Корин Майклс
Вернись ради меня

Corinne Michaels

Come Back for Me

© Copyright 2020. COME BACK FOR ME by Corinne Michaels

© the moral rights of the author have been asserted

© А. Тютюгина, перевод на русский язык, 2025

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Мелиссе Санхольц с благодарностью за твою бесконечную дружбу, смех и любовь. Можешь добавить это в список причин под номером 2099485

1. Коннор

– Эрроуд! Просыпайся, чтоб тебя!

Кто-то бьет меня по руке, и я подскакиваю на сиденье. Взгляд мечется в поисках источника опасности, но натыкается лишь на Лиама, сидящего рядом со мной в самолете.

– Чувак, ты и правда любишь поговорить во сне, – замечает друг.

Я тру ладонью лицо, пытаясь стряхнуть остатки сна.

– Понятия не имею, что мне снилось.

– Женщина.

Замечательно. Страшно представить, что я там мог наговорить.

– Сомневаюсь.

– Братан, ты точно говорил во сне, – уверяет Лиам, и его голос вдруг становится писклявым: – О, Коннор, ты такой сексуальный! Да, давай мне его, вот так, – затем он продолжает уже нормальным тоном: – Просто хочу сказать, что она была очень воодушевлена.

На самом деле я точно знаю, что мне снилось, – ангел. Красивая женщина с темно-каштановыми волосами и самыми голубыми глазами, какие я только видел в жизни.

Мы провели вместе всего одну ночь восемь лет назад, но я до сих пор не могу ее забыть: помню, как она улыбалась и манила меня пальчиком, как мои ноги сами шли за ней. Казалось, будто она была послана свыше, чтобы спасти меня, а я даже имени ее не знаю.

Но Лиаму все это знать необязательно, так что я просто пихаю его локтем со словами:

– Слава богу, ты женат. Сейчас ни одна умная женщина даже не посмотрит в твою сторону. Ты мудак и кривляешься тупо.

Он усмехается, вне всякого сомнения думая о своей жене.

Есть такие люди, которые получают все и сразу, – Лиам Демпси один из них. Дома его ждет не только красавица жена, но и дети, а также друзья. Да и детство у Лиама было идеальным, не то что у меня.

– О чем ты говоришь? О таком, как я, можно только мечтать. Недаром меня называют Красавчиком, а не Стрелой.

– Да сколько можно, чтоб тебя! Меня называют так из-за моей фамилии[1], козел!

Лиам тихо смеется и пожимает плечами:

– Может быть, но мое прозвище досталось мне за выдающиеся личные качества.

Я буду скучать по нему, пусть он и полный идиот. Буду скучать по всем ребятам из моего отряда. Чертовски жаль, что последнее назначение позади и больше я не буду частью этого братства. Мне нравилось быть «морским котиком»[2].

– Твое самомнение настолько выдающееся, что я его из любой точки земного шара увижу.

– Уже знаешь, куда отправишься? Что вообще собираешься делать? – спрашивает Лиам.

Я откидываюсь на сиденье (у самолета С-5[3] они уж слишком неудобные) и глубоко вздыхаю.

– Понятия не имею.

– Рад видеть, что ты хозяин жизни. Но тебе нужно взять себя в руки, Эрроуд. Жизнь ни хрена тебе так просто не даст.

Лиам был командиром моего отряда в течение последних двух назначений и успел стать мне близким другом, но выслушивать его нотации мне не хочется. Для этого у меня есть трое братьев.

Хотя, кажется, мы в отряде «морских котиков» тоже братья: пойдем на все ради друг друга, в том числе поможем пережить тяжелый период, каким бы долгим он ни был.

Мой такой период начался три года назад. Тогда во время рядового дежурства на контрольно-пропускном пункте мне раздробило ногу, когда одна из машин попыталась прорваться. Я прошел через несколько операций, однако восстановление шло не так, как нужно. В итоге в это назначение мне досталась непыльная работенка – по сути, административная. А я ненавижу административную работу. Мне хотелось быть в гуще событий, рядом с моими товарищами. Но потом врач и вовсе сообщил мне, что меня ждет демобилизация по медицинским показаниям. Больше я не гожусь для службы на передовой, а значит, мне не место среди «котиков».

– У меня есть планы, – наконец говорю я.

– Например? – спрашивает Лиам.

– Для начала надо надрать тебе задницу.

– Можешь попробовать, малец, но на твоем месте я бы не стал этого делать.

– Если бы моя нога была полностью…

Лиам мотает головой.

– Я все равно тебя уделаю. Но, если без шуток, ты ведь не можешь подписывать увольнительную через две недели и при этом не знать, что будешь делать дальше.

Старший из моих братьев, Деклан, достал меня подобными речами еще месяц назад, когда я звонил ему. Дек руководит большой корпорацией в Нью-Йорке и предложил мне место нового заведующего отделом охраны, но я скорее прокручу свою травмированную ногу через мясорубку, чем буду работать на него. Он вспыльчивый, считает, что все знает, и к тому же ни хрена не платит. А мне хотелось бы некоторых улучшений в финансовом плане после этих восьми лет.

Но в чем-то Лиам прав. На имеющихся скромных сбережениях долго мне не протянуть, так что нужно искать работу.

– Я разберусь, – отвечаю я ему.

– Почему бы тебе не вернуться домой на ферму?

При одном только упоминании этого места меня наполняет гнев. Пытаясь сдержать его, я прищуриваюсь:

– Потому что я ступлю на ту землю лишь ради того, чтобы похоронить человека, который там проживает.

Я не был на ферме в Пенсильвании с момента выпускного и лучше буду жить на улице, чем вернусь туда.

Лиам поднимает руки в примирительном жесте:

– Хорошо, братишка, только не надо смотреть на меня так, будто хочешь меня освежевать. Я понял. Никаких возвращений домой. Просто беспокоюсь. Я видел много ребят, которым после увольнения обычная жизнь давалась с трудом. Сколько бы мы ни хаяли ее, придется к ней привыкать, понимаешь?

Он прав. Черт, я ведь и сам это видел, но не думал, что вернусь на гражданку так скоро. Я бы с удовольствием прослужил «морским котиком» еще лет двадцать, ведь в свое время армия спасла мне жизнь.

Если бы я не пошел служить в спецназ Военно-морских сил США, то закончил бы свои дни в тюрьме. Как только меня зачислили, я прошел отбор для BUD/S[4] и наотрез отказался от всех остальных возможностей.

– В данный момент я не понимаю, кем вообще могу еще быть.

– Мой приятель Джексон руководит компанией, которая принимает искалеченных «морских котиков». Уверен, у него найдется местечко для еще одного.

В ответ я показываю Лиаму средний палец.

– Это тебе за то, что назвал меня калекой.

Прежде чем наша словесная перепалка успевает перерасти во что-то более серьезное, к нам подходят офицеры, чтобы сообщить о скорой посадке и о том, как будет проходить разгрузка самолета.

Каждое возвращение домой наполнено эмоциями, воздушными шариками, фанфарами, слезами счастья, не говоря уже о всеобщем воодушевлении. Жены надевают свои лучшие наряды, детишки вокруг тоже все чистенькие и аккуратные – идеальная картина. Хотя все мы понимаем, что последние девять месяцев их жизнь была далека от этого идеала. Можно заметить, как люди готовы буквально карабкаться друг на друга, лишь бы хоть мельком увидеть любимого мужа или отца.

Есть у этого праздника и обратная сторона – наши собственные чувства. Каждый из нас по-разному справляется с ними. Мы рады вернуться домой и встретиться с любимыми, но в то же время знаем, что нам будет нелегко.

Любить человека, готового вскоре вновь расстаться с тобой, совсем не просто. Хорошо, что любовь и брак не входят в список моих приоритетов. Меня радует, что никто не жертвует собой ради меня.

Коммандер Хансен замолкает в ожидании всеобщего внимания.

– Паттерсон и Колдуэлл пойдут первыми, так как за время службы у них родились дети. Затем будете выходить из самолета в алфавитном порядке. Как только отметились у меня, хватаете свои вещи, и чтобы я вас две недели на базе не видел, ясно?

– Так точно! – отвечаем мы хором.

Он опускает планшет и пристально разглядывает нас всех.

– И не заставляйте меня объяснять жене, почему я должен срочно уйти, чтобы забрать из тюрьмы под залог одного из вас, идиотов.

Некоторые смеются, но только не коммандер. Видимо, что-то подобное уже случалось. К счастью, не со мной.

Самолет приземляется, и, клянусь, я чувствую, как у всех сразу меняется настроение. Раз мы идем в алфавитном порядке, я буду выходить одним из первых, но в нашем отряде полно ребят с детьми. Пожалуй, пропущу их вперед, получу нагоняй от коммандера и припеваючи сойду на землю вместе с остальными одиночками.

Коммандер выкрикивает мое имя, но я остаюсь сидеть на месте. Его голос грохочет снова:

– Эрроуд! – он сердито смотрит на меня, но я лишь передергиваю плечами. – Боже милостивый, каждое гребаное назначение одно и то же! Ладно, я дважды называю фамилию, и тот, кто не поднялся, отправляется в конец очереди. Идиоты. Одни идиоты вокруг.

– Увидимся через несколько недель, – говорит Лиам, как только звучит его имя.

– Я обязательно приду попрощаться.

Он хлопает меня по груди.

– Не забудь.

Я снова слышу свое имя, когда все остальные уже прозвучали. Коммандер Хансен не выглядит довольным, но за его хмурым видом я замечаю скрытую гордость.

– Ты хороший человек.

– Тем детишкам не терпелось увидеть своих отцов.

Он кивает.

– Вот твои документы. Увидимся через четырнадцать дней.

Я тоже киваю, забираю бумаги и покидаю самолет.

Снаружи ярко светит солнце, и воздух здесь такой чистый. Пока я спускаюсь по трапу, к моей коже не липнет ни пыль, ни грязь.

– Эй, засранец!

На мгновение я замираю, а затем поворачиваюсь и вижу своего брата, которого здесь быть не должно.

– Шон?

Раскинув руки и широко улыбаясь, он идет мне навстречу.

– Рад видеть тебя целым и невредимым, – говорит Шон.

Мы обнимаемся и хлопаем друг друга по спине.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Подумал, что кто-то должен встретить тебя с последнего назначения.

– Ну я рад тебя видеть, – улыбаюсь я.

– И я рад тебя видеть, мелкий.

Может, я и самый младший, но уж точно не маленький. Самый низкий из нас Шон, но при этом у него самое большое сердце. Иногда мне хочется быть больше похожим на него.

– Знаешь, я ведь могу разрезать тебя от задницы до щеки секунд за десять. Правда хочешь поспорить?

– Не сегодня, – он хлопает меня по плечу, – я приехал не за этим.

– Да?

– Да, мы должны встретиться с Декланом и Джейкобом…

Меня охватывает легкое беспокойство. Обычно мы не собираемся всей семьей. Кажется, мы не виделись все вчетвером с тех пор, как я выпустился из учебного лагеря.

Мы с братьями погодки. За четыре года моя бедная мама родила четверых детей и провела следующие семь лет за воспитанием четверых мальчишек, не отличавшихся хорошим поведением. Мы с братьями были неразлейвода – особенно во всем, что касалось шалостей. Сейчас, правда, нас развело по разным сторонам, и видимся мы чаще всего по отдельности.

