Артем Стрелец
Позывной Леон 2

Глава 1

Сколько времени я провалялся в своем безумстве, вперившись в одну точку, прогрызая в губе почти до крови дыру, я не помнил. Казалось, мир для меня закончился, растворился, осталась лишь бесконечная чернота, вязкая, липкая, неотвратимая. Выход из этого безумия был только один – смерть. Но и она обходила меня стороной, словно насмехаясь, словно наблюдала за моими муками, смакуя мою беспомощность, наслаждаясь тем, как я медленно гнию в этой яме.

Я стал никем. Лишь обрывком плоти в чужом, хищном мире. И никто не придет мне на помощь. Никто.

Я потерял всё. Всего за один короткий миг, когда, как идиот, посмел надеяться на чудо. Именно на чудо, потому что эта проклятая «магия» окончательно затмила мне разум, заставила почувствовать себя кем-то значимым, почти богом… И этот мир сломал меня, растоптал, расплющил, как надоедливого жука. Нет, хуже. Я стал червем, потому что даже жалкие насекомые умеют сопротивляться. А я? Всё, что мне оставалось – тупо уставиться в дверь и ждать чуда. Но чуда не было. Были только удары, пинки, мерзкие смешки и грязные сапоги, что топтались по мне, словно я был ничем. Меня били, бросали, волокли крюками зацепив их за ребра, и я кричал – не от боли, нет, к ней я уже начал привыкать. Я кричал от отчаяния. От бессилия, что засело в груди ледяным комом, сдавило сердце, не давая ни вздохнуть, ни закричать, ни даже сдохнуть спокойно.

Потом была дорога. Я помню, как меня бросили в какой-то деревянный гроб. Помню всё, чёрт возьми. Каждый миг этой дряни. Каждый удар. Каждый мерзкий взгляд. Помню, как на мне сомкнулись чужие руки, как тянули, рвали, делали со мной, что хотели. А потом меня снова выкинули, как мусор, на холодный каменный пол, и я жадно потянулся к чему-то влажному под собой. Вода. Грязная, вонючая, мерзкая жижа, но для меня она стала спасением на один короткий миг. Мне было всё равно – я пил, заглатывал её, пока кто-то сзади хохотал, кто-то плевался, а кто-то просто наступил мне на голову и кажется помочился. Я не сопротивлялся. Я пил. Пока меня снова не швырнули в темноту.

Сколько я так лежал? Не знаю. Сознание плавало в пустоте, скатывалось в беспамятство, возвращалось лишь для того, чтобы напомнить мне о боли. Она была везде. Прожигала меня, выкручивала, ломала, словно внутри меня рвали раскаленным прутом. Я не мог кричать – боль не давала. Она просто вырубала меня. А потом возвращала, чтобы я снова испил её до дна. Я катался по грязному каменному полу в агонии и бреду, едва не сваливаясь в выгребную яму, и чувствовал, как эта дрянь, эта мерзость пропитывает меня с головы до ног.

Я хотел умереть.

Нет, я жаждал смерти. Молил её, умолял, чтобы всё это закончилось, но оно не заканчивалось.

Иногда, когда я уже почти проваливался в забвение, приходили сапоги. Крепкие, тяжелые, они останавливались рядом, нависали. Вливали в меня какую-то мерзкую жижу – горькую, вонючую, противную, иона убирала боль идобавляла сил. Чтобы я не умер. Чтобы я снова и снова окунался в этот ад.

И так раз за разом.

Падение в пустоту.

Боль.

Тьма.

Возвращение в реальность.

Смрад.

Безумие.

Я не знал, сколько ещё смогу выдержать.

В один из таких периодов начались новые испытания.

Меня снова вытаскивали из темноты – сначала ледяное ведро воды в лицо, потом грубые руки, что поднимали меня за волосы, волокли по полу, пока внутри всё не сжималось от боли, пока дыхание не замирало, пока я не превращался в разорванный кусок плоти, что еле цепляется за жизнь. А затем бросали на каталку, пристегивали, везли куда-то по коридорам, сквозь которые тянуло смрадом гнили, крови и давно пропавших надежд.

Я не сопротивлялся. Уже не мог.

Каталка остановилась, кто-то нажал на кнопку, и меня вкатили в освещённую комнату. Свет слепил глаза, выжигая остатки сознания. Я не видел ничего. Только этот белый, холодный свет, бьющий прямо в лицо, заставляющий моргать, жмуриться, пытаясь хоть немного скрыться от его равнодушного сияния.

Голос.

Тихий. Спокойный. Выверенный до последнего оттенка.

– Кто ты?

Я не знал, что ответить. Я сам уже не был уверен в ответе.

– Почему ты всё ещё жив?

Хороший вопрос. Мне бы и самому хотелось знать.

– Что ты сделаешь, если окажешься на свободе?

Свободе? Было ли это ещё возможным?

– Твои мысли принадлежат тебе?

Что? Что за дерьмо он несёт?

– Как ты отличаешь сон от реальности?

Я открыл рот, но не смог выдавить ни слова.

– Если ты съешь самого себя, что останется последним?

– Какой вкус у страха?

– Если время здесь не движется, сколько ты уже здесь?

Я не знал, что сказать. Не знал, что думать. Я не знал уже ничего.

А голос продолжал. Спокойный. Уверенный.

– Если ты встретишь самого себя, убьёшь ли ты его, чтобы занять своё место?

– Что больше – бесконечность или боль?

Я трясся. Меня било. Я не понимал, что происходит.

– Если мир за пределами этой комнаты исчез, куда тебе идти?

– Когда ты в последний раз дышал?

Где-то в глубине что-то сломалось. Щелчок, как у костяшки пальцев, когда её выворачивают в другую сторону.

Я не ответил.

Я не мог.

Гряда странных вопросов повторялась раз за разом. Я не знал, что отвечать. Были ли они настоящими? Или мне всё это просто снилось? А могло ли мне вообще что-то сниться?

Может, всё это лишь бред воспалённого мозга, который барахтался в боли, как рыба, выброшенная на берег. Раз за разом голос звучал в пустоте, повторяя вопросы, каждый из которых был ещё более безумным, ещё более выматывающим.

Теперь это стало рутиной. Допрос. Затем нечто куда хуже. Я не знал, что именно они делали со мной. Оперировали? Вскрывали заживо? Разбирали по кускам, заглядывая внутрь, словно пытались найти что-то спрятанное под кожей? Я не видел. Я только чувствовал боль. Глаза были плотно завязаны чем-то грязным, пахнущим потом и кровью. Я корчился, дёргался, но меня держали крепко, и каждый раз, когда в тело вонзался новый инструмент, я лишь глухо вскрикивал.

Было ощущение, что они что-то искали. Искали и не могли найти.

Каждый день – если это вообще можно было назвать днями – начинался одинаково. Горькая жидкость, выжигавшая горло. Допрос. Потом эта чёртова «операция». А затем снова тьма. Я проваливался в неё, мечтая лишь об одном – о сне.

Если это вообще можно было назвать сном.

Но не смотря на все что здесь творилось они оставляли мне эту скудную радость – радость забвения, короткого облегчения, ухода в беспамятство.

Боль была, но теперь она не выкручивала меня наизнанку, не рвала тело в лихорадочном бреду. Она просто существовала – фоном, безликим и неизбежным. Я привык. После бесконечного количества повторений я начал просыпаться раньше, чем меня поднимали сапогом или тащили за волосы на очередной допрос.

В одно из таких пробуждений я очнулся полностью – пришёл в себя, почти не ощущая боли. Остатки этой проклятой жидкости всё ещё действовали, и я смог спокойно рассмотреть своё окружение.

Хотя смотреть-то было особо не на что.

Моя камера – нет, не камера, дыра в камне – была не больше метра на полтора. Узкое замкнутое пространство, ровно настолько, чтобы вместить одного человека. Меня.

Массивная дверь отгораживала меня от остального мира, словно я мог куда-то сбежать в своём состоянии. Над головой, где-то далеко, чадил факел. Его коптящий, болезненно тусклый свет разгонял мрак, но не давал настоящего света – лишь намёк, слабую, издевательскую иллюзию. И всё же мои глаза привыкли к этому полумраку.

В углу красовалось нечто – дыра, похожая на разорвавшийся гнойный нарыв, что разошёлся по стене, выплёскивая наружу всё своё зловонное нутро. Тёмные разводы, липкая грязь, зловонный налёт. Это место дышало гнилью, распадом, чем-то омерзительным и живым одновременно.

Но мне было всё равно.

Меня не тошнило, меня не передёргивало. Запах почти не раздражал.

Меня поразило другое – я очнулся раньше, чем за мной пришли.

И этот момент я ценил больше всего.

Потому что это было единственное разнообразие в моём тянущемся аду.

Очередное пробуждение. Снова камера. Снова факел. Снова эта проклятая дыра в полу. И снова сапоги, удары, вопросы, резкий запах крови и пота. Всё по кругу.

Но теперь мое ранее пробуждение стало закономерностью.

И с каждым разом в моё сознание начали проникать безумные мысли. Они вспыхивали ненадолго, словно всполохи пламени в темноте, пробивались, как загнанный зверь, и тут же снова исчезали, когда приходила боль. Но стоило наступить минуте относительного покоя – они возвращались.

И шептали.

Тихо, настойчиво, как фальшивый шут, пряча под маской улыбки яд.

Шептали, умоляли, подталкивали меня. Каждая из этих мыслей хотела одного – чтобы я сам закончил свои мучения. Они убеждали, уговаривали, нашёптывали ласково и настойчиво.

«Пора.»

«Больше не нужно терпеть.»

«Ты знаешь, что делать.»

Я не мог сопротивляться. Я пытался, но не мог. Только пытки и боль спасали меня от их голоса. Как бы это ни было ужасно, но именно страдания держали меня на грани, не давая рухнуть в бездну окончательно. Я знал, что может быть хуже. Я уже чувствовал это – я сам становился своим палачом.

Я должен был что-то сделать. Исправить этот ад, выбраться, разорвать этот бесконечный цикл боли и забвения. И я цеплялся за эту мысль, за этот крошечный огонёк в пустоте, пока он не разгорелся в яркое, жгучее пламя.

Снова пробуждение.

И снова голоса.

Но теперь они больше не шептали.

Теперь они кричали.

«Уходи!»

«Беги!»

«Спасение рядом!»

«Сделай первый шаг!»

Какой шаг?

Я усмехнулся, но даже этот жалкий смешок вышел глухим, безжизненным. Каким шагом? Я – сломанный, искалеченный кусок мяса, облепленный гнилью и застывшей кровью. Я – ползущий червь на краю выгрызенной ямы, которую вырыл для меня мой же собственный разум.

А что, если именно туда они меня и толкают?

Что, если они хотят, чтобы я прыгнул?

Чтобы всё закончилось?

Я сопротивлялся.

Но сопротивление с каждым разом становилось всё слабее.

А их напор – всё сильнее.

И наконец что-то щёлкнуло. Как сломанная кость, как ржавый механизм, что не выдержал нагрузки и рассыпался.

Я поддался.

Безумие в глазах.

Обречённая усмешка.

Я согнулся, скрючился, выгнулся, как жалкий червь, что ползёт по грязи в поисках последнего убежища. У меня не было ни рук, ни ног – только обрубки, из которых когда-то росли конечности, теперь ставшие бесполезными пеньками, гниющими, дрожащими от боли.

Я напряг мышцы, заставляя тело перекатываться, извиваться, давя грудью и животом на каменный пол. Остатки силы уходили в каждое движение, в каждый жалкий рывок вперёд.

Ближе.

Грязь липла к коже, пропитывала раны, оставляла на губах привкус тухлой вони. Дыра в полу распахивала передо мной зловонную пасть, и я тянулся к ней, зная, что другого пути нет.

Мои мысли больше не принадлежали мне.

«Ещё!»

«Ещё!»

«Ещё!»

Я напрягся, выгнулся, ударил затылком об пол, перекатился ещё раз. Последний рывок. Лоб ударился о край ямы, вонючая слизь потекла по лицу, заливая глаза.

Меня вырвало.

Чем?

Здесь нечем было блевать. Только той самой горькой жидкостью, которой меня поили раз за разом, превращая в безвольное существо, в мясо, что медленно загнивает в темноте.

Но я не остановился.

В последний раз согнулся, вывернулся, подтянулся к краю. Гнилостный обод давил на шею, я чувствовал, как склизкая дрянь стекает по моим щекам.

Ещё одно движение.

Последний судорожный рывок – и я провалился в темноту.

