– Он самый! – обрадованно отозвался старик. – Вот в нем я и живу.

– Знатный домина! Это сколько же ты краски извел?

– Много! Хочу, чтобы меня красота окружала. А потом, ведь ко мне покупатели важные заходят, должны видеть, что у меня не халупа какая-то. Тогда и уважения будет больше.

– Тоже верно. А с кем ты живешь? С детьми да внуками, наверное, в таком большом доме?

Дмитрий Лукич в сердцах махнул рукой:

– Дети, конечно, есть, трое их у меня! Но все разбежались. Со старухой век коротаем. Не нужны мы им. Приходят, только когда им копеечка потребуется.

– Хорошо, отец, обязательно загляну, – пообещал Хрипунов.

На том и распрощались.

Глава 3
Сложный случай

– Вы давно уже должны были подойти ко мне, – недовольно посмотрел доктор Усачев на Хрипунова. – Сразу после госпиталя. Почему пришли только сейчас?

– Голова очень сильно болит, Николай Олегович. В госпитале рекомендовали обратиться к вам. Я уже не военнослужащий, и помочь мне они не могут.

– Ясно… Значит, вы говорите, что голова у вас частенько болит?

– Именно так. Бывает, что раскалывается, буквально на стенку лезу.

Доктор Усачев притронулся к голове Хрипунова и пощупал затылок, потом помял пальцами лоб. Взяв молоточек, попросил:

– Посмотрите сюда.

Василий посмотрел на биток, обтянутый черной резиной. Доктор медленно приближал его к переносице, и он, почувствовав в висках сильнейшую боль, не в силах совладать с ней, слегка застонал.

Николай Олегович сел за свое рабочее место, положил молоточек на стол и принялся что-то быстро писать в карточке. Хрипунов внимательно наблюдал за его белыми пальцами, не знавшими физического труда.

– Вы помните, как получили контузию?

Хрипунов поерзал на стуле.

– Помню, как снаряд разорвался… Что-то сверкнуло неподалеку, а потом темнота. Потерял сознание. Когда очнулся, как будто бы с того света вернулся. Голова буквально на части раскалывалась! Нечеловеческая боль! Помню, что рвало меня очень сильно.

– Кровь была? – по-деловому спросил Усачев, посмотрев в упор на Хрипунова.

– Была… Изо рта, из ушей сочилась. А потом, еще жидкость какая-то была… Гноем каким-то плевался!

– Подозреваю, что это была спинномозговая жидкость. А что было с конечностями после контузии? Они двигались?

– Поначалу даже пошелохнуться не мог, думал – хана мне! А потом ничего… Как-то разработалось. Руки только плохо слушались, а потом и это прошло. Вроде бы в норму пришел.

– Я с вами категорически не согласен, – строго произнес доктор, глядя в глаза Хрипунову. – Вам нужно серьезно лечиться. Знаю, что многие воспринимают контузию как нечто легкое и относятся к ней даже пренебрежительно. Дескать, ноги и руки целы, значит, все в порядке. Но в действительности если вы не будете лечиться, то ваше здоровье будет только ухудшаться. Вас могут ждать очень серьезные осложнения в будущем.

– Но ведь я в госпитале лежал, – возразил Хрипунов, – вроде бы подлечили.

– Это госпиталь… Где много раненых. Вас просто поставили на ноги, а вот лечение вы уже должны получать в мирной жизни. Разве вам об этом не сказали? – удивленно спросил доктор.

– Что-то такое говорили… Но я не особенно думал об этом.

– Так вот… Я вам предлагаю продолжить лечение прямо сейчас, для начала выпишу подходящие для вас препараты. – Взяв бланк, он быстро заполнил его и протянул Василию. – Отнесете в аптеку, вам все это дадут.

– Николай Олегович, как-то не привык я лечиться. – Хрипунов взял рецепт.

– Если вы не будете лечиться, хотите услышать, что именно с вами произойдет? – Не дожидаясь ответа, продолжил: – У вас появится нарушение памяти, ухудшится концентрация внимания, вы не будете воспринимать полученную информацию, наступит дезориентация в пространстве… И это только начало! Дальше будет еще хуже! Кем вы работаете? – неожиданно спросил доктор.

– Начальником охраны.

– Вот даже как, – в некоторой задумчивости протянул доктор. – С такой контузией вы должны были получить инвалидность.

– Как же мне жить тогда? На пенсию по инвалидности я не только семью, себя даже не смогу прокормить!

– И на своей службе вы получаете оружие?

– Конечно, ведь объект же охраняю, а на нем материальные ценности. Вдруг воры заберутся, надо же им как-то противостоять?

– И какое у вас оружие? – Доктор Усачев выглядел слегка озабоченным.

– Револьвер, – отмахнулся Василий Хрипунов.

– Револьвер – тоже серьезное оружие. Причем безотказное! А в вашем подчинении сколько человек?

– Двенадцать.

– Немало, прямо скажу…

– В три смены работаем.

– Ваш случай контузии тяжелый, в минуты кризиса вы можете быть очень враждебным и злым, что опасно для окружающих. И ваши действия на фоне усиливающихся осложнений от контузии могут привести к самым печальным последствиям. Вы даже окружающее пространство скоро будете воспринимать иначе, чем другие люди.

– И как это касается других людей?

– Спрашиваете, как касается… Однажды возьмете револьвер и расстреляете всех своих сослуживцев в приступе агрессии, а все потому, что вам вдруг покажется, что они угрожают вашей безопасности… Или вдруг вам подумается, что они фашисты! Вам не приходило подобное в голову?

– Не приходило, – усмехнулся Хрипунов.

– А в моей практике произошел очень схожий случай, – нахмурился доктор. – Отнеситесь к своему лечению серьезно и к моим словам тоже… Я вижу, что последствия вашей контузии входят в острую фазу. Каков будет результат и чем он закончится лично для вас, одному богу известно! Можете идти, давайте встретимся с вами, скажем, через десять дней.

– Зачем, Николай Олегович?

– Следует проследить динамику вашего лечения. А еще нужно будет провести некоторые исследования, – ответил Усачев. – В следующий раз я вас жду со снимками черепа… Сделайте правый боковой, левый боковой и передне-задний. Впрочем, я все написал. Там поймут. – Протянув крохотный листочек бумаги, добавил: – Это ваше направление.

Глава 4
Я не убивал!

Василий Хрипунов объявился у дома Дмитрия Лукича на четвертый день, под самый вечер. Над Старо-Татарской слободой, пробившись через вечерние темные облака, зависло багровое солнце. Призадумавшись на минуту, оно нырнуло в Волгу, оставив после себя багровую дорожку.

Выкуривая под густым тополем папиросу, Хрипунов продолжал наблюдать за домом, в котором тускло освещались два окна. Там горела керосиновая лампа у божницы. Света от нее немного, и огонь, бившийся в стеклянной колбе, бросал неровные всполохи на подоконник и росшую у окна сирень.

В округе наступило умиротворение. Присмирели даже собаки. Рядом, в соседнем доме, послышались звуки от волочившейся тяжелой металлической цепи. Заходить во двор Василий не торопился. Выжидал. Наконец отринув последние сомнения, он потянул на себя дверцу калитки, отозвавшуюся негромким протяжным скрипом. Устремился к крыльцу дома; приостановился, посматривая по сторонам, а затем потянул на себя ручку двери, легко и без скрипа отворившейся. В этот момент во дворе раздалось сдержанное стариковское покашливание. Повернувшись, Василий Хрипунов увидел под большой раскидистой липой, разросшейся в глубине двора, сарай, через щели которого пробивался блуждающий огонек полыхающей свечи. Стараясь не скрипнуть половицами, он спустился с порога и пошел к сараю. Через едва приоткрытую дверь Хрипунов разглядел темную и глубокую нору погреба, из которой, кряхтя, поднимался Дмитрий Лукич. Выбравшись на поверхность, старик подошел к большому ящику и, ссутулившись, принялся шебуршить в нем руками, чего-то выискивая. Негромко ворчал, что-то поднимал и подносил к глазам, после чего разочарованно возвращал предмет в ящик. В какой-то момент, видно почувствовав чужой настороженный взгляд, Дмитрий Лукич разогнул занемевшую спину и обернулся к двери.

Хрипунов вышел из-за двери и шагнул в сарай.

– А, это ты? – удивленно произнес старик. – Зеркала пришел посмотреть? Так чего ж ты ночью-то пришел? Приходи завтра днем, лучше с утра. Покажу тебе образцы. Может, из них что-то выберешь. А сейчас где же я их в темноте искать буду?

– Я передумал, отец, – произнес Василий Хрипунов. Прикрыв за собой хлипкую дверь сарая, подступил ближе.

В лице полуночного гостя Дмитрий Лукич рассмотрел неприятные перемены, отчего, невольно отступив назад, грубо произнес:

– Чего ты надумал, парень? Не дури, не до шуток мне. Зачем дверь закрыл? Завтра заказчики придут. Шурупы отыскать надо. А ты тут еще…

Договорить старик не успел: Хрипунов одним движением вытащил из-под плаща топор и с коротким замахом ударил обухом по сухонькой голове старика. Дмитрий Лукич ойкнул и растянулся на земляном полу, неудобно заломив под себя руку.

Пламя свечи боязливо колыхнулось, осветив дальние углы, а затем, успокоившись, заполыхало мерно, как если бы ничего не произошло. Нежданный гость с минуту всматривался в застывшее лицо старика, но оно оставалось безжизненным, с наполовину закрытыми глазами. Серая, присыпанная опилками земля быстро впитывала пролитую кровь, не оставляя и следа.

Взяв свечу, стоявшую на полке, Хрипунов осветил помещение сарая. Светлым размазанным пятном на темно-серой земле выделялась крышка погреба. Ухватившись за металлическую скобу, он открыл погреб, из которого на него дохнуло кладбищенским холодом и застоявшейся сыростью. Подтянул к яме безжизненное долговязое тело старика и спихнул его в черный зев. Переломившись, бездыханное тело старика ударилось о ступеньки и скатилось на жестяной лист.

Закрыв погреб, Василий Хрипунов зашагал к двери. Во дворе по-прежнему царила безмятежная тишина. Распахнув дверь сарая, он услышал, как на другом конце улицы хрипло забрехала собака, а у соседнего дома раздался мужской оклик:

– Пашка, давай сюда подваливай! Мы уже тут все собрались!

Василий Хрипунов застыл. Грудь колодезной стужей обжег страх. «Попался! – мелькнула первая мысль. Голоса приближались, становились все более отчетливыми. Мужчины остановились рядом с калиткой и стали о чем-то разговаривать, вспоминая недобрым словом какого-то Геннадия. – Вот сейчас они войдут во двор, станут кликать хозяина…» Хрипунов поудобнее взял топор. Раздался дружный мужской смех, а потом голоса вдруг стали отдаляться и скоро стихли совсем. От сердца отлегло. «Уф, кажется, пронесло», – облегченно вздохнул Хрипунов.

Он вышел из сарая и, стараясь не скрипеть петлицами, затворил за собой дверь. Город накрыли плотные сумерки. В одном из окон дома вспыхнул свет. «Не спит старушка… Не стоять же здесь целую ночь и ждать, когда она уснет. Да и вряд ли она ляжет без хозяина!»

Василий поднялся по высокому крыльцу и потянул за ручку двери. Тревожно и тягуче заскрипели дверные пружины.

– Дмитрий, это ты? – поинтересовался из глубины комнаты равнодушный старушечий фальцет.

Василий Хрипунов застыл в темных широких сенях. От дверей потянуло свежей, не до конца просохшей краской, а в самые ноги вдруг ткнулось что-то мягкое. «Кошка!» – догадался он. Животное доверчиво потерлось о его хромовые сапоги и, задрав хвост, протиснулось в дверь.

Послышались шаркающие шаги пожилого человека, протяжно скрипнула половица в комнате, а потом беспокойный старушечий голос поинтересовался:

– Кто там?

Хрипунов вышел из темноты и поднял над головой топор. Прямо перед собой он увидел глубоко запавшие старушечьи глаза, встретившие его каким-то удивленным взглядом. Похоже, она даже не осознавала, что должно произойти в следующее мгновение. Потом раздался треск проломленного черепа…

Хрипунов осторожно подошел к двери и вслушался в вечернюю тишину. Во дворе царило безмолвие: ни скрипа, ни вздоха, ровным счетом ничего такого, что могло бы насторожить. Потом он скользнул к окну и приоткрыл занавеску. Улица вымерла. Ухватив старуху за ступни и стараясь не запачкаться кровью, Василий поволок ее к подполу. Открыв крышку, свалил труп в подпол.

В коридоре отыскались два холщовых мешка. Подобрав их, вернулся в комнату. Лихорадочно принялся запихивать все то, что попадалось под руку, – старые костюмы, платья, старушечьи поношенные сарафаны, рубашки, нижнее белье. Увлекшись, Хрипунов не сразу услышал, как тонко пискнула доска на крыльце под чьей-то неторопливой тяжеловатой поступью; следом раздался негромкий стук в дверь, после которого скрипнула дверная пружина и в сенях раздались чьи-то шаги.

– Лукич, где ты там? Открывай гостям! Я тут белоголовку принес с малосольными огурчиками. Спать, что ли, со старухой залег? Не рано ли? Ведь договорились же. – В голосе говорившего прозвучало сдержанное раздражение. – Время дорого! Быстрее сделаю, быстрее расчет получу!

Стараясь ступать как можно тише, Василий Хрипунов отворил окно и, подхватив мешок, выпрыгнул в темноту густо засаженного сада.

* * *

Начальник отдела ОББ Виталий Щелкунов внимательно просматривал поступившие сводки. И чем дольше он вчитывался в них, тем сильнее крепло ощущение, что война не закончилась, она просто переместилась в тыл, проходит через малые населенные пункты и большие города. Редкий день обходится без убийств, а количество грабежей только увеличивается. Немало хлопот доставляли дезертиры, продолжавшие скрываться от милиции (а ведь война закончилась еще три года назад). Некоторые из них прятались в марийских лесах, где вырыли себе землянки, тщательно их замаскировав. В деревнях под видом охотников они появлялись только для того, чтобы раздобыть провизию и обзавестись какой-нибудь гражданской одеждой.

Некоторые из них, прибившись к какой-нибудь одинокой женщине, пытались начать жизнь сызнова. Другие, не имевшие постоянного заработка, сбивались в банды и буквально терроризировали местное население: грабили небольшие продовольственные магазины, выслеживали торговцев, возвращавшихся с рынка, и отбирали у них заработанные деньги. Немало было и таких, что пытались раствориться в городах и поселках, проживая по поддельным документам. В последние месяцы дезертиры особенно активизировались, что было связано с трудностями проживания. Милиция перекрывала им пути снабжения, ужесточила контроль на дорогах, на выездах из города усиливались контрольно-пропускные пункты.

В Пестричинском районе Татарстана произошло столкновение небольшой группы дезертиров с милицейским отрядом, усиленным солдатами МВД, в результате чего один бандит был уничтожен, а двое милиционеров ранены. Близ Зеленодольска группа дезертиров попыталась ограбить продовольственный магазин, но охрана подняла тревогу, и к магазину прибыл отряд милиции, сумевший обезвредить банду. Три дня назад двоих дезертиров отловили прямо на улицах Казани. Они пытались выдать себя за местных жителей. А когда обман обнаружился (паспорта оказались поддельными), они укрылись в Суконной слободе и, заняв один из частных домов, отстреливались до тех самых пор, пока у них не закончились патроны.

Наиболее трудным местом по-прежнему, как и несколько лет назад, оставались марийские леса, начинавшиеся от границ Татарстана и тянувшиеся на десятки километров в глубину Марийской Республики. Там легко можно было спрятать целый город, не говоря уже о нескольких десятках дезертиров, чувствующих себя в тайге привольно. В местах возможного выхода дезертиров из марийской тайги располагались военизированные милицейские подразделения, в селах размещались опорные пункты, а специализированные милицейские отряды, уходя в глубину лесов, между тем продолжали вытеснять их к дорогам и населенным пунктам, где отсутствовала всякая вероятность укрыться среди местного населения.