– А где вы встречаетесь?

Шон некоторое время молча сжимает челюсти и наконец тяжело вздыхает:

– В Шугарлоуфе[5]. Наш отец мертв. Пришло время вернуться домой.

2. Коннор

– Теперь все кончено, – говорит Деклан, глядя на яму, в которой покоится гроб.

Мы находимся на старом кладбище, где однажды разбили несколько надгробий во время ночных посиделок у костра. Что сказать, мы были идиотами.

Вокруг тихо, воздух наполнен обычными для фермы запахами: немного навоза и дыма и гораздо больше – сожалений. Я думал, что теперь, когда отец мертв, мне станет лучше, но нет – я чувствую лишь гнев.

– Не все, – напоминает Шон. – Нужно еще решить, что мы будем делать с фермой.

– Сожжем, – бесстрастно говорю я.

Одно только нахождение здесь вызывает у меня нервный зуд. Кажется, будто он все еще где-то здесь: наблюдает за нами и готов в любой момент обругать или пустить в ход кулаки. А тайна, которую мы все храним из-за него? Черт, кажется, она снова пытается меня задушить.

– Коннор прав. Хотя лучше было бы сжечь ее прямо вместе со стариком, – присоединяется Джейкоб.

Я мысленно соглашаюсь с ним. Когда-то наш отец был хорошим человеком. Он любил своих мальчиков, жену и ферму, всей душой отдавался семье и любимому делу. Но затем мама умерла, и мы в одночасье потеряли обоих родителей.

Пропал тот добрый, веселый и трудолюбивый мужчина, научивший меня кататься на велосипеде и рыбачить. На смену ему пришел беспросветный пьяница, для выражения ярости использовавший кулаки.

Боже, как же он был зол. На всех и все вокруг. По большей части на меня и братьев, ведь мы напоминали ему о женщине, которую он безумно любил и которую Бог слишком рано у него забрал. Как будто мы не горевали по лучшей маме на свете.

– Эта ферма, – качает головой Деклан, – единственное, что папаша нам оставил, и она стоит миллионы. К тому же здесь развеян прах мамы. Нам нужно, как и раньше, проявить терпение и попытаться продать ее. Или, может, кто-то из вас хочет здесь поселиться?

– Черта с два!

Не хочу иметь с этой гребаной фермой ничего общего. Поскорее бы избавиться от нее, чтобы больше не было повода возвращаться в Шугарлоуф.

Братья хмыкают, потому что согласны со мной.

– Хорошо, тогда мы все должны встретиться с юристом в течение недели, чтобы продать ее к чертовой матери.

Не сомневаюсь, что Деклан уже подготовил почву для того, чтобы мы могли уехать отсюда как можно скорее. У каждого из нас есть причины избегать этого городка.

Вчетвером мы садимся в машину Шона и отправляемся обратно к дому, но не доезжаем и тормозим у самого въезда на ферму.

Деревянные столбы, поддерживающие вывеску, на которой выжжена наша фамилия, иссохлись от старости, но все еще крепко стоят в земле. Я пытаюсь заглушить воспоминания о мамином голосе, но они накатывают так мощно и стремительно, что я не могу сопротивляться – и вот мне снова восемь.

– Хорошо, теперь скажи мне, что мы знаем о стрелах?

Я тяжело вздыхаю, когда она приподнимает бровь в ожидании ответа.

– Мам, дома новая игра от «Нинтендо», я хочу играть.

– Тогда тебе лучше ответить побыстрее, Коннор. Что мы знаем о стрелах?

Я отложил деньги, подаренные на последний день рождения, но их не хватило, поэтому на игру мне пришлось одолжить у Джейкоба. Он такой противный: заставил меня взамен делать за него работу по дому целых полгода. Но зато у меня теперь есть новая игра про Марио. Очень хочется сыграть в нее поскорее, и плевать мне на эти стрелы.

Мама скрещивает руки на груди.

– Почему мы должны говорить это каждый раз? – спрашиваю я.

– Потому что это важно. Семья – вот что имеет самое большое значение в жизни, без нее у тебя не останется ничего. Когда мы пересекаем границу нашей фермы, мы дома. Мы с теми, кто любит нас, и здесь, мальчик мой, для тебя всегда найдется место.

Моя мама лучше всех. Руки чешутся поиграть поскорее, но еще больше хочется порадовать ее. Я люблю радовать маму.

– Нельзя выстрелить, не сломав лук, – бурчу я.

Я злюсь, потому что она постоянно заставляет меня повторять эти слова.

Мама улыбается:

– Верно. А почему это важно?

– Ма-а-а-а-ам, – хнычу я, ведь игра не ждет.

– Не мамкай мне! – цыкает она. – Почему это важно?

– Потому что, если не сломаешь лук, не продвинешься дальше, а стрела всегда должна стремиться вперед.

Мама смотрит на меня, и ее взгляд наполняется любовью и счастьем.

– Верно, и тебе тоже суждено далеко пойти в будущем. Ладно, поехали. Нужно убедиться, что твои братья еще не сровняли наш дом с землей.

– Можно я поиграю в свою игру?

Мама смеется:

– Конечно, когда закончишь с делами по дому.

– Я не могу, – признается Шон, глядя на грунтовую дорогу.

Мои братья покинули это место один за другим, но по очереди возвращались сюда ко мне, пока я был мал и не мог последовать их примеру. Каждый из них пошел на жертвы, чтобы защитить меня. Джейкоб на год отложил поступление в колледж, чтобы Шон мог спокойно играть в бейсбол, не оставляя меня одного с отцом слишком часто. После отъезда Джейкоба Шон стал брать меня с собой на игры. Деклан тоже уехал в колледж, но каждое лето возвращался, чтобы защищать меня от отцовских кулаков. Ему, кажется, сейчас особенно не по себе, хотя он самый решительный из нас.

– Что мы знаем о стрелах? – выдавливает он, и я закрываю глаза.

Мама. Что бы она подумала о нас теперь? Поняла бы, почему мы все покинули это место? Видела ли она тот ад, через который нам пришлось пройти из-за отца?

Джейкоб отвечает:

– Стоит удалить часть оперения, и стрела начнет изгибаться и менять курс, поэтому важно держаться вместе.

– Мама была бы разочарована в нас, – вздыхает Деклан. – Ни жен, ни детей, одна лишь работа за душой.

– Мы есть друг у друга, – напоминаю я. – И всегда были. Именно этого она и хотела.

Деклан задумчиво смотрит в окно.

– Она хотела для нас большего…

– Да, но учитывая то, как мы росли, тяжеловато было обрести это большее.

Голос Джейкоба звучит тихо и печально:

– Мы заключили соглашение. Не вступать в брак, не заводить детей и никогда не использовать кулаки, чтобы выпустить злость. Она бы поняла. Она бы хотела, чтобы мы держались друг друга и не закончили как он.

Может, это и так. Бог свидетель – мы старались. Мне нравится думать, что мама действительно наблюдает за нами, видела все, что происходило, и понимает, что у ее мальчиков была причина поступить именно так. Хоть я и знал ее не так долго, как братья, но уверен, что она бы отнеслась к нашему желанию защитить других с уважением. В нас течет кровь отца, а значит, мы могли унаследовать не самые лучшие его качества.

Из нас четверых самые близкие отношения с мамой были у Шона. Он так и не простил себя за ту ночь, когда она умерла.

– Поезжай, братишка. Нам пора двигаться дальше, – подбадривает его Деклан.

Шон бьет рукой по рулю и трогается, продолжая путь в ад. Никто из нас больше не говорит.

Глядя в окно, я понимаю, что не могу удержать в голове мысли, не могу облечь их в слова. Все здесь – часть моих воспоминаний.

Вот забор вдоль дороги, на котором мы с братьями любили сидеть, наблюдая за коровами и мечтая о том дне, когда сбежим отсюда.

По левую сторону я замечаю дерево, к которому мы прибили самодельную лестницу из обрезков, чтобы забираться по ней и прятаться в ветвях, обретая тем самым ложное чувство безопасности. Там нас папа никогда не мог достать. Он всегда был слишком пьян, чтобы преодолеть больше двух ступенек.

Справа видна площадка для стрельбы из лука, где мы часами представляли себя каким-нибудь Робин Гудом или другими известными героями. Так и слышу, как мы спорим, чей выстрел был лучше, хотя знаем, конечно же, что Шон нас всех переплюнул. Этот засранец всегда был в лучшей форме и превосходил нас в меткости.

И вот в поле зрения появляется то, что когда-то я считал своим домом.

– Как будто, на хрен, в прошлое вернулись, – комментирует Деклан. – Ничего не поменялось.

Он прав. Дом все такой же: два этажа и большая круговая веранда с качелями. Белая краска потускнела и местами осыпалась, на одном из окон отсутствуют черные ставни, на другом они есть, но болтаются.

Я прочищаю горло.

– Только теперь это гребаный клоповник.

– Думаю, что старик ни разу палец о палец не ударил после нашего ухода, – говорит один из братьев за моей спиной.

Нам явно не продать этот дом за те деньги, которых он стоит. Хотя на самом деле он никогда и не был предметом мечтаний, а вот земля – да. Нам принадлежит больше трехсот акров[6] лучших пастбищ в Пенсильвании. Здесь протекает извилистый ручей, растет лучшая трава для коров, не говоря уже про живописный вид, который радует глаз.

– Ну а как бы он это сделал? – фыркает Деклан. – При нем не осталось никого, кто бы мог разгребать проблемы, пока он надирается в стельку.

Я киваю, чувствуя, как меня накрывает новой волной злости на отца. Уж мог хотя бы за фермой проследить.

– А с животными что? – спрашивает Шон.

– Нужно провести полную инвентаризацию и понять, во что мы ввязываемся, – предлагаю я.

Братья соглашаются, и мы распределяем обязанности. Пришло время узнать, что еще он успел разрушить.

* * *

Ферма превратилась в сущий бедлам, только и твержу я себе. Это просто кошмар наяву. Отец ни за чем не следил: в рабочем состоянии осталось разве что оборудование для молочного производства – с его помощью он добывал деньги на выпивку.

Даже пастбища он запустил. Придется нехило так потрудиться, чтобы привести здесь все в порядок и потом продать за те деньги, что мы планировали.

Я иду по полю вдоль левого берега ручья, где я обычно прятался.

Мне было десять, когда отец впервые допился до вспышки агрессии, и Деклан, защищая нас, взял удар на себя. Тогда я не понимал до конца, что происходит, но слушался любимого брата, который велел нам уходить.

Я бежал. Бежал так резво, что не знал, смогу ли остановиться. Бежал, пока легкие не начало жечь от недостатка воздуха. Остановился лишь тогда, когда нашел место, где, как мне думалось, меня никто не найдет, потому что в глазах Деклана перед этим я увидел нечто новое – страх.

И вот я стою здесь, на берегу ручья, и смотрю на площадку, которую соорудил в кроне дерева и где впоследствии проводил многие дни и ночи, прячась от того ада, что творился дома.

Что за гребаный кошмар.

Меньше всего я хочу находиться именно здесь, хотя больше мне не от чего прятаться. Теперь я не тот испуганный мальчишка, да и в доме больше не прячутся чудовища. И все же я не могу не чувствовать, как внутри меня все переворачивается от одного присутствия здесь.