Узкий лаз или отверстие ямы, извивался, словно каменная кишка, стиснула меня, швырнув вниз с дьявольской жестокостью. Грубый камень обдирал кожу, каждый поворот был новым ударом, новой вспышкой боли. Я летел, но не плавно – меня швыряло, крутило, кости гремели по стенам, голова глухо билась о каменные выступы, а обрубки рук и ног – единственное, что ещё могло чувствовать боль – вспыхивали белым огнём с каждым новым ударом.

Я не кричал.

Воздуха не было.

Только вонь.

Густая, тошнотворная, въедающаяся в лёгкие. Гниль, плесень, что-то химическое, удушливое, выжирающее изнутри.

Но я радовался.

Они прошляпили такую возможность. Просто упустили. Я их переиграл.

В эту яму не проник бы целый человек – слишком узко, слишком тесно. Но я? Я – червь.

Без рук, без ног, измученный, истощённый, с истерзанной кожей и поломанными костями. Я смог. Я проскользнул.

Я обошёл их планы, пролез туда, куда не должен был попасть.

Мои безумные мысли вопили, кричали, хохотали в голове, а я смеялся вместе с ними, падая вниз, гремя об каменные стены этой выгрязанной, вонючей ямы.

Два конца.

Смерть.

Или…

Смерть.

Я сгибаюсь, скручиваюсь, извиваюсь, как бесформенный кусок мяса, стиснутый между грубыми каменными стенами. Боль сливается с темнотой, с тошнотой, с липкой дрянью, что капает сверху, стекая по лицу.

Что это?

Плевать.

Я стукаюсь головой, глухо, с противным влажным звуком. Света нет. Нет верха, нет низа. Только падение.

Я застреваю.

Труба сужается, вдавливает меня в себя, сжимает, не давая двинуться. Камень впивается в кожу, давит на грудь, сдавливает рёбра, не давая вдохнуть.

Боль.

Они хотели этого? Мои безумные мысли и они это получили.

Нет. Они не знают. Они не видят. Они не понимают, что произошло.

Я не должен был сюда попасть.

Но я здесь.

И теперь остаётся только одно – ползти дальше.

Пока темнота не сожрёт меня целиком.

Что-то липкое и вонючее рухнуло на меня сверху, заливая теплом, зловонием, густым, приторным смрадом разложения. Я стиснул зубы, пытаясь не дышать, но тут и так не было чем дышать – воздух в трубе давно превратился в отравленную смесь вони, гнили и жижи, что скользила по коже, забираясь в уши, рот, ноздри.

Я ждал.

Ждать пришлось недолго.

Эта дрянь – тёплая, тягучая, похожая на разжиженный гной – хлынула вниз, подтолкнув меня вперёд.

Внезапно – падение.

Каменные стены, что сдавливали меня, исчезли, и я полетел в пустоту.

Меня подхватил ветер.

Свежий. Свежий?

Я не сразу понял, что чувствую воздух. Чистый, настоящий, а не застойный смрад катакомб. Он ворвался в лёгкие, и этого оказалось достаточно, чтобы вернуть меня в сознание.

А вместе с ним пришло осознание.

«Что я наделал?..»

Страх.

Паника.

Я понимал, чем это грозит.

Мои мысли бушевали, я извивался, беспомощно корчась в свободном падении, как настоящий червь, тщетно пытаясь спастись. Но что я мог сделать?

Я не мог ни схватиться, ни замедлиться, ни зацепиться за хоть что-то.

Я просто падал.

В тьму.

В неизвестность.

Возможно – в конец.

Но неожиданно – не удар, не каменный пол.

Меня встретило нечто мягкое.

Что-то странное, упругое, как густое желе.

Я погрузился в него, выдох вырвался из груди, и на миг я просто лежал, качаясь в этой странной массе, не понимая, где нахожусь.

Но затем оно ожило.

Мои лёгкие сжались, когда желеобразная масса вдруг вытолкнула меня наружу.

Я вынырнул, как пробка из бутылки.

Сначала я просто плавал.

Плавал, как кусок мяса, брошенный в густую, пульсирующую слизь.

Но потом… начал тонуть.

Смрадная субстанция затягивала меня в себя.

Паника накрыла с новой силой.

Я пытался сопротивляться, но у меня не было конечностей.

И что ещё хуже – у меня не было сил.

Я выбрался из клетки, чтобы умереть здесь?

Последние мысли уже не были безумными.

Они были пустыми.

Они просто фиксировали реальность.

Я тону.

Мозг метался, искал выход.

Но каждый раз натыкался на глухую стену.

Ничего.

Тьма.

Обречённость.

Я даже не мог вспомнить своё имя.

Как выглядела моя мать.

Как я попал сюда.

Они всё стёрли.

Они отняли у меня даже это.

И тогда, в этом зловонном, медленно поглощающем меня чёрном море, появилось нечто.

Свет.

Я его увидел.

Свет – предвестник спасения?

Или смерти?

Обычно свет видят в конце тоннеля, когда человека спасают, вытягивают обратно.

Но у меня…

Это начало конца.

Он приближался.

Становился ярче.

Я слышал шорох.

Плеск.

Будто кто-то перебирает лапками по густой массе.

Что-то плыло.

Ко мне.

Свет поглотил меня.

И в следующий миг что-то мягкое, липкое и тягучее закрыло мне лицо.

Я не мог дышать.

Всё. Конец.

Глава 2

"Меня вернули."

Эта мысль вспыхнула в голове, обжигая сознание, и тут же сдавила грудь ледяным комком. Вернули обратно, в ту самую тесную каменную дыру, пропитанную болью и сыростью, к допросам, пыткам, издевательствам. Я не смог уйти. Не смог умереть. Меня вытащили и снова бросили в этот круг ада, где не существовало ни времени, ни надежды.

Но что-то было не так.

Меня снова тащили, как раньше, пинками и рывками, словно мешок с падалью, но воздух вокруг изменился. Стало холоднее, тяжелее, а вонь – еще насыщеннее, будто гниль здесь проникала в сам камень, просачивалась сквозь поры, вытекала вместе с каплями влаги. Но это был уже не тот застоявшийся смрад казематов. Здесь пахло иначе. Камни подо мной стали грубее, острее, и каждый толчок отзывался болью в спине и затылке, но даже она казалась уже не такой яркой, как раньше.

Я попробовал разглядеть, куда меня тянут, и понял, что нахожусь в какой-то пещере. Тусклый голубоватый свет, исходящий от неизвестных источников, мягко освещал стены, придавая им причудливый, почти неземной оттенок. Он не резал глаза, не давил, не слепил, а наоборот – плавно растекался по влажным камням, скользил по изможденному телу, вызывал странное, забытое ощущение тепла. Я не помнил, когда в последний раз испытывал что-то подобное.

Меня тянули дальше, веревка, грубо затянутая вокруг пояса, впивалась в кожу, оставляя кровавые борозды, но это было ничто по сравнению с тем, что мне уже довелось пережить. Я подскакивал на выступах, перекатывался, ощущая, как камни впиваются в бока, разбитую кожу, но не обращал внимания. Это была не та боль. Это не были раскаленные иглы под ногти, не были иглы в позвоночник, не были холодные скальпели, разрезающие плоть в поисках чего-то, что я сам не понимал. Это была просто боль, обычная, земная, не вытягивающая душу с каждым выдохом.

Если меня поймали и собираются вернуть обратно, значит, эти новые тюремщики ведут себя куда мягче прежних. Пусть даже ненадолго, но оно того стоило. Видеть это место, эти стены, наполненные живым светом, было уже своего рода наградой.

Где-то впереди раздалось хриплое бормотание. Тот, кто тащил меня, остановился, пробурчал что-то себе под нос, передохнул и снова потянул вперед. Судя по его дыханию, путь был не короткий, силы покидали его, и он начинал останавливаться все чаще.

А я просто смотрел.

На этот свет.

На эти стены, переливающиеся голубыми узорами.

И думал, что, возможно, впервые за долгое время мне не хочется закрывать глаза.

Наш путь затянулся, превращаясь в бесконечное волочение по влажному, скользкому камню, усыпанному острыми выступами, которые врезались в спину и обрубки конечностей, заставляя снова и снова испытывать вспышки тупой, монотонной боли. Тот, кто тащил меня, делал это не торопясь, с какой-то ленивой осторожностью, будто боялся выронить добычу, но при этом не особенно заботился о её состоянии. С каждой минутой я всё больше начинал сомневаться, что это происходит на самом деле, словно я провалился в очередной круг ада, где пытки заменились постоянным волочением по камню и едким запахом гнили, от которого першило в горле.

Но внезапно всё прекратилось.

Меня резко дёрнули вперёд, заставляя остановиться, и я услышал, как мой пленитель подошёл ближе, словно пытаясь разглядеть моё лицо в полутьме. Я не сразу понял, что он проверяет, жив ли я, но осознание пришло, когда я встретился с его глазами – пустыми, безумными, глубоко утонувшими в морщинистом, замотанном в грязные тряпки лице. От него тянуло смрадом настолько едким, что даже в этом месте, полном вони, его запах выделялся, перебивая всё остальное. Я машинально поморщился, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, но даже это действие оказалось для него забавным. Узкие, обветренные губы расползлись в жуткой ухмылке, из-за которой на секунду мелькнули его зубы – гнилые, покрытые пятнами, тёмные, словно прогнившие до самых корней.

– Хорошо, – пробормотал он себе под нос, резко выпрямляясь и отстраняясь так же внезапно, как приблизился.

Не дав мне осмыслить происходящее, он снова дёрнул за верёвку, на этот раз сильнее, и меня потащило вперёд с такой скоростью, что боль захлестнула с новой силой. Рваная плоть обрубков вспыхнула огнём, каждый новый удар о камень отзывался спазмом в позвоночнике, но я даже не успел вскрикнуть, когда вдруг почувствовал, что падаю.

Я врезался в пол, прокатился по нему, ощущая, как влажный камень царапает кожу, но не успел даже опомниться, как меня снова толкнули. В следующий миг меня резко приподняли и прижали к чему-то холодному и твёрдому. Камень. Шершавый, сырой, обтёсанный неровными гранями.

Я оказался внутри.

Воздух стал ещё тяжелее, пространство вокруг давило, и, когда глаза немного привыкли к полумраку, я разглядел, что это не просто пещера, а жилище. Каменные стены сомкнулись так плотно, что казалось, будто они сейчас сдавят меня, оставив лишь кровавую кашу. Один выход – вход, завешенный грязным, рваным покрывалом, за которым колыхались тени. Справа от меня чадил очаг, но назвать его так было сложно. Скорее это была куча тлеющего хлама, дым от которого больше душил, чем согревал, а гнилой запах плоти, смешавшийся с копотью, пробирался в лёгкие, вызывая тошноту.

Слева, у стены, что-то напоминало кровать, но мысль о том, чтобы лежать на ней, вызывала лишь отвращение. Грязные, перепачканные тряпки валялись бесформенной кучей, источая тяжёлый запах, в котором угадывались не только грязь и плесень, но и нечто худшее, что я даже не мог описать.

Я понял, что меня притащили в логово.

Мой пленитель суетился, не стоял на месте ни секунды, перескакивал от одной стены к другой, рыскал среди тряпья, проверял что-то, осматривал, прятал в складках своей одежды. Он двигался рывками, судорожно, будто его вот-вот собирались схватить. В каждом его движении ощущалось что-то животное, неконтролируемое, похожее на судорожные метания умирающего зверя, что оказался заперт в клетке.

И вдруг он замер.

На мгновение пространство будто сжалось, звуки исчезли, а затем он медленно, очень медленно развернулся ко мне.

Шаг.

Ещё один.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось, предупреждая, что сейчас произойдёт что-то неправильное.

Он достал из-за пазухи короткий жезл, больше похожий на сломанный обломок какого-то древнего инструмента. Металл был грубый, с острыми, рваными краями, словно его согнули, а потом раскололи, оставив неровную кромку.

Когда он протянул его ко мне, кончик жезла ожил.

Сначала слабый, еле заметный алый огонёк, мерцающий в темноте, как угасающая искра, но затем он начал разгораться, становясь всё ярче.

Пленитель вздрогнул и резко отпрыгнул, будто сам испугался того, что увидел, но спустя мгновение снова приблизился и ещё раз вытянул руку с жезлом.

Свет вспыхнул сильнее.

На этот раз он не отпрыгнул. Он начал смеяться.

Хрипло, с надрывом, срываясь на сиплое бульканье, словно где-то внутри него бродило нечто мёртвое, гниющее, разлагающееся. Смех заполнил пространство, эхом раскатившись по каменным стенам, и в такт его губам, дрожащим от судорог, из-под тряпок начали сочиться густые, вязкие капли, стекая по коже, капая на камень.