Руководством страны было решено покончить с дезертирами по всему Советскому Союзу в ближайшие месяцы, и от начальника Главного управления по борьбе с бандитизмом генерал-майора Прошина пришла директива провести широкомасштабную операцию по выявлению дезертиров с применением к ним самых жестких мер. Что принесло значительные результаты.

Республиканским отделом по борьбе с бандитизмом и дезертирством было обезврежено около трех десятков банд, нейтрализованы сотни дезертиров, а казалось, что их не стало меньше. Даже как будто бы наоборот – криминальная обстановка в республике усложнилась. Она напоминала снежный ком, скатывающийся с горы, – чем дальше, тем больше.

В городах криминал действовал дерзко, нагло и жестоко. Что ни день, то убийство или ограбление какого-нибудь крупного магазина; иной раз в намерении завладеть чужим имуществом преступники вырезали целые семьи. Во многих районах республики уголовники оставались полноправными хозяевами.

Нынешний день был ничем не благоприятнее вчерашнего: не успели раскрыть убийство стариков Кузьминых на Марусовке, как навалилась новая беда – при ограблении погибла чета Пироговых, проживавшая по соседству с убиенными на улице Щапова. Тоже старики. Оба трагических случая произошли будто под копирку. Напрашивался вывод: совершенные преступления – дело рук одного убийцы. Смерть пострадавших, по заключению судмедэксперта, наступила приблизительно где-то с семи до одиннадцати часов вечера, о чем свидетельствовало высыхание тела, трупные пятна на коже и развитие трупного окоченения, особенно заметно проявляющееся на поперечно-полосатой мускулатуре…

Эксперты сработали оперативно: с места убийства Пироговых Виталий Викторович вернулся каких-то два часа назад, а ему уже предоставили краткий отчет и распечатанные фотографии убитых стариков. Супруги Пироговы были убиты зверски, топором, который преступник не счел нужным даже куда-то припрятать (видно, крепко уверовав в свою неуязвимость) – просто швырнул его в угол одной из комнат. Мотив преступлений был очевиден, типичный случай – жажда наживы. Действовал хаотично, неряшливо, в комнатах лежали разбросанные вещи и два оставленных мешка, набитых нехитрым стариковским скарбом, которые преступник, по всей видимости, намеревался забрать с собой. Вот только кто-то его спугнул – ушел без награбленной поклажи.

В дверь раздался негромкий стук. Виталий Викторович сложил фотографии стопкой и спрятал в папку.

– Входите.

В просторный кабинет начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством вошел капитан Рожнов.

– Вызывали, товарищ майор?

– Вызывал. Присаживайся, – указал Щелкунов на свободное тяжелое кресло, обитое дерматином мрачного цвета. Когда Рожнов сел, нетерпеливо спросил: – Что там по убийству Кузьминых?

– На улице Лядской нашлась женщина, которая видела, как от дома Кузьминых отходил высокий мужчина в военной форме. Но вот разглядеть его она не сумела. Видела только издалека. Сказала, что тот удалялся быстрым шагом, едва ли не бегом, именно поэтому она и обратила на него внимание.

– А участковый что рассказал?

– Сказал, что на этом участке он работает недавно и даже не сумел познакомиться со всеми жителями. Но ничего подозрительного у дома Кузьминых не видел.

– Поспрашивай у своих информаторов, может, они что-то знают или хотя бы чего-то слышали. Нам нужна любая информация! Бывает, что кто-то по пьяному делу проговорится. Опроси скупщиков, может, они что-то подскажут.

– Сделаю, товарищ майор.

Виталий Викторович удовлетворенно кивнул:

– А теперь давай поговорим о двух последних убийствах. В своем доме убиты супруги Пироговы – Дмитрий Лукич Пирогов и Марфа Ильинична Пирогова. Тоже старики… Убийство произошло с целью ограбления. Во всяком случае, разбросанные вещи и два мешка, оставленные на полу, свидетельствуют об этом. По моим предположениям, преступник не успел ничего вынести, кто-то его спугнул. А это уже свидетель… Убийца оставил в комнате даже окровавленный топор. Он мог бы убить и этого неизвестного… Дождался бы, пока тот пройдет в комнату, а потом ударил бы его в кромешной темноте топором по темени и спокойно бы вышел… Почему он этого не сделал?

– Возможно, преступник просто испугался, что тот пришел не один, поэтому и выскочил из дома.

– Логично! Все наши предположения нужно проверить. Готов, товарищ капитан? – Спокойный взгляд майора остановился на смуглом лице Валентина.

– Так точно, товарищ майор, – попытался подняться со своего места Валентин Рожнов.

– Да ты сиди, – доброжелательно произнес Виталий Викторович. Окна в кабинете были распахнуты настежь и выходили в парк «Черное озеро». Середина лета. С улицы доносились громкие голоса разыгравшейся ребятни. Майор Щелкунов поднялся и захлопнул оконные створки. Выкрики мальчишек и гул проезжающих автомобилей сразу стали приглушенными. – Давай сделаем вот что… Попытайся выяснить, был ли у Пирогова с кем-то конфликт. – Посмотрев на часы, добавил: – Давай встретимся ближе к вечеру, часа в четыре… Приступай!

Едва капитан Рожнов вышел, как в кабинет заглянул мужчина лет за шестьдесят, у которого на круглом лице была густая щетина:

– Разрешите?

– У вас какое-то дело ко мне? – спросил Виталий Викторович.

– Мне сказали обращаться к вам. Я по делу Дмитрия Лукича Пирогова и его супруги. Тех самых, что убили.

– Та-ак… Проходите. Садитесь, – предложил Щелкунов, указывая на кресло, в котором несколько минут назад сидел капитан Рожнов.

Мужчина косолапо пересек комнату и грузно опустился в кресло, тяжко выдохнув. Было заметно, что у него проблемы с ногами и ходьба дается ему непросто.

– Что вы хотели мне рассказать?

– Мне бы, конечно, сразу надо было бы к вам прийти. Но я все с ногами мучаюсь. Подагра у меня. Говорят, что раньше ее царской болезнью называли, но, поверьте, царем я себя совсем не ощущаю. А сейчас как раз приступ начался. Едва хожу… Видно, я понервничал малость. Бывает, ноги так разболятся, что шагу не смею ступить! Только с палочкой… Вот сейчас малость отступило, и я сразу к вам.

– Так что вы мне хотели рассказать?

– Это ведь я первым покойников увидел…

– Представьтесь, пожалуйста.

– Старостин Назар Акимович.

– Назар Акимович, расскажите подробнее – как это произошло?

Мужчина пожал плечами и заговорил не спеша:

– Рассказывать-то особенно нечего. Я ведь дважды пытался Дмитрия Лукича увидеть. Первый раз, когда я постучал, мне показалось, что в избе кто-то есть. Прислушался я, и за дверью шорох какой-то раздался. Я этому не придал особого значения. Ушел… А второй раз пришел уже с его племянником Семеном Пироговым и племянницей, Ева ее зовут. – Призадумавшись, добавил: – Где-то уже около двенадцати ночи было. Племянница не могла к ним домой попасть и отсиживалась у какой-то подруги. Она ведь у стариков проживала. Решили дверь сломать. Я принес из дома ломик, ну и подковырнул засов. Открыли мы дверь, прошли в комнату. Тут я на полу кровь увидел и сразу понял, что произошло нечто ужасное… Открыли подпол, а там жена Дмитрия Лукича на лестнице вверх тормашками лежит… Видать, злодей ее так и сбросил. Платье на ней задрано, только сухонькие ножки торчат… Стали искать старика, а его нигде нет. Тогда племянник в сарай зашел, решил там посмотреть. Возвращается бледный и говорит, что нашел труп Дмитрия Лукича в подполе.

– Назар Акимович, может, вы видели кого-то раньше около дома? Может, кто-то вам показался подозрительным?

Старостин на минуту задумался и далее уверенно отвечал:

– А кто ж его знает, подозрительный он или нет? Сидят себе мужички на лавочке, махорку смолят да по сторонам поглядывают. И неизвестно, просто так они сидят или кого-то высматривают.

Больше свидетель сказать ничего не мог.

* * *

Капитан Рожнов появился в кабинете майора Щелкунова точно в назначенный час. Пролистывая записи, сделанные во время допросов, принялся докладывать:

– У Пирогова Дмитрия Лукича был какой-то конфликт с его племянником Семеном Пироговым.

Щелкунов потянулся к пачке папирос и вытянул одну из них. Доклад приобретал остроту.

– А накануне днем они вместе выпивали, – продолжал капитан. – Я тут порасспрашивал соседей убитого, так они в один голос утверждали, что старик был очень сердит на своего племянника… Пирогов, как свидетельствуют те же самые соседи, жил богато и обещал после своей смерти передать дом племяннику. Но потом по каким-то своим соображениям раздумал так поступать и пригласил к себе из деревни племянницу, Еву Пирогову. Прописал ее у себя, хорошо приодел, обул.

Виталий Викторович поднялся с кресла и подошел к окну. Под окном разрослись огромные тополя, едва не касаясь толстыми ветками стен здания. Он поймал себя на мысли, что ему хочется дотянуться до колышущихся на ветру листьев, и, словно борясь с возникшим искушением, спрятал руки за спину.

– А старик и в самом деле жил богато? – повернулся он к Рожнову.

Неопределенно пожав плечами, как если бы не знал точного ответа, Валентин ответил:

– По нынешним временам, конечно же, будет неплохо. Рукастый был старик! Делал из серебра разные изделия: колечки, серьги, подвески. Сейчас такие вещи пользуются у женщин большим спросом. Зеркала изготовлял на заказ… Все деньги, как утверждают соседи, завещал племяннице. Но завещание каким-то странным образом куда-то подевалось, что само по себе подозрительно.

– Разумеется, подозрение сразу падает на племянника?

– Именно так. Поэтому мы его и задержали на всякий случай. Соседи утверждают, что завещание хранилось на самом видном месте в малахитовой шкатулке.

– Так… Очень интересно. А племянница старика, Ева, где же она находилась, когда было совершено убийство?

Виталий Викторович вернулся на место. Открыл дело супругов Пироговых. Пролистал вклеенные первичные показания свидетелей, написанные разными чернилами, и уже в который раз посмотрел на фотографии убитых. Вот так и прошла жизнь. И никто из них не мог подумать, что она закончится таким несправедливым образом.

– Здесь тоже не все так уж и ясно. Обычно племянница возвращается с работы около пяти часов вечера, а тут вдруг является в восемь. Я ее уже допросил, и она мне сказала, что поздно вечером стучалась в дом, но там почему-то никого не оказалось. Дверь оказалась запертой. Тогда она посмотрела через открытое окно и увидела разбросанные на полу вещи. Однако почему-то попасть в дом или поднять тревогу она не спешила. До самого позднего вечера сидела у подруги.

– Спросил, почему в этот день она вернулась так поздно? Что она ответила?

– Сказала, что сначала сидела у подруги, потом от безделья допоздна ездила с подругой в трамвае.

– Это выглядит по меньшей мере очень странно. Сам что ты думаешь обо всем этом?

– Она действительно ведет себя очень странно. Но я думаю, что все же она к убийству никакого отношения не имеет. Двойное убийство совершил, судя по всему, мужчина. Удар по голове был очень сильный. А с ее тонкими ручонками проделать такое невозможно. Можно, конечно, предположить, что племянница навела на дом каких-то грабителей, но всю картину путает завещание. Ведь его не обнаружили… А по этому завещанию все движимое и недвижимое имущество достается только ей.

Щелкунов захлопнул папку и положил ее на край стола.

– Соглашусь, что очень много неясного. И все же версию о причастности племянницы к убийству Дмитрия Лукича Пирогова и его жены отвергать не стоит… Хотя и увлекаться ею тоже особенно не следует. Больше склоняюсь к мысли, что существует какой-то третий вариант. Нам нужен свидетель. Место, где произошло убийство, довольно многолюдное. Не мог преступник незаметно проникнуть в дом и так же незамеченным выйти из него. Ведь не невидимка же он, в конце концов! Но сначала хотелось бы побеседовать с племянником. Интересно послушать, что он расскажет.

* * *

Племянником оказался крепкий плечистый мужчина лет сорока, хмуро посматривающий на собеседника из-под насупленных бровей. Оказавшись в кабинете следователя, он заметно нервничал, всем своим видом демонстрировал, что трагедию, произошедшую с престарелыми Пироговыми, воспринимает как большое личное горе.

– Давайте с вами поговорим откровенно, – продолжил допрос майор Щелкунов, когда подозреваемый занял место по другую сторону стола. – В день убийства, ранним утром, вы были у дяди?

– Почему вы меня задержали?! – неожиданно сорвался Семен Пирогов на крик. – Я уже рассказал вашему коллеге, что я здесь совершенно ни при чем!

– Мне бы тоже хотелось услышать, – спокойно парировал Щелкунов.

– Встречался я с ним в этот день или не встречался, это ровным счетом ничего не значит! Конечно, у дяди был очень непростой характер, с ним порой было сложно общаться, но это не повод, чтобы его убивать. Он родной брат моей матери, и я его с детства знаю!

– А никто и не утверждает, что вы совершили убийство, – спокойным голосом возразил Виталий Викторович. – Нас интересует, что вы делали накануне убийства.

Семен Пирогов успокоился и заговорил размеренным голосом:

– Накануне всего того ужасного, что произошло с дядей и с Марфой Ильиничной… я не встречался с ними. А вот за сутки до их убийства мы виделись. Пришел я к дяде где-то часа в четыре вечера… Выпили мы немного, посидели самую малость, поговорили по-родственному. А потом я и ушел, – поднял Семен Пирогов на майора горестный взгляд.

– Нам известно, что Дмитрий Лукич переписал свое завещание в пользу вашей сестры.

– Переписал… Ну и что с того? Это не повод, чтобы его убивать. Или вы думаете иначе? Я совершенно не держу на него никакого зла. У меня есть свой дом, и он не хуже, чем у Дмитрия Лукича… Если бы я на родного дядю руку поднял, так меня бы мать с того света прокляла! Ну вы сами подумайте, чего нам делить? Я и сам не бедный человек.

Семен Пирогов прикрыл лицо руками. Виталий Викторович молча наблюдал за ним: «У мужчины действительно сдали нервы или, быть может, это такая тонкая игра в истеричность? Хотя на убийцу он не похож… Во всяком случае, преступники обычно так себя не ведут. Возможно, что так оно все и было, как он рассказал».

– А в каких вы отношениях с вашей двоюродной сестрой Евой Пироговой?

– Представьте себе, что в самых дружественных. Вы удивлены? – Пирогов поднял голову и как-то по-особому смело посмотрел на Виталия Викторовича. – И она вам скажет то же самое… Я уверен, что Ева во всей этой страшной истории совершенно ни при чем! Вы бы побеседовали с ней. Она совсем девчонка. Дурочка! Приехала из глухой деревни! Когда случилась трагедия с моим дядей и его женой, она и вовсе на трамвае каталась!

– И почему же?

– Вам это кажется странным? Так она раньше кроме коров да свиней ничего и не видела. Трамвай для нее в диковинку. Она только здесь их, в городе, впервые увидела. А каталась она потому, что хотела таким образом успокоиться, понимала, что происходит нечто страшное!

– Я допускаю, что все сказанное вами правда… А где вы были сами с семи часов вечера до одиннадцати?

– Вот вы все куда гнете… Я был дома. Можете спросить у моей жены.

– Кроме жены, еще кто-нибудь может подтвердить ваше алиби?

– Меня в этот день больше никто не видел.

– Вы что, целый день провели дома?

– Представьте себе – я целый день провел дома! И у меня не было желания куда-то выходить.

– И что вы делали?

– Читал книгу!

– Какую книгу?

– Горького. «Мои университеты». Он ведь тоже жил на Марусовке. Пекарня, где он работал, недалеко отсюда.

– Не торопитесь с ответом, вспомните, – настаивал Щелкунов. – Если вы сами никуда не выходили из дома, так, может, к вам кто-нибудь приходил? Ну, скажем, соседка за солью зашла или, к примеру, почтальон с заказным письмом заявился. Может быть, кто-нибудь из управления пришел?

Пирогов обхватил большими и сильными руками крупную голову и замолчал. Во взгляде прочитывалось отчаяние, а склоненная над столом фигура представлялась воплощением бессилия. «Ну почему все это произошло именно со мной?! За что мне такая пытка?! Ведь он не верит ни одному моему слову!»