Я вслушиваюсь в журчание ручья, которое когда-то убаюкивало меня, и размышляю о том, как же красива эта земля. Взгляд сам собой цепляется за пышную зелень и темно-розовое закатное солнце, которое подсвечивает облака и делает их похожими на сладкую вату. Я закрываю глаза и поднимаю лицо к небу, наслаждаясь тишиной.

Но потом сверху раздается некий глухой звук, который моментально возвращает меня в реальность. Я осматриваюсь, пытаясь понять, что это было.

Слышится всхлип.

– Есть тут кто? – выкрикиваю я.

На мой вопрос никто не отзывается, но наверху явно что-то происходит. Кто-то возится и шаркает ногами. Скорее всего, ребенок – вряд ли взрослый человек стал бы там прятаться.

– Ау? Я знаю, что ты наверху. Не надо меня бояться.

Еще одно небольшое движение в ветках, а затем крик, полный боли.

Больше я не жду и забираюсь вверх по дереву, используя ступеньки, с которыми мне когда-то помогли братья.

– Я поднимаюсь. Не бойся, – сообщаю я, не желая, чтобы сидящий наверху в панике свалился с дерева.

Добираюсь до площадки и вижу маленькую девочку, забившуюся в угол. Она смотрит на меня широко раскрытыми от страха глазами. Ей, кажется, примерно столько же лет, сколько было мне, когда я впервые сюда залез. Но не то чтобы я много общался с детьми, так что понятия не имею, сколько ей на самом деле. Зато не понаслышке знаю все о тревоге и слезах, что ручьями бегут по ее лицу. Когда-то и я сидел здесь в таком же состоянии.

– Я ничего тебе не сделаю. Ты в порядке? Ты кричала…

Девочка быстро кивает.

– Ладно, ты ранена?

По ее щеке катится слеза, и она снова кивает, сжимая свою руку.

– У тебя рука болит? – спрашиваю я, зная это наверняка.

Она снова не отвечает, и я пытаюсь вспомнить, каково это: прятаться на дереве, испытывая боль и одиночество.

– Я Коннор, раньше жил здесь. Это было моим самым любимым местом на ферме. Как тебя зовут?

Губы девочки дрожат, она смотрит на меня своими зелеными глазами и, судя по всему, все еще пытается понять, можно ли мне доверять. В конце концов малышка плотно сжимает губы, давая понять, что не будет со мной разговаривать.

Я поднимаюсь еще на одну ступеньку.

– Все в порядке, можешь не отвечать.

Я проторчу здесь столько, сколько понадобится, чтобы спустить ее.

Девочка садится прямо и шмыгает носом, прежде чем убрать каштановые волосы с лица. Затем она наконец-то подает голос:

– Вы незнакомец.

– И правда. Ты молодец, что не разговариваешь с незнакомцами. А что, если я скажу, что на флоте был кем-то вроде полицейского?

Малышка прищуривается и окидывает меня оценивающим взглядом.

– Полицейские ходят в форме.

Я широко улыбаюсь: она умница.

– Правильно. И я носил форму, когда там работал. Можешь сказать, как ты поранила руку?

– Упала.

– Но как ты забралась сюда?

Она немного ерзает.

– Не хотела, чтобы меня нашли.

Мои внутренности сжимаются, когда я задумываюсь о том, почему эта девчушка может прятаться с больной рукой здесь, вместо того чтобы бежать домой за помощью. И все же я решаю не делать поспешных выводов: не у всех дома так же дерьмово, как было у меня. Могло случиться все что угодно.

– Почему?

Она нервно кусает нижнюю губу.

– Папа запретил мне выходить из дома, и я не хотела, чтобы он разозлился, – затем она рукой утирает нос, и еще одна слезинка скатывается по ее щеке. – Я пришла сюда, чтобы подождать возвращения мамы.

Я понимающе киваю.

– Ну я уверен, что твой папа беспокоится о тебе. Мы должны вернуть тебя домой и найти того, кто мог бы осмотреть твою руку.

– Он будет сильно злиться, – ее губы дрожат.

Бедняжка перепугана до смерти. Не уверен только – из-за отца или собственного непослушания. Но она точно не может оставаться здесь в таком состоянии. Травмированная и напуганная, она попросту упадет с этого дерева.

– Как тебе такое: я не скажу твоему отцу, где нашел тебя, если он не спросит.

Девочка с любопытством меня разглядывает.

– То есть вы соврете?

– Нет, просто я думаю, что друзья должны уметь хранить секреты, а мы ведь теперь друзья, правда?

– Наверное.

– Ну хорошо, подруга, ты знаешь, что меня зовут Коннор, но как зовут тебя, я до сих пор не знаю.

Она поджимает губы.

– Я Хэдли.

– Приятно познакомиться, Хэдли. Раз у тебя болит рука, мне помочь тебе спуститься?

Хэдли быстро кивает.

Я объясняю ей, как безопаснее всего до меня добраться, затем она крепко обнимает меня за шею здоровой рукой, и мы начинаем аккуратно спускаться.

Оказавшись на земле, я ставлю Хэдли на ноги и сажусь перед ней на корточки. Мы находимся лицом к лицу, и то, как она смотрит на меня – словно я ее ангел-хранитель, – болью отдается в сердце.

– Как твоя рука?

– Болит, – ее голос совсем слабый и немного дрожит от боли. Теперь она прижимает руку к груди.

– Можно посмотреть?

Хэдли совсем крошка. Впрочем, я же не знаю, сколько ей лет и нормальный ли это вообще рост для ребенка, а может, я просто идиот.

– Ладно, – говорит она.

На ее руке я замечаю синяк и припухлость, но никаких очевидных признаков перелома.

– Ну выглядит не так уж и страшно, но, думаю, нам все-таки нужно вернуть тебя домой, чтобы твои родители удостоверились, что ничего не сломано. Где ты живешь?

Хэдли указывает на ферму Уолкоттов, что находится по ту сторону ручья.

– Твоя фамилия Уолкотт?

– Угу.

Я улыбаюсь. Хорошо, что они не продали свою ферму. Уолкотты были замечательными людьми. Миссис Уолкотт была близкой подругой моей матери. Когда мамы не стало, она приносила нам еду и следила за тем, чтобы у нас по-прежнему время от времени был пирог на столе. Я обожал ее и очень горевал, когда она тоже ушла в мир иной. Ее муж Тим умер где-то месяц спустя, и отец говорил нам, что это из-за разбитого сердца.

Жаль, у него не получилось последовать за мамой.

Собственных детей у Уолкоттов не было, но, очевидно, ферма перешла по наследству кому-то из их родственников.

– Я провожу тебя домой и прослежу, чтобы ты не поранилась снова. Пойдем или мне лучше отвезти тебя?

Хэдли волнуется, но я ни за что не позволю ей уйти в одиночку, когда она травмирована.

– Мы можем пройтись, – соглашается она.

– Хорошо, – я встаю и протягиваю ей руку.

Когда она хватается за мою ладонь, я улыбаюсь, понимая, что заслужил капельку ее доверия.

Мы идем по большей части молча, но затем я чувствую, что Хэдли начинает дрожать.

Я слишком хорошо помню это нежелание возвращаться домой из-за того, что родители будут ругаться. Сам много раз получал деревянной ложкой, потому что не возвращался до темноты, как просила мама.

– Как давно ты здесь живешь? – спрашиваю я в надежде отвлечь ее от мыслей о грядущем наказании.

– С рождения.

– Ага, и сколько же тебе лет?

– Семь.

Должно быть, ее родители переехали сюда сразу после моего отъезда.

– Кто твои родители?

– Мой папа занимается фермой. И мама тоже, а еще она учительница.

– Судя по всему, они хорошие люди.

Хэдли отводит взгляд, и у меня снова возникает очень странное чувство. Я привык доверять инстинктам. В армии при определении угрозы мне приходилось полагаться лишь на себя. И сейчас мне кажется, что в поведении этой девочки явно есть что-то подозрительное.

– Скорее всего, моих родителей нет дома, так что вы их не встретите.

Я киваю так, будто не вижу ее насквозь.

В детстве мне постоянно приходилось оправдываться, почему мои друзья не могут зайти в гости или почему учителям лучше не звонить домой. Мой отец спит, его сейчас нет, он работает в поле, он не в городе… Все что угодно, только бы отвести чужие взгляды от правды и избежать неприятных вопросов.

– Даже если это так, по крайней мере, я буду знать, что ты добралась в целости и сохранности.

– А можно мне иногда залезать на ваше дерево?

Я улыбаюсь ей:

– В любое время, малышка. Мое дерево – твое дерево. Если придешь в ближайшие пару дней, могу показать тебе два других укрытия, которые мы с братьями соорудили.

– Правда? Круто! – Хэдли сразу расцветает.

– Правда.

Мы подходим к дороге, и я вижу кого-то у машины. Ее темно-каштановые волосы волнами ниспадают по спине, из багажника она достает бумажный пакет. Когда она поворачивается, наши взгляды встречаются – и мое сердце замирает. Ее губы тоже раскрываются от удивления, а позабытые продукты валятся на землю.

Вот я и встретил женщину из своих снов. Мой ангел вернулся, только больше она не моя.

3. Элли

Не может быть! Этого не может быть!

С той ночи прошло уже восемь лет. Восемь лет моих попыток притвориться, что это был лишь сон.

Больше я его никогда не видела. Днями и ночами я высматривала его в толпе, приглядывалась к каждому водителю – все было напрасно.

Отчасти я была этому рада, потому что та ночь была одной из самых душераздирающих и невероятных за всю мою жизнь. Мне не следовало отдаваться ему, но меня душили сомнения по поводу предстоящей свадьбы с Кевином, а еще я отчаянно нуждалась в любви и нежности.

Я молила Бога помочь мне, сделать так, чтобы я больше его не увидела, ведь только так я могла найти силы простить себя за совершенные грехи.

Мне стоило догадаться, что я никогда не смогу их искупить, не смогу получить прощение, и его присутствие здесь – тому доказательство.

– Мама! – Хэдли подбегает ко мне, с ужасом глядя на упавшие продукты.

Твою мать. Я их уронила.

Мне больно видеть ее беспокойство.

– Все в порядке, зайка. Я подниму.

Хэдли поворачивается к своему спутнику, когда замечает, что мой взгляд вновь направлен на него.

– Коннор, это моя мама.

Коннор.

Я давала ему столько разных имен, но Коннор подходит лучше всего. Сильное имя, под стать его обладателю.

Время никак не сказалось на его привлекательности. Изумруды его темно-зеленых глаз туманят мой разум. Волосы у него отросли и теперь зачесаны набок, что придает ему немного ребяческий вид и одновременно подчеркивает его сексуальность.

Потом мой взгляд опускается ниже – на его тело. Боже, какое же оно соблазнительное. Рубашка плотно облегает его руки, так что невозможно игнорировать проступающие под ней мускулы. Да и грудь его шире, чем я помню.

А помню я абсолютно все. Его прикосновения, запах, звук его голоса, когда он любил меня с той страстью, о существовании которой я и не подозревала.

Он никогда не поймет, как сильно я нуждалась в нем и в этих воспоминаниях. Я проживала их раз за разом, цепляясь за чувства, которых так отчаянно жаждала, и наслаждаясь тем, как мой мир оживает и обретает краски, как в ту ночь, когда я была с ним. Коннор пролетел как комета, озарив мое небо, и в моей памяти хвост этой кометы никогда не потускнеет.