Он оторвался от созерцания меня так же резко, как и начинал, вскинув голову, будто уловив неясный звук в глубине мрака, быстро запрятав жезл за пазуху и, не произнеся ни слова, повернулся, выскользнув из жилища, словно растворившись в тени.

Я остался один, привязанный к каменному постаменту в логове безумца, и сколько я провёл в этом мучительном положении, я уже и не помнил. Просто привязанный, я начал медленно сползать по грязному полу, а верёвка, обернутая вокруг меня, сдавливала мои ребра и душила горло так, что каждое движение превращалось в пытку. Я пытался вывернуться, но чем больше боролся, тем глубже усугублял своё положение. Паника накатывала волнами: я мог задушить самого себя, если не стану вытягиваться, пытаясь ослабить натянувшуюся верёвку, но всё было тщетно – я ощущал себя натянутым, как струна, и силы мои увядали с каждым мгновением, так что ещё немного – и я окончательно вернулся бы в состояние неизбежного удушья.

– Отвяжи его! Ты что, слепой?! Он же сейчас сам себя задушит! – голос раскатился по помещению, резкий, хлёсткий, в нём не было ни капли сомнения, ни толики колебаний. Это был приказ, отданный с такой жестокостью и уверенностью, что ослушаться его казалось невозможным.

Меня схватили неумолимые, будто опутавшие меня руки, оторвали от верёвки и бросили на пол, где единственным укрытием был лишь холодный, безжалостный каменный свод этого мрачного жилища. Затем, хриплым пискочувственным голосом, прозвучало:

– Вот – он точно из них, я проверил.

Из темноты помещения медленно наклонилась неясная фигура, и хотя я мог различить лишь общие контуры, было очевидно, что передо мной стоит мужчина в темном одеянии, украшенном широкой шляпой, придающей ему некую зловещую величественность.

–Это я проверю сам, – произнёс он, глядя на меня сверху вниз. Он немного отодвинулся, и с гулким звуком что-то опустилось на пол – затем я услышал резкий щелчок, и фигура вновь нависла надо мной. В ту же секунду он дернул нечто, напоминающее лампу, вытянутую в одну сторону, так что её свет переливался через объёмную, каплевидную колбу, внутри которой разрастался алый огонь, будто сама бездна оживала в этом проклятом свете. Чем ближе эта лампа приближалась ко мне, тем ярче разгорался её огненный след, превращаясь в замысловатую спираль, напоминающую лампу накаливания, но искажённую до неузнаваемости. Такие лампы я помнил ещё с детства у деда в деревне – тогда они были меньше, округлее, и несли в себе тёплую надежду, в отличие от этого уродливого, огромного видения, вызывающего только холод и отвращение.

В свете этого мерцающего пламени я смог различить черты того, кто наблюдал за мной – мужчину средних лет, с аккуратно подстриженной бородой и круглыми очками, за которыми скрывались изумлённые глаза; его шляпа подчёркивала его статус и силу, придавая ему вид уверенного хозяина.

– Забираю! – с восторженной жестокостью произнёс он, резко спрятав лампу куда-то в полотно своего тёмного плаща. Рядом кто-то, голос которого звучал с кашлем и прерывистостью, подхватил:

– Отлично, отлично! Я же говорил, что он из них… – голос раздался с отчаянной уверенностью, едва успев завершить свои слова, как тот, кто носил шляпу, резко бросил что-то на пол и, не давая мне шанса уловить окончание, громогласно добавил: …

– Вот, и больше не проси.

Кто-то тихо начал возражать, но тут же замолчал, быстро подхватив что-то на полу и отступив в сторону.

– Погрузи его в телегу, – голос того, кто был в шляпе, прозвучал отрывисто, не терпя возражений. Меня снова обвязали верёвками, резко дёрнули, волоча по грязному, пропитанному зловонием полу, вытаскивая из уже знакомого мне логова. Я не сопротивлялся, сил не осталось даже на это. Меня тащили, словно ненужный мешок с гнилью, обтянутый тряпками, затем подняли, будто бесформенное бревно, и с силой швырнули в телегу.

Голова ударилась о твёрдую древесину, перед глазами полыхнул белый свет, на миг всё погасло, но затем мир вернулся, но уже перевёрнутым, качающимся в ритме грубых движений. Я скользнул по полу телеги, беспомощно перекатываясь, пока меня не перевернули лицом вверх.

И тогда я увидел его, хозяина логова где я провел не так много времени.

Те же безумные, выцветшие глаза, утонувшие в запёкшихся, грязных тряпках, взгляд – кривой, испуганный, но в то же время полыхающий странным огнём, будто наслаждающийся происходящим. Он что-то шептал, едва шевеля губами, но я не разобрал слов.

А затем, не задерживаясь, ещё раз бросил на меня последний взгляд, резко развернулся и, спрыгнув с телеги, зашаркал в сторону, исчезая в мраке.

Я попробовал приподняться, но тело осталось неподвижным, будто изношенная, выжатая оболочка, лишённая сил даже на попытку сопротивления. Оставалось только смотреть вверх, в пустоту, на темноту, заполнившую каменные своды, что давили сверху, сжимали, превращая пространство в бесконечную тесную ловушку.

Всё вокруг покачивалось в мерном ритме, каждое движение телеги отзывалось глухими ударами по деревянному полу, воздух казался вязким, тягучим, пропитанным сыростью и пылью, оседающей на кожу, заполняющей лёгкие. Где-то впереди вспыхнуло слабое ало-синее свечение – дрожащее, зыбкое, медленно растущее, словно пробивающееся сквозь вечную тьму, впитавшуюся в эти древние, немые своды.

Свет скользнул по телеге, заплясал в неровных, едва различимых бликах, превращая их в призрачные вспышки, отбрасывая на стены мерцающие отблески, слишком тусклые, чтобы разогнать мрак, но достаточно яркие, чтобы придать ему новую, пугающую глубину.

И в этот момент я впервые по-настоящему осознал свою роль в происходящем.

Я был товаром.

Проданным без лишних церемоний, без торга, без пауз. Меня бросили, забрали, и теперь меня везли, не интересуясь тем, что я думаю, хочу или чувствую. Новые хозяева, безразличные и жестокие, волокли меня сквозь бесконечные тоннели какого-то подземного мира, в котором не было ничего, кроме гнили, смрада и липкой темноты.

Но потом я заметил одно отличие.

Здесь была надежда.

Не иллюзия, не пустая ложь, не обманчивое чувство перед неизбежной смертью, а нечто реальное, осязаемое, пусть слабое, но всё же существующее. Она была тонкой, едва различимой, как слабый свет в густом тумане, но этого оказалось достаточно, чтобы я понял – здесь не убивали.

А если здесь оставляют в живых, значит, есть шанс увидеть ещё что-то.

Но что?

Я не знал, не мог представить, что ждёт меня дальше. Я не знал, что замыслил мой "новый хозяин", в каких целях он мог использовать того, кто выбрался из пыточной покинув ее через выгребную яму, кто был уже никем, просто разорванным клочком плоти, который должен был сгинуть в темноте.

И что, если эта зыбкая надежда – это всего лишь новый ад?

Внутри меня всё затихло, но в этот раз я не позволил безумию затянуть себя, не стал проваливаться в бесконечное оцепенение. Я оставался на грани отчаяния, пытаясь сохранить остатки трезвости.

Резкий толчок телеги, и меня снова швырнуло, голова с глухим стуком ударилась о деревянную стенку, возвращая из полубредового состояния в реальность, которая, как оказалось, была куда жестче, чем любой кошмар. Я был товаром. Меня куда-то привезли.

Спереди телеги кто-то спрыгнул, шаги – тяжёлые, грузные, вдавливающие каменный пол. Направлялись ко мне. Бортик скрипнул под грубыми пальцами, что схватили меня за плечи, потянули вверх и без церемоний швырнули на холодный камень. Пол ударил в спину, воздух вырвался из лёгких, но меня уже тащили дальше.

Вокруг всё так же давила тьма. Только передняя часть телеги отбрасывала алые всполохи на каменные стены, от чего казалось, будто впереди горит жадный, живой огонь, пытающийся вылизать стены туннеля.

Меня тащили дальше, шаг за шагом, с каждым рывком всё сильнее вдавливая в реальность происходящего. "Новый хозяин", тот самый, кто выволок меня из телеги, кряхтел от усилия, но не останавливался. Его дыхание становилось всё тяжелее, срывалось на раздражённые, прерывистые выдохи, но он продолжал тянуть, словно решив довести дело до конца, несмотря на усталость или неудобства.

Мы остановились у ступеней. Каменные, неровные, грубые, ведущие вверх, туда, где терялись очертания туннеля. Я чувствовал, как руки, что держали меня, сжимались крепче, и понимал – я тяжёлый груз. Даже в своём состоянии, даже наполовину мёртвый, я всё ещё был обузой, доставляющей неудобства.

Но он не останавливался.

Меня тащили вверх.

Его дыхание стало чаще, шаги – неровнее. Но я был не в силах сопротивляться. Осталось лишь смотреть, как внизу медленно тонет в алом свете телега, оставаясь там, в тупике туннеля.

И вот, последний рывок.

Меня выволокли на какую-то площадку. Каменный выступ, с которого я мог видеть, как внизу, далеко под ногами, исчезает огненное марево телеги. Но теперь меня уже подхватили другие руки. Более уверенные, более точные. Несколько пар.

А потом раздался грубый голос – не терпящий возражений, резкий, будто холодный клинок:

– Тащите за мной.

Я не сомневался, кому он принадлежит.

Моему "новому хозяину".

На этот раз те, кто подхватили меня, действовали быстро и уверенно, не тратя ни секунды на осторожность. Меня схватили крепко, за обрубки, за остатки ног, за плечи, где когда-то были руки, и, словно ненужный груз, подняли в воздух. Теперь перед глазами снова был каменный свод, но он казался ещё выше, ещё дальше, растворённым в полутьме, почти неразличимым. Мы двигались быстро, без остановок, и казалось, что этот путь растянется на вечность.

Вокруг всё было привычно тихо, но вдруг я услышал звуки. Далекие, приглушённые, но живые. Это были звуки улицы, такие знакомые мне с детства. Не подземелье, не каменная тюрьма, а настоящая улица, и я сразу почувствовал, как что-то проснулось внутри, как давно забытое чувство жизни пронзило сознание. Голоса, толпа, обрывки разговоров, смех, крики, шум механизмов, движение, вибрации работающих машин, транспортных агрегатов – всё это смешивалось в хаотичную симфонию, лишённую смысла, но полную силы. Я почти уверен, что даже детский крик пронёсся где-то среди всего этого хаоса, а затем мир разверзся передо мной, словно я внезапно оказался в другой реальности.

Свод каменного туннеля исчез, и вместо него перед глазами засверкали огни – разноцветные, резкие, вырывающиеся из темноты, переливающиеся бликами, отражающимися от влажных стен, окон, грязных луж на мостовой. Провода, развешанные между зданиями, трепетали на ветру, мелькали лица, силуэты, фигуры, расплывающиеся, исчезающие в пестрой толпе. Этот резкий контраст с замкнутым миром камня и гнили ударил по сознанию, заставил задержать дыхание, сжаться, инстинктивно ожидать удара.

Но удара не последовало. Вместо этого толпа набросилась на нас. Внезапно вокруг началась давка, кто-то толкнул, напирал, ударил, схватил, и я почувствовал – они хотят меня. Я слышал голос своего покупателя, злой, раздражённый, он отталкивал, ругался, кого-то отгонял, но вокруг продолжался хаос. Чужие руки тянулись ко мне, кто-то щупал кожу, кто-то пытался оторвать что-то, смеялись, переругивались, где-то визжали дети, кто-то крикнул цену, кто-то предложил обмен, и вдруг стало совсем шумно, оглушающе, будто мы оказались в чудовищном базаре, где люди покупали не вещи, а тела.

Но внезапно всё резко изменилось. Мы свернули в тёмный переулок, шаги гулко раздались в узком пространстве, и шум растворился, оставляя после себя тишину, в которой эхом отдавались последние крики толпы. Дверь впереди открылась, скрипнула, потом снова захлопнулась, отрезав меня от всего этого безумия.

Я оказался внутри. Меня опустили без особой осторожности, не с жестокостью, но и без малейшей заботы, словно бесформенный груз, которому не нужно удобство. Тело ударилось о что-то мягкое, наполовину кровать, наполовину просто тряпье, и я завалился на бок, оставаясь неподвижным. Лежа так, я мог видеть дверь – ту самую, через которую меня только что внесли, оставив позади шум, темноту и толпу.