Но вдруг Пирогов поднял голову, его глаза просветлели.

– Есть один человек… Как же я мог забыть об этом? К нам в эти часы заходила подруга моей жены. Она не может этого отрицать! Она видела меня! Я открыл ей дверь, поздоровался с ней и ушел в другую комнату. У них от меня вечно какие-то свои бабьи секреты! Поверьте мне! Обязательно у нее поинтересуйтесь! Я вам говорю чистую правду!

«Вот, кажется, все и прояснилось. А впрочем, что прояснилось-то? Наоборот, дело усложняется и становится куда более запутанным, чем представлялось поначалу…»

Виталий Викторович откинулся на спинку стула, смотрел в глаза Пирогова-племянника, преисполненные надежды. Чувствовал, что, скорее всего, так оно и происходило в действительности. Два свидетеля – это уже серьезное алиби. Причем от лица совершенно незаинтересованного. Выходит, что Семен Пирогов действительно никого не убивал.

Оставалось только подтвердить алиби, а там можно и выпускать.

Глава 5
Предполагаемый подозреваемый

Доктор Усачев с хмурым видом внимательно просмотрел рентгеновские снимки черепа, затем, аккуратно положив их на стол, прощупал лобовую часть сидевшего на стуле Хрипунова:

– Вам больно?

– Не так чтобы уж очень больно, – сказал Хрипунов, – но чувствительно.

– А здесь? – надавил Николай Олегович с правой стороны черепа.

– Здесь больнее, – признал Василий Хрипунов, стараясь не морщиться от боли.

Николай Олегович устроился за столом и принялся что-то писать, потом глянул на притихшего Хрипунова и произнес:

– К сожалению, я не вижу каких-то значительных положительных изменений. Наоборот, просматривается внутричерепная гипертензия, которая, полагаю, очень сильно усложняет вашу жизнь. С нарастанием физической активности случается головная боль?

– Именно так, доктор, бывает, что не знаешь, куда себя подевать от этой боли. Такое ощущение, что голову кто-то сдавливает.

– В височной области тоже чувствуете нарастающую боль?

– Именно так.

– А кашель проявляется в положении лежа?

– Есть такое дело. Особенно сильный кашель после сна, – отвечал Хрипунов.

– А еще и рвота по утрам бывает.

– Все так, доктор.

– А чувство агрессии испытываете? – задержал свой взгляд Николай Олегович на лице пациента.

– Бывает, конечно, – сумев совладать с собой, ответил Хрипунов. – Но не так чтобы уж очень…

– Это уже хорошо, – с некоторым облегчением проговорил доктор. – Обычно люди с таким заболеванием, как у вас, срываются и приносят немало проблем как окружающим их людям, так и самим себе. Вижу, что у вас сильные волевые качества.

– Так что вы мне рекомендуете?

– У вас острое повреждение мозга, и его лечение проводится в отделении интенсивной терапии и включает коррекцию метаболических нарушений. Нужно излечить заболевание, которое привело к повышению внутричерепного давления. Я бы рекомендовал вам немедленно лечь в больницу!

– Я не могу, Николай Олегович, у меня работа. Может, вы назначите какое-то амбулаторное лечение?

– Сложный вопрос…

– Может, что-то тогда посоветуете?

– Вы употребляете спиртные напитки?

– Не без этого, как и всякий русский человек. На фронте пристрастился к наркомовским ста граммам, а потом уже в привычку вошло.

– Вот от этой пагубной привычки вам нужно немедленно отвыкать. И конечно же, нужно бросить курить! Уверяю вас, сразу почувствуете себя лучше. А то, что касается лекарств… Принимайте те, что я уже вам выписал. И давайте встретимся с вами где-то недели через две.

* * *

Щелкунов нисколько не удивился, когда на следующий день Рожнов сообщил ему о том, что алиби Семена Пирогова действительно надежно – подруга жены подтвердила в точности все сказанное им ранее.

– А еще она удостоверила, что Пирогов никуда не отлучался все то время, пока она находилась у них. А ушла она от Пироговых довольно поздно, около одиннадцати вчера. А еще Пирогова-младшего, курящего в доме через форточку, видел его сосед, когда возвращался со второй смены. Есть еще кое-что… – Все эти театральные паузы Рожнова Щелкунова невероятно раздражали, но поделать с этим он ничего не мог, тот продолжал изводить его разного рода драматическими эффектами.

– Да не тяни ты, говори! – раздраженно произнес Виталий Викторович.

– Обнаружился новый свидетель, это девочка четырнадцати лет. Она рассказала, что приблизительно около девяти часов вечера из окна дома Пироговых выпрыгнул в сад мужчина в рабочей одежде и в руках он что-то держал.

Майор внимательно выслушал Валентина Рожнова.

– Как ты ее нашел?

Старший оперуполномоченный, стараясь не упустить ни одну мало-мальскую подробность, продолжал рассказывать:

– На эту девочку я вышел совершенно неожиданно. Она рассказала об увиденном матери, когда возвращалась от соседки, а уж та, в свою очередь, сообщила в милицию. Я разговаривал с этой девочкой. Она оказалась довольно сметливой и бойкой. Уверенно описала внешность неизвестного мужчины, рассказала, во что тот был одет. Показания ее подтвердились сразу же, как только я навел справки. Дело в том, что в часы преступления неподалеку от дома электрик из местного домоуправления тянул провод. Старик Пирогов накануне убийства пригласил его к себе, чтобы он провел свет в сарае. Видно, он ждал электромонтера в этот час и размечал, где следует проложить провод.

– Кто-нибудь может подтвердить заказ Дмитрия Лукича Пирогова?

– То, что он договаривался с электромонтером, может подтвердить и сосед Пирогова.

– Нужно поговорить с этим электромонтером. Отыщите мне его!

Разыскать электромонтера оказалось делом несложным. Он со своим напарником, подростком лет семнадцати, продолжал тянуть провод на этой же улице. Электрик не скрывал своего удивления и растерянности, когда подошедший капитан Рожнов с двумя милиционерами сообщил о том, что ему следует пройти в городской отдел по борьбе с бандитизмом.

– Ну и дела! – невольно крякнул тот, сползая с высокого столба. – За что же такая немилость? Вроде бы ничего не совершал.

– А мы и не утверждаем, что вы чего-то совершали, нужно кое-что уточнить.

Сняв с ног древолазы, электрик сказал напарнику:

– Костя, мы с тобой потом продолжим. Уверен, что отлучусь ненадолго.

Паренек кивнул:

– Хорошо, дядя Петя.

Электромонтер неторопливо переоделся, сложил в чемодан нехитрую рабочую амуницию. Валентин Рожнов стоял рядом и не торопил. Потом монтер сдержанно распрощался с молоденьким напарником и с готовностью посмотрел на старшего оперуполномоченного:

– Готов я. Ведите меня. Куда там идти нужно?

– Ну почему же «ведите»? – делано удивился Рожнов. – Никто вас не арестовывал и под руки вести не будет. Пойдете сами. Здесь недалеко.

Еще через пятнадцать минут электромонтера в кабинет майора Щелкунова привел крупный, мрачного вида сержант. Тот не без робости перешагнул просторный, но аскетично обставленный кабинет. Присел на самый краешек предложенного стула.

Виталий Викторович не спешил начинать допрос, неторопливо прохаживался по комнате и молча изучал прибывшего «клиента», державшегося невероятно скованно. «Неужели это и есть преступник? С виду обыкновенный работяга. Держится так, словно и вины за собой никакой не знает. А может, и в самом деле за ним ничего такого нет? – присмотрелся Виталий Щелкунов к электромонтеру повнимательнее. Выбил из пачки папиросу, тщательно размял ее пальцами и, прикурив от фронтовой зажигалки, затянулся – так, что глубоко запали щеки. Струйка дыма, устремившись к потолку, медленно расползалась по кабинету. Минуты утекали, а майор Щелкунов не спешил будоражить тишину. Электромонтер тоже молчал. – Возможно, что он просто хороший актер. И эта его бледность на лице… Хотя, с другой стороны, как бы ты сам повел на его месте, если бы тебя прямо с работы привели в отдел по борьбе с бандитизмом?! Трудный вопрос».

Наконец Виталий Викторович нарушил молчание:

– Ваше имя? Фамилия?

– Савельев Петр Аркадьевич, – сглотнув, ответил задержанный.

– Так вот, Петр Аркадьевич, в доме Пироговых примерно с семи до одиннадцати часов вечера произошли два убийства. В этот отрезок времени вас видели около его дома. Хозяин дома Дмитрий Пирогов договаривался с вами о том, чтобы вы провели у него в сарае проводку. Где, кстати, он и был убит! И более того… видели, как вы со всех ног убегали от его дома! Можете мне ответить, чего это вы так напугались? И вот вам еще один вопрос: что вы делали в доме Пироговых в это самое время?

Бледность с лица монтера спала. Щеки его порозовели, Щелкунов прочитал в его глазах решимость. «Этот будет биться до конца!»

– Все так… Я действительно должен был провести в доме этого старика проводку, точнее, у него в сарае… Пирогов, вы его назвали? Вот видите, а я даже фамилию его не знал. Он представился мне Лукичом… Так я его и называл. Отказываться от такого предложения я не счел нужным. Что греха таить, он обещал хорошо заплатить. А старик он был не из бедных! В тот день я забегал к нему дважды. Обещал провести проводку после своей основной работы… Но дверь его дома почему-то оставалась запертой. Признаюсь, я был расстроен, уж очень не хотелось мне упускать такого выгодного заказа. Я ведь даже прикинул, что именно буду делать с этими деньгами. Рассчитывал жене пальто купить, о котором она мечтала. Если первое дело удачно вышло бы, он мне обещал следующую работенку подкинуть. Новые сапоги хотелось бы себе справить. Пацаненку шапку кроличью на зиму купить, а то уши отморозил… А зимы у нас суровые.

– Все это, конечно, интересно, но как все это сочетается с тем, что вас видели убегающим от дома Пироговых?

– Я ни от кого не убегал! – в отчаянии выкрикнул Петр Савельев. – Сначала я постучался в калитку. Она оказалась незапертой. Я и вошел, думал, что меня уже дожидаются. Но во дворе никого не оказалось. Постучал в дверь дома, но мне никто не открыл. Что мне было делать? Я и ушел! Не вламываться же в дом! Может быть, я действительно возвращался быстрым шагом, но чтобы убежать? Такого не было! А о том, что моего заказчика убили, я узнал только на второй день, когда вышел на работу…

– Но ведь все могло произойти и по-другому. – Щелкунов остановился напротив и задержал взгляд на глазах подозреваемого. «С чего бы ему так тревожиться, если он ни в чем не виновен?» – Вы могли через открытую калитку пройти во двор, убить старика в сарае, потом пробраться в дом и убить его жену. Однако ограбление завершить вам не удалось, потому что вам кто-то помешал, а точнее, кто-то спугнул. Едва сложив вещи в мешки, вы убежали через окно.

– Это просто какая-то чудовищная ошибка! А почему вы не можете допустить такой мысли, что именно я спугнул преступника, когда тот находился в доме? Я даже малосольные огурчики принес с белоголовкой, чтобы обмыть с хозяином выгодный заказ. Я вас прошу… Нет, я требую самым тщательным образом разобраться во всем этом деле!

– Именно это я и пытаюсь сделать.

– Но нельзя же просто так поставить крест на человеке! Когда вы отыщете настоящего преступника, как же вы будете смотреть людям в глаза?

Виталий Щелкунов пожал плечами:

– Пока вас еще никто не обвиняет. Успокойтесь. Я вам излагаю известные факты. А вот ваше дело – помочь нам во всем разобраться, – Интуиция, наработанная в уголовном розыске за долгие годы, подсказывала майору, что Савельев чего-то недоговаривает и знает куда больше того, что уже поведал. – Я бы хотел вам помочь, но у меня не получится, если вы не будете искренним, – развел руками Виталий Викторович. Затем, сцепив пальцы в замок, продолжил: – Все против вас… Вот сами посудите. В доме обнаружен кусок провода, того самого, с которым вы работаете на улице. А это уже улика. Вы, видно, не заметили, как он вывалился у вас из кармана. А еще имеются показания свидетелей… Они видели вас выпрыгивающим через окно именно в часы, когда было совершено убийство.

Лицо Савельева оставалось непроницаемым, разве что выглядело бледнее обычного.

– Этот кусок провода мог принести кто угодно. Даже тот же самый Лукич. А из окна я не выпрыгивал, это был кто-то другой. Но я действительно был в это время во дворе Лукича. Стоял у двери, – не без труда выдавил из себя Савельев. – Она оказалась открытой, и я вошел… Мне даже показалось, что внутри кто-то был. Я будто бы слышал чье-то сдавленное дыхание. Хотя не берусь утверждать точно, может быть, мне это стало казаться позже. Не знаю, не спрашивайте… Только когда я вошел в дом, то наступил на лужу крови. Я даже сначала не понял, что это такое, а когда догадался, то пришел в ужас! Выбежал из дома со всех ног! Но не через окно, как вы утверждаете, а через дверь! Следовало оставить ее открытой, но замок захлопнулся прямо за моей спиной. Теперь вы мне уже никогда не поверите, но я могу сказать вам только одно… Я не убивал!

Савельев вдруг уткнулся лицом в рукав и всхлипнул.

Виталий Викторович отвернулся. Вроде бы взрослый мужчина, а оно вон как накатило. Нелегко далось признание. Так часто случается – шок нужно пережить, а потом душевное состояние приходит в норму.

– Вы мне скажите, когда именно произошло убийство?

– Приблизительно оно случилось между семью и одиннадцатью часами вечера.

Савельев облегченно вздохнул.

– Я не знаю, поможет ли это вам установить истину или нет… Но в это время я еще был у своей зазнобы. Вы можете спросить у нее, она подтвердит.

– Имя вашей любовницы и ее адрес, – потянулся Виталий Викторович за карандашом.

– Серафима Марковна Ковалева. Кустарная улица, семнадцать.

– Мы еще вернемся с вами к этому разговору. А сейчас я вынужден вас задержать до установления той самой истины… Сержант, уведите подозреваемого.

– Есть! – ответил дежурный. – Руки за спину!

Савельев покорно сложил руки за спиной и шагнул за порог.

Оставшись в одиночестве, Щелкунов поднял трубку телефона и произнес:

– Рожнов, зайди ко мне!

Через минуту в кабинет вошел Валентин.

– Савельев утверждает, что в момент убийства четы Пироговых он был у своей любовницы. Вот тебе ее адрес, узнай, действительно ли это так. И немедленно мне доложи!

– Есть, – ответил Рожнов и немедленно покинул кабинет.

Ближе к вечеру, когда Виталий Викторович уже собрался уходить, Рожнов подтвердил слова электромонтера Савельева.

* * *

Из камеры предварительного заключения привели Семена Пирогова. Сопровождавший его дежурный застыл у двери.

– Присаживайтесь, товарищ Пирогов.

– Товарищ, значит? Ну-ну… – присел он на указанный стул.

– Ваше алиби и алиби вашей двоюродной сестры полностью подтвердились.

– Я и не сомневался, что вы во всем разберетесь, – невесело буркнул Пирогов-племянник.

– Только все-таки у меня к вам имеется один маленький вопрос. Куда подевалось завещание вашего дяди? Мне кажется, что вы чего-то недоговариваете.

– Вам не кажется, – после недолгой паузы хмуро протянул Семен Пирогов. – Оно в действительности было. Дмитрий Лукич порвал завещание в день своей гибели. Хотел переписать его по-новому, по справедливости, вот только не успел.

– Почему же вы не сказали об этом сразу?

– Не хотел… Боялся, что подозрения падут на Еву. К чему ей все это?

Подписав широким размашистым почерком пропуск, Виталий Викторович произнес:

– Понимаю вас. Можете быть свободны.

Глава 6
Худшая из новостей

На следующее утро в кабинет Щелкунова зашел начальник УГРО города майор Фризин Абрам Борисович. Редкий случай! Обычно он сам вызывал на доклад подчиненных, благо что размещались в одном здании, правда, на разных этажах, но дорога до его кабинета в любом случае не представлялась обременительной. Его визит подразумевал некое деликатное дело.