Но что делать теперь, когда он здесь? Это ставит под угрозу все, в том числе жизнь маленькой девочки, рядом с которой он стоит.

Я поглядываю на них обоих, пока собираю упавшие вещи.

– И как же вы двое познакомились?

Он подходит ближе и наклоняется, чтобы помочь мне.

– Я нашел Хэдли на дереве. Кажется, у нее повреждена рука, так что я хотел убедиться, что она доберется до дома без происшествий.

Мое внимание тут же переключается на дочь. Нужно выяснить, сама она поранилась или кто-то ее ударил.

– Ты в порядке? Что случилось?

Хэдли быстро смотрит на Коннора и потом снова переводит взгляд на меня.

– Я упала.

Я прикрываю глаза, желая, чтобы это было правдой. Может, Кевин и причиняет боль мне, но на Хэдли он ни разу не поднимал руку.

– Дай мне посмотреть.

Она закатывает рукав, и я дотрагиваюсь до синяка на ее коже.

– Нам надо в больницу.

Коннор поднимает пакет с продуктами и передает мне.

– Нужна помощь?

Я быстро мотаю головой:

– Нет-нет, я справлюсь. Мой муж сейчас на ферме. Я занесу вещи в дом и потом отвезу ее. Спасибо.

Нельзя, чтобы Кевин его увидел. Это породит миллионы вопросов о том, кто он, откуда я его знаю, почему Хэдли не была дома, хотя ей велено было не уходить, и что случилось с ее рукой. Мои нервы сейчас слишком расшатаны, чтобы разбираться со всем этим.

– Ты уверена?

– Более чем.

Коннор грустно улыбается и кладет ладонь на макушку Хэдли.

– Будь осторожна, лады?

Она расцветает, глядя на него.

– И ты.

Он смеется:

– Это не я руку ушиб.

– Все равно будь осторожен, ты ведь солдат.

Так вот почему я его не видела. Он был в армии, но теперь, очевидно, вернулся. Только я не понимаю, что это значит и значит ли что-нибудь вообще. Более того, я не понимаю, почему меня это в принципе волнует. Вся моя жизнь здесь, вместе с Кевином и Хэдли.

И все же мой рот открывается сам собой и я спрашиваю:

– Ты военный?

– Да, по крайней мере, буду им еще пару недель. Потом ухожу в отставку.

Слава богу, совсем скоро он вновь уедет.

Я киваю:

– Хорошо, спасибо, что привел Хэдли домой.

Коннор делает шаг ко мне, и мой пульс учащается. Приходится приложить усилия, чтобы устоять на ногах.

– Всегда пожалуйста.

Я лихорадочно соображаю, стоит ли называть ему свое имя. Ведь это все равно что отбросить все напускные чувства и маски. Но я же обязана ему. Обязана стольким, что перестаю бороться с собой и говорю:

– Элли.

Коннор делает еще шаг и произносит мое имя так, как никто до него:

– Элли… Всегда пожалуйста, и рад был познакомиться, – его низкий голос обволакивает меня.

Я нерешительно улыбаюсь:

– Да, и я тоже, Коннор.

Я произношу его имя, и это ощущается так правильно, словно недостающий кусочек пазла наконец встал на место.

Хэдли берет меня за руку, и мы с ней идем к нашему разваливающемуся дому. Коннор стоит и смотрит нам вслед.

Интересно, заметил ли он то, что я пыталась игнорировать последние семь лет: у Хэдли его глаза.

* * *

– Она не сломана, но есть вывих, – говорит доктор Лэнгфорд, осматривая руку Хэдли. – Уже второй за последние два месяца.

– Да, она… она такая непоседа, все бегает и лазает везде. На месте не сидит совсем.

Доктор Лэнгфорд соглашается:

– У меня был такой же малыш. Вечно в синяках да царапинах. Вы еще и на ферме живете. Там всякое возможно, да?

Я киваю.

Терпеть не могу ложь. Терпеть не могу все происходящее, но мне так страшно.

В том, что Хэдли неугомонная обезьянка, есть доля правды, но я не всегда дома и не могу знать, что там происходит в мое отсутствие. Она клянется, что упала, и я никогда не видела, чтобы Кевин применял к ней физическую силу, но я ему не доверяю. Откуда мне знать, что мужчина, способный обрушить гнев на жену, не может сделать того же в отношении ребенка?

Если бы мне было куда податься, я бы сразу ушла от него. Но мои родители погибли за неделю до нашей свадьбы, и у меня не осталось ни денег, ни помощи, ни семьи, которая могла бы принять нас с дочкой.

Если я хочу уйти от него, у меня должен быть четкий план. В том числе поэтому я пошла работать учительницей.

– Вот и все, – сообщает доктор Лэнгфорд, – теперь тебе нужно быть осторожнее и не лазить никуда, пока рука не заживет.

Хэдли улыбается:

– Не буду. У меня появился новый друг.

– Друг?

– Его зовут Коннор. Он владеет фермой по соседству.

Врач вытаращивает на нее глаза:

– Коннор Эрроуд?

– Он сказал, что служил на флоте и был полицейским, – пожимает плечами Хэдли. – Он держал меня одной рукой.

– Я давно знаю Эрроудов. Они хорошие ребята, хотя после смерти матери им пришлось нелегко.

Конечно же! Он один из Эрроудов. Мне и в голову это не приходило, даже когда выяснилось, что он с соседней фермы. Я живу здесь уже восемь лет и слышала про братьев Эрроуд лишь раз: тогда мне сказали, что они уже лет десять не показывались в наших краях.

– Как давно это произошло? – спрашиваю я.

Доктор Лэнгфорд поднимает взгляд, кажется раздумывая над ответом.

– Когда Коннору было около восьми. Это было ужасно: рак так быстро забрал ее. Должно быть, теперь они вернулись из-за смерти отца.

– Да, жаль, что я пропустила похороны.

– Я тоже там не присутствовал, – признается доктор, – но я и не был большим фанатом старика. После смерти жены он сильно изменился. Видимо, ребята приехали похоронить его и продать ферму.

– Продать?

Доктор Лэнгфорд пожимает плечами, а затем начинает делать Хэдли перевязку.

– Понятное дело, что надолго они здесь не останутся, даже несмотря на то, что их отца больше нет, – он бросает на меня взгляд, намекающий на то, что под «им пришлось нелегко после смерти матери» подразумевалось не только горе от потери близкого человека, и затем обращается к Хэдли: – И все же ты нашла хорошего друга. Мне всегда нравился Коннор.

Она широко улыбается, явно согласная с его мнением.

Часть моих страхов тоже рассеивается. Если Коннора не будет рядом, тогда мне не о чем волноваться. Он продаст ферму и уедет, а я смогу избежать любых… препятствий в реализации моих планов.

– Вот так, малышка, готово. Помни, что я говорил про покой, пока все не заживет. Не шали лишний раз.

– Обещаю, – говорит Хэдли.

Врет, конечно. Этот ребенок не знает, что такое осторожность.

– Хорошо, а теперь можешь оставить нас с твоей мамой на пару минут? Думаю, у миссис Мюллер есть для тебя леденцы.

Больше ничего говорить не нужно – Хэдли уже и след простыл.

– Как ты себя чувствуешь? – по-отечески спрашивает доктор.

– Я в порядке.

– Элли, не хочу лезть не в свое дело, но у тебя на руке довольно заметный синяк.

Я тяну рукав вниз, раздражаясь, что тот задрался достаточно высоко, чтобы можно было заметить следы Кевина.

– Случайно ударилась о стену. Мне много не надо, чтобы остался синяк.

Я наловчилась обходиться без врачебной помощи. В прошлый раз, когда Кевин с такой силой схватил меня за запястье, что случился вывих, я сама его вправила и наложила шину. Еще я месяц носила бандаж на лодыжке после того, как он подставил мне подножку.

Однако если доктор Лэнгфорд увидит мой бок, то никогда не поверит, что Хэдли упала сама. Не дай бог, дойдет до проверок и у меня заберут дочь. Я не допущу этого. Буду лучше оберегать ее и сделаю все, чтобы мы уехали отсюда в ближайшие два месяца.

Доктор Лэнгфорд изучает меня взглядом, и я понимаю, что он не купился на мою ложь.

– Я не осуждаю, – произносит он, – лишь хочу помочь.

Чем помочь? Кевин единолично владеет фермой, машиной и банковским счетом – у меня же нет ничего. Муж все держит под контролем, а если что-то противоречит его планам, он выходит из себя. Когда мы сбежим, нам придется уехать очень далеко, чтобы он не смог нас найти, как бы ни искал. А Кевин будет искать. Он захочет вернуть свою дочь и никогда не оставит меня в покое.

Я пытаюсь выдать самую искреннюю свою улыбку:

– Со мной все хорошо, доктор Лэнгфорд. Уверяю вас.

Он вздыхает, поняв, что ничего другого от меня не добьется.

Никто не в силах мне помочь.

– Ну хорошо, тогда скоро увидимся. Береги себя и не стесняйся звонить, если что-то понадобится.

– Так и сделаю, обещаю.

Доктор уходит, и в комнату залетает Хэдли. Она улыбается, а ее карманы набиты леденцами. Дочь бросается ко мне и обнимает меня за талию. Я тут же морщусь от боли.

– Прости, мам! Я забыла, что у тебя синяк.

У меня всегда синяки.

– Ничего страшного, зайка.

– Папа снова разозлился? – в ее взгляде беспокойство. – Он не должен тебя обижать.

Боже, какую жизнь я ей показываю…

– Это вышло случайно, – вру я. – Со мной все в порядке.

Хэдли качает головой:

– Мне не нравится, что у тебя снова синяк.

Мне тоже, и поэтому я должна действовать, пока он нас не погубил.

4. Коннор

– Если мы хотим продать ферму, нас ждет куча работы, – говорю я, хватая принесенное Декланом пиво.

Брат качает головой:

– По крайней мере, земля хороша. Она-то и есть настоящая дойная корова.

– Какой каламбур! – Шон поднимает бутылку с самодовольной усмешкой.

Идиоты.

Во всяком случае, мы с братьями сходимся в одном: нужно поскорее избавиться от фермы и убраться подальше отсюда.

Но затем я думаю о женщине, живущей по соседству, – той самой, что приходила ко мне во снах гребаных восемь лет, а теперь замужем и с ребенком.

Не могу здесь оставаться, ведь я захочу снова ее увидеть, чтобы узнать, правда ли все то, что я успел себе нафантазировать.

Джейкоб откидывается на спинку стула и указывает бутылкой на меня:

– Среди нас всех ты, Коннор, единственный, кто мог бы этим заняться.

– Я?

Джейкоб ближе всех ко мне по возрасту, и мы с ним особенно похожи. Раньше нас постоянно принимали за близнецов. У нас обоих рост шесть футов и два дюйма[7], темно-каштановые волосы и зеленые глаза. А еще мы с ним самые отмороженные кретины в семье.

– Ага, у тебя же за душой ничего нет. Без обид, малой.

Как же мне надоело, что эти придурки до сих пор видят во мне легковерного младшего братца, которого нужно защищать. Они будто не знают, что я чертов «морской котик»: я прошел войну, в меня стреляли, и при желании я могу их всех прикончить.

– Мне хватает.