Помещение, в которое меня принесли, было далеко от грязных, заваленных тряпьем норы, в которой держали меня прежде. Здесь чувствовался порядок, но не тот, что бывает в богатых домах или у людей, привыкших к роскоши. Это было логово, крепость того, кто давно обжился среди механизмов, кто ценил функциональность больше, чем комфорт.

Каменные стены уходили вверх, скрываясь в полумраке, но их ровные, хорошо обработанные поверхности говорили о том, что помещение строили не для рабов и пленных. Пахло маслом, металлом, гарью, но этот запах не был удушливым, не был запахом гниения и безысходности. Скорее, это был запах работы, постоянного движения механизмов, запах места, где что-то создают.

Я лежал на низком, жёстком ложе, едва покрытом потрёпанной, но всё же чистой тканью. Надо мной висели проводные гирлянды, тонкие кабели, тянущиеся к стенам, где тускло мерцали встроенные приборы, похожие на панель управления. То тут, то там на каменных полках громоздились разобранные механизмы, какие-то металлические сферы с выгравированными символами, трубы, стеклянные колбы, заполненные жидкостью, в которой дрожали слабые, похожие на огоньки сгустки энергии.

Справа от меня, почти у стены, находился рабочий стол, заваленный деталями, инструментами, пергаментами с записями. Чертежи были беспорядочно разбросаны, но видно, что хозяин этого места разбирался в каждой линии, в каждом штрихе. На столе стояла старая латунная лампа, её свет был тусклым, как будто она питалась чем-то большим, чем просто топливо.

Дальше в комнате начинался металлический сектор. Панели из тёмного сплава встроены прямо в стены, из них выступали механические манипуляторы, словно спрятанные руки, ждущие приказа. Здесь было что-то, похожее на кресло, но со встроенными в подлокотники проводами, ремнями, тонкими иглами, которые выглядели не просто как средство для удержания – они были инструментом.

В углу, почти сливаясь с тенью, стоял высокий шкаф. Его двери были сделаны из тёмного стекла, и за ними поблёскивали контуры чего-то, похожего на протезы – руки, ноги, разные механические части, которые могли заменить изношенную плоть.

Я чувствовал, что нахожусь в жилище человека, привыкшего ломать и собирать заново, не знающего жалости, но знающего, как чинить. Здесь не было гнили, но и спасения я не чувствовал.

Я встретился взглядом с тем, кто "купил" меня. Он не торопился, не говорил сразу, просто смотрел, оценивающе, спокойно, словно изучал новый инструмент, который только что попал в его распоряжение. Затем, без лишних движений, он опустился на низкий стул рядом с моей кроватью, чуть наклонился вперёд, склонив голову, как мастер, осматривающий свою очередную работу.

Медленно, без лишней поспешности, он снял шляпу, и под её тенью открылась гладко выбритая голова, светлая кожа которой поблёскивала в слабом свете латунной лампы. Очки, с толстыми круглыми линзами, он так же аккуратно снял, отложив их в сторону, а затем протёр лицо ладонями, словно смывая усталость, прежде чем заговорить.

Голос его был ровным, лишённым лишних эмоций, но в каждом слове слышалась твёрдость, уверенность человека, который знает себе цену и не тратит слов попусту.

– Добро пожаловать в мой дом.

Глава 3

Слова незнакомца, его неожиданная, почти доброжелательная манера речи сбивали с толку, вызывая подозрение и настороженность. Я ожидал жесткости, приказов, новой боли, но вместо этого он говорил спокойно, без нажима, а в его голосе угадывалась даже благосклонность. Это казалось неестественным, выбивающимся из привычного порядка вещей, в котором я жил последние дни или недели. На миг мне показалось, что я попал в какое-то странное, искривлённое подобие рая, но такая мысль была абсурдной. Здесь никто не спасает просто так, никто не вытаскивает из ямы, если не собирается использовать, и используют в этом мире исключительно в самых грязных и отвратительных целях. Я не знал, что задумал этот человек, но верить ему не собирался.

Этот мир сломал во мне доверие. Теперь, даже если кто-то не держал ножа у моего горла, это вовсе не означало, что его клинок не спрятан за пазухой. Я не верил ни в благородство, ни в жалость. Я не верил, что этот человек, кем бы он ни был, просто так вложил в меня свои деньги. Судя по всему, он был кем-то значительным, но не придворным, не аристократом, не одним из тех, кого я видел до этого. А много ли я видел?

Он был выше тех кто вытащили меня из зловонного болота, и это было видно по его одежде, по его движениям, по тому, как уверенно он держался. Он не был тем, кто привык подчиняться, и не выглядел тем, кто выполняет чужие приказы.

Но тогда кто он?

Я попытался сложить обрывки мыслей, но они рассыпались в сознании, разбиваясь о боль, пронзающую тело, пробивающуюся в воспоминания. Я почти забыл, каково это – чувствовать её, но вот она вернулась, схватила за горло, вцепилась в грудь, вырвала из глубин памяти моменты, которые я так хотел выбросить, затоптать, сжечь. Но стоило окружающему миру стать немного более нормальным, и вот оно – прошлое снова ожило, снова вытянуло свои гнилые пальцы, напоминая мне о себе.

– Думаю, я знаю, через что ты прошёл, – его голос был ровным, тихим, и в этом спокойствии ощущалась та самая уверенность, что не нуждается в доказательствах. – Здесь всё будет иначе.

Он провёл ладонями по лицу, глубоко вдохнул, а затем поднялся и шагнул к стене, где среди металлических конструкций хранились механизмы, инструменты и протезы. Я наблюдал за ним, чувствуя, как страх перерастает в сосредоточенность. Он искал что-то, перебирая предметы с той методичной неторопливостью, что выдавала в нём человека, привыкшего работать руками. Казалось, он не сомневался ни в одном своём движении, как будто в голове у него уже была готовая схема, чёткий расчёт.

Когда он, наконец, нашёл то, что искал, вышел из полумрака в тусклый свет лампы, я разглядел в его руках ремни, металлические крепления, небольшие инструменты. Он задержал на мне взгляд, оценивая, будто решая, подойдёт ли то, что он держал, затем кивнул, подтверждая свою мысль, и подошёл ближе.

– Для первого раза этого хватит, – сказал он, а затем принялся за работу.

Он действовал уверенно, но не грубо, с точностью, свойственной тем, кто привык собирать вещи по винтику, а не крушить их, как палач, смакующий чужую боль. Его движения были чёткими, он аккуратно закреплял ремни, подгонял крепления, наклонял меня, разворачивал, проверял, насколько плотно что-то прилегает, словно настраивал сложную машину, которую только что собрал.

Я не знал, что он делает, но чувствовал разницу. Это было не насилие, не причинение боли ради удовольствия. Это было что-то другое.

Но что?

– Вот так, – наконец произнёс он, глядя на меня сверху вниз. – Пока сойдёт. А если захочешь что-то получше, придётся поработать.

В его голосе появилось нечто более жёсткое.

– Хотя работать тебе всё равно придётся, – буркнул он, отходя назад, наблюдая за мной, словно проверяя, насколько хорошо его работа справляется со своей задачей.

Потом, будто вспомнив что-то, снова шагнул ближе, сунул руку в карман и достал небольшой предмет, вспыхнувший алым огоньком. Он вставил его чуть ниже моего пояса, затем снова отступил назад, наблюдая за происходящим.

Я услышал, как что-то зашуршало, закрутилось, и внезапно моё тело двинулось – не по моей воле, не по моему приказу. Оно словно ожило само по себе, будто чужая, невидимая сила взяла его под контроль.

Сначала это были резкие, дёрганые рывки, словно внутри меня что-то настраивалось, тестировало себя. Затем движения стали ровнее, направленнее, и я почувствовал, как что-то снизу выпрямляется, встаёт на свои места, подстраивается под моё покалеченное тело.

Глухое щёлканье, металлический скрежет, еле слышное шипение, будто из-под меня выходил пар, и даже запах масла – густой, тяжёлый, проникающий в лёгкие. Я не знал, что именно со мной делают, но ощущал изменение.

А потом моё тело поднялось.

Из наклонённого положения, из согбенного, неустойчивого состояния оно выровнялось, спина выпрямилась, плечи расправились, и я вдруг оказался стоящим, хоть и не понимал как.

Я был ошарашен, а незнакомец лишь усмехнулся, наблюдая за мной с выражением лёгкого удовлетворения, словно всё происходящее было для него ожидаемым, даже предсказуемым. Ему не нужно было объяснять, он уже знал, что я почувствую, уже видел, как я буду реагировать, и эта уверенность в его взгляде лишь усиливала во мне ощущение чуждости происходящего.

Вопросы теснились в голове, спутанные, сбивчивые, будто мысли не успевали за тем, что происходило с моим телом, но прежде чем я успел разобраться, один из манипуляторов, словно реагируя на мою нерешительность, двинулся вперёд и приблизился к моему лицу. Я уловил его движение, машинально проследил за ним взглядом, а затем, не задумываясь, попробовал сделать то же, что делал раньше с руками. Клешня откликнулась мгновенно, послушно провернулась вокруг своей оси, затем резко сомкнулась, разжалась, щёлкнула, словно проверяя себя. Я ощутил в этом движении незнакомую, но странно естественную податливость, будто этот механизм не просто приделали ко мне, а он всегда был частью меня.

Я моргнул, замер, пытаясь осознать, что только что произошло. Это не было чем-то отдельным, не было тем, что существовало само по себе, вне меня. Я управлял этим. Я двигаю ими. Но как?

Я попытался сделать шаг вперёд, но движение оказалось непривычным, слишком лёгким, словно это был не шаг, а скорее плавный перекат, не требующий особого напряжения. Тело будто катилось само по себе, мягко, без рывков, и с каждым новым движением я чувствовал, как оно подстраивается под меня, настраивается, словно живое. Я сделал ещё один шаг, затем ещё, пока, наконец, не остановился перед кроватью и не взглянул вниз, туда, где раньше были мои ноги.

Тонкие, подвижные лапы, гибкие, точно пружинистые механизмы, ловко переставляли друг друга, выравнивая моё положение, двигаясь так, чтобы я не потерял равновесие. Их было шесть, не больше полуметра длиной, но их сложность и подвижность делали их надёжной опорой, которой я мог доверять. Они двигались по кругу, распределяя нагрузку так, чтобы я оставался устойчивым, их балансировка была настолько точной, что я едва чувствовал переходы веса с одной точки на другую.

Я ходил.

Не так, как раньше, не как человек, но я мог двигаться, мог контролировать это новое тело, мог командовать им так же, как когда-то командовал своими конечностями.

Я попытался ускориться, шагнуть быстрее, но новое тело среагировало чуть медленнее, чем я ожидал, и я потерял равновесие, опасно заваливаясь вперёд. В последний момент лапы сами поймали меня, подстроились, мягко отбросили назад, вернув в устойчивое положение.

Я посмотрел на незнакомца, ожидая хоть какой-то реакции, но он просто наблюдал, не торопясь вмешиваться, позволяя мне самому осознать всё, что со мной произошло. В его взгляде не было удивления, только спокойное удовлетворение, словно он проверял очередное своё изобретение и убедился, что оно работает.

– Отлично, – усмехнулся он, склонив голову чуть набок, с тем же выражением лёгкой самоуверенности, которое заставляло меня чувствовать себя не человеком, а результатом его эксперимента. – Привыкнешь, дело времени. А времени у нас почти не осталось.

Он залез в карман, вытащил небольшой предмет, напоминающий пенсне, внимательно его осмотрел, хмыкнул, будто что-то оценивая, затем, словно передумав, убрал его обратно, ещё раз взглянул на меня, теперь уже с более сосредоточенным выражением, развернулся и, не сказав больше ни слова, ушёл в глубину жилища.

Я почти не обращал внимания на незнакомца, полностью поглощённый своими новыми возможностями. Теперь я стал чем-то иным, чем был раньше. Не человеком, но и не безвольным обрубком, валяющимся в грязи. Теперь я мог двигаться.

Всё это походило на образы из фантастических книг и фильмов моего прошлого мира, тех, где людей превращали в машины, скрещивали с механизмами, соединяли плоть с металлом, отнимая одно, но давая взамен нечто новое. Только вот в книгах это казалось грандиозным, пугающе-величественным, а здесь, всё выглядело убого и грубо, словно очередной шаг к тому, чтобы окончательно утратить свою человечность. Но плевать.

Я крутил манипуляторы, проверяя их гибкость, сжимал и разжимал клешни, наблюдая, как они ловко подчиняются моим мыслям. Они двигались отточенно, легко, без запинок, и я даже не понимал, как это работает. Просто работало. Просто подчинялось. Они вращались, пробовали разную амплитуду, подстраивались под меня так, словно действительно были моими руками, а не чуждыми механизмами, приросшими к плечам.