Не затягивая разговор второстепенными деталями, Фризин заговорил сразу о главном:

– Виталий Викторович, тут вот какое дело… Решено передать дела об убийстве супругов Кузьминых и Пироговых капитану Заварову из отдела убийств… Пытался возражать, убеждал, что лучше тебя с этими делами никто не справится, но меня лишь поставили перед фактом и сказали, что решение по этому вопросу уже принято. Тем более что в раскрытии схожих преступлений у него имеется немалый опыт.

Это была худшая из новостей, которую майор Щелкунов услышал за последние недели. Неприятно, когда у тебя забирают дела, с которыми уже проделана немалая работа: проведены оперативно-разыскные мероприятия, получены результаты экспертизы, собраны улики с мест преступлений, опрошены свидетели. И когда вся группа заряжена на положительный результат, у тебя вдруг забирают дело, имеющее большие шансы быть раскрытым.

Майор Фризин давал понять, что возражения не принимаются и его приход к подчиненному всего лишь некоторый жест доброго расположения. Важно не поддаться эмоциям, которые обуревали Щелкунова. Сделать вид, что ничего не произошло, что случившееся – всего-то рабочий эпизод, хотя актерская игра давалась Виталию Викторовичу всегда с большим трудом. Не Станиславский же, в конце концов!

– Когда передавать дела? – спросил майор и почувствовал, как у переносицы собрались морщины.

– Сегодня, – ответил начальник УГРО города. – Заваров скоро должен подойти. Да, и еще… Вы пока будете делить один кабинет на двоих. Решено разместить его здесь. Так легче ему войти в курс дела. А объем работы большой. Ну а потом он вернется на свое рабочее место.

– Может, тогда мне и стол ему сюда принести? – с вызовом посмотрел на Абрама Борисовича Щелкунов.

– Это излишне, – ровным тоном отозвался Фризин. – Я уже распорядился, чтобы Заварову принесли стол. А пока определись с местом, где бы ты хотел сидеть. Я бы посоветовал занять место у окна. Оттуда очень хорошо видно парк «Черное озеро». Природа – она как-то успокаивает.

Не сказав более ни слова, Фризин вышел за дверь. Следовало поберечь нервы и успокоиться. Поразмышлять над сказанным.

Спустившись по гранитной лестнице, Щелкунов перешел через дорогу и вышел к парку «Черное озеро», который в любое время года выглядел красивым. Ровная гладь озера, казалось заметив своего старого знакомца, подмигивала ломаными отражениями. Более ста лет назад здесь произрастала густая растительность, были посажены деревья благородных видов; в центре парка располагалось озеро с чистейшей водой. Трудно поверить, но в нем ловились золотистые караси. Затем берегам придали более правильную форму, отделали дерном, окультурили аллеи, засадили по сторонам красновато-белой, темно-фиолетовой и пурпурной сиренью. По периметру парк обнесли чугунной ажурной решеткой. Установили павильоны, в которых разместили трактиры и небольшие рестораны. Даже заболотившееся со временем озеро никак не отпугивало горожан, и до глубокой ночи в питейных заведениях продолжалась разгульная жизнь, а опьяневшие клиенты засыпали порой прямо на лавочках парка, чем пользовались многочисленные карманники.

Впоследствии парк «Черное озеро» неоднократно обустраивался и менял свой прежний облик, но всегда он оставался украшением города. Лет пятнадцать назад его «приодели» в асфальт; в прошлое ушли рестораны с трактирами; неизменными оставались лишь аллеи, разбитые вокруг водоема, да чугунный забор, установленный вокруг парка несколько десятилетий назад.

Присев на лавочку, Щелкунов стал размышлять, выкуривая одну папиросу за другой. По узким асфальтовым дорожкам прогуливалась молодежь – красивая, беспечная, у которой все было впереди: удачи и разочарования. В чем-то молодым людям следовало позавидовать.

Численность отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством была небольшой, всего-то пятнадцать человек, разделенных на два отделения: оперативное и следственное. Капитан Севастьян Заваров был переведен в Казань из Москвы и несколько месяцев проработал в следственном отделении. Потом его перевели в убойный отдел, где он занял должность заместителя начальника. Поговаривали, что Заварову покровительствует министр, именно поэтому в управлении к нему относились с настороженностью. Основания так полагать имелись – уж слишком стремительно развивалась его карьера.

В 1945 году ему, тогда еще молодому лейтенанту, поручили раскрыть убийство шестидесятипятилетней женщины Макаровой Ольги Ильиничны, произошедшее в Мокрой слободе. Убийцей оказался ее сосед – запойный пьяница, оставивший на месте преступления окровавленный нож с отпечатками своих пальцев. Когда его отыскали, он был настолько пьян, что не мог ответить ни на один из вопросов. У Виталия Щелкунова имелись серьезные основания полагать, что к убийству он не причастен, но суд решил иначе.

Годом позже был ограблен и убит в Старо-Татарской слободе директор гастронома Ильясов Сафар Ильдусович. Как выяснилось в ходе следствия, недоброжелателей у него было немало, двое из которых, по словам свидетелей, грозились с ним «лично посчитаться». Однако на допросе оба утверждали, что к убийству директора не имеют никакого отношения. Вскоре выяснилось, что один из подозреваемых, Ильшат Гафуров, занял у Ильясова крупную сумму денег, что вполне могло послужить мотивом для убийства. Каким-то образом Заварову удалось вырвать у Гафурова признание в убийстве, и вскоре тот был осужден на 25 лет заключения.

В капитане Заварове были все качества, каковые должны быть у работника следствия: проницателен, умен, не боится черной работы, смело берется за дела, считавшиеся совершенно бесперспективными, и уже через короткий срок спешит докладывать начальству об их успешном завершении. У него всегда все выходило гладко, быть может, даже чересчур – в наличии имелись нужные свидетели, неопровержимые улики и необходимые показания. Создавалось впечатление, что все его подследственные оговаривают себя специально, чтобы угодить следователю.

«А может быть, ты к нему просто предвзято относишься? – задавал себе вопрос майор Щелкунов. – Для своих погон Севастьян Заваров молод, на хорошем счету у начальства. Такие люди со временем становятся могущественными, перед ними распахиваются двери самых серьезных кабинетов. У них повсюду друзья, они независимы и веселы, легки в общении. Не исключено, что в недалеком будущем Заваров станет твоим начальником. Не лучше ли в таком случае поддерживать с ним если не дружеские, то хотя бы хорошие отношения?»

С Волги потянул ветерок, поежившись, майор поднял ворот плаща и вернулся в здание управления.

Открыв дверь кабинета, Виталий Викторович увидел капитана Заварова, уже сидевшего за своим столом и изучавшего дело Пироговых.

– Здравия желаю, товарищ майор. Прогулялись? Погодка сегодня отменная!

– Хотел бы согласиться с вами, но не могу, – ответил Щелкунов. – С Волги ветер поднялся. Сквозит! Вам все понятно в деле?

Майор опустился на скрипучий стул.

– Пока вопросов нет. Если вы позволите, я к вам еще обращусь за разъяснениями.

– Всегда буду рад помочь, – отозвался Щелкунов.

Трудно было понять, из каких таких соображений начальство передало дела убитых стариков Заварову. Однако обиды Щелкунов старался не держать.

– Знаете, я тут внимательно перечитываю дело. И у меня возникла стойкая убежденность, что дело можно раскрыть в течение двух суток.

– Не торопитесь, – посоветовал Виталий Викторович. – Мне оно тоже поначалу показалось несложным. Но потом я понял, что оно не такое простое, как может представляться. В первоначальной версии под подозрение попал сосед Пироговых, но позже выяснилось, что у него железное алиби. Сейчас грешно вспоминать, но мы даже думали, что здесь замешана и его племянница… Она ведь вполне могла дать домушникам «наколку» на дом Пироговых. Но после беседы с ней я убедился, что к убийствам родственников она не причастна. Обыкновенная деревенская девчонка, которую кроме тряпок ничего более не интересует. Подозревали и его племянника, он даже был взят под стражу. Но потом выяснилось, что он к убийствам не причастен, и он был отпущен. Позже в расследовании всплыла третья фигура – электромонтера. На мой взгляд, на убийцу он тоже не тянет, не тот типаж.

– Спасибо, что ввели в курс дела, – кивнул в знак благодарности капитан Заваров, – я подумаю.

* * *

С работы Виталий Викторович уходил в препаршивейшем настроении. Хотелось зайти в свою берлогу, отгородиться ото всех, чтобы в последующие десять часов никого не видеть. Осталось сделать над собой усилие: слепить с пяток добродушных улыбок, бодро попрощаться с сослуживцами и далее до самого дома следовать с хмурым лицом.

Уже выйдя из здания, Щелкунов неторопливо пошел вдоль «Черного озера» по направлению к своему дому. Ближе к вечеру распогодилось, ветер утих и теперь шагать было одно удовольствие. Он протопал с километр, пересек площадь Свободы и вышел на улицу Молотова. Мимоходом подумал о том, что там, где сейчас пленные немцы строят театр оперы и балета, прежде произрастал Державинский сад с памятником Державину посередине, одетым в тогу без рукавов и с застежкой на плече. Это был даже не памятник, а вселенская философская мысль, воплощенная в камне. И вот от нее избавились шестнадцать лет назад… Тихий садик с памятником в центре был любим горожанами, сюда приходили отдохнуть целыми семьями, а потому его безвременную кончину восприняли в городе как трагедию.

Лишь преодолев изрядный кусок улицы Молотова, Виталий Викторович вдруг осознал, что идет в направлении дома следователя лейтенанта Зинаиды Кац. С грустью подумалось о том, что в их отношениях не все гладко, и винить в этом следовало только самого себя. Остановился у дома на пересечении улиц Молотова и Малой Красной и посмотрел на окна второго этажа. Высокие, резные, с широкими подоконниками, каковые любили мастерить в своих домах купцы. Резные наличники привлекали внимание. Однако жилища из-за большой скученности жильцов не были удобными. Если в прежние времена в квартире проживала одна семья, то сейчас ютились четыре, а то и поболее…

Щелкунов пожалел об упущенном времени. В последнее время он мало общался с Зинаидой, а ведь такая привлекательная и умная девушка долго дожидаться не станет. Это сейчас она таращится на тебя во все глаза, а через год может и не вспомнить. Пора в этой жизни что-то менять.

Виталий Викторович шагнул по направлению к входной двери, а потом поднял взор к тяжелым серым облакам. Но вдруг замер от обжигающей мысли. «А что, если в этот самый момент Зинаида находится с другим? Вот будет смеху… Хотя о чем это я? – недовольно подумал Виталий. – Тут не до веселья».

Уже поднимаясь по скрипучей старинной лестнице, Щелкунов поймал себя на том, что испытывает некоторое волнение, чего не случалось с ним прежде. Приостановился перед дощатой дверью коммунальной квартиры, а потом потянул за металлическую ручку, и тотчас в лицо ударил мясной дух какого-то варева, одновременно раздалось множество звуков разной тональности, каковые можно услышать только в переполненном помещении. Из конца коридора крупная и склонная к полноте девица весело и задиристо воскликнула:

– Зинаида, к тебе ухажер пришел!

Следователь Кац вышла из своей комнаты в том же самом коротком халатике, каковой был на ней в прошлую встречу, и, сделав строгое лицо, одернула соседку:

– Маруся, постыдилась бы говорить такое. Это мой начальник.

– А ты думаешь, что у начальников по-другому все устроено? Мужик – он и есть мужик! Его не переделаешь! А если тебе не надо, так я его себе заберу!

– А мы ее сейчас в милицию заберем, на перевоспитание, – широко заулыбался Виталий Викторович.

– Боюсь, что со мной не справитесь, – фыркнула девица и, отвернувшись, потопала на кухню.

– Проходите, товарищ майор, – произнесла Кац, – не слушайте ее. Маруся вечно что-нибудь ляпнет невпопад.

Щелкунов прошел в девичью комнату. Невольно глянул по сторонам, пытаясь отыскать следы мужского присутствия. Ровным счетом ничего компрометирующего. А вот вырезки для кройки и шитья лежали на столе большой стопкой. Вот только нечасто приходилось видеть Зинаиду в цивильной одежде. Да и форма ей к лицу!

– Может, чаю?

– Не откажусь, – охотно откликнулся Виталий Викторович, обругав себя за то, что не захватил с собой даже пачку печенья.

Зинаида, тотчас подхватив зеленый чайник с почерневшей деревянной ручкой, выскочила в коридор. Виталий почувствовал, что невероятно устал. Последние годы все чего-то выискивал, выбирал, приценивался, а успокоение вот оно, рядом с этой милой девушкой. Не прошло и пяти минут, как Зинаида вернулась с чайником, держа его за ручку, обмотанную толстым цветастым полотенцем.

– У меня есть халва, – похвасталась девушка. – С детства ее люблю.

Достала из шкафа угловатый кусок халвы, завернутый в пергаментную бумагу, и тотчас порезала его на деревянной дощечке на тонкие хрупкие ломтики, после чего разлила кипяток по фарфоровым чашкам. Майор Щелкунов мимоходом отметил, что чашки были из немецкого сервиза «Мадонна», весьма популярного в Германии, не иначе как трофейные. Сейчас их на рынке встречается немало. Во многих квартирах тоже имеется – хоть чашку, но купят, некий символ достатка. Хотя стоят они недешево.

– Угощайтесь, Виталий Викторович. А вот и сахар, если хотите.

Отломив кусочек, попотчевался. Халва и в самом деле оказалась вкусной.

– Помнится, до войны халву очень любил, а потом как-то не до лакомств было, – улыбнулся Щелкунов.

В разговоре вдруг возникла короткая пауза, только было слышно позвякивание чайных ложечек о фарфоровые бока чашек.

– Вы мимо проходили или специально решили зайти? – неожиданно спросила Зина, подняв на майора темно-серые глаза.

Сахар был размешан, халва откушена, впереди необременительный разговор с симпатичной девушкой, которая не была ему безразлична.

Отложив чайную ложечку в сторонку и улыбнувшись, Виталий спросил:

– Тебе откровенно ответить или все-таки немного слукавить?

– Хотелось бы как есть.

– Поначалу хотел немного прогуляться. Непростой был день… Потом отключил голову, а ноги сами привели меня сюда. Получается, что они обо мне знают больше, чем я сам о себе.

– Я думаю, что вам сегодня было плохо и вы решили с кем-то поделиться своими переживаниями.

Брови сошлись у переносицы. Зина затронула оголенный нерв.

– Не думал, что ты такая прозорливая.

– А тут не нужно быть провидцем. С вами очень несправедливо обошлись, Виталий Викторович. Руководство не может не понимать, что, передавая дело, над которым вы так усердно работали, оно оказывает вам недоверие. Это означает поставить под сомнение весь ваш многолетний опыт, заслуги…

Отпив глоток, майор произнес:

– Может, все не так плохо, как представляется? Может, это какая-то тонкая игра, в правилах которой я еще пока не разобрался?

– Знаю одно: что вам не стоит переживать по этому поводу. Все ваши знания и опыт остались с вами.

– Конечно, оно так… Но может, я просто перебежал кому-то дорогу? Вот и решили передать дело перспективному парню. Пусть берет это дело себе, я не жадный. Думаю, что на мой век работы еще хватит.

Виталий попытался переключиться на что-то другое, но заноза, торчавшая где-то на уровне аорты, без конца болезненно напоминала о причиненной обиде уколами.

– Вы очень великодушны, Виталий Викторович, вам это очень идет.

Возникла пауза, но если в первую их встречу в этой же самой комнатушке слегка подзатянувшееся молчание объединяло их, то сейчас оно скорее разделяло. Именно оно мешало Виталию приблизиться к Зинаиде, произнести слова, что приберегал специально для нее.

– А можете ответить еще на один вопрос, только честно? – спросила Зинаида.

Эта милая девчушка продолжала умело выворачивать ему руки.

– Конечно… Если это только не государственная тайна, – пошутил Виталий Викторович. – Задавай!

– У вас ведь есть женщина? Ну не может же такой мужчина, как вы, оставаться в одиночестве.

В этот раз чай показался ему горьковатым. Сделав глоток, Виталий отодвинул чашку в сторону.