– Ты уходишь в отставку, – подхватывает Шон. – Тебе негде жить, работы тоже нет. Я к тому, что, может, тебе стоит заняться фермой, пока ты не встанешь на ноги.

– Неплохая идея, – соглашается Деклан.

Предатель.

– Черта с два она неплохая!

Это полностью перечеркнет все мои планы убраться подальше от этого гребаного города. Ко мне уже вернулось слишком много воспоминаний, которые я так старался забыть.

– Мы лишь хотим сказать, что это даст тебе немного времени. К тому же ты самый рукастый из нас, – пытается объяснить Джейкоб. – Здесь нужно много всего сделать, так что логично остаться именно тебе. – Затем он обращается к братьям: – Кстати, а что с его ногой?

Я фыркаю и залпом осушаю бутылку. Меня переполняют гнев и омерзение из-за их предложения.

С каждым разом, когда кто-то из братьев вылетал из гнезда, отец становился все хуже. Он пил больше и бил сильнее, а я продолжал копить ненависть к этому городку. Едва ли здесь есть хоть что-то хорошее. Ночь с моим ангелом – единственное воспоминание, за которое я держался.

И ей тоже здесь не место. Элли достойна большего, и это большее, естественно, никак не связано со сломленным бывшим «морским котиком», который грезит о замужней женщине. Еще в ту ночь она сказала мне, что хочет улететь, и именно поэтому мы так и не назвали друг другу наши имена.

Правда, далеко она явно не улетела. Вышла замуж и родила менее чем через год после этого. Очевидно, что я держался за это воспоминание гораздо сильнее.

– Его нога в порядке, он восстановился, просто не годен для службы, – присоединяется Деклан.

Нет, не годен для службы и определенно не готов здесь остаться.

– Эй, ты слушаешь? – Шон тыкает в меня.

– Буду я вас, идиотов, слушать.

Он отводит взгляд и тяжело вздыхает:

– Джейкоб прав: ферме нужен работник, тебе нужно где-то жить, а у нас всех и без того забот по горло.

– А, то есть только мне больше нечем заняться?

– По сути, так и есть, – отвечает Деклан.

Теперь я припоминаю, почему терпеть не могу находиться рядом с этими тремя.

– Я в этом городе не останусь, – не сдаюсь я.

Деклан ставит пиво и поворачивается ко мне лицом.

– Да почему? Он мертв и больше ничего тебе не сделает.

– Тогда почему ты сам не хочешь остаться? – с вызовом спрашиваю я. – Хотя мы оба знаем почему, и отец тут совершенно ни при чем.

Дело в светловолосой красавице, которая тоже была на похоронах, но ушла раньше, чем Деклан попробовал с ней заговорить.

– Иди на хер, Коннор.

– Сам иди на хер, Дек! Хочешь, чтобы я торчал здесь и один разбирался со всем этим?

– Как только мы продадим ферму, никому из нас не придется сюда возвращаться, – Шон пробует сгладить конфликт. – Так будет разумнее, Коннор. Джейкобу нужно возвращаться в Голливуд, Деклану – в Нью-Йорк, у меня же сейчас в разгаре весенние сборы[8], и скоро я должен встретиться с командой в Тампе[9]. Если ты останешься, то сможешь привести ферму в порядок, ведь у тебя правда нет никаких планов.

Я слишком зол, чтобы продолжать этот спор. Братья правы: как только я подпишу документы об отставке, мне будет некуда спешить.

– Давайте просто продадим ее и выручим, сколько получится, – предлагаю я.

Шон качает головой:

– Нет. Не тогда, когда у одного из нас есть куча времени и он более чем способен довести дело до ума, чтобы мы заработали нормальные деньги. Речь идет не о паре долларов, Коннор. На кону миллионы.

Я издаю недовольный стон, потирая заднюю часть шеи.

– Я не согласен на это.

Деклан пожимает плечами так, будто ему плевать.

– Я не парюсь. Он поймет, что мы правы.

– Или что вы придурки.

Шон усмехается:

– Это мы уже слышали.

– Встреча с юристом назначена на завтра, – говорит Деклан твердым и не терпящим возражений тоном, что вызывает у меня желание сломать ему шею. – После мы решим, что будем делать. Пока же пусть Коннор кипит себе, а мы выпьем.

Я показываю братьям средний палец. Меня раздражает, что они думают, будто так хорошо меня знают. Шут с ними, потому что мысли мои заняты не только фермой, но и двумя девушками, живущими по соседству.

* * *

– Какое, на хрен, условие? О чем вы говорите? – голос Деклана становится все громче, и он пристально смотрит на юриста.

Юрист – низкий и пухлый мужчина – прикладывает платок к лысой голове.

Обожаю, когда мы с братьями заставляем людей обливаться холодным потом.

– Все предельно ясно. По сути, в завещании прописано, что для того, чтобы унаследовать ферму, каждый из вас должен прожить на ней шесть месяцев. Как только оговоренное условие будет соблюдено, вы станете полноправными владельцами и сможете ее продать.

Шон невесело усмехается:

– Этот сраный мудак даже лежа в могиле указывает нам, что делать.

– Чушь собачья! Должна же быть какая-то лазейка, – говорит Деклан.

Я чувствую его гнев.

Юрист качает головой:

– Боюсь, что нет. Он был очень… категоричен. Если вы не согласитесь, ферма будет продана, а все вырученные деньги передадут в фонд защиты детей от жестокого обращения.

– Да вы, мать вашу, издеваетесь! – вырывается у меня. – И этого хотел мужчина, который на постоянной основе бил своих четверых детей?!

Джейкоб касается моей руки:

– Он не выйдет победителем.

– Еще как выйдет, что бы мы ни сделали! – кричу я. – Если мы останемся жить на этой богом забытой ферме, мы исполним его волю. Если откажемся, тогда все деньги, которые нам причитаются, – и не говорите мне, что нам ничего не полагается после всего того ада, через который он нас протащил, – пойдут на благотворительность.

Я не могу мыслить здраво. С каждым ударом сердца гнев и отвращение все сильнее поглощают меня. Переступая порог этого офиса, меньше всего я ожидал долбаного ультиматума. Не думал, что меня заставят полгода жить в единственном месте, куда я ни при каких условиях не хотел возвращаться.

– Он думал, мы не останемся, – подает голос один из моих братьев.

– Я не останусь. Не сейчас. Не так. Я отказываюсь. Черт, да отдайте деньги на благотворительность. Может, у детишек появится шанс, которого не было у нас.

Шон встает с кресла и начинает расхаживать по комнате.

– А что произойдет, если один из нас откажется?

Юрист прочищает горло:

– Тогда вы все потеряете ферму.

Я вскидываю руки. Очень хочется что-нибудь ударить, но я тут же мысленно проклинаю себя за это желание.

Нельзя вымещать гнев при помощи кулаков. Естественно, мне приходилось драться, но всегда либо для самообороны, либо потому, что у меня не было другого выбора. Наша клятва – все для меня, и я никогда не причиню другим людям физического вреда или боли.

– Сколько у нас времени на размышления? – спрашивает Деклан.

Он самый ответственный из нас. Не сомневаюсь, что у него уже родился план, как нам с этим разобраться.

– Трое суток на решение, затем в течение тридцати дней кто-то должен поселиться на ферме, – по-деловому говорит юрист.

Деклан встает, и мы поднимаемся следом.

– Мы вернемся с решением через три дня.

5. Элли

– Хочу есть, – невнятно говорит Кевин с дивана. – Приготовь что-нибудь.

Я прикрываю глаза, сдерживаясь, чтобы не огрызнуться в ответ. Этим сделаю только хуже. Мне нужно быть мудрее и стараться не выводить его из себя, чтобы осуществить задуманное.

– Конечно, может, тебе хочется чего-нибудь особенного?

Он бросает на меня испепеляющий взгляд, уже начиная злиться.

– Еду, Элли. Я хочу еду.

В горле пересыхает, но я все же натянуто улыбаюсь в надежде его успокоить.

На кухне за столом я вижу Хэдли. Она делает домашнее задание.

– Привет, милая.

– Привет, мам.

Я приседаю рядом с ней и заправляю ее каштановые, как у меня, волосы за уши.

– Я хочу, чтобы ты поиграла на улице или посидела в комнате, хорошо?

Ее зеленые глаза внимательно изучают меня, оценивая и взвешивая в уме те вещи, о которых ни одна семилетка не должна задумываться в принципе.

– Папа опять сердится?

Я киваю:

– Да, и поэтому я не хочу, чтобы ты попадалась ему на глаза, ладненько?

На лице Хэдли мелькает разочарование, и я ощущаю его всей душой.

Как ни посмотри, я подвожу ее. Будь мои родители живы, они бы плакали, глядя на меня. Совсем не такой жизни они хотели для своей девочки.

– Хорошо, мам. Я не буду ему надоедать.

Когда я стала такой? Когда решила, что мужчине позволительно так со мной обращаться? Может, тогда, когда выходила за него замуж в надежде, что благодаря моей любви он изменится? Когда погибли родители и я остро нуждалась в том, чтобы снова обрести чувство защищенности? Тогда, когда спустя месяц после свадьбы узнала о своей беременности? Или это мое наказание за годы лжи о Хэдли, ведь я подозреваю, что она не от Кевина.

Волна вины, накрывшая меня, так сильна, что я боюсь захлебнуться.

Мне было просто хранить эту тайну, пока Коннор вновь не объявился неделю назад. Я была замужем за Кевином. Я хотела, чтобы Хэдли была нашим с ним ребенком, ведь в глубине души надеялась, что все еще наладится и Бог даст мне шанс на прощение. «Если у нас родится малыш, все будет хорошо, – думала я. – Он изменится ради этой прекрасной новой жизни, растущей внутри меня».

И на какое-то время Кевин действительно изменился. Словно вернулся тот парень, с которым я начинала встречаться в колледже. Он стал мягче и заботливее, и я задыхалась от радости.

Но горбатого только могила исправит. Спустя годы Кевин явил себя во всей красе.

Хэдли собирает вещи и направляется к задней двери.

– Можно я схожу к Коннору?

Я больше не выдержу.

– Нет, милая. Коннор взрослый, и, скорее всего, у него много дел.

– Он сказал, что я могу приходить в домик на дереве в любое время.

Не знаю, о каком домике она говорит, но, кажется, ей очень хочется туда вернуться.

– Хэдли, ты поранила руку всего неделю назад… тебе нельзя вот так носиться всюду.

– Она уже не болит, и я не буду никуда залезать.

Я не верю ей, но в то же самое время не могу продолжать спорить, иначе Кевин точно выйдет из себя.

Проклятие!

– Хорошо, где этот домик на дереве?

Хэдли улыбается:

– На его участке.

Похоже, я сама напросилась. Она слишком умна для ее же блага.

Я чуть пристальнее смотрю на свою малышку. Ее глаза того же цвета, что и у него. Мне всегда казалось, что у нее лицо Кевина, а глаза, должно быть, от кого-то из моей или его семьи. Но когда я встретила Коннора и увидела его глаза… Вселенная словно напомнила мне: Коннор может быть отцом Хэдли.

Дочка прижимает ладошки к моим щекам:

– Мне нравится Коннор. Он сильный и отвел меня домой. Еще он не стал кричать, когда нашел меня.

Да, а вот Кевин точно бы стал.