Я поднял один манипулятор и крутанул запястье. Он отозвался мгновенно, следуя за движением, словно был частью меня с самого начала. Клешня щёлкнула, разжалась, сжалась снова, и я поймал себя на том, что испытываю удовольствие от этих ощущений. Теперь я мог брать вещи, мог действовать, а не просто быть бесформенной, никчёмной массой, беспомощно валяющейся на холодном полу.

Я снова попробовал сделать несколько шагов, осторожно двигаясь по комнате, проверяя, насколько хорошо тело слушается меня. Каждый новый шаг давался легче, движения становились более уверенными, лапы уже не путались, не срывались, не дрожали подо мной, как в начале. Я больше не раскачивался, как сломанная неваляшка, не чувствовал, что вот-вот опрокинусь на бок, хотя само передвижение всё равно оставалось неестественно плавным, перекатистым, почти скользящим.

Ну и пусть. Я привыкну.

Я сделал рывок вперёд, оттолкнулся и, к своему удивлению, подпрыгнул, легко и без усилия. Лапы мгновенно поймали баланс при приземлении, распределили вес, не позволили мне завалиться набок. Мне этого показалось мало, и я крутанулся вокруг своей оси, щёлкнув клешнями, будто какой-то мутировавший краб, нелепый, но живой.

Я живой.

Я не думал, что смогу когда-нибудь улыбнуться, но поймал себя на том, что уголки губ сами дрогнули, медленно расползаясь в неуклюжей ухмылке. Даже если лицо теперь было бледным, измождённым, даже если в этом теле почти ничего не осталось от прежнего меня, но улыбка была моей.

Я почувствовал взгляд и резко обернулся.

Сбоку, в полумраке, стоял мой "новый хозяин", хотя за это короткое время он дал понять, что таковым себя не считает. Я не мог доверять ему полностью, слишком хорошо знал, чем оборачивается слепая вера в других, но что-то в нём всё же зарождало внутри маленькую, хрупкую надежду. Едва ощутимую, готовую рассыпаться при малейшем неверном движении, но всё же надежду.

Он стоял и наблюдал за мной так, как смотрят родители на своих только что сделавших первый шаг детей. От этого взгляда мне стало не по себе. В нём не было ни жалости, ни восторга, лишь тихое удовлетворение.

Не может всё быть так гладко.

В жизни всё не бывает идеально. В жизни тебе разбивают лицо, ломают кости, держат в грязи, вытягивают жилы до тех пор, пока ты не сломаешься окончательно.

Так почему я стою здесь, с новыми ногами, с руками, которые слушаются меня лучше, чем я сам? Почему меня не пытают, не бьют, не давят сапогами?

Я взглянул на незнакомца, и в моём взгляде читалось полное недоверие. Я не знал, кто он, чего хочет, зачем вообще возится со мной, но одно было ясно – я не собирался верить ему на слово.

– Вот, поешь. Только осторожно и не торопись, – голос незнакомца прозвучал ровно, без лишних эмоций, но в его тоне угадывалось нечто большее, чем простая забота. Он был слишком спокоен, слишком уверен, словно уже знал, что я сделаю дальше, словно заранее понимал, как я среагирую.

Он поставил еду рядом со мной, ни капли не сомневаясь в том, что я приму это. Я уловил слабый запах, и что-то внутри меня дёрнулось, напряглось, готовясь к очередному подвоху. Этот мир не давал ничего просто так. Здесь не бывает доброты, здесь не бывает сочувствия. Всё имеет свою цену. Каждый кусок хлеба, каждая капля воды – всё оплачивается либо болью, либо жизнью.

Но я не мог сопротивляться.

Я не помнил, когда ел в последний раз, не знал, сколько времени прошло с того момента, когда моё тело ещё могло хотеть чего-то, кроме выживания. Там, в казематах, пищи не существовала. Была только жидкость, горькая, вязкая, воняющая металлом и химией, которую вливали в горло, чтобы удержать тебя на грани между жизнью и смертью. Не чтобы накормить, не чтобы дать сил, а лишь чтобы ты мог терпеть дальше.

Я медленно двинулся к столу, прислушиваясь к своим движениям, проверяя, насколько хорошо слушается меня это новое тело. Лапы подстраивались под каждый наклон, балансируя, не давая мне завалиться набок. Манипуляторы двинулись сами, подчиняясь мне так естественно, что я даже не сразу понял, что сжимаю клешнями кусок корнеплода.

Я не сразу поднёс его ко рту.

Что-то внутри меня не верило.

Запах был обычным, без примесей, без намёков на яд или что-то испорченное. Я вдохнул глубже, ожидая подвоха, но не почувствовал ничего, кроме лёгкого аромата крахмала и слабого, но странно приятного тепла. Это была просто еда.

Я откусил.

Тепло разлилось по горлу, по желудку, разошлось по всему телу, пробуждая что-то забытое, что-то, что я уже не надеялся почувствовать снова. Голод ударил так резко, что я даже не успел осознать, как кусок исчез, как рука – нет, не рука, манипулятор – потянулся за следующим.

Это было сильнее меня.

Я ел жадно, так, будто кто-то мог отнять у меня эту еду, будто каждое мгновение что-то могло пойти не так, и я снова останусь ни с чем. В этом мире всё исчезает. Всё теряется. Всё ломается.

Но не сейчас.

Не здесь.

– Медленно. Так много сразу нельзя.

Голос незнакомца был всё таким же спокойным, но теперь в нём слышалась твёрдость, намёк на приказ. Я замер, стиснув зубы, готовый защищаться, хотя не понимал, от чего именно.

Я не привык к заботе.

Всё, что я знал, – это боль, удары, гнилой смех, пинки под рёбра, грязь, давящая со всех сторон. Я знал, как бороться за жизнь, но не знал, как принимать помощь.

Я медленно поднял взгляд и встретился с его глазами.

Он смотрел на меня внимательно, изучающе, но не с любопытством учёного, не с холодной отстранённостью того, кто видит перед собой лишь экспериментальный образец. В его взгляде было нечто иное.

Он ждал.

Ждал, что я скажу. Ждал, как я среагирую. Ждал, что я сделаю дальше.

Я не знал, что он задумал.

– Я Агарт, – наконец произнёс он после короткой паузы, словно выбирал, стоит ли говорить дальше. Он чуть наклонил голову, провёл рукой по лицу, будто устал, а потом снова посмотрел прямо на меня. – Агарт Сколл. Хотя меня так давно уже никто не называл. Здесь я просто "Док", или просто – Агарт.

Он улыбнулся.

Не широко, не открыто, но достаточно.

Эта улыбка не сочеталась с его лицом – грубым, суровым, уставшим, с изрезанными временем чертами. Она выглядела неуместной, словно что-то чуждое, словно маска, которую он давно забыл, но вдруг решил снова надеть.

– Как ты понял, я лечу таких, как ты… Хотя нет, не лечу, – Агарт помолчал, будто выбирая слова, затем коротко вздохнул и чуть скривил губы в задумчивой усмешке, в которой сквозило что-то похожее на сожаление. – Ладно, пусть будет лечу. Иногда у меня это даже выходит.

Я не двигался, продолжая смотреть на него с тем самым недоверием, которое уже давно стало моей второй кожей. Его слова звучали слишком спокойно, в них не было ни давления, ни угроз, ни насмешки, но я не спешил расслабляться. Я знал, что в этом мире ничто не бывает просто так.

– Ты Леон, – продолжил он, переводя взгляд на мой ошейник, о котором я даже не вспомнил бы, если бы он сам его не заметил. – Твоё имя выгравировано прямо здесь.

Я невольно напрягся, неосознанно напрягая плечи, будто это могло хоть как-то защитить меня от тех мыслей, что накатывали лавиной. Я не помнил, когда в последний раз слышал, чтобы кто-то произносил моё имя просто так, без издёвки, без угрозы, без подтекста, скрытого в тоне, в выражении лица, в каждом звуке. Там, в казематах, у меня не было имени, не было личности, не было смысла. Я был никем. Просто телом, просто куском мяса, который может выдержать чуть больше боли, чем предыдущий эксперимент.

– Да… – мой голос прозвучал странно, сипло, с хрипами, словно кто-то долго сжимал мне горло железными пальцами и только сейчас решил разжать хватку. Он напоминал скорее сдавленное рычание, чем нормальную человеческую речь, но, видимо, Агарт ожидал чего-то подобного, потому что даже не дрогнул.

– Ты измотан, – он внимательно посмотрел мне в глаза, будто пытался докопаться до того, что скрывалось за моим выражением. – Я догадываюсь, где ты был, но как тебе удалось уйти – это загадка.

Он не задавал этот вопрос прямо, не давил, но его слова всё равно вспороли что-то внутри меня, словно ржавым ножом по старым, не до конца зажившим ранам. Стоило только на секунду ослабить контроль, как перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний – тусклый свет, камень, запах гнили, липкое нечто, заливающее лицо, давление на грудь, удары, боль, крики, темнота. В висках запульсировало, а где-то глубоко внутри что-то дёрнулось, зашипело, скребануло когтями, пытаясь вырваться наружу, но я резко проглотил комок тошноты, не позволив этому выбраться.

– Теперь ты в безопасности. Ну, относительной безопасности, – Агарт говорил всё тем же ровным голосом, но в нём теперь чувствовалась некая отчётливая твёрдость, тонкая грань между уверенностью и приказом. – И я не просто так тебя выкупил у падальщиков.

Слова скользнули по сознанию, словно капли масла на воде, не давая зацепиться за что-то конкретное, но оставляя тягучий осадок.

Безопасность.

Это слово звучало как насмешка, как шутка, которую рассказывает человек, никогда не знавший, что значит дрожать в темноте, зная, что впереди только боль и грязь, что нет спасения, нет света, нет выхода. Безопасности не существует. Ни внизу, ни наверху. Ни в свете, ни во тьме. Есть только разные уровни угрозы, разные способы медленно умирать.

– Но об этом позже, – Агарт коротко вздохнул, словно приняв какое-то своё внутреннее решение, и махнул рукой, отметая тему, словно не желая углубляться в неё прямо сейчас. – Приходи в себя, ешь. Я принесу тебе отвар.

Он кивнул в сторону кровати, которая до сих пор казалась мне чем-то чужим, словно принадлежала кому-то другому.

– Это теперь твоя. Здесь ты будешь жить.

С этими словами Агарт развернулся и, словно меня здесь никогда не было, ушёл в глубину своего жилища, растворился в полумраке, оставив после себя лишь пустоту и ощущение, что всё произошедшее могло быть всего лишь очередной странной игрой разума. Я не шевелился, не пытался осмыслить происходящее, просто стоял, уставившись в пространство, где он только что исчез, переваривая каждую его фразу, каждый жест, каждый взгляд, пытаясь найти в них скрытый смысл, подвох, то, чего не заметил сразу.

Он спас меня, вытащил из ямы, где я должен был закончить своё существование, купил у падальщиков, словно вещь, как ненужный, поломанный товар, но зачем? Что ему от меня нужно? Какая цена стоит за этим поступком, и когда придёт время её платить? Я не мог поверить, что в этом мире кто-то делает что-то бескорыстно, что здесь есть место помощи, заботе, милосердию.

Это не работает так.

Всегда есть плата. Всегда есть цель. Может, он ждёт удобного момента, чтобы предъявить свой счёт, может, испытывает меня, проверяет, насколько далеко я готов зайти, прежде чем услышу истинную причину его доброжелательности, а может, всё это лишь подготовка к чему-то большему?

Но почему он ведёт себя иначе?

Он не похож на тех, кто сломал меня, не похож на тех, кто наслаждался каждой секундой моего страдания, кто видел во мне лишь объект, инструмент, безвольное мясо, с которым можно делать всё, что угодно. Он не говорит загадками, не скрывает намерений за ложной заботой, не пытается заставить меня сломаться под тяжестью собственного ужаса.

Я не мог уйти, даже если бы захотел.

И не потому, что он удержит меня силой, хотя я не был уверен, что он этого не сделает, а потому что мне некуда идти. Этот мир изменился, перестал быть тем, что я знал. Я не знал, что там, за стенами этого жилища, не знал, кто правит в этом городе, какие законы здесь работают, кого нужно бояться, а кому можно доверять, и есть ли вообще смысл думать о доверии. Если это всё ещё Империя, меня поймают, опознают, вернут обратно, и тогда то, что я пережил в казематах, покажется мне милосердным сном.

Агарт казался другим, но сколько раз мне уже казалось, что кто-то другой?

Мысли клубились в голове, словно гнилой туман, спутанные, рваные, но неизменные в одном – я не мог понять, что мне теперь делать. Я не знал его целей, не знал, зачем он меня спас, не знал, какая роль мне отведена в этой новой, чуждой игре, но пока не мог сделать ничего, кроме как ждать.