Умеют же хорошенькие девушки создавать проблему из ничего. Какую-то минуту назад все выглядело наилучшим образом. Ведь он уже поверил, что остаток вечера проживет гораздо более интересно и эмоционально полнее, нежели весь рабочий день. А сейчас осознавал, что все его намерения летели под откос и после произнесенных слов обрести первоначальное настроение, с которым он перешагивал порог девичьей комнаты, не удастся. Зина прошлась по живому. Но девичьи глаза, не осознавая того, какие страдания он претерпел в последние минуты, взирали на него с затаенной надеждой. Какие же бесы прячутся в этой хорошенькой, с гладко причесанными русыми волосами головке?

Если обещал говорить правду, то играй по правилам!

– Женщина действительно есть, – признался Виталий Викторович.

– А как ее зовут?

– Полина.

– У вас с ней серьезно?

– Мы об этом с ней никогда не разговаривали. Просто мне бывает в ее обществе очень легко. Не нужно изображать какого-то начальника, я остаюсь таковым, каков я есть на самом деле. И мне это очень нравится.

– А сколько ей лет?

– Она немного младше меня. Еще у нее есть двое забавных детишек, радующихся каждому моему приходу. С ними мне тоже интересно. Помогаю им понемногу, все-таки без отца растут. Как сложится дальше, – пожал плечами Щелкунов, – сказать не могу.

Вновь пауза. Да так, что и сказать больше нечего. Вот и поговорили… В горле горечь, будто бы отвара полыни напился!

– Что-то задержался я, – растерянно проговорил Виталий Викторович. – Мне нужно идти. – Ободряюще улыбнувшись, добавил: – И смотри не опаздывай на работу.

– Постараюсь, – произнесла Зинаида, не решаясь подняться с места.

Прикусив нижнюю губу, Зинаида терпеливо наблюдала за тем, как Виталий Викторович накидывает плащ, поправляет воротник. Немного медленнее, чем следовало бы, как если бы дожидался слов, которые могли бы его удержать. Возможно, Зинаида произнесла бы их, если б не теплота в голосе, с каковой он рассказывал о женщине, которая была ему, по всей видимости, небезразлична. А еще он не произнес главных слов, которые ждет каждая женщина.

Открыв дверь, Щелкунов, не сказав более ни слова, вышел в коридор. Еще через минуту раздался хлопок входной двери. И уже не в силах более сдерживаться, Зинаида разрыдалась в голос.

* * *

– А знаете, я нашел убийцу, – торжествующе проговорил капитан Заваров, когда майор Щелкунов на следующий день прошел в кабинет и устроился за своим столом у окна.

– Вот как? – даже не удивился сказанному Виталий Викторович. – Быстро вы работаете. И кто же этот злодей?

– Вот вы как-то с иронией произносите, а я вам о серьезных вещах говорю, – выразил неудовольствие Севастьян Заваров. – А злодей у нас тот самый электромонтер, о котором вы уже изволили упомянуть. Я его уже допросил, и он во всем признался.

– У вас редкий талант убеждения.

– Соглашусь с вами, это природное… Более того, подозреваемый Савельев сообщил мне ряд интереснейших подробностей. Так, например, о его планах ограбить Пирогова знала и его любовница. И в тот злополучный день она ожидала его с награбленным.

«Ошеломляющую» новость капитан Заваров сообщил просто, безо всяких интонаций, словно речь шла о чем-то самом обыкновенном. Его лицо оставалось бесстрастным, словно он стыдился своего каждодневного везения.

Виталий Викторович внимательно выслушал коллегу, стараясь понять, чего же больше было в его голосе – чувства превосходства и самоуверенности или, быть может, какой-то тайной силы, природу которой знать не дано? Севастьян Заваров словно сожалел о своей неизменной удаче: он разводил руками, пожимал плечами, что должно было означать: «Что поделаешь, товарищ майор, опять мне повезло!»

– И как же так скоро вам удалось изобличить преступника? – не удержался от вопроса Виталий Викторович.

– Поначалу подозреваемый Савельев, конечно же, все отрицал, – честно признался капитан Заваров. – А что ему еще оставалось делать? Держался старых и уже проверенных показаний. Потом, когда уже понял, что мы знаем о нем больше, чем он думает, начал юлить, изворачиваться, как змей… После этого, разумеется, мы провели с ним усиленную беседу. Предъявили ему убедительные улики… Не буду скрывать, что у нас имеются свои методы, отличные от ваших, способствующие откровению. Эти методы разрешается, как вы знаете, применять в крайнем случае, для особо опасных преступников. Савельев подумал, все взвесил и сделал чистосердечное признание. О результатах следствия я уже сообщил, дело будет передано в суд немедленно.

Майор Щелкунов не отрывал взгляда от бумаг. Поймал себя на том, что совершенно не понимает смысла прочитанного. Совершив над собой усилие, Виталий Викторович посмотрел в лицо капитану.

– А вы не задумывались о том… Чтобы применять эти, так сказать, дозволительные методы, нужно сначала доказать, что он опасный преступник… Я думаю, будет не лишним, если я вам скажу, что пострадал ни в чем не повинный человек. Он оклеветал себя под применением к нему силового и психологического воздействия. Все ваши доказательства и улики – самый настоящий подлог! Они не стоят и гроша! Вы не хуже меня знаете, что монтер – не убийца! Он пришел к дому Пироговых уже после убийства, и на этот факт имеются свидетельские показания очевидцев. Почему вы не учитываете этого? Поначалу в ваших действиях я видел отсутствие профессионализма, но оказывается, все куда страшнее – вы намеренно подрываете авторитет милиции, советской власти! А преступники между тем до сих пор гуляют на свободе, и неизвестно, сколько еще они совершат злодеяний.

Капитан Заваров выслушал монолог Виталия Викторовича с холодной и чуть печальной улыбкой, только пальцы, сжимавшие край стола, заметно побледнели. «Непросто дается ему показное равнодушие, – подумалось Щелкунову. На душе малость улеглось. – Вот, кажется, и выговорился».

Капитан Заваров сложил папки, расположенные на столе, в аккуратную стопку, а потом остановил свой взгляд на майоре Щелкунове.

– У меня к вам одна, но очень убедительная просьба, – ровным голосом проговорил капитан. Он даже улыбнулся холодной и чуток снисходительной улыбкой, – больше никогда не вмешивайтесь в мои дела. А насчет компрометации наших органов, советской власти… я думаю, что вы просто пошутили. Впрочем, возможно, когда-нибудь мы с вами еще вернемся к этому разговору.

Глава 7
В краске не пачкаемся

Несколько дней Василий Хрипунов не выходил из дома. Неожиданно разболелось все тело, не было желания даже пошевелиться, а потому все это время он провалялся в постели. Вздрагивал при каждом стуке в дверь, спал тревожно и если просыпался, то уже не мог уснуть до самого рассвета. О совершенных убийствах он никому не рассказал. Опасался проболтаться во сне, ненароком проговориться в беседе с женой или с родными. «Вот она, настоящая ноша – словно горб! Таскайся теперь со всем этим!»

А потом, когда уже не осталось сил хранить в себе содеянное, Хрипунов решил во всем, как на исповеди, признаться жене. Поначалу Надежда перепугалась, ее хорошенькое лицо исказил почти животный ужас, но потом вдруг прижалась к нему плечом и произнесла:

– Ты только никому не говори об этом, не говори… Ведь посадят тебя, Вася. И надолго! Ведь не так давно из тюрьмы вышел! А нам еще дочку вместе растить… Ой, ужас-то какой!

Хрипунов помолчал, а потом, презирая себя за проявленную слабость, произнес:

– Ладно… Поговорили об этом, и хватит! Разберусь как-нибудь сам со своими проблемами. Считай, ничего я тебе не говорил. Тряпки я тебе там кое-какие принес. В сарае два мешка лежат, выбери из них что-нибудь для себя, что понравится.

Сделав над собой усилие, Василий поднялся и подошел к кровати дочери. Повернувшись на бок, малышка тихонько посапывала. На него вдруг накатила нежность – ничего похожего он прежде не испытывал. Поправив сползающее с нее одеяльце, он поцеловал дочь в щеку и вернулся к жене.

Первую кражу Василий Хрипунов совершил в одиннадцать лет на «еврейском базарчике», расположенном в самом тупике улицы Пушкина, на высоком берегу Казанки. Тогда Василий украл большой шматок сала у зазевавшейся толстой тетки в перепачканном белом переднике. Добычу разделил со своим близким другом Петькой Петешевым, с которым пришел на рынок, чтобы купить семечек. Сели в тенистом Фуксовском саду на лавочке, с которой хорошо просматривалась медленно текущая Казанка, и под чириканье синиц, спрятавшихся в кронах деревьев, с большим аппетитом съели сало. Вдохновленный первым успехом, Василий продолжал подворовывать и дальше. На низкорослого шустрого мальца мало кто обращал внимания, а потому среди своих сверстников Василий прослыл фартовым.

В октябре месяце 1941 года, согласно постановлению Президиума Верховного Совета СССР, ввел всеобуч на всей территории Советского Союза, по которому все лица мужского пола от 16 до 50 лет подлежали военному обучению. Особое значение уделялось овладению стрелковым оружием, стрельбе из пулемета, а еще правильно и далеко нужно было уметь бросать гранату. Учили оборудовать окопы, строить заграждение против танков. Занимались тактической подготовкой одиночного бойца и действиями в составе отделения. Уже через два-три месяца, случалось, что и раньше, уже обученных бойцов отправляли на передовую.

Чтобы не попасть на фронт, Василий Хрипунов изготовил удостоверение инвалида 3-й группы, освобождающее его от призыва. Полгода ему удавалось избегать мобилизации, но в марте 1942 года было установлено, что удостоверение липовое, и он был осужден на два года лишения свободы. У «хозяина» чалился от звонка до звонка и уже через неделю после освобождения был мобилизован в ряды Красной армии и отправлен на Карельский фронт, растянувшийся в полосе от Мотовского залива Баренцева моря до Ладожского озера. На фронте пришло осознание, что жизнь скоротечна, подобно горящей спичке. Еще через год, во время взятия 1-м Прибалтийским фронтом Кенигсберга, Василий получил серьезную контузию и госпитальной комиссией был списан подчистую.

Несмотря на тяжелую контузию, Хрипунов посчитал, что ему крупно повезло: из целой роты бойцов в живых остались только двенадцать. Многие из погибших были мальчишки, призванные со школьной скамьи, так и не успевшие пожить. В госпитале, куда он попал, умирали от ран даже здоровяки, которым, казалось бы, не будет сноса и на роду написано, что проживут до ста лет. Из госпиталей недавние бойцы выходили покалеченными, часто никому не нужными, им оставалось только ходить по вокзалам и просить копеечку. В стенах госпиталя Василий дал себе клятву: если удастся уцелеть в окружающем кошмаре, то жить станет так, как если бы настал его последний час. Но для этого нужны деньги – много денег, – столы должны ломиться от обильной и вкусной еды и дорогой выпивки.

Недавнее военное прошлое приходило к нему ночами в образе надвигающегося на него немецкого танка с белыми большими крестами. Хотелось убежать, отползти, на худой конец, куда-то спрятаться, но он не мог даже пошевелить ногой и закричать от ужаса. Молча наблюдал за тем, как гусеницы наползают на него. Просыпался Василий Хрипунов в липком поту и не мог уснуть до самого утра.

Через месяц после возвращения с фронта Василий по рекомендации своего дяди, имевшего в Казанской гармонной фабрике близкое знакомство с руководством, устроился на предприятие разнорабочим. А после прохождения врачебной комиссии его назначили начальником охраны предприятия и выдали преклонного возраста наган, который он с гордостью носил в старенькой кобуре, сохранившейся, вероятно, еще со времен царского режима.

При прохождении очередного освидетельствования врачебная комиссия вдруг засомневалась в его психическом состоянии, так как в «красноармейской книжке» был указан диагноз, который не подразумевал занимать руководящие должности и тем более иметь дело с оружием: «…младший сержант Хрипунов В. А. уволен из армии в результате тяжелой контузии головного мозга, в результате чего выявлены затяжные психические расстройства, головокружение, а также головные боли. В острый период травмы стало развиваться паралитическое косоглазие…» После некоторых дополнительных обследований Василию удалось убедить врачей, что он перенес не тяжелую контузию, как написано в книжке (обычно сопровождающуюся длительной потерей сознания, часто с нарушением дыхания и кровообращения), а легкую, проявляющуюся в виде шума в ушах.

Работа начальника охраны пришлась ему по душе: сутки работаешь, двое отдыхаешь. Оставалось немало свободного времени, чтобы отдохнуть и подправить материальное благосостояние.

Вскоре Василий сошелся с симпатичной девушкой, проживавшей также на Суконке и которую помнил еще совсем девчонкой. Поначалу жили во грехе, не думая о чем-либо серьезном, а потом решили официально оформить отношения. Еще через год родилась дочь. Хрипунов стремился наряжать жену во все лучшее, исполнял ее малейшие капризы. «Надька – девка видная! – размышлял Василий. – Чтобы удержать такую яркую кралю, нужно большие хрусты иметь! Красивым барахлом ее заинтересовать. С шантрапой, с которой сейчас квартиры обносим, много не принесешь… Пойти на крупное дело у них духу не хватит, был бы Петро, обязательно что-нибудь придумали бы. Только где он сейчас? Говорят, что чалится где-то».

* * *

Вскоре невеселые думы об убитых стариках отодвинулись куда-то на задворки сознания. Хрипунов заставил себя поверить в то, что их просто не существовало, и почти сразу же закончились бессонные ночи, без следа улетучился липкий противный страх.

Неделей позже Хрипунова потревожил стук в дверь.

– Иди открой! – сказал Василий, посмотрев на жену.

Надежда подошла к порогу, скинула металлический крючок с дверного косяка и, увидев перед собой рослого ссутулившегося мужчину, удивленно спросила:

– Вам кого?

Гость, в свою очередь, тоже выглядел обескураженным:

– В этой квартире Хрипуновы проживали. Они переехали?

Молодая женщина отступила на шаг в полутемный коридор и громко произнесла:

– Вася, это, кажется, к тебе пришли!

В проеме длинного и узкого коридора показался и сам хозяин. Василий Хрипунов совершенно не изменился – все такой же сухопарый, черноволосый, словно время прошло мимо него. Правда, кожа на скулах будто бы немного пообтерлась и приобрела грязновато-пепельный цвет, да вот еще косоглазие появилось. А так все тот же!

– Петро! – заулыбался Хрипунов, широко раскинув руки. – Неужели ты? Давненько не виделись. – Обнялись, слегка постукивая друг друга по плечам. – А я как раз о тебе недавно думал. Проходи, чего же ты как неродной!

Петр Петешев прошел в знакомый коридор, стены которого еще до войны были оклеены обоями. В комнате лишь малоприметные изменения – все те же зашарканные полы, прежняя старинная массивная мебель с резными дверцами и стенками с облупившимся лаком. Даже занавески на окнах неизменные, разве что заметно выцветшие… Казалось, что время в этой комнате запылилось и замерло.

«Небогато Большак живет», – отметил про себя Петешев.

Сели за круглый стол, покрытый все той же синей скатертью. Рядом с ним стоял продавленный матерчатый диван.

– Петух, – назвал Хрипунов Петешева детским прозвищем, – сколько же мы с тобой не виделись?

– Где-то года четыре, – подумав, ответил Петешев. – С тех самых пор, как ты на чалку попал. Потом, я слышал, тебя на фронт отправили.

– Было дело, – неохотно согласился Хрипунов. – Призвали быстро, даже попрощаться с тобой не успел.

– И как ты там, у хозяина? – поинтересовался Петешев.

– А что там может быть хорошего? – устало отмахнулся тот. – Два года на колючую проволоку пялился. Ты ведь тоже свое оттрубил, знаешь, что почем.

– Знаю… В Воркуте чалился. Гнилое место! Люди мерли, как мухи! Поначалу тяжело было, а потом ничего, как-то пообвыкся… Ладно, чего там будоражить старое, – мотнул он головой, словно стряхивая дурные воспоминания. – Расскажи лучше, как ты сейчас живешь. Чем дышишь? Что это за краля сейчас с тобой?

Василий Хрипунов усмехнулся:

– А это, Петро, не краля… Это моя жена.

– Ах вот оно как. Красивую подцепил.