– Хэдли, как все-таки ты поранилась? Скажи мне правду, милая. Обещаю, я не буду ругаться.

Она отводит взгляд, и с ее губ срывается глубокий вздох:

– Я упала. Мне нельзя было гулять у амбара. Я сказала папе, что не полезу на чердак, но мне так хотелось посмотреть на коров. Я забралась туда, а когда услышала папу, поняла, что мне сильно влетит. Поэтому я спрыгнула, но упала на руку. Убежала, потому что знала, что он расстроится. Он всегда злится.

Я сдерживаю слезы и слабо улыбаюсь ей:

– Мне очень жаль.

– Все в порядке. Я понимаю, что он устает.

А еще он мудак. Эгоистичный. Подлый. Злой на весь мир. Вымещающий это все на мне. Но Хэдли этого говорить не стоит.

– Почему бы тебе не сбегать в еще одно свое любимое место?

Она встает из-за стола и выскальзывает на улицу.

Хэдли любит сидеть в тени большого дуба и смотреть, как вокруг прыгают солнечные зайчики. В этот момент она выглядит такой умиротворенной, как будто страх еще не омрачил ее детство.

Господь свидетель – я пыталась дать ей нормальную жизнь и любовь, но когда дело доходит до Кевина, он дает все это только тогда, когда считает, что мы заслужили.

Я задумываюсь, как бы все могло сложиться, не захлебывайся я в горе. Вышла бы я вообще замуж за Кевина? Нашла бы кого-нибудь другого? Могли бы мы с Хэдли жить на другой ферме, с другим мужчиной?

Нет, это невозможно.

Я отбрасываю эти мысли и принимаюсь за приготовление еды для Кевина, чтобы моя жизнь снова не превратилась в кошмар. Тщательно слежу за тем, чтобы добавлять только нужные продукты и не класть слишком много майонеза. Однажды и это его взбесило.

– Элли! – орет Кевин.

Я прикрываю глаза и молюсь, чтобы все получилось, а потом беру сэндвич, чипсы и нарезанный четвертинками огурчик и возвращаюсь в гостиную.

– Вот, дорогой, – говорю я с нежной непринужденностью в голосе. Чем ласковее к нему обращаешься, тем меньше яда он выплескивает в ответ. – Если ты захочешь что-нибудь еще…

– Сойдет.

Внутренне тяжко вздыхаю и сажусь рядом с ним.

Может, сегодня все будет не так плохо и этот день пройдет спокойно? Кевин не всегда бывает злым, и именно это в свое время дало мне ложную надежду. Его характер проявлялся постепенно, заставляя меня задаваться вопросом, не придумала ли я все это себе.

Но постепенно его злость набирала силу, будто снежный ком, пока не разрослась настолько, что стала сметать всех и вся на своем пути. И прежде всего – меня.

Именно такие дни самые страшные. Когда я не уверена, кто рядом со мной: муж, которого я когда-то любила, или мужчина, терзающий меня днем и ночью.

Стоит ли мне что-то сказать? Стоит ли мне подождать? Я хожу на цыпочках, боясь сделать неправильный выбор.

Кевин кусает сэндвич, и я наконец-то собираюсь с духом:

– Заметила, ты починил дверь амбара.

Он хмыкает.

– Выглядит отлично.

– Я битый час провозился, чтобы правильно ее повесить. Мой дядя был идиотом, который ни черта не соображал. Он использовал не те петли, так что удивительно, что она не упала раньше.

Дядя и тетя Кевина были чудесными людьми. После их смерти он и получил эту ферму в качестве наследства. Без них у нас и этого бы не было.

Не то чтобы я планировала жить на ферме. У меня были мечты. Одна из них включала в себя переезд в северную часть Нью-Йорка и работу на виноградниках. Именно для этого я и училась на факультете бизнеса в Университете штата Пенсильвания.

Но потом все изменилось.

На самом деле слава богу, что у нас есть эта ферма. Она наш источник дохода и стабильности. Не говоря уже о том, что досталась нам без долгов в придачу.

Естественно, я не вижу ни одного заработанного нами пенни, потому что Кевин закрыл мне доступ ко всему. Я понятия не имею, какое у нас состояние, насколько мы богаты или бедны. Это еще один его способ контролировать меня.

Но сейчас у меня есть собственный доход. Кевин не в курсе, что в школе мне все-таки платят за работу. Он уверен, что я там на добровольных началах без оплаты, и должен и дальше так думать. Я открыла банковский счет на имя Хэдли примерно полгода назад и перекидываю все деньги туда.

– Все же я рада, что ты ее починил. Уверена, это поможет сохранить оборудование в целости.

Кевин кивает:

– Особенно теперь, когда помер старик Эрроуд. Слышал, его сынки-кретины вернулись. Работники только об этом и говорят. Как будто я плачу им за то, чтобы они весь день сплетничали.

– Понимаю, это неприятно. Но ты все равно управляешься с рабочими гораздо лучше, чем я.

В ход идут сопереживание и лесть. Пусть думает, что я на его стороне.

Кевин опускает сэндвич и осушает стакан, стоящий рядом. Затем он поворачивается и начинает сверлить меня взглядом. Я понимаю, что моя уловка не сработала.

– Ты что, смеешься надо мной?

– Разумеется, нет.

– Я устал от того, что все меня осуждают, – он сжимает челюсти.

– Я хвалю тебя, а не осуждаю. Чувствуешь разницу? Не хочу сегодня ссориться, так что, пожалуйста, не начинай.

Как хорошо, что Хэдли нет дома. По крайней мере, если ситуация обострится, она этого не увидит.

Кевин прикрывает глаза, и я снова начинаю говорить:

– Я всего лишь хотела проявить доброту. Знаю, ты мне не веришь, но это правда. Ты мой муж, и я имею право говорить тебе что-то приятное. Ты много работаешь, чтобы обеспечивать нас.

– Я недостоин тебя, Элли.

Мы оба знаем, что это так.

– Ну что ты, это я тебя недостойна, – лгу я.

Его веки приподнимаются, и я вижу несчастного, испуганного мужчину. Именно это раньше и действовало на меня. Он так извинялся и уничижался, что я не могла не простить его. Но тем самым я лишь позволяла ему продолжать ужасно ко мне относиться.

Кевин должен был быть моим защитником, моим миром – этого я хотела больше всего на свете. Наивная и полная надежд, я так жаждала любви, что готова была принять ее в любой форме.

– Не бросай меня, детка.

С большим трудом, но я проглатываю все рвущиеся из меня гневные слова и снова надеваю маску любящей жены. Не ради собственной безопасности, а ради малышки, играющей снаружи, ведь она обязательно услышит его крики через слишком тонкие стены.

Я беру лицо Кевина в ладони и смотрю ему прямо в глаза. Теперь этот мужчина вызывает у меня лишь страх и негодование.

– Никогда, – обещаю я.

– Хорошо, потому что иначе я умру, Эллс. Я умру, если ты уйдешь и заберешь с собой мою малышку. Я буду никем без тебя. Я уже никто без тебя. Я мудак, знаю, но я чертовски сильно люблю тебя. Я бы не старался так, не будь ты настолько идеальной. Боже, в тебе весь мой мир!

Он выдыхает и прижимается своим лбом к моему. Я чувствую запах водки и благодарю Бога за то, что сегодня Кевин грустит и сожалеет, а не ненавидит меня и не крушит в ярости все вокруг.

* * *

Я люблю свой школьный кабинет. Здесь я всегда счастлива.

В этом месяце я украсила комнату всем, что связано с Шекспиром: цитатами, картинами, декоративным кинжалом, пузырьком с водой и другими вещами, которые удалось отыскать в надежде заинтересовать мальчишек.

Их прошлая учительница была ужасной женщиной. Не думаю, что она любила эту работу, детей, школу или хотя бы саму себя… Так что теперь я пожинаю плоды.

Я сижу за столом, разбирая пьесу, которую мы проходим, когда раздается стук. Дверь открывается, и я вижу нашу директрису миссис Саймондс.

– Здравствуй, Элли, прекрасно выглядишь, – говорит она.

– Спасибо. Сегодня мы начинаем новый материал, я в предвкушении.

У меня есть причины улыбаться и прекрасно себя чувствовать. Предыдущая неделя прошла спокойно. Кевин работал больше обычного, довольный тем, что у него что-то получается, так что дома было тихо. Хэдли больше не падала, и ее рука уже выглядит гораздо лучше. Синяки на моем теле тоже успели сойти, и новых пока не появилось.

Кроме того, сегодня еще немного подросла сумма на моем секретном банковском счете. И это означает только одно: я еще на шаг ближе к обретению свободы.

– Что вы сегодня проходите?

– «Ромео и Джульетту», – отвечаю я с улыбкой.

Это одно из моих любимых произведений. На мой взгляд, каждый должен преодолеть некоторые преграды, чтобы быть вместе с другим человеком. Но в каком-то смысле я считаю, что всякая любовь обречена. Ведь в реальности жить долго и счастливо возможно далеко не всегда.

– О, великий Шекспир! Девочкой я всегда больше любила Бронте или Остин.

Я усмехаюсь:

– Я тоже, но «Ромео и Джульетту» точно будет интересно изучать.

– Согласна.

Миссис Саймондс – замечательный директор. Она справедливая, может посмеяться с ребятами, но при этом спуску никому не дает. Еще мне кажется, что она наполовину ведьма или волшебница, потому что у нее глаза буквально повсюду. Ничто не проходит мимо нее. Дети могут думать, что очередная шалость сойдет им с рук, но это не так.

– Теперь расскажи, как тебе здесь.

– Замечательно. Дети просто чудесные, кажется, им нравится учиться.

Она кивает:

– Приятно слышать. Знаю, уход миссис Уильямс был немного неожиданным. Она, конечно, была немного грубоватой, крайне педантичной в вопросах грамматики и много требовала от учеников, но мы все здесь работаем ради общего дела.

Миссис Уильямс, судя по всему, была занозой в заднице.

– Что ж, она определенно произвела на всех впечатление.

– А как у тебя с другими учителями? – спрашивает миссис Саймондс.

Я не совсем понимаю, к чему она клонит. Внутри начинает копошиться паранойя, и я нерешительно улыбаюсь:

– Они очень милые.

Директриса с любопытством разглядывает меня.

– Правда? Я заметила, что ты не обедаешь вместе с остальными. Что-то случилось?

Очевидно, за своим преподавательским составом она тоже присматривает.

– Нет-нет, ничего такого. Все отлично.

Не считая того, что я изолировалась ото всех, лишь бы отвадить любопытные взгляды и сплетни. Это маленький городок. Мне приходится скрывать свою жизнь от учеников, а уж взрослые куда более проницательные.

Спасает то, что Кевина здесь не очень-то и любят. Черт, да он так и не смог влиться в местное общество. Он всегда на ферме, не посещает ни собрания, ни ярмарки. Муж не ходит по магазинам, а дружбу водил лишь с одним человеком, Нейтаном, и то сейчас они уже не общаются. Кевину нравится такой стиль жизни, и он изо всех сил старается навязать его мне. За эти годы люди, видимо, решили, что я такая же замкнутая, как и он, и больше не пытаются сблизиться со мной.

Миссис Саймондс подходит ближе. Она тепло улыбается и даже на мгновение напоминает мне мою мать. Кажется, именно так директриса относится к своим учителям и ученикам: как вторая мама, желающая защитить тех, кого любит.