Где-то на границе сознания мелькнула мысль, слабая, почти неслышная, но я не стал её отгонять.

Я всё ещё жив.

Остальное не имеет значения. Пока.

Агарт вскоре вернулся, держа в руках глиняную чашу, из которой поднимался тонкий белёсый пар, наполняя воздух терпким, густым ароматом. Он бесшумно поставил её на тот же столик, где лежала моя еда, даже не взглянув в мою сторону, будто то, что он делал, не имело никакого значения. Его движения были точными, отточенными, ни капли лишней суеты. Он сделал то, что собирался, развернулся и, не говоря ни слова, направился к двери.

Я проследил за ним взглядом, напряжённый, словно зверь, ожидающий, что его загонщик вот-вот вернётся с новой порцией боли. Агарт лишь поднял руку, постучал костяшками пальцев в верхнюю часть двери, там, где явно был вмонтирован глазок или замок, после чего что-то щёлкнуло, и он развернулся снова ушел вглубь своего жилища, оставив меня в одиночестве.

Он не пытался меня расспрашивать, не выказывал ни малейшего желания продолжать разговор, не пытался проникнуть в мои мысли, дав мне ту редкую возможность просто быть. Часть меня сжалась от напряжения, готовясь к подвоху, другая же, измотанная и разбитая, испытала пугающее облегчение.

Я доел остатки еды, даже не почувствовав вкуса, не осознавая, когда именно сжевал последний кусок хлеба, затем осторожно придвинул к себе чашу с отваром. Пар ещё поднимался над её краями, запах был терпким, глубоким, с лёгкими нотками горечи и чего-то травяного, напоминающего аптечные настои, которыми меня когда-то пытались лечить в старой жизни, ещё до всего этого кошмара.

На вкус он оказался странным, тягучим, густым, напоминающим старый бабушкин кисель, который готовили где-то в далёком детстве, когда мир ещё был другим. Напоминание всколыхнуло что-то внутри, но я не позволил себе зацепиться за это, подавил любую попытку воспоминаний подняться на поверхность.

Я выпил всё до последней капли, медленно поставил чашу на столик и поднял взгляд на кровать, которая казалась мне чем-то чужим, чем-то, что не принадлежит мне, не должно быть моим.

Я сделал осторожный откат назад, напрягая новые механические конечности, проверяя их, изучая, как они работают, как адаптируются под мои движения.

Я знал, что это должно быть интуитивно просто, тело уже само подстраивалось под движения, но я всё ещё не доверял ему. Осторожно вытянув манипуляторы, я зацепился за каркас кровати, подтянулся, оттолкнулся и, балансируя на паучьих конечностях, взобрался на неё словно на Эверест.

Покрутившись в центре и глядя вниз, я раздумывал, как теперь лечь. Понимание пришло само – всё, что мне оставалось, это довериться движениям тела. Я аккуратно наклонился, медленно опустился на спину, убирая лишние конечности, чтобы они не мешали.

Мне удалось это сделать, и теперь я лежал, как когда-то давно, когда у меня ещё были свои руки и ноги, когда тело было моим, а не собранным из обломков механизмом. Я ощущал под собой жёсткую, но странно удобную поверхность, чувствовал её ровность, её тепло, но сознание всё ещё цеплялось за остатки прежнего кошмара, не до конца веря в происходящее.

Я смотрел вверх, в темноту потолка, в этот новый, чужой мир, который теперь назывался моим жилищем, и пытался принять его. Внутри всё ещё звучало глухое эхо сомнений, но тело начинало привыкать быстрее, чем разум. Оно уже подстраивалось, подчинялось, адаптировалось, позволяя мне чувствовать себя не таким беспомощным, как прежде.

Я не был уверен, что мне стоит расслабляться.

Я не был уверен, что это безопасно.

Но впервые за долгое время я просто лежал, не ожидая боли, не сжимаясь от страха перед следующим ударом.

Я думал, что сон не придёт, что я останусь в этом напряжённом состоянии, не способный расслабиться даже здесь.

Но как только я протянул механические манипуляторы и ухватился за тонкое покрывало, что висело со стены, как только позволил себе закрыть глаза, тьма поглотила меня целиком, забирая в свои вязкие, чуждые объятия.

Глава 4

Прошло уже почти две недели, если судить по моим внутренним ощущениям. Здесь не было смены дня и ночи, во всяком случае, такой, какую я знал прежде. Свет не появлялся, не гас, не менялся – он просто был, рассеянный, разлитый по высоким каменным сводам, исходящий от светильников, спрятанных за слоями мириановых пластин. Время измерялось не восходом и закатом, а только тем, когда я ложился спать и когда просыпался.

Я почти полностью освоился с новыми конечностями. Ловко перебирал паучьими лапами, свободно двигал манипуляторами, которые теперь заменяли мне руки, настолько уверенно, что даже начал готовить себе еду. Пусть это было всего лишь простейшее варево из местных корнеплодов и какого-то мяса, происхождение которого я предпочитал не уточнять, чтобы не портить себе аппетит, но всё же – я мог это делать сам. Хлеб и прочее приносил Агарт, отправляя меня в местные лавки, а со временем мне и вовсе стали поручать другие дела.

Теперь я был чем-то вроде посыльного. Или, если быть точнее, мальчика на побегушках, который разносил, приносил и передавал разные послания и небольшие свёртки для Агарта, лавочников и других обитателей этого странного, затхлого города.

Наар.

Так называлось это место.

Подземное царство, как выразился Агарт, но я бы назвал его иначе – свалка, сточная яма, в которую стекалось всё лишнее, ненужное, отжившее своё.

Над нами была столица Империи, но её имя никто не называл. Стоило мне задать вопрос, как люди отводили взгляды, морщились, уходили, словно даже само её название могло навлечь на них несчастье. Всё, что я знал – где-то там, над этим вонючим подземельем, возвышалась столица, но что именно скрывалось за её стенами, кто правил ей, как жил тот мир наверху – это оставалось загадкой.

На первый взгляд, Наар был хаосом – шаткие постройки из хлама, кучи мусора, узкие проходы, непроходимая грязь, люди, живущие словно крысы в щелях между каменными лабиринтами. И всё же здесь была жизнь. Мерзкая, вонючая, лишённая надежды, но жизнь. В Нааре были лавки, рынки, трактиры, мастерские, дети, рождённые в темноте и никогда не видевшие света, торговцы, менялы, механики, алхимики, наёмники – город жил по своим законам.

Я ждал, что рано или поздно столкнусь с бандитами, воровством, насилием, но странным образом здесь не было ни грабежей, ни убийств среди своих. Наар жил по каким-то своим правилам, которых я не понимал, но которыми все здесь следовали. Не было ни патрулей, ни стражников, ни единого признака власти, но в воздухе витала дисциплина.

Кто контролировал всё это? Я пока не знал.

Агарт не был разговорчив. Та вспышка откровенности, что произошла в нашу первую встречу, была, вероятно, самой длинной беседой, которую он позволил себе со мной. После этого его речь свелась к коротким приказам: иди туда, отнеси это, приготовь ужин. Он уходил рано, если это вообще можно было назвать утром, а возвращался тогда, когда я уже спал. Я знал о его присутствии только потому, что, просыпаясь, находил новую записку с поручениями, которые выполнял в течение дня.

Сначала я боялся выходить наружу. Первый шаг дался трудно. Но когда я всё-таки сделал его, оказалось, что снаружи было проще, чем я думал. Необычно, но не смертельно. Никто не нападал, не следил, не пытался причинить вред. По улицам ходили люди, галдели, торговались, смеялись, ссорились – обычная жизнь, насквозь пропитанная грязью, но всё же жизнь.

Я не понимал. Я не знал, почему Агарт меня спас. И не решался задать этот вопрос.

Шло время, я восстанавливался, а по ночам, когда тело наконец переставало дрожать от усталости, пытался достучаться до Ира, вернуть хотя бы крошку своей силы, которая была выжжена, выбита из меня там, в казематах.

Но всё было напрасно.

Ошейник, словно чёрный замок, держал меня на привязи, не давая пробудить то, что я знал – что должно было быть внутри.

Я пытался снова и снова, но каждый раз ощущал только жгучую, ледяную боль, как если бы что-то безжалостное сдавливало горло, мешая даже мысленно дотянуться до прежней силы. Я пытался, но однажды сдался.

Теперь я не пытался выбраться, а просто выполнял поручения.

В основном я носил вещи из дома Агарта в разные части города. Иногда это были сложные металлические конструкции, форма которых казалась мне бессмысленной, иногда протезы для тех, кто потерял конечности. Когда я приносил их, получатели кланялись и благодарили, но никогда не отдавали ничего взамен.

Зато лавочники и торговцы, которым я приносил товары или заказы, вели себя иначе. Они морщились, скалились, старались что-то вернуть обратно, торгуясь, будто рассчитывали, что я соглашусь обменять их «неподходящий товар» на что-то другое. Вначале я возвращал обратно то, что мне передавали, но Агарт лишь молча смотрел на меня, долго, пристально, затем сам брал этот свёрток и относил его обратно, не говоря ни слова.

Я не понимал почему, но вскоре догадался – это торг. Необычный, странный, но торг. Они проверяли меня, пытались сломить, но однажды, когда я, стиснув зубы, не отступил, всё изменилось.

Я начал торговаться, не позволяя втолкнуть мне обратно то, что принёс. Я чувствовал, как продавцы меняются в лице, как начинают избегать моего взгляда, как вместо насмешки в их голосе появляется доля опаски. Я не сдавался, не отступал, заставляя их соглашаться на то, что передал им Агарт.

Я понял, что у меня получается. Я начал думать, что это и есть моя роль.

Не солдат.Не воин. Просто торговец, посредник, человек, который не боится давить, чтобы получить своё.

И, возможно, в моей ситуации это было даже к лучшему.

Так тянулись дни, а затем и недели. Я не заметил, как втянулся в рутину здешнего существования. Проснулся, поел, прочитал поручение, выполнил работу до «вечера», по дороге перекусил у местных лавочников, вернулся «домой», ужин, пустота сна – и всё по кругу. Времени на раздумья не оставалось, а может, я просто не хотел оставлять его себе.

Мой внешний вид никого не смущал. Дети иногда глазели на меня, тыкали пальцами, но тут же исчезали, утянутые хлопотливыми женщинами, и всё. Здесь таких, как я, хватало. Вернее, таких, как я, не было вовсе, но местные уродцы выглядели куда страшнее. Я видел существ, в которых от человека оставалась лишь голова, приросшая к массивному металлическому телу, видел тех, кто был больше похож на деревянные ящики на паучьих лапах, видел живых мертвецов, собранных из лоскутов мяса и железа. На этом фоне я, вероятно, выглядел вполне прилично.

Возможно, поэтому здесь не было насмешек и косых взглядов. В Нааре никого не волновало, кто ты и как выглядишь. У тебя было два варианта – либо живи и работай, либо умирай и становись пищей для тех, кто слабее тебя.

Здесь даже деньги были странными.

Маленькие камни, гладкие, разноцветные, размером не больше ногтя. Их называли "материя". Чем ярче цвет, чем больше камень, тем выше его цена. Если камень был мелким, тусклым, невзрачным – он стоил копейки, если что-то стоил вообще.

Странное название. Но я слышал его раньше.

Там, наверху.

Когда был солдатом Империи.

Воспоминания вонзились в сознание, словно лезвие ножа, но я тут же загнал их обратно. Я научился контролировать себя. Научился не чувствовать. Научился быть куском металла, без эмоций, без страха, без боли.

Очередной день закончился, я вернулся в жилище, выгрузил на импровизированный столик добытую «материю», запер ящик, как учил Агарт, и занялся едой. Сегодня в лавке, где я всегда закупался, мне досталась необычная еда – то ли рыба, то ли нечто иное, с зеленью, напоминающей наш лук и петрушку, но всё же немного иной.

Лавкой заведовала Гаала.

Она была молодая, всегда опрятно одетая, всегда вежливая, всегда улыбалась. Как-то раз она прочитала моё имя на ошейнике, и с того дня всегда называла меня так при встрече – Леон. Я не знал, почему, но каждый раз смущался при этом и не отвечал ей взаимностью. Но она не сдавалась. Каждый раз находила повод заговорить, перекинуться парой фраз, задержать мой взгляд.

И я не понимал зачем.

Я не хотел, чтобы мой голос, моё присутствие, моё существование затронуло её. Я тащил за собой что-то тёмное, что-то грязное, что-то, что приносит боль. Хорошие люди не должны попадаться мне на пути. Как Айрэлинн…

Я не хотел вспоминать её.