– Есть такое дело, – довольно заулыбался Хрипунов.

– А я ведь тоже женился. Может, не такая раскрасавица, как твоя, но мне пойдет.

– Поздравляю, – произнес Хрипунов. Правый уголок губ пополз вверх.

Скверную привычку Василия кривить губы Петр помнил едва ли не с раннего детства. «Не меняется Большак, даже ухмыляется по-старому».

– Мужикам сейчас только и выбирать. Сам посуди, из наших ровесников никого и не осталось. Раз-два и обчелся! Иной раз пройдешь по улице, а там одни девки гуляют! Можно такую кралю выбрать, к каковой раньше и не подступиться было… А сейчас они сами на шею вешаются!

Вошла Надежда с подносом в руках, в центре которого стояла бутылка водки с двумя стаканами, а подле – тарелка с нарезанным хлебом, колбасой и большими кусками вареного мяса; в глубоком блюде лежали соленые огурцы.

– Угощайтесь, – весело произнесла женщина, расставляя тарелки на столе.

– Видишь, какая у меня жена понимающая. Даже просить не нужно, сама все принесет, знает, что друг пришел, с которым давно не виделся. Все, иди к себе, Надюха, сами разберемся, у нас тут серьезный разговор пошел.

Не сказав ни слова, Надежда вышла. Распечатав бутылку «Московской особой», Василий Хрипунов наполнил стаканы:

– За встречу, что ли.

– Давай, – охотно согласился Петешев, поднимая стакан.

Стеклянные грани столкнулись, издав глухой звук. Хрипунов подцепил пальцами соленый огурец; Петешев положил куски мяса на хлеб, и приятели с аппетитом зажевали.

– А что с твоими глазами, Большак? – спросил Петр, слегка охмелев. – Косишь ты малость. Помнится, раньше такого не было. Только без обид, я так… поинтересоваться.

– Какие обиды! Могло быть куда хуже… Не было, – легко согласился Василий. – Контузия, мать ее! – Улыбнувшись, заметил: – Девки теперь на меня не смотрят. – Кивнув в сторону закрытой двери, добавил: – Только одну с трудом уломал.

– Все шуткуешь, Василий, – хмыкнул Петешев. – А работаешь ты где? Или так…

– Почему же – «так»? – Хрипунов даже слегка обиделся. – Работаю.

– И кем?

– Начальником охраны Казанской гармонной фабрики.

– Ого как! Ты со стволом, значит?

– При оружии. Револьвер дали. Из-за глаз брать не хотели. Косоглазость им моя не понравилась. А где вы сейчас здорового мужика после войны отыщете? С войны все покалеченные вернулись, если не физически, так душевно. А те, что в тылу остались, – одни больные! У меня у самого порой голова так трещит, что не знаю, куда себя девать! Пришлось мне доказывать, что при стрельбе косоглазость не мешает.

– Вот оно как у тебя складывается! – подивился Петр Петешев. – Сначала тебя охраняли, а теперь ты сам охраняешь. Выходит, два года у хозяина тебе на пользу пошли… Перековали тебя, Большак, исправительно-трудовые лагеря, – съязвил Петешев. – Красный ты теперь!

– Чего ты мелешь, земеля?! Взяли как бывшего фронтовика. Платят хорошо. Времени тоже свободного много. Все-таки не режимный объект.

– Ладно, забудем… А помнишь, как ты сало у тетки с базара украл? – неожиданно улыбнулся Петешев.

– Как забыть, это моя первая кража была.

– Знаешь, а я до сих пор его вкус помню. С прослойками мяса оно было. Соленое… А я ведь к тебе, Большак, не просто так пришел, а за советом. Спросить хотел, может, посоветуешь что…

– Валяй, выкладывай!

– Как далее жить?

Василий Хрипунов посмотрел на Петешева, как если бы проверял, тот ли он самый Петр, с которым не виделся долгих четыре года. Видно сделав для себя какой-то вывод, он неторопливо поднялся – старенький диван плаксиво заскрипел и обиженно умолк. Хрипунов подошел к старинному пузатому комоду и потянул на себя нижний ящик, бесшумно выдвинувшийся. Пошарил ладонью на самом дне и достал нечто плоское, бережно завернутое в белую промасленную холщовую тряпицу. Затем осторожно развернул лоскуты, и Петешев увидел пистолет с небольшим наклоном рукояти.

– Как тебе эта игрушка?

– Вальтер! – ахнул Петешев.

– Он самый. Трофейный. Привез с фронта.

– Тебя разве не обыскивали?

– Может, кого-то и проверяли, а вот меня нет. Видно, я ментам доверие внушаю, – широко заулыбался Большак. – А вообще там столько фронтовиков ехало, что всех и не обыщешь! Было бы желание, так можно и пулемет провезти!

Красивая изящная игрушка притягивала взгляд.

– Дай глянуть, – попросил Петешев.

– Понравилась игрушка? – спросил Хрипунов, протягивая Петру пистолет.

– Такая вещица не может не понравиться. – Ладонь Петешева обхватила рукоять пистолета. – В моей ладони как влитой! Даже выпускать неохота. Прицеливаться очень удобно.

Пистолет, выпущенный десять лет назад, не выглядел старым. Вполне современное оружие. Ни один из пистолетов не обладал столь высокой точностью стрельбы и большой мощностью и был при этом таким компактным.

– За бесценок взял. Повезло! Мне тут еще тесть обещал наган подогнать. Говорит, что у его фронтового кореша где-то лежит в загашнике… В общем, так – считай, что для тебя старается. Наган твой будет!

– Годится! – Петешев вернул приятелю пистолет.

– И вот еще что… Я тут на Ягодной один богатенький дом присмотрел с террасой, несколько дней его уже пасу. Там бабка одна старая живет и квартирант ее. Окна в квартире невысокие, на наше счастье, всю обстановку в комнатах видно! Барахла там всякого полным-полно. На рынке сейчас за цивильную одежду хорошо платят. Думаю, что у бабки и золотишко отыщется со сверкальцами. После войны цена на золото будет расти, и нам бы не помешало впрок рыжьем запастись. Со мной пойдешь? – напрямую спросил Василий, буравя Петешева жестким взглядом. Его правый глаз медленно пополз в самый угол, к узкой переносице. Большак словно спрашивал: «А может быть, это уже не тот Петр, которого я знал прежде? Четыре года разлуки по нынешним временам срок немаленький. Нынешняя пора быстро меняет людей: кто прежде был твоим другом, вдруг становится врагом, а кто был просто знакомым, вдруг делается ближе родного брата».

Петр Петешев осознавал, что сейчас он проходит важное испытание и от того, как он ответит, зависит его дальнейшая судьба. Выдержав пристальный взор, он безразлично пожал плечом и согласился:

– Я с тобой, Большак. Как всегда! В народе говорят, старый друг дороже двух новых.

Хрипунов не сумел скрыть испытанного им чувства облегчения – тонкие губы растянулись в довольной улыбке:

– Я знал, Петро, что не ошибся в тебе.

– И как ты планируешь провернуть это дело? Уже продумал?

– Не без того. Выдавливаем раму на террасе. Пролезаем внутрь, затем проходим в зал и собираем все барахло.

– А где будут хозяева?

– В зале их нет, обычно они спят в соседней комнате. Потом так же через террасу уходим обратно. Мешок для барахла не забудь взять.

– Не забуду. А ежели что не так пойдет… Тогда с краской?[4]

– Мы же мирные люди, – усмехнулся Хрипунов, – в краске не пачкаемся.

– Тогда до вечера!

Глава 8
Вернемся и порежем!

В июле вечерние сумерки непродолжительные. Еще какой-то час назад был день, радовавший взор разноцветьем; через кроны пробивался солнечный свет, а прохожие безжалостно топтали на асфальте расплывающиеся солнечные пятна. А потом как-то разом все посерело и померкло, строения окунулись в глубокую тень, а вскоре все вокруг залило чернотой, будто бы кто-то неведомый накрыл город плотным непрозрачным куполом.

Хрипунов и Петешев подошли к трехэтажному кирпичному особняку старинной постройки, когда во всех окнах уже погасили свет. На улицах ни души. Укрывшись в плотной темени, они сели на лавочке.

Строение, утопая в ночи, напоминало небольшую возвышенность, очерченную строгими прямыми линиями. Вдруг одно из окон на первом этаже вспыхнуло желтоватым тусклым светом, вырвав из темноты невысокий плетень с гибкими длинными прутьями и отбросив длинную тень на дорогу.

– Не спят! – выругался Хрипунов. – Неделю уже сюда прихожу. Специально смотрел, когда они спать ложатся. В десять часов уже в койке! А сейчас будто бы специально не спят, словно что-то почуяли.

– А может, так оно и есть… Не нравится мне такое начало. Давай в следующий раз подойдем, – осторожно предложил Петешев, стараясь вместе с сомнениями не выдать страха, затрудняющего дыхание. После непродолжительной паузы продолжил, придавая голосу как можно больше твердости: – Тогда уже наверняка! Сам же знаешь, если в самом начале не поперло, так лучше переждать. А то фарт можно спугнуть!

Внимательно посмотрев на Петешева, Большак неодобрительно покачал головой, после чего изрек:

– Помнится, раньше ты был менее суеверным. Если решили идти, то нужно так и сделать. А вот если вернемся, тогда точно нам фарта не будет. Рама там хлипенькая, я смотрел. Гвозди тонкие. На раз выдавим. Хотя можешь и в обратку, тебя никто не неволит.

– Я с тобой, Большак!

– Ну смотри…

Ждать пришлось недолго. Скоро свет в окне погас, утопив в темноте фасад дома с насаждениями перед ним и невысокий плетень, ровной линией тянувшийся до середины здания.

– Подождем еще с полчаса для верности, а потом приступим.

Курили, перебрасываясь лишь редкими фразами. Уже обо всем переговорили, и добавить к сказанному было нечего. Тишина вокруг представлялась настолько глубокой, что казалось, будто бы и за сотню верст вокруг они пребывали в одиночестве. Наконец Большак посмотрел на часы, осветив циферблат вспыхнувшей спичкой, и произнес:

– Все, пора! Погнали!

Подступили к дому, подле которого росла вишня. Перешагнули низкий палисадник, осмотрелись. Хрипунов подошел к террасе и, стараясь не шуметь, надавил на раму обеими руками. Скрипнув, она поддалась.

– Чуть не сорвалась, зараза, – прошептал он в самое ухо Петешеву. – На, держи, – протянул он выдавленную раму. – Поставь у стены так, чтобы она не грохнулась.

Петр взял оконную раму и бережно поставил ее поодаль.

– А теперь давай за мной.

Хрипунов нырнул в оконный проем и сполз на пол. Петешев полез следом. Большак пересек широкую террасу, обходя расставленные стулья и табуреты. Вел он себя уверенно и спокойно, как если бы ему приходилось бывать здесь не однажды. Вот и дверь в комнаты. Василий взялся за ручку двери и повернулся к Петешеву. Петр увидел его лицо – прямой тонкий нос, спокойные глаза, губы растянуты в легкой добродушной улыбке, и невольно подивился: «Вот это нервы! Неужели Большак ничего не боится?»

– Петух, все помнишь?.. Я иду потрошить шифоньер, а ты топаешь сразу к комоду, он слева стоит. Деньги и золотишко, мне думается, там и должны лежать.

– Большак, а если они в зале все-таки спят? – усомнился Петр Петешев.

– Не должны! – убежденно сказал Василий. – Старуха спит в своей комнате, а квартирант за ширмой. Я уже неделю наблюдаю за этим домом, если не нашумим, то так же тихо и смоемся с хорошей добычей.

Хрипунов несильно потянул на себя тонкую дощатую дверь, и она бесшумно отворилась. Желтый рассеивающийся луч фонаря осветил обшарпанный пол, быстро перебрался на противоположную сторону, оклеенную старыми обоями; выхватил из темноты семейные фотографии, после чего зацепил угол какой-то пестрой картины и перескочил на громоздкий комод, расплывшийся огромным темным пятном рядом с окном.

– Ищи здесь!

Петр прошел вперед на несколько шагов и, не заметив стоявшего в темноте стула, зацепил его ногой. Стул громко и злобно прошаркал по полу, качнулся на задних ножках, словно раздумывая: «А следует ли падать?», а потом с грохотом шарахнулся об пол.

В следующую секунду из соседней комнаты прозвучал встревоженный старушечий голос:

– Кто здесь?!

Хрипунов перехватил растерянный взгляд Петешева – тот ждал разрешения, чтобы броситься к выдавленному окну. «Дрейфишь, Петро, а все героя из себя строил!» Но вместо отхода Василий, уже не соблюдая осторожность, зашагал через весь зал прямо в ту сторону, откуда звучал обеспокоенный голос. Луч фонаря бесцеремонно уставился на сморщенное желтоватое старушечье лицо, и он, вкладывая в свой голос всю накопленную злобу и раздражение, не отпускавшее его на протяжении последних недель, прошептал:

– Молчать, старая колода, если жить хочешь… Хоть слово вякнешь… пристрелю! – для убедительности он выставил вперед руку с вальтером. – Где твой квартирант?

– За занавеской он, спит…

– Петух, проследи за ней, чтобы она какую-нибудь дурь не выкинула, – сказал Хрипунов Петру, продолжавшему стоять неподвижно.

Петешев уже справился с растерянностью и теперь старался выглядеть как можно боевитее. Ему очень хотелось верить, что Большак не заметил его минутное замешательство.

– Ложись на пол, старая! – приказал Петешев, потрясая наганом. – Живо!

– Да что же вы надумали-то, ироды! Я же вам в бабушки гожусь.

– Ложись, сказал!

Женщина, подбирая в руки длинную белую сорочку, тяжело опустилась на колени, потом легла на пол.

– Боже, сохрани! Боже, спаси! – крестилась она, глядя на револьвер.

Хрипунов отошел в угол комнаты, где за занавеской находился квартирант, и с силой дернул на себя пеструю материю. Бледно-желтый луч фонаря осветил рыхловатое лицо спящего молодого мужчины.

– Поднимайся, козел! Чего дрыхнешь? – процедил Хрипунов.

Мужчина открыл глаза и недоуменно уставился на Василия.

– Вы кто? Что происходит? Объясните мне.

На вид ему было не более тридцати лет. Он был высокого роста, с рыхлым телом, очень нескладный, с тонкими руками. Василий не без удовольствия всматривался в его искаженное страхом лицо. Квартирант все понял – его губы вдруг дрогнули и застыли в какой-то нелепой просительной улыбке.

– А теперь туда! К старухе! И лицом вниз! – Хмыкнув, добавил: – И смотрите там, не нагрешите.

Квартирант суетливо затоптался на месте, после чего послушно опустился рядом со старухой.

– Слушай меня внимательно, – с искренним сочувствием произнес Василий, – если поднимешь крик, пристрелю тут же, на месте. Мне не впервой! Петух, посмотри, что там у старухи в комоде припрятано.

Петр Петешев подошел к комоду и стал вытаскивать из него ящик за ящиком. На пол вывалилось выглаженное белье – простыни, наволочки. В нижнем ящике оказалась шкатулка, в которой лежали старинные бусы, броши, кольца, золотые серьги.

– Где золото прячешь, старая?! – зло спросил Петешев. – Ну, говори!

– Нету у меня ничего больше, сыночки, – горестно запричитала хозяйка дома. – Только это.

– Осмотри шифоньер! – приказал Большак.

Петешев повернул ключ, оставшийся в дверце шифоньера, и широко его распахнул. В нем были старые платья времен молодости старухи, широкие сарафаны, передники, помятые шляпки. Петр торопливо скидывал одежду на пол. Ни золота, ни денег в шифоньере не оказалось.

– Где же ты, старуха, деньги прячешь?

– Если бы у меня деньги были, разве стала бы я квартиранта держать? Хоть на маслице да молочко будет.

– Оставь ее, Петух! Возьми вот ту швейную машинку, за нее на базаре хорошие деньги дадут!

Петр приподнял швейную машинку.

– А тяжела, зараза! – посетовал он.

– Ничего, не переломишься, – отмахнулся Хрипунов, подобрал с пола четыре платья. Критическим взором осмотрел их со всех сторон и, убедившись, что они вполне годны для продажи, сунул в холщовый мешок. – На базаре толкнем! Сейчас любая вещь нарасхват! А вы… если хоть слово кому-нибудь вякнете про нас! – повернулся он к лежащим на полу старухе и квартиранту. – Вернемся и порежем вас!