– Я знаю, что многие наши коллеги встречаются, чтобы вместе поработать над учебными планами, и не понимаю, почему ты не принимаешь в этом участие.

– Просто у меня такой график. Как только заканчиваю здесь, хватаю Хэдли, и мы едем обратно на ферму.

Миссис Саймондс пристально наблюдает за мной, считывая не только слова, но и язык тела.

– Могу понять, ведь у нас тоже есть ферма. Но ты работаешь здесь уже несколько месяцев, и я хочу убедиться, что у тебя все хорошо.

– У меня правда все хорошо.

Она садится на стул рядом со мной и протягивает руку, чтобы с нежностью сжать мою ладонь.

– Знаешь, я всегда готова выслушать. Понимаю, что тяжело адаптироваться к полному рабочему дню после длительного перерыва. К тому же, насколько мне известно, ты давно живешь в Шугарлоуфе, но так и не обзавелась друзьями. Если тебе нужен кто-то рядом, я буду рада помочь.

Теперь я понимаю, почему люди ей открываются. Впервые за долгое время я чувствую, что хочу излить кому-то душу. Хочу упасть в ее объятия и плакать, но я не могу позволить себе иметь друзей. У меня нет ни времени, ни возможности быть честной с ними.

Я мягко улыбаюсь:

– Я счастлива здесь работать, и меня ничего не беспокоит.

– Ладно, хорошо, – сдается миссис Саймондс.

И тут раздается звонок, предупреждая учителей о скором появлении учеников.

– Мне пора, но знай: если тебе что-то понадобится, Элли, я рядом. Мы семья, и для тебя всегда найдется место за столом.

Слезы подступают к глазам, но я сдерживаюсь.

– Спасибо, Сара.

– Не за что. Наслаждайся своей трагедией, – бросает директриса.

Мое сердце начинает биться быстрее, потому что я в очередной раз не понимаю, на что она намекает. Но тут миссис Саймондс добавляет:

– Ну ты понимаешь… пьесой.

– О, еще бы! Да. Обязательно.

Когда она уходит, я отворачиваюсь и тяжело вздыхаю. Верит ли хоть кто-то в этом городе в мою ложь?

6. Коннор

– Так ты собираешься вернуться в Шугарлоуф? – интересуется Куинн, один из моих бывших сослуживцев.

– Прямиком в ад.

Лиам фыркает от смеха и поднимает стакан пива:

– Встретимся там, дружище. Черт, да все мы там будем!

Я подписал увольнительные бумаги две недели назад, а с сегодняшнего дня официально покинул военно-морские силы и теперь должен отправиться отбывать шестимесячный срок в Пенсиль-чертовой-вании. Хотя, признаться, какая-то часть меня отчаянно хочет туда вернуться после одной неожиданной встречи.

Куинн кивает:

– Могло быть и хуже.

– Ага, и как же? – спрашиваю я.

– Ты мог влюбиться в девчонку, которая и знать тебя не хочет.

Перед глазами тут же возникает лицо Элли, потому что она совершенно точно знать меня не хочет. Получается, я не могу быть рад тому, что нашел ее или что наконец-то узнал ее имя, ведь она замужем. Так что нет, хуже быть не могло.

Он продолжает:

– Не то чтобы я знаю, каково это… потому что лично я сейчас очень счастлив.

Лиам ухмыляется, наблюдая за мной:

– О, думаю, Коннор и правда влюблен в девчонку, которая знать его не желает. Как ее зовут… Стрела? Ангел?

– Иди к черту!

Глаза Куинна загораются:

– Правда? А почему я никогда не слышал о ней?

Потому что я всегда допускал ее лишь в свои сны.

Потому что я знал, что буду мучиться, если она будет находиться в пределах досягаемости.

Потому что вы два идиота, которым нравится выдавать тупые шутки и которые не понимают, чем для меня была та ночь.

– Вы оба можете у меня отсосать.

Как бы эти двое ни сводили меня с ума, я все равно буду скучать. По тому братству и товариществу, которые были в нашей команде. Я готов умереть за этих двоих и любого другого «морского котика». Мы живем в соответствии с кодексом, который чем-то напоминает мои взаимоотношения с родными братьями.

– Подобного рода предложения меня не привлекают, – смеется Лиам. – Как насчет тебя, Куинн?

– Не-а. Я безумно счастлив со своей принцессой.

– Теперь-то да, – я закатываю глаза.

Куинн не был таким жизнерадостным год назад. Не припомню, чтобы видел хоть кого-то в таком подавленном состоянии. До сих пор не понимаю, как он вынес весь тот ад, через который ему пришлось пройти.

Также я не знаю, зачем вообще согласился выпить с ними. За этот разговор я могу винить только себя. Они и по отдельности-то невыносимы, а вдвоем превращаются в гребаное цунами, уничтожающее все на своем пути.

– А скажи-ка нам, – заговорщически шепчет Лиам, – ты собираешься ее искать?

– Можно подумать, я собираюсь вам, мудилам, что-то рассказывать.

– Он уже все сказал, – говорит Куинн Лиаму, не глядя на меня. – Смотри: на нем же лица нет. Скорее всего, он уже видел ее, когда возвращался. Может, это его девушка из средней школы?

– Сдается мне, она была его первой, – добавляет Лиам.

– Вполне возможно. Во всяком случае, он выглядит жалко. Да и что-то я не вижу, как девушки выстраиваются в очередь, чтобы переспать с ним.

Лиам пожимает плечами:

– Может, у него просто маленький дружок между ног? Такое бывает.

– Думаю, все же виноват его жалкий видок. Какой девушке нужен настолько сломленный мужчина?

– Я все еще здесь! – рычу я на Куинна.

Но они продолжают разговаривать так, будто не слышали меня.

– Может, дело в отношении, – Лиама явно забавляет моя реакция. – Он немного враждебно настроен.

– Бьюсь об заклад, она его отшила, потому что, ну посмотри на него: не так уж он и хорош собой. – пожимает плечами Куинн.

– Кто захочет связываться с ворчливым, уродливым и безработным бывшим «морским котиком»? Так себе наборчик.

Я раздраженно фыркаю:

– Кто с вами двумя захочет связываться?

– Ну нам довелось найти двух великолепных женщин, которые не устояли перед нами, – отвечает Куинн. – Но, если серьезно, ты видел ее?

– Ага, и ребенка ее тоже. Еще у нее есть муж.

Лиам присвистывает:

– Вот так подстава.

– Не то слово.

– А ребенок милый? – спрашивает Куинн.

– Ага, очень. Девочка. Она поранилась и спряталась на моей ферме. Я ее нашел и отвел домой. Знать не знал, кто ее мать, пока не подошел к их дому.

Вся эта ситуация с Хэдли все еще не дает мне покоя. Не понимаю, в чем дело: то ли это мое нежелание принять брак Элли, то ли подозрения насчет природы происхождения травмы малышки.

– Хочешь совет? Держись от нее подальше. Не будь мудаком.

– Я и не планировал разрушать ее семью, Лиам. Спасибо за доверие.

Он качает головой:

– Не думаю, что хоть кто-то намеренно стремится к этому. Также я не думаю, что ты негодяй, способный на такое, Коннор, но всякое случается. Я видел, как люди переступают черту. Если эта женщина что-то значит для тебя, желания сердца могут заглушить доводы разума.

– Или их могут заглушить желания члена, – подсказывает Куинн.

Я закатываю глаза. Они ведут себя так, будто за моими плечами нет жизни, научившей меня самообладанию. Я никогда не переступлю эту черту. Не хочу превратиться в такой же мешок говна, каким был мой отец. Будучи конченым эгоистом, он поступал так, как было выгодно только ему, не заботясь о последствиях. Я не допущу подобного поведения от себя.

– Спасибо за непрошеные советы. Я правда ценю оказанное вами доверие и веру в меня.

– Не обижайся, – быстро говорит Лиам.

Куинн кивает:

– Мы понимаем, каково это. Мы тоже любили до беспамятства.

Боже. Они ведут себя как пожилые дамы.

– Я не люблю ее. Я, на хрен, совсем ее не знаю. Знаю только, что мы провели вместе ночь миллион лет назад. Единственную ночь, которая… какого хрена я вообще вам это рассказываю?

– Потому что неважно, – усмехается Лиам, – была это одна ночь или целая жизнь. Она что-то значила для тебя, и ты двинулся на ней.

Ага, значила… Мне нужно с головой окунуться в дела фермы и стараться контактировать с Элли как можно меньше. Вот что я должен делать.

* * *

Я торчу в ветхом амбаре, потому что это единственное место, где хоть как-то ловит телефон. Стоит мне хоть немного сдвинуться – и голос Деклана пропадает.

Я уже два дня как вернулся на ферму и ненавижу ее пуще прежнего. В доме теперь, конечно, тихо, и больше никто не может наброситься на меня с кулаками, но я все равно не могу избавиться от ощущения, будто что-то нехорошее притаилось в этих стенах.

А ведь мы с братьями после похорон вычищали здесь все в течение пяти дней. Деклан согласился, ну, точнее, был вынужден накупить нового барахла. Я хотел, чтобы от отца в этом доме не осталось ни следа. Кровать, на которой он спал, диваны, даже тарелки – все долой.

Мы купили несколько бытовых приборов, потому что старую стиральную машину уже было не починить, а также кое-какую мебель.

Тратить деньги Деклана мне было совсем не совестно. Нам всем придется провести в этом клоповнике два года, так что каждый вложенный пенни имеет значение. Теперь я должен привести тут все в порядок, чтобы мы в конце концов смогли продать эту ферму.

– Дек? – снова зову я, выжидая, услышал ли он меня в этот раз.

– Слышу тебя. Сколько денег тебе нужно?

– Не меньше десяти тысяч.

Я слышу, как у брата вырывается разочарованный вздох.

– И это только на первый амбар?

– Угу.

– Не будет ли дешевле его снести?

– Дек, буду краток, потому что в любой момент сигнал может пропасть. Ты сам мне велел тут все наладить, чтобы мы могли потом побольше заработать. Новый амбар – действительно хороший, который станет подспорьем для любого фермера, – обойдется нам примерно в шестьдесят тысяч. Так что переводи необходимую сумму, чтобы я мог спокойно работать. Ты все равно получишь деньги назад после продажи.

Брат замолкает, и я понятия не имею, услышал ли он хоть что-то из моей маленькой тирады или связь просто пропала. Тем не менее звонок я завершаю, а когда оборачиваюсь, то почти подскакиваю от неожиданности.

– Привет, Коннор!

– Боже! – кричу я и хватаюсь за грудь в том месте, где теперь колотится сердце. – Хэдли, я не слышал, как ты вошла.

– Я могу быть очень тихой, когда захочу, – она широко улыбается, переминаясь с ноги на ногу.

– Я вижу, – говорю я с тихим смешком. – Ты как мой брат Шон. Он раньше тоже так подкрадывался ко мне, чтобы напугать.

– Сколько у тебя братьев? Я всегда хотела брата. Брата или сестру. Я бы даже с ними не вредничала. Но мама говорит, что меня одной ей вполне достаточно. Она тоже была единственным ребенком в семье.

Раньше я, бывало, мечтал об этом. Иметь трех старших братьев – то еще развлечение. Когда рядом была мама, жизнь была беззаботной и веселой в основном для них, потому что я был несмышленышем, который верил всему, что они говорили. В том числе потому, что хотел получить их признание. Братья казались мне очень крутыми и знающими все на свете. Так что в возрасте Хэдли я был очень приставучим.

Кто спрыгнул с дерева, чтобы узнать, больно ли приземляться? Я.

Кто съел коровью лепешку, чтобы стать сильнее морячка Попая?[10] Я.

Кто взял на себя вину за разбитую мамину статуэтку, потому что младшего никто не станет наказывать? Я.

И наказали ли меня тогда? Конечно же!

– У меня есть три старших брата: Деклан, Шон и Джейкоб.

– Ничего себе! А они сейчас здесь? Они такие же большие, как и ты? Могу я их увидеть?

Трепет в ее голосе смешит меня.

– Не-а, они все разъехались по домам, а я остался здесь работать.

Хэдли задумчиво наклоняет голову в сторону.

– Это грустно. Ты будешь здесь совсем один.

– Мне нравится быть одному. Кстати… а что ты здесь делаешь? Твои родители знают, где ты?

– Мама сказала мне пойти поиграть на улице, вот я и пришла сюда.

Это совершенно бессмысленно, но кто я такой, чтобы спорить с ребенком.

– Поиграть?

– Я хотела залезть на твое дерево, но обещала этого не делать, пока рука не заживет.

– Ты была у врача?

Хэдли оживленно кивает:

– Да. Там просто ушиб, и я должна носить эту штуку на плече, но она неудобная, поэтому я ее снимаю, когда мама не видит.

Я фыркаю:

– Я бы делал точно так же. Но тебе все же стоит слушать маму.

– Обещаешь не говорить ей?

Я поднимаю руку, двумя пальцами показывая знак мира:

– Слово скаута!

Не то чтобы я когда-то был скаутом. Черт, я почти уверен, что клятву они дают не так.

Хэдли подходит ко мне ближе, глядя на груду дерева, лежащую в стороне.

– Ты хочешь снести амбар?

– Нет, починить. Мне нужно снять все поврежденные доски, чтобы потом заменить их новыми.

– Можно мне посмотреть?

Эм-м. Не очень понимаю, что делать в такой ситуации. Она семилетка, с которой я знаком лишь по той причине, что нашел ее травмированной у себя на дереве.

– Не думаю, что твоим родителям это понравится.

Она пожимает плечами:

– Папе все равно, пока я не путаюсь у него под ногами.

– Что насчет мамы?

Хэдли поджимает губы и пинает землю.

– Может, ты спросишь у нее?

Ага, ни за что. Вряд ли это удачно стыкуется с моим намерением избегать Элли.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Но мы же друзья! – возражает малышка.

– Конечно… – я правда не понимаю, как выпутаться из этой ситуации. – Но у меня много работы и нет времени, чтобы ходить к твоей маме.

– Пожалуйста, Коннор! Ты мой единственный друг. Я не буду мешать, обещаю. К тому же что, если ты поранишься? Кто позовет на помощь?

Хэдли скрещивает руки на груди и самым очаровательным образом надувает губы.

Боже, теперь я понимаю, почему взрослые мужчины не могут отказать своим дочерям. Девчонки знают, как добиться своего. Я видел подобное у Арабелль и Лиама. Она вила из него и всех остальных «морских котиков», которых знала, веревки.

– Уверен, со мной ничего не случится.

– Но как ты можешь это знать? – не сдается Хэдли.

И как я постоянно влипаю в подобные ситуации?

– Вероятно, никак.

– Видишь! – она оживляется. – А я могу помочь. Я хорошая помощница. Так ты спросишь у мамы? Ну пожалуйста! Она скажет тебе «да». Таковы правила: когда один взрослый просит о чем-то, другой не может сказать «нет». Кстати, я один раз помогала чинить забор и делала все сама. И тебе с амбаром помогу!

Это такая плохая затея. Я понимаю это, но все же почти готов согласиться, потому что так я увижу Элли. Может, я найду в ней какой-нибудь изъян. Нечто, что сделает ее менее манящей. Нечто, что даст мне понять: та ночь – лишь плод моей разыгравшейся фантазии и в реальности все было совершенно не так. Если мне удастся изменить собственное восприятие этой истории, возможно, я перестану проигрывать воспоминания о ней снова и снова.

Я себя обманываю. Мое желание увидеть Элли не имеет ничего общего с поисками недостатков в ней. Все дело в ней самой. В женщине, которая спасла меня в ту ночь, когда я был на самом дне. Я хочу заглянуть в ее голубые глаза и запустить пальцы в ее длинные каштановые волосы. Хочу узнать, пахнет ли она до сих пор ванилью. Я гребаный дурак, который никак не может прекратить об этом думать.

– Ладно, но если она скажет «нет», ты должна пообещать, что послушаешься.

Хэдли с визгом обнимает меня за талию:

– Спасибо, Коннор! Ты самый лучший друг на свете!

О боже, эта малышка однажды разобьет мне сердце.

7. Элли

– Мама! – я слышу крик Хэдли с улицы и вскакиваю.

Кевин спит, и невозможно предсказать, в каком он будет настроении, если его разбудить. Он вернулся около получаса назад, уставший и уже злой. Каким-то неведомым образом мне удалось его уложить. Недаром ведь говорят: не буди лихо, пока оно тихо.

Я бросаюсь к двери, чтобы остановить Хэдли, и в этот момент вижу его.

Коннор Эрроуд снова передо мной. На нем узкие джинсы и облегающая серая рубашка. Его волосы откинуты набок – так, будто он только что провел по ним пятерней. А еще у него небольшая щетина, которая очерчивает его челюсть. Он выглядит как воплощение греха, секса и всех прочих вещей, которых я не должна желать.

Коннор подходит ближе, держа Хэдли за руку, и лениво улыбается:

– Я нашел эту милую девочку возле своего амбара и подумал, что она твоя.

Мое сердце бешено бьется, но я тоже пытаюсь выдавить улыбку:

– Конечно.

– Мам, Коннор хочет кое-что у тебя спросить, – вмешивается Хэдли. Она смотрит на него снизу вверх горящими от радости глазами.

Я снова поражаюсь тому, насколько они похожи, и чувствую, как ноет в груди. Возможно ли, что они родные отец и дочь? И поменяется ли что-то, если это правда так?

Поменяется, конечно. Тогда ничто не будет связывать нас с Кевином, и как знать, может, он не станет нас искать.

А может, станет только хуже. Он слетит с катушек и начнет творить бог весть что.

Если его отцовство гарантирует Хэдли безопасность, то я не имею права подмечать то, что может быть лишь плодом моего воображения.

– Ты хотел что-то спросить? – обращаюсь я к Коннору.

– Ну Хэдли снова зашла в гости и поинтересовалась, нельзя ли ей иногда тусоваться у меня… Не знаю ваших правил в семье и насколько тебя это устраивает. Я собираюсь чинить амбар, потом возьмусь за дом и так буду приводить все в порядок следующие полгода. Малышка любезно вызвалась следить, чтобы я не упал или не остался без помощи в случае чего.

Я понимаю, что он все еще что-то говорит, но мой разум больше не в состоянии обрабатывать информацию после новости о сроках его пребывания здесь.

– Полгода?

– Это обязательный срок моего нахождения на ферме, – раздраженно говорит Коннор. – Каждый из моих братьев, включая меня, должен пожить здесь, и только тогда мы сможем получить ферму для продажи.

У меня сводит живот. Полгода жизни по соседству с ним. Целая вечность моих попыток не давать мыслям уплывать в неведомые дали. Полгода попыток скрыть его от Кевина.

Мне хочется воздеть руки к небу и закричать от отчаяния. Я должна оградить Хэдли от Коннора. Не из-за Кевина. Если она привяжется к нему, это только навредит ей, когда придет время бежать.

– Вот это да, многовато работы на такой срок, – выдыхаю я и перевожу взгляд на дочку: – У тебя тоже много школьных заданий и работы по дому.

– Но… – ее губы дрожат. – Я люблю помогать, обещаю, от меня не будет никаких проблем.

– Какого черта здесь происходит?! – грохочет позади низкий голос Кевина.

Ужас разливается во мне так быстро, что я не успеваю взять себя в руки и просто поворачиваюсь к нему.

– Ты уже проснулся, любимый?

Кевин смотрит на меня, на Хэдли и только потом на Коннора, стоящего рядом с ней.

– Ты еще кто?

Хэдли рвется вперед:

– Это Коннор, папа. Он живет по соседству.

Я на секунду закрываю глаза и пытаюсь думать. Мне нужно выпроводить Коннора раньше, чем Кевин разозлится и мне придется поплатиться за это. Полностью его гнева уже не избежать, но я могу попытаться минимизировать последствия.

Взгляд Кевина вновь скользит от Хэдли к Коннору.

– Ты один из братьев Эрроуд?

– Он самый, – голос Коннора ниже, чем у Кевина, и я клянусь, тестостерона в воздухе столько, что можно задохнуться. – Я так понимаю, ты отец Хэдли? Приятно познакомиться.

– Откуда ты знаешь мою дочь?

Я делаю шаг к Кевину и кладу руку ему на грудь, расплываясь в нежной улыбке.

– Хэдли во время прогулки далековато забрела, и Коннор проводил ее до дома.

Кевин спускается еще на ступень и оказывается на одном уровне с нами. Его рука скользит вдоль моей спины и сжимает плечо.

– Что ж, это было мило с его стороны. Хэдли, сходи на задний двор на минутку. Потом можешь проверить лошадей.

Она смотрит на меня, и я одариваю ее улыбкой, которую за годы довела до совершенства.

– Хорошо, пап.

– Спасибо, принцесса. И не уходи далеко в этот раз.

Хэдли оборачивается, в ее глазах по-прежнему страх, но она все же отвечает Кевину с улыбкой:

– Не буду.

– Вот и умница.

Мой муж прекрасно умеет создавать нужное впечатление. Для любого стороннего наблюдателя он любящий и заботливый отец семейства. Он всегда прибегает к этому приему. Никогда не даст повода распускать слухи.

На людях он обожает меня: с нежностью касается лица, держит за руку, улыбается. В его ложь так легко поверить. Порой даже я могу запутаться в ней. А ведь я знаю, как обстоят дела в реальности.

И все же как бы мне хотелось, чтобы он любил меня так всегда. Мое сердце болит за того доброго человека, который предложил мне помощь, а не подрезал крылья. Это глупо, я понимаю. Он никогда не станет прежним, поэтому мне и нужно уходить.

Рука Кевина спускается по моей спине и сжимает бедро. У меня там синяк, и я молюсь, чтобы он не вспомнил об этом, иначе точно этим воспользуется.

– Тогда с возвращением. Я Кевин, а это моя жена Элли.

Коннор чуть прищуривается, но делает шаг навстречу и протягивает ему руку. Кевину ничего не остается, кроме как отпустить меня. Они жмут друг другу руки, и я слышу отголоски грома вдалеке.

– Приятно познакомиться с вами обоими, – Коннор протягивает руку и мне.

Я пожимаю ее так быстро, как могу, и придвигаюсь обратно к Кевину, заставляя себя вновь оказаться в его руках. Он обнимает меня, и я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.

Пожалуйста, пусть этого будет достаточно.

– Хэдли же не доставила тебе хлопот, правда?

– Вовсе