Но Гаала продолжала тянуться ко мне, и сегодня её улыбка была особенно лукавой.

– Леон, здравствуй! – раздался её радостный голос, когда я остановился перед прилавком.

Она легко выскользнула из-за грубо сколоченного стола, принимая у меня привычную плату за корнеплоды и мясо.

– Сегодня я хочу порадовать тебя… и господина Агарта, – многозначительно добавила она и, исчезнув в глубине шатра, вернулась с небольшим свёртком в руках.

Я насторожился.

Гаала развернула ткань, показывая мне странную рыбу – серебристую, с переливающейся чешуёй, но вместо задних плавников у неё были короткие лапки.

– Это картар. С поверхности.

Она прищурилась, будто проверяя мою реакцию, затем подняла палец вверх, словно предупреждая меня, что это тайна.

– Но только никому.

Она резко захлопнула свёрток, глядя на меня исподлобья, будто боялась, что за нами кто-то следит и вручила его мне втиснув в левую клешню.

Я не знал, что сказать.

Я сжал свёрток крепче, удерживая его, чтобы не выронить, и молча наблюдал, как Гаала развернулась и, не оглядываясь, исчезла в глубине своего шатра, оставляя меня стоять посреди этого шумного, но в тот момент странно опустевшего мира.

Я хотел сказать, что плата мала за такую еду, что она ошиблась, что так нельзя… Но слова застряли в горле.

Я лишь смотрел на закрытые занавески её лавки, так и не найдя объяснения тому, что только что произошло.

Развернувшись и, почти не осознавая своих действий, двинулся прочь от лавки Гаалы, я продолжал обдумывать случившееся, пытаясь понять, зачем она так поступила. Этот жест, сам по себе незначительный, цеплялся за сознание, вызывая неприятное ощущение чего-то неуместного, неправильного, выбивающегося из привычной картины здешней жизни. Здесь никто и никогда не делал ничего просто так, а если и делал, то за этим всегда стоял скрытый смысл, которого мне не хотелось разгадывать. Идти к ней в следующий раз мне совсем не хотелось, но если я всё-таки решусь, то принесу больше камней, чем обычно, просто так оставить это без ответа я не мог. Всё это выбивалось из серой, привычной картины, с трудом выстроенной реальности, в которой каждый жест, каждое слово были частью игры на выживание. Это возвращало меня к тому, от чего я так отчаянно пытался удержаться, сидя в темнице, сжимая зубы, не позволяя себе вспоминать и надеяться.

С этими мрачными мыслями, едва замечая окружающее, я добрался до жилища Агарта, которое теперь стало и моим домом, и, переступив порог, сразу погрузился в рутину вечерних забот.

Рыба, или что бы это ни было, оказалась восхитительной на вкус – даже в сыром виде её запах не вызывал отвращения, а пока я готовил её, он становился всё насыщеннее, чем-то средним между пресноводной и морской рыбой, напоминая гремучую смесь карпа и дорадо. Гарниром к ней пошли остатки вчерашних корнеплодов и полученная от Гаалы зелень, которую я решил оставить сырой, не портя ее термообработкой. Я долго смотрел на тарелку, раздумывая, стоит ли мне ужинать, не дожидаясь Агарта.

Эта мысль заставила меня замереть. Что за привычка? Почему я веду себя, словно послушный пёс, ожидающий команды? Это было не страхом и не подчинением, скорее инстинктом, загнанным внутрь настолько глубоко, что он стал частью меня. Может быть, это было проще, чем разбираться со своими эмоциями, загнанными в тёмный угол сознания. Возможно, именно поэтому я так быстро привык к Агарту, воспринимая его как единственный якорь реальности, удерживающий меня от того, чтобы снова уплыть в безумие, которое притаилось на краю моего разума. Стоило мне только дать слабину, позволить себе вспомнить, почувствовать, осмыслить всё, что произошло, и я…

Я тряхнул головой, прогоняя эти мысли, и снова посмотрел на еду. Если Агарт задержится, она остынет, а чтобы разогреть нужно будет снова разводить очаг. В глубине души я надеялся, что сегодня он придёт пораньше. Пусть я веду себя, как верный пёс, но пока это спасает меня. Пусть так и будет.

И он не заставил себя долго ждать, вернее, пришёл раньше, чем обычно, если это вообще можно было назвать «приходом». Сначала я услышал глухой удар в дверь, резкий, будто сорвавшийся с последних сил, вырвавший меня из размышлений, а затем – ещё один, тяжёлый, настойчивый, заглушивший все прочие звуки. Я поднялся, направился к входу, собираясь уже спросить, кто там, или хотя бы заглянуть в глазок, но в этот момент сквозь толщу дерева донёсся сдавленный, едва различимый голос, протянувший моё имя:

– Леон…

Сердце ухнуло вниз, привычный холод отступил, а вместо него поднялась волна тревоги, заставившая меня мгновенно броситься к двери. Голос принадлежал Агарту, но звучал он так, словно был выжат, выдавлен из горла сквозь боль и изнеможение. Я распахнул дверь, и в тот же миг массивное тело рухнуло внутрь, сбивая меня с места, заставляя инстинктивно отступить.

Агарт не держался на ногах, его шатало, взгляд был мутным, сознание, казалось, ускользало из него, как вода сквозь пальцы. Он попытался шагнуть, но ноги не выдержали, и он обрушился на пол с глухим, сырым звуком, будто мешок с камнями, ударившийся о землю.

Я замер, не зная, что делать, как помочь, что вообще произошло. Автоматически рванулся наружу, ожидая увидеть погоню, опасность, но улица была пуста. Тишина лежала на всём, вязкая, чужая, словно воздух выжгло из этого места, словно что-то неведомое прошло здесь, и люди, почуяв это, разбежались, спрятались, растворились в ночи, исчезнув, будто их никогда и не было.

Я снова повернулся к Агарту. Он лежал неподвижно, и мне показалось, что его дыхание начало прерываться. Что-то блеснуло на полу рядом с ним, влажное, темнеющее пятно расползалось, впитываясь в камень. Кровь.

Я снова посмотрел на него – он лежал неподвижно, не подавая ни малейших признаков жизни, и в груди у меня сжалось нехорошее предчувствие. Всё вокруг вдруг потемнело, не от света, а от ощущения чего-то необратимого, как если бы сам воздух в помещении пропитался чужой, разлитой по камню гибелью. Я опустился рядом с ним, не до конца осознавая, что делаю, и попытался затащить его внутрь, чтобы можно было закрыть дверь и не дать наружной темноте вползти следом.

Агарт застонал. Значит, жив. Значит, есть шанс.

Я напрягся, вцепился манипуляторами в его плечи, стараясь не сдавить слишком сильно, не зная до конца, какую реальную силу теперь имеют мои новые руки. Они были крепче, чем я привык, и мне не хотелось сломать его, вывернуть суставы, сломать кости, сделать ещё хуже.

Стон продолжился, но вместе с ним и слабое, почти незаметное движение. Он подался вперёд, а я, сцепив зубы, потянул сильнее, вжимая паучьи ноги в пол и напрягая металлические суставы до предела. Они отозвались скрипом, противным, режущим слух, но дело двигалось, сантиметр за сантиметром, шаг за шагом, если это вообще можно было назвать шагами.

Я тащил его изо всех сил, напрягая мышцы, которые уже почти забыли, что значит работать. Всё внутри отзывалось болью, даже в тех местах, которых больше не было. Призрачная боль ушедших конечностей.

Через пару минут он был внутри, а я, задыхаясь, захлопнул дверь, словно пытаясь отрезать от нас то, что оставил снаружи. И только тогда заметил.

На полу, позади него, расползался тёмный след, поблёскивая в тусклом свете, тяжёлый, липкий. Кровь.

И крови было много.

Он истекал ею прямо здесь, на холодном камне, и остановить это просто так не получится.

Я поспешил снова к нему, скользя по залитому кровью полу, и опустился рядом, пытаясь перевернуть его. Агарт застонал, но сам не двигался, будто находился в полубреду, сознание то ускользало, то вновь пробивалось сквозь пелену боли.

– Склянка… склянка… – прошептал он, когда я в очередной раз попытался повернуть его на спину, чтобы осмотреть рану.

Я склонился ближе, ощущая на себе его тяжёлое, прерывистое дыхание. Запах крови смешивался с чем-то ещё, с резким, химическим привкусом, похожим на гниение металла.

– Какая склянка? – спросил я, но ответа не последовало.

Его взгляд на миг прояснился, но тут же снова заволокся туманом, и он едва слышно прохрипел:

– Шкаф…

После этого его пробрал сильный кашель, он застонал, и, кажется, снова потерял сознание.

Я поднял голову и посмотрел вокруг. Мастерская Агарта была полной хаоса – десятки шкафов, полок, груды бесполезного на первый взгляд металла, инструментов, тканей, каких-то странных механизмов, на которые я никогда не обращал внимания. Всё это казалось просто фоном, бесполезным мусором, но теперь в этом хаосе скрывалось что-то важное.

– Кра… – он снова попытался сказать что-то, но не смог, только судорожно вздохнул и окончательно обмяк.

– Агарт! – окликнул я его, встряхивая за плечи, но он не ответил.

Лужа крови под ним становилась всё шире. Она пропитывала его плащ, впитывалась в ткань, и я понял – времени почти не осталось.

Мне срочно нужно было что-то сделать. И если ответ прятался где-то в его мастерской, то у меня не было другого выбора, кроме как его найти.

Шкаф "кра…" – красный? Или крайний? Какой именно? Я перешагнул через неподвижного Агарта и, скользнув в глубину его жилища, оказался в мастерской, которая теперь стала для меня полем битвы со временем.

Внутри было душно, пахло маслом, железом и старым механизмом. Полки и шкафы тянулись вдоль стен, заставленные бесчисленными инструментами, коробками с мелкими деталями, свитками с чертежами, запчастями от механизмов, чей смысл мне был неведом. В центре возвышался массивный рабочий стол, на котором в хаотичном порядке громоздились металлические каркасы, винты, провода и какие-то искорёженные протезы.

Я начал с очевидного – проверил ближайшие шкафы, те, что стояли по обе стороны от входа. Открывал дверцы, рылся в их содержимом, но находил лишь очередные куски металла, сменные ткани, и прочее барахло. Ничего похожего на то, что могло спасти Агарта.

Напряжение росло, я чувствовал, как каждая секунда утекала, словно кровь из его тела. Сердце билось быстрее, гулко отдаваясь в ушах. Я метался по мастерской, заглядывая в каждый угол, перетряхивая ящики и коробки, хватая всё, что хоть как-то напоминало лекарство. Но кругом были лишь инструменты, банки с машинным маслом, металлические детали, которые мне хотелось расколотить о стену в приступе бессильной ярости.

Когда я добрался до дальней стены, мои руки уже дрожали, а внутри нарастало отчаяние. Я опустился на пол, тяжело дыша, и попытался собраться с мыслями. Время шло, кровь текла, а я терял последние крупицы надежды. Может, нужно было бежать за помощью? Но к кому? Я знал здесь только Гаалу, а была ли она ещё в своей лавке, или давно закрылась на ночь, оставалось загадкой.

В отчаянии я вскинул голову, пытаясь привести мысли в порядок, загнать их в нужное русло, заставить себя соображать быстрее, не теряя драгоценного времени. В хаосе теней и полумрака взгляд зацепился за то, что раньше ускользало от внимания – красный шкаф, спрятанный в арке у входа в мастерскую, с другой стороны помещения. Он словно нарочно сливался с окружением, утопая в тени, маскируясь среди беспорядка, и теперь, когда я наконец его заметил, внутри вспыхнула хрупкая надежда.

Я бросился к нему, почти не касаясь пола паучьими конечностями, вытянулся, напряг мышцы, дотягиваясь до дверцы, но всё было напрасно – даже с манипуляторами мне не хватало всего нескольких сантиметров. Сжав зубы, быстро окинул взглядом помещение, выискивая хоть что-то, что могло помочь, и наткнулся на старый, покосившийся стул, стоявший у стены. Я схватил его, придвинул к арке, проверил на прочность, а затем взобрался, балансируя, словно канатоходец, скользя манипулятором к краю дверцы.

Хорошо, что она открывалась в сторону, а не вверх – иначе у меня не было бы ни единого шанса её открыть . Пальцы-манипуляторы скользнули по холодному металлу, стиснули ручку, но, потянув, я понял, что всё не так просто. Дверца не поддавалась. Щелчок, глухое сопротивление – защёлка. Заперто. Преграда, на которую я не рассчитывал, новая сложность, грозящая отнять ещё больше времени.