– Да разве мы смеем, милочки! – запричитала старуха.

– Все, выходим!

Потушив фонарь, Хрипунов сыпанул на пол горсть табаку и вышел из комнаты; пересек террасу и шагнул в оконный проем, через который было видно черное небо, издырявленное множеством звезд. За ним, стараясь не расколотить швейную машинку, заторопился Петешев.

Никто из близлежащих домов не видел, как дворик бабки Ксении пересекли двое мужчин. Потом, ненадолго нарушив ночную тишь, бряцнула на воротах тяжелая щеколда, и «гости» растворились в густом и темном пространстве улицы.

Глава 9
Сдавать не станут

Майор Щелкунов и капитан Рожнов вышли из темно-желтого длинного здания управления, пересекли тихую улицу Дзержинского, после чего спустились вниз по крутым бетонным ступеням прямиком к «Черному озеру».

Виталий Викторович был влюблен в этот парк с самого детства. Мальчишкой он помнил его всегда многолюдным, в нем было тесно от прогуливающихся под ручку пар, весело от задорных и шумных, как сама молодость, студенческих компаний. Зимой на озере еще с незапамятных времен ежегодно заливался каток, привлекавший всю молодежь с близлежащей округи. Весной впадина наполнялась талой водой, и тогда он вместе с другими мальчишками сколачивал плоты и организовывал на озере настоящие флотские баталии.

Некогда в саду размещались рестораны, один из которых принадлежал купцу Ожегову – по заверениям казанцев, один из самых лучших в Казани. Только в нем можно было отведать суп вензорв и консоме дежибье, кокили из рыбы и голубцы по-полтавски. Частенько к арке «Черного озера» подкатывала пролетка очередного залихватского кутилы. Раздавались хлопки откупориваемых бутылок, пенилось шампанское, слышался смех, а между старых лип чинно вышагивали парочки – мужчины с изящными тросточками в руках и женщины в красивых платьях и со шляпками с широкими полями.

Все это изящество присутствовало совсем еще недавно, но уже успело кануть в Лету. С той поры минула целая эпоха.

По ровной и прозрачной глади озера безмятежно скользила стайка лебедей. Птицы были доверчивыми и ручными, их можно было кормить прямо с ладоней. Но в парке уже давно не было изысканных ресторанов с зимним садом и светской, избалованной многими развлечениями публики. Все изменилось, казалось, что даже воздух стал несколько иным.

Особенно серьезные перемены произошли в «Черном озере» в тридцатые годы. Парк вдруг сделался чужим, даже нелюдимым, и казанцы старались обходить его стороной. В нем было беззвучно и гнетуще, даже птицы не щебетали. По утрам около парка «Черное озеро» со стороны Управления Народного комиссариата внутренних дел выстраивалась длиннющая очередь, которую не могли напугать ни летний зной, ни зимняя стужа. Длинная очередь тянулась через всю улицу Дзержинского и зловещим длинным хвостом спускалась по бетонным ступеням к самому озеру. О людях, стоявших в очередях, распространяться было не принято, но всем было известно, что это родственники арестованных, участвовавших в кулацких, диверсионно-повстанческих и диверсионно-вредительских группах, не теряющие надежды узнать хотя бы что-нибудь о судьбе арестованных близких.

Теперь очередей не было, что не могло не радовать. Времена нынче иные. Хотелось верить, что лучшие. Щелкунов любил посидеть в тенистом парке. Он словно погружался в далекое детство, где окружающий мир представлялся ему безоблачным.

В парке Виталий Викторович мог расслабиться. Покой и вид на узорчатый фасад Александровского пассажа, красивейшего здания Казани, помогали ему сосредоточиться, собраться с мыслями. Обычно он приходил сюда один, но сейчас с ним был капитан Рожнов, наблюдавший за ватагой пацанов в замызганных кепках, гонявших с громкими выкриками по асфальтовой дорожке обод от велосипеда.

Майор закурил и посмотрел на Рожнова.

– Ограбления совершает одна и та же банда. Это очевидно. – Между пальцами правой руки он сжимал дымящуюся папиросу; тонкая серая струйка неровной ниточкой тянулась кверху. – При грабежах бандиты действуют очень уверенно, как будто бы им хорошо известно расположение комнат, расстановка мебели. Возможно, они предварительно посещают квартиру под каким-то предлогом и изучают обстановку.

Валентин давно научился понимать майора Щелкунова с полуслова, возможно, потому, что часто думали об одном и том же. Вот и сейчас он сразу сообразил, о чем идет речь.

– Ограбление на Ягодной очень напоминает предыдущие, произошедшие на Марусовке. Выставляют раму и проникают в квартиру. Потом следы посыпают табаком, чтобы собака след не взяла.

Майор Щелкунов удовлетворенно кивнул.

– Почерк очень схож… Но что мы знаем об этой банде? Крайне мало, а правильнее сказать, почти ничего! По показаниям бабки и ее квартиранта нам известно, что грабителей двое. Молодые. Примерный возраст – от двадцати пяти до двадцати восьми лет. Особых примет не имеется. Во всяком случае, ни бабка, ни квартирант ничего такого не заметили. Правда, свидетели они не бог весть какие: одна полуслепая, а другой насмерть перепуганный и со страху ничего не помнит.

– Я тут переговорил со своими информаторами. Никто о них ничего не знает.

– У меня тоже ничего не получилось… Уверен, что это только часть банды. В действительности бандитов больше. А почему о них никто не знает… Банда закрытая! Так бывает, когда повязаны родственными связями, а такие друг друга не сдают, – заключил Щелкунов. Зябко поежившись, Виталий Викторович предложил: – Ну что, Валя, пойдем, что-то холодать стало.

Глава 10
Ограбление заславских

1948 год, начало июля

Развалившись на стареньком диване и беззаботно заложив руки за голову, Василий Хрипунов наблюдал за женой. Надежда, не замечая пристального взгляда мужа, кокетливо прихорашивалась перед зеркалом: подводила губы, поправляла прическу, поворачивалась то одной, то другой стороной к зеркалу. В последние два года Надя буквально расцвела: из девчонки-подростка она превратилась в красивую девушку со всеми приятными для мужского взгляда женскими выпуклостями. Девок вокруг вроде бы много – так и растут пустоцветами, многие их них никогда мужской ласки не узнают, – среди них можно подобрать деваху поярче да поэффектнее, но как-то с Надеждой было милее. И улыбнуться может по-особенному, и прикоснуться иначе, так что дрожь по телу пробирает. «Будто бы околдовала, так и смотрел бы на нее, не отводя взгляда!»

Василию хотелось видеть свою жену в ярких и дорогих платьях, в нарядной шляпке и непременно в белых перчатках, как у настоящей леди, в босоножках на высоких каблуках. Не без тщеславия он думал о том, что великолепием своих нарядов Надежда вряд ли уступит разодетым самоуверенным дамочкам на немецких ретушированных открытках. Однако Большак не без удивления отмечал, как быстро вместе с внешностью меняется и характер супруги. Она уже давно успела усвоить, что нравится мужчинам, и беззастенчиво пользовалась своей властью над ним. «Ну и пусть! – без сожаления подумалось Хрипунову. – Есть в этом что-то занятное, когда исполняешь капризы такой видной барышни, как Надька!»

Хрипунов уже с улыбкой вспоминал охвативший Надежду ужас, когда в очередной раз он ввалился в дом с мешком украденных вещей. Надька, прежде молчаливая и покорная, в тот раз завопила истошным голосом. Валялась в ногах, хватала цепкими пальцами за его штанины, требовала, чтобы он дал ей слово не заниматься грабежами. Василий, еще не успевший прийти в себя после удачного разбоя, угрюмо и неумело пытался успокоить жену, говорил сбивчиво и по-мужицки откровенно:

– Дурочка, я же для тебя стараюсь. Не хочу, чтобы ты выглядела хуже других. Ты что, замухрышкой, что ли, хочешь выглядеть? Я перед корешами со стыда сгорю, если такая красивая бабенка, как ты, в лохмотья будет одеваться! Люблю ведь я тебя! Продадим все это, а там покупай что захочешь! Только переждать нужно немного, пока разговоры не утихнут.

Надежда успокоилась не сразу, некоторое время дулась. Он и сам неделю не подходил к мешку с вещами. А потом вытряхнул содержимое на пол и из множества платьев выбрал самое броское – черное, с большим лиловым бантом у самого плеча.

– На, возьми! Примерь, – протянул он вещь Надежде. – Пообносилась вся! С платьем, что сейчас на тебе, только милостыню на паперти просить. Да и то стыдно станет!

Надежда колебалась недолго, а потом примерила платье, оказавшееся ей в самую пору. Василий не мог не заметить, как ее глаза неожиданно радостно блеснули. «Наконец-то угодил!» – не без удовлетворения подумал он.

После этого случая Надежда уже не задавала ему вопросов, куда именно он направляется на ночь глядя и с какой целью. Терпеливо дожидалась мужа, поглядывая в окно. Большак возвращался чаще всего под утро, небрежно бросал мешки с награбленными вещами на пол и негромко распоряжался:

– Присмотри что-нибудь для себя. Может, понравится. Остальное на рынок снесем. Там и продадим.

Совсем скоро у Надежды появился вполне сносный гардероб, в котором было несколько вечерних платьев, множество разноцветных шерстяных кофточек и блузок, несколько демисезонных пальто, шуба из песца и плащ из кожи. Обилие одежды и нижнего белья делало ее в собственных глазах барыней, и она с легкостью расставалась со своими устаревшими туалетами – дарила подругам поношенные босоножки, слегка запачкавшиеся платья, чуть помятые шляпки…

– Мы уже не справляемся. Твоя мать будет наши вещи на Колхозном рынке продавать, – однажды сказал Хрипунов. – Я с ней уже договорился. Там какая-то ее знакомая бикса торгует. Но этого мало. Не мешало бы своего человека на Чеховском базаре иметь, на Еврейской толкучке… У тебя, случайно, нет никого на примете?

Надежда отрицательно покачала головой.

– Никого.

– А может, сама попробуешь? – Глянув в перепуганное лицо жены, усмехнулся: – Да пошутил я.

Как-то вернувшись с работы раньше обычного, Василий сделался случайным свидетелем откровений жены, хваставшейся перед двумя своими подругами, пришедшими к ней на чай.

– Вася меня приодел. Мне теперь любая баба может позавидовать! Вот это красное платье достал… Оно совсем новое.

– Какая ты счастливая, Надька, как муж тебя любит! А мой мужик ни рыба ни мясо. Или пиво пьет, или с мужиками в домино во дворе играет! Вот скажу ему, пусть зарабатывает, как твой Василий!

Хрипунов прошмыгнул в соседнюю комнату и, затаившись, до конца прослушал женский разговор. Дождавшись, когда подруги разойдутся, Василий с пеной у рта прошипел Надежде в самое лицо:

– Ты что, лярва тупая, нас всех посадить решила?! Ты сама знаешь, откуда эти шмотки! Чтобы твоей трепотни я больше не слышал! Печеньем их накорми, конфетками шоколадными, но о моих делах ни с кем ни слова!

Уже под вечер Надежда ласковой и доброй кошкой приползла к нему на диван, а потом, потершись лицом о его плечо, попросила:

– Вась, ты бы мне шубу купил.

– Так у тебя же есть песцовая шуба, – удивился Василий, глянув в хитрющие глаза жены.

– Она уже на рукавах протерлась. Мне другую нужно. Поновее… Может, соболиную где достанем? А то совсем как замухрышка хожу!

– Тоже мне, нищенка! – неожиданно для себя разозлился Хрипунов. – С головы до ног вся в золоте ходит, а ей все мало! – Но, заметив удивление, плеснувшееся в синих глазах жены, уступил: – Ладно, будет тебе шуба. Обещаю!

Преподнесенный урок Надежда запомнила и больше с подругами не откровенничала.

Теперь у Василия появились деньги. Он тратил их с удовольствием, мелочь не считал, щедро расплачивался в ресторанах, куда стал частенько заглядывать. Старался быть щедрым: угощал друзей, знакомых, часто устраивал семейные веселые застолья, приглашая всех родственников. У него появилась любовница – мастер цеха на гармонной фабрике, – которую он так же щедро одаривал, как и свою жену.

Когда запасы начинали оскудевать, он шел на очередное дело.

* * *

На фабрике Хрипунов имел помещение, в котором проводил инструктаж с подчиненными, сюда же нередко заглядывали сотрудницы из отдела кадров, размещавшегося через стенку. Чаще других заходила их начальница – замужняя Марья Николаевна Васильева, разговорчивая, жизнерадостная особа. Говорила она много и всегда попусту, а еще дымила как паровоз. Ходил слушок, что она погуливает с каким-то майором из военкомата.

Перед самым обеденным перерывом дверь распахнулась и вошла Марья Васильева.

– Вот ведь народ какой жадный пошел! – начала она сразу с порога, доставая из пачки папиросу. – Порой смотришь на них и только диву даешься! Я на Лаврентьевской живу, а у меня соседи евреи. Заславские… Может, слышал?

– Не довелось, – выдавил из себя Хрипунов.

– Мыло у себя варят и на рынке очень выгодно продают. А все говорят, что оно с мыловаренного завода. Я у них вчера денег попросила до получки. Так что ты думаешь? Отказали! Хотя у самих из горла прет!

– Так уж и прет? – засомневался Хрипунов, подняв на нее взгляд.

– Куркули они самые настоящие, я тебе это точно говорю! – Воткнув папиросу в угол рта, она закурила.

– Пригласила бы как-нибудь к себе в гости, – перевел Василий разговор в другое русло. – Где ты живешь?

– В самом конце улицы. Заходи, я и бутылочку поставлю, – проговорила она, и Василий почувствовал в ее голосе затаенную надежду. Видать, майор не всякий раз приходит. А с мужем, видно, какой-то разлад.

– Знаю твой дом, это желтый особнячок около высокого забора, так?

– Нет же, рядом! Около него клен высокий растет. А в этом желтом особнячке мои соседи-куркули живут.

– Договорились, – улыбнулся Василий, – жди завтра в гости.

– А у меня для тебя и поллитровка отыщется. Может, и ближе сойдемся, – пококетничала Марья Николаевна.

В тот же день, ближе к вечеру, Хрипунов заглянул к Петешеву.

– Ты один? – прошел он в квартиру.

– Один, – ответил Петр. – Жена по каким-то своим делам пошла.

– Это хорошо… Поговорить можно, – присел он за стол, на котором стоял чайник. – Плесни мне чайку. Пока шел, все горло пересохло.

– Сделаем, – отозвался Петр. Налив в стакан мутноватую заварку с радужной пленкой на поверхности, он залил ее кипятком. Затем, открыв буфет, взял с полки белый холщовый мешочек с колотым сахаром и, развязав его перед Василием, сказал: – Бери! Так оно послаще будет.

Хрипунов, едва кивнув, взял кусочек с раковистым изломом и положил его в стакан. Сделав глоток, заговорил:

– Хата одна богатая есть на примете. Мыло варят и на базаре им торгуют. Сам понимаешь, какой сейчас на него спрос. Без мыла нынче никак! Денег у них до самого горла! – и Хрипунов со значением провел пальцем по шее. – Если эту хату возьмем, уверен, что разбогатеем! Это тебе не старушечьи сарафаны из сундуков таскать.

Петешев сел напротив Хрипунова. Длинный, угловатый, с широким разворотом плеч, он выглядел несуразно в тесной комнатенке.

– Давай попробуем, почему бы и нет? Как думаешь брать?

– Я уже тут прошелся вокруг этой хаты, присмотрелся, что к чему… У каждого там свой небольшой двор с палисадником. Поздним вечером зайдем во двор к Залесским, спрячемся у них в сарае. Дрова они там держат… А вот когда они дверь откроют, тогда и войдем в хату.

– Семья у них большая?

– Нет. Муж и жена… И еще ребенок малолетний.

– Может быть, на всякий случай еще кого-нибудь прихватим? – несмело предложил Петр.

Чай был допит, и Петешев налил Хрипунову второй стакан. Размешав сахар, брошенный в кипяток, Василий отложил в сторону ложечку и согласился:

– Я тоже об этом подумываю. Тестя надо привлечь, Ивана Дворникова. Он мужик боевой, в разведке служил, пока однажды его миной не накрыло. Глуховат малость, но для наших дел подходит в самый раз!

– Значит, ты ручаешься за него?

– На все сто! Присмотрелся я к нему… Болтать много не станет, родня все-таки. Он тоже в лагере сидел. На четыре года тройка[5] засадила.

– И за что его так немилостиво?

– Как антисоветского элемента. И на фронт-то пошел, чтобы его реабилитировали. Однако судимость так и не погасили. Так что у него свои счеты с советской властью.

– Знаю я твоего тестя… А не староват он для такого дела? Сколько ему? Под пятьдесят, должно быть?

– Ничего, помехой не станет. Мужик он с головой. Может быть, еще что-то дельное подскажет.

* * *

С тестем проблем не возникло. Услышав, что зять предложил пойти на дело, пообещав при этом большие деньги, он, немного подумав, согласился:

– Почему бы и нет. Сейчас, куда ни глянь, такие цены задрали, что и не подступиться! А кушать-то хочется. Вижу, как ты живешь. Ни в чем себе не отказываешь и дочку мою, Надюху, как приодел знатно! Любо-дорого смотреть! Перед людьми не стыдно. Так когда, ты говоришь, надо идти?

– Завтра, часов в десять, – приободрившись, ответил Василий.

– Подходящее время, у меня как раз смена заканчивается. А что мне делать-то нужно?

– Ничего особенного, на шухере будешь стоять, если кто появится, дашь нам знать.

* * *

Следующей ночью через лаз в заборе пробрались во двор к Заславским. Домина был добротный, из толстых сосновых стволов. Окна были потушены – хозяева спали.

– Сколько добра в хате, а собаку так и не завели. Видно, от жадности, на харчах для собаки экономят, – съязвил Хрипунов.

– Думают, что так дешевле выйдет, – поддержал его Петешев. – И что теперь?

– Просто так в дом не войти. Двери крепкие, а окна с двойными рамами, я уже проверил. Шухер большой поднимется… В сарае затихаримся и подождем, когда кто-нибудь выйдет.

Заславские проснулись ранним утром, когда солнце только поднималось из-за горизонта. День обещал быть ясным. Утренняя роса легла на траву, прижав ее к земле. На улице было свежо. Хозяйка дома – привлекательная молодая женщина Хася – вышла на крыльцо, одетая в темный тулупчик, зябко повела плечами и, чуть приподняв длинный сарафан, стала спускаться по высокому крыльцу во двор.

Хрипунов приоткрыл дверь сарая и увидел, что женщина шла через двор прямо к ним. Потом она вдруг остановилась и, словно предчувствуя недоброе, поспешно повернула к дому.

– Что это она вдруг? Не заметила ли нас часом? – встревоженно произнес Василий и, не дожидаясь ответа, выскочил из сарая и побежал вслед за хозяйкой. Хася торопливо приближалась к крыльцу, в какой-то момент Хрипунову даже показалось, что она сорвется на бег. Забежав вперед, он преградил женщине дорогу.

– Слушай, стерва, только без крика давай! – ткнул он ствол пистолета ей в живот. – Сейчас ты заходишь в дом, а я иду за тобой следом. И если хоть слово вякнешь… пристрелю! – Хрипунов видел перекошенное от страха лицо женщины. Где-то внутри нее застрял крик, который никак не мог отыскать выхода. – Рот закрой, тварь! Иначе я тебе его сам запечатаю. А теперь по ступенькам вверх!

Женщина вдруг засуетилась.

– Сейчас, сейчас, – теребила она беспокойными пальцами отворот тулупчика, поднимаясь по крыльцу.

В дом следом за Хрипуновым вошел и Петешев. Немного поотстав, оглядевшись по сторонам, поднялся Дворников.

– Закрой дверь, Иван, постой у окна! – сказал Хрипунов тестю. – Если кто-то подойдет, голос подашь!

– Сделаю, – ответил Дворников.

Громко шаркнула тяжелая щеколда. Женщина со страхом смотрела на вошедших, осознавая, что всецело находится во власти преступников.

– Деньги давай – и быстро! – прикрикнул Василий на хозяйку.

– У нас ничего нет, – испытывая дикий страх, негромко произнесла Хася.

Хрипунов подошел к женщине вплотную. С ядовитой усмешкой созерцал перекошенное от страха лицо. Притронулся к ее смоляным волосам и нежно произнес:

– Какие они у тебя пушистые, вот только послушай меня внимательно, – взяв в горсть ее локоны, он стал наматывать их на кулак, а потом притянул к себе, – вот только я тебе не верю, сука! – Заславская сжалась от страха, лицо судорожно дернулось. – А ты красивая. Может, поразвлечься хочешь? Так мы тебе рады услужить, мы справные бродяги. Не пожалеешь! Вот, посмотри хотя бы на него, – ткнул Хрипунов пальцем в тестя. – Такой боров любой бабе в усладу будет. – Губы Хаси сжались в тонкую нить, а по щеке сбежала горькая слеза. – Болота мне еще не хватает! Пошла прочь! – разжал Хрипунов короткие пальцы. – Показывай, где золото держишь! Живо, стервоза!

– Вы заберете и уйдете?

– Золото давай, лярва!

– Сейчас, – отшатнулась женщина от Хрипунова, неуверенной поступью подошла к громоздкому шкафу и принялась лихорадочно перебирать постельное белье. – Сейчас… Где-то здесь.

Наконец ей удалось отыскать то, что она искала, – небольшую черную лакированную сумку.

– Вот здесь, берите все, только не трогайте нас, – положила она сумку перед Хрипуновым. – Здесь все, что мы скопили за несколько лет.

Большак вытряс содержимое сумки на стол. На белую узорчатую скатерть упали золотые вещи: несколько монет царской чеканки; колечки с зелеными камешками; два небольших браслета, один из которых с красным крупным камнем, не иначе как рубин; короткая золотая цепочка, сережки с прозрачными камнями…

– И это все?! Ты меня за дурака, что ли, держишь?! А ну давай, показывай остальное! Где еще золото припрятала, тварь?!

Стоявший у окна Иван Дворников вдруг отпрянул в сторону.

– Что у тебя там? – зло спросил Хрипунов.

– Вася, там какой-то молодой мужик у ворот!

Василий подступил к окну и чуть отодвинул занавеску. Мужчина лет сорока закрыл створки ворот и скрепил их длинной металлической задвижкой. Несильно пнул кирзовым сапогом столб, сбивая с подошвы налипшую грязь, и широким шагом двинулся к дому.

– Кто это? – повернулся Хрипунов к хозяйке, чувствуя, как в висках запульсировала кровь.

– Моисей, мой муж…

– Почему так рано?

– Он в ночную смену работал. Вот пришел…

Большак вплотную подошел к сжавшейся от страха женщине, ткнул дулом вальтера ей в щеку и сквозь стиснутые зубы процедил:

– Сейчас ты подойдешь к двери и без лишних слов откроешь своему муженьку. Если вякнешь хотя бы слово… пристрелю и тебя, и его! Ты хорошо меня поняла?

– Да, – тихо произнесла Заславская.

– Вот и прекрасно, моя радость… Если сделаешь так, как я велю, тогда все обойдется. А теперь вперед, – подтолкнул он ее к выходу.

Раздался негромкий стук в дверь. Хася подошла к порогу и умоляюще посмотрела на стоявшего рядом Хрипунова. Тот молча поднял руку с пистолетом: «Помни!» Подрагивающими пальцами женщина не без труда отодвинула засов и отступила в глубину комнаты. Утренний сумрак укрыл ее взволнованное лицо. Дверь приоткрылась.

– Заставляешь ждать меня, красавица, – вошел в прихожую хозяин дома Моисей Заславский. – Похоже, что ты сегодня не в настроении. А у меня вот для тебя новость хорошая есть. Сегодня пойдем покупать тебе новое платье. Повысили меня. С завтрашнего дня буду работать мастером, а это уже совсем другая зарплата. А еще и премии!

Хозяин пребывал в радушном настроении – продолжал шутить с женой, не обратив внимание на то, что его слова остались без ответа. Заславский не увидел, как ему за спину зашел Дворников, какое-то мгновение он медлил, а потом ударил его чем-то тяжелым по затылку. Моисей Заславский даже не понял, что произошло, не почувствовал боли, просто тело его разом отяжелело, ноги вдруг подкосились, и он, потеряв сознание, грохнулся на дощатый пол.

– А-а-а-а!!! – вырвался из груди Хаси крик ужаса. – За что же вы его, нелюди?! – закрыла она лицо руками.

– Заткнись, тварь!!! – выкрикнул Хрипунов.

– Убили!!! Звери вы!!! – глядя на распластанное на полу тело мужа, заголосила женщина. – Он даже мухи не обидит!

Опустившись на колени на растекающееся пятно крови, Хася стала обнимать бесчувственное тело мужа.

Хрипунов шагнул к женщине и с размаху ударил ее рукояткой вальтера в висок, опрокинув навзничь.

– Все… Отголосилась. Предупреждал же ее, не разводи мне тут болото… Сбросьте их в подпол! – распорядился Василий, поспешно рассовывая золото по карманам.

– Ну что, взяли, – сказал Петешев, подхватив за руки Моисея Заславского. – Здоровущий мужик! Нам бы пришлось с ним повозиться, если бы ты его по темечку не приголубил.

Дворников молча ухватился за ноги Моисея. Подтянули Заславского к открытой черной пасти подпола. Вдруг дверь в соседней комнате приоткрылась, слегка скрипнув, и взгляды присутствующих сошлись на мальчике лет четырех с черными как угольки глазенками. Увидев, как Петр Петешев ногами сталкивает в подвал тело отца, мальчик громко заплакал:

– Папа…

– Ну, чего стоишь? – прикрикнул Хрипунов на застывшего Петра Петешева. – Мальчишку прибей! Щенок всех нас выдаст!

Петешев вытащил из голенища сапога складную финку, подошел к мальчику, продолжавшему безутешно плакать, и, ухватив его за шею, принялся наносить ему удары. Опомнился только тогда, когда почувствовал, как по пальцам теплой струйкой полилась кровь.

– А одного раза недостаточно, что ли, было? – спросил Хрипунов у застывшего Петешева. – Ты его совсем раскромсал.

– Чтобы уж наверняка, – стал оправдываться Петешев.

– Чего застыл, как статуя? А теперь бабу и ребенка тоже в подпол.

Большак безучастно наблюдал за тем, как сначала ребенок, а потом Заславская с громким стуком проваливаются в стылую пасть подпола. Развязал кисет с махоркой, чтобы закурить, но раздумал – не самое подходящее время, чтобы табачком баловаться. Затянув накрепко горловину кисета, сунул его в карман и посмотрел на Дворникова:

– А ты, Иван, молодец, не забуксовал! Не ожидал я от тебя… такого подвига! Кровь пришлось пустить.

– Даже сам не пойму, как оно получилось. Как-то само сработало, – глухо произнес Иван Дворников.

– Ясное дело… Разведка! Все хорошо прошло! Теперь уходим. Быстро! Здесь нам больше делать нечего.

Вышли в пустынный двор, освещенный безоблачным солнцем. Незамеченными пролезли через лаз и вышли к оврагу, заросшему густым орешником. За лицо неприятно хватала липкая паутина. Преодолев крутые глинистые склоны, они вышли на соседнюю улицу, откуда направились к Петешеву.

Большую часть золота Василий оставил себе.

– Вот это золотишко я себе забираю… Без обид? – испытующе глянул он на подельников. Не дождавшись возражений, довольно заключил: – Вот и отлично! А теперь по хатам! Отсыпаться!

* * *

– Это все твое.

Василий извлек из внутреннего кармана плаща холщовый мешочек и с торжествующим видом высыпал из него на кухонный стол золотые ювелирные изделия. На лице жены не обнаружил того пугающего выражения ужаса, каковое проявлялось первоначально. «Присмирела, моя голубка, значит, понравился подарок», – с удовлетворением подумал он.

– Откуда ты все это взял?

– Это уже неважно. – Взяв со стола серьги, Василий повертел их в руках. Бриллиантовые грани, ловя свет, сверкали. – Такой вещицы во всей Казани днем с огнем не сыщешь! Только сразу на себя не цепляй… Пусть сначала все в городе уляжется, а уже потом носи! Остальное рыжье отнесешь матери, пусть продаст по знакомым. – Он сунул руку в карман и вытащил несколько золотых монет. – Да, – удовлетворенно протянул он, – с такими деньгами можно жить. Может, мне свою охрану на фабрике забросить? – посмотрел он на жену, ожидая ответа.

Надежда лишь неопределенно повела плечом, глаза ее говорили: «Ты – муж, сам и решай!»

– Пожалуй, не стоит торопиться, – отрицательно покачал он головой после некоторого раздумья, – мусора тогда начнут присматриваться… А так работа у меня не пыльная: ходишь по территории с наганом, страх на всех нагоняешь! – Приобняв жену за плечи, добавил: – О жинке своей думаешь, о том, какая она ласковая и верная…

Глава 11
Ноги в руки и валяй

На следующий день у Хрипунова была смена. На службу он явился как ни в чем не бывало – держался бодро, настроение было приподнятым. Встретив у проходной двух знакомых девушек, пожелал им богатых и красивых женихов. Напутствие понравилось обеим, и они, дружно рассмеявшись, поблагодарили. А у пристроя, где размещалась охрана, он повстречал начальника отдела кадров Васильеву. Выглядела женщина удрученно.

– Марья Николаевна, чего мимо-то проходишь? – поинтересовался Хрипунов. – Или обиделась на что-то?

Подняв голову, женщина растерянно поздоровалась:

– Здравствуй, Вася…

– Ты уж извини меня, что не сумел зайти, занят был, забегу в следующий раз.

Женщина лишь отмахнулась.

– Настроения у меня никакого нет. Не до того мне сейчас.

– А что случилось, может, моя помощь нужна? Чем смогу, тем и помогу.

– Да разве тут поможешь? – горестно вздохнула женщина. – Помнишь, два дня назад я тебе о Заславских рассказывала?

– Помню, и что?

– Четырехлетнего Иланьчика, сынишку их, и Моисея Заславского какие-то нелюди убили!

– Да что ты такое говоришь? – подивился Хрипунов.

– А жена его, Хася, в пятой горбольнице в реанимации сейчас лежит без сознания… Череп у нее проломлен. Хирурги говорят, что помрет. День-другой ей остался…

– Вот горе-то какое, – посочувствовал Хрипунов.

– Два дня сама не своя…

– И кто же совершил это злодейство? Известно?

Безнадежно отмахнувшись, Марья Николаевна произнесла:

– Да разве ж их найдут? Вот такие страхи в городе творятся. На улицу вечером выйти боязно. Ладно, пойду я. Ждут меня уже.

* * *

Еще через несколько дней Хрипунов решил в кругу ближайших родственников отметить удачно провернутое дело. Овощи и фрукты, а еще кое-что из копченостей теща прикупила заранее. Вот только когда стали считать число приглашенных, стало понятно, что мяса для варки и для жаркого маловато.

– Василий, ты мне денюжку-то дай. Схожу на рынок еще, прикуплю все что нужно, – предложила теща.

– Ксения, не суетись, пойду сам посмотрю, что там на рынке имеется, давно не был, – ответил Большак. Подхватив с вешалки легкий плащ, вышел на улицу, хлопнув на прощание дверью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В 1899 году в честь 100-летия А. С. Пушкина Рыбнорядская улица была переименована в улицу Пушкина.

Вернуться

2

Максим Горький.

Вернуться

3

Озеро Кабан, расположенное в самом центре Казани.

Вернуться

4

«С краской» (угол. жаргон) – с кровью, на смерть.

Вернуться

5

Тройки НКВД СССР – органы административной (внесудебной) репрессии при республиканских, краевых и областных управлениях НКВД СССР, созданные в целях проведения операции по репрессированию «антисоветских элементов» и действовавшие в Союзе ССР с августа 1937 по ноябрь 1938 года. Состояли из трех человек – начальника областного УНКВД, секретаря обкома ВКП(б) и прокурора, чем и обусловлено их название.

Вернуться