Злость вспыхнула внутри, смешалась с нетерпением и страхом за Агарта. Я стиснул челюсти, соскочил со стула, метнулся к рабочему столу и схватил первое, что попалось под руку – металлический прут, когда-то бывший инструментом. Если не открыть нормально, я выломаю эту чёртову дверь силой.

– Зачем так всё усложнять? – прошипел я сквозь зубы, с раздражением запрыгивая на стул.

Тыкая железякой в защёлку, я прилагал всё больше усилий, пока наконец не почувствовал слабое поддавание. Дёрнул ещё раз, с силой, и в следующий миг дверца с громким щелчком распахнулась, словно подчиняясь моей настойчивости. Но радость длилась мгновение – срываясь с петель, она со всей силы ударила меня по лбу. Голова дернулась назад, перед глазами заплясали чёрные пятна, я невольно выругался и отшатнулся, потеряв равновесие.

Проклиная всё на свете, я потёр ушибленный лоб и, заставляя себя сосредоточиться, уставился на содержимое шкафа. В полутьме сверкали металлические колбы, ряды банок и пузырьков с мутными жидкостями, но среди всего этого беспорядка выделялась одна вещь. Меня спасла удача – на одном из сосудов чётко красовалась надпись, выведенная ровными, механически правильными буквами: "Экстренная помощь".

Внутри что-то болезненно кольнуло. Эти слова вызвали смутные, неприятные воспоминания о военных медпунктах, о тех коротких моментах, когда с истекающими кровью солдатами работали полевые хирурги. Я быстро отогнал эту мысль. Сейчас не время. Протянув руку, я выдернул склянку с полки, прижимая её к себе, и спрыгнул на пол, мгновенно бросившись к Агарту. Времени оставалось всё меньше.

Агарт оставался без сознания, а вокруг него стремительно растекалась кровь, впитываясь в каменный пол, превращая его в скользкую, липкую ловушку. Пройти, не запачкавшись, было невозможно, но мне уже было плевать. Я добрался до него, одной рукой поддерживая его голову, другой – аккуратно откупоривая склянку, стараясь не разлить ни капли драгоценной жидкости. Запах химии ударил в нос, едкий, резкий, с примесью чего-то металлического. Времени на раздумья не оставалось, и я осторожно поднес горлышко к его губам, заставляя жидкость проникать в горло.

Реакция не заставила себя ждать. Сначала слабый судорожный вдох, затем резкий кашель, от которого его тело дернулось, словно кто-то пронзил его током. Он хватал ртом воздух, глотая вязкую субстанцию, выкашливая остатки застоявшейся крови из легких. С каждым новым глотком дыхание становилось глубже, чище, но голос оставался сиплым, словно изодранным. Жидкость работала быстрее, чем я ожидал, и, похоже, её свойства оправдывали наглую надпись на этикетке – "Экстренная помощь".

– Чёрт… – прохрипел он, судорожно вздохнув. Глаза, ещё мутные, блестели болезненной испариной, но в них появилась осмысленность. – Спасибо… Леон…

Я попытался помочь ему подняться, но, стоило мне схватить его под плечи, как он снова завалился на пол, поскользнувшись в собственной крови. Теперь и я, и он были с ног до головы вымазаны в этой липкой, горячей жиже, пахнущей железом и смертью.

– Помоги… – прохрипел он, едва различимо, и я понял, что он просто хочет перевернуться.

Встав сбоку, осторожно поддел его плечо манипуляторами, ощущая, как он напрягается, но не сопротивляется. Я начал перекатывать его, чувствуя, как его тело поддаётся с натужным скрежетом моих механических суставов и тяжёлым стоном его собственных ран. Кровь уже сгустилась на плаще, превратив ткань в липкую тряпку, пронизанную запёкшейся коркой, но под ней свежая, ещё тёплая, продолжала просачиваться, окрашивая пол густыми, алыми пятнами.

Агарт, хрипло дыша, наконец перевернулся на спину, с усилием приподнялся, опираясь плечом о ножку стола, и замер, почти сидя. В свете лампы его лицо выглядело ещё мертвее: бледное, осунувшееся, с глубоко запавшими глазами, в которых всё ещё горел странный, болезненный огонь. Даже я почувствовал лёгкий укол тревоги: что-то в нём сейчас было неестественным, словно он смотрел не на меня, а сквозь, видя что-то за гранью реальности.

Грудь его вздымалась рваными, тяжёлыми вдохами. Чуть ниже, прямо посреди пропитанного кровью плаща, зияла дыра, будто края ткани кто-то опалил, оставив обугленные разрывы. Размером она была с кулак взрослого человека, а внутри, в темноте, виднелась рваная плоть. Я не знал, что могло оставить такой след, и даже не хотел гадать. После таких ран обычно не выживают.

Но он сидел, дышал, смотрел на меня, и в его глазах не было страха. Скорее, какое-то странное удовлетворение, как будто он уже принял всё произошедшее и теперь просто ждал конца.

– Я всегда был осторожен… – прохрипел он, едва заметно качнув головой, и его губы скривились в слабой, почти издевательской усмешке, в которой не было ни сожаления, ни страха, лишь горькое осознание собственной ошибки. – Но не в этот раз.

Он замолчал, словно смаковал эти слова, а затем тяжело выдохнул, прикрыв глаза, будто собрался с силами.

– Мне конец, – произнёс он вдруг с пугающим спокойствием, а когда я всмотрелся в его лицо, мне показалось, что в этой слабой усмешке всё же мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

Он опустил взгляд, осматривая свою рану, словно изучая нечто чужеродное, как старый мастер, критически оценивающий трещину на любимом механизме, но почти сразу же снова поднял глаза и впился ими в меня.

– У меня были планы, – его голос стал жёстче, холодные слова резали воздух, словно лезвие по старой ткани. Он задержал дыхание, на мгновение прикрыв глаза, будто собираясь с силами, затем вновь поднял взгляд и продолжил, теперь уже тише, но с тем же стальным оттенком в голосе. – Ты должен был помочь мне их осуществить.

Он замер, словно обдумывая что-то, но почти сразу продолжил, его голос стал глуже, надломленнее, будто с каждым словом он осознавал неизбежное.

– Теперь… – короткая пауза, едва заметное движение пальцев, как будто он хотел ухватиться за ускользающую нить судьбы, но понимал, что уже поздно. – Всё, что мне остаётся, это попросить тебя сделать это в одиночку.

Я не отвёл взгляда, внимательно слушая каждое его слово.

– В моих дневниках ты найдёшь всё обо мне, – он закашлялся, стиснул зубы, выждал, пока пройдёт приступ боли, и продолжил. – Там же будет всё, что я знал, чему научился. Вряд ли ты сможешь постичь мою науку… но сохрани эти записи. Передай их тому, кого сочтёшь достойным.

Я видел, как на его лице слабеют краски, как всё больше сил уходит с каждым сказанным словом, но он держался, будто упрямо цеплялся за последние мгновения, чтобы закончить начатое.

Я смотрел на него и понимал, что это вовсе не то, чего ожидал услышать. Мне оставляли наследство, а не заставляли выполнить приказ. Хотя, возможно, и то, и другое. Это была просьба, но ещё не озвученная, едва намеченная в его словах, но я уже понимал её неизбежность. Агарт передавал мне всё, что имел, и осознание этого вогнало меня в ступор. Я застыл, не зная, что сказать, словно слова застряли где-то глубоко внутри, не в силах пробиться наружу.

– Как всегда молчалив, – усмехнулся он, голос его был хриплым, слабым, но в этой усмешке звучало нечто большее – усталость, примирение, горькая насмешка над самим собой. – Хорошая черта для солдата. А ты ведь и есть солдат. И у меня кое-что для тебя есть.

Он медленно потянулся к карману, пальцы дрожали, но уверенно нащупали нужное. Через мгновение он достал странный предмет – оправу для очков, но без линз и без верха фигурная нижняя дуга. В правую её дужку была встроен массивный камень – редкая материя, замысловато переливающуюся оттенками, будто заключённую в вечном движении.

Внутри меня промелькнула мысль о её стоимости. Целое состояние, целая жизнь могла быть обменена на такой камень. Но я тут же отогнал её, понимая, что теперь значение имело только одно – для чего это предназначалось мне.

– Вот, надень.

Он протянул мне оправу, замысловатую, и кажется созданную не для обычных глаз. Я машинально взял её, ощущая холод металла и вес редкого камня, встроенного в правую часть. Почти не думая, подчиняясь чужой воле или, возможно, судьбе, я натянул её себе на голову. Камень плотно сел на висок, и в тот же миг в глазах вспыхнула резкая боль.

Всё потемнело. Мир исчез.

Боль пронзила меня, словно раскалённая игла вошла прямо в мозг, обожгла изнутри, оставляя после себя пульсирующую пустоту. На миг мне показалось, что я ослеп, но потом зрение медленно вернулось, сначала размытым пятном, потом очертания обстановки стали проступать сквозь сгустки темноты.

Агарт всё ещё улыбался, наблюдая за мной с лёгкой тенью удовлетворения.

– Извини, что не предупредил, но, как видишь, я не в лучшем состоянии, – его голос прозвучал ровно, но дыхание выдавалось тяжелее, чем раньше.

Я провёл рукой по оправе, пытаясь осознать, что только что произошло. Правая её часть, словно живое существо, впиталась в кожу, оставив под ней едва ощутимый бугорок, будто инородное тело срослось с моим черепом. Левая часть висела на ухе, словно обычное украшение, только слишком плотно прилегающее, сдавливающее кожу, от чего казалось, будто оно вживилось в меня навсегда.

Я попытался снять её, но бесполезно. Она не поддавалась.

– Это то, над чем я работал долгое время там, – хрипло сказал Агарт, поднимая дрожащую руку и указывая пальцем куда-то вверх, в потолок жилища. – То, из-за чего меня хотели убить. То, из-за чего погибли все, кто был мне дорог.

Он помолчал, переводя дыхание, а затем устало продолжил:

– Я сделал то, что должен был. Теперь мне осталось лишь одно – чтобы ты отомстил, используя то, чем я тебя наградил. Это моя последняя просьба. Всё остальное ты найдёшь в моих дневниках.

Он тяжело прикрыл глаза, дыхание его стало прерывистым, губы чуть дрогнули, будто он хотел сказать ещё что-то, но не мог. Несколько глубоких вздохов, с каждым из которых жизнь медленно уходила, оставляя лишь пустоту.

– Пообещай… – выдохнул он. – Пообещай!

Я склонился над ним, осторожно взял его руку своим манипулятором, почувствовав, как она слабеет. Смотрел в его затухающий взгляд, в котором ещё оставалось что-то, требующее ответа.

– Обещаю, – тихо сказал я.

Он выдохнул последний раз. Дыхание замерло, тело обмякло, пальцы, которые ещё секунду назад цеплялись за жизнь, расслабились.

Я задержался, не отпуская его руку, а потом аккуратно положил её на грудь, закрыл ему глаза.

Агарт Сколл был мёртв.

Глава 5

Я сидел рядом с телом Агарта, опустившись на свои паучьи конечности, и не знал, что делать. В голове шумело, мысли скакали, но ни одна не могла зацепиться за что-то разумное. Как поступают с мёртвыми в этом мире? Куда идти? К кому обращаться? Я знал его всего ничего, но этот человек спас мне жизнь, дал крышу над головой, и теперь он просто лежал в луже собственной крови, а я даже не понимал, что делать дальше. Мир снова рушился, и я оказался в эпицентре его краха.

Резкий стук в дверь вырвал меня из ступора. Я вздрогнул, метнулся взглядом в сторону входа. Кто мог прийти в этот час? Кажется, была ночь, но время здесь текло странно, не было привычного солнца, а вечные мерцающие фонари не давали ориентироваться. К Агарту никто не приходил, по крайней мере, я не замечал. Значит, кто-то видел его раненым? Следил за ним? Или за мной? Мысли сжались в болезненный ком, и я вдруг осознал, что сижу рядом с мёртвым человеком, а за дверью могут стоять его убийцы.

Я тряхнул головой, отгоняя панику. Если бы они хотели добить его – вломились бы без стука. Стук повторился, настойчивый, требовательный.

– Кто там? – голос мой звучал чуждо, хрипло.

– Открывайте. Мы знаем, что Агарт здесь, – ответ был чётким, ровным, но в нём не было угрозы.

Я напрягся. Тон был таким, каким говорят люди, привыкшие приказывать, и которым не принято перечить. Я осторожно подполз к двери, глянув в глазок. В полумраке коридора стояли несколько человек. Форма тёмная, силуэты чёткие, без лишних движений – дисциплина, привычка к власти. Их было четверо. Или пятеро? Слишком много теней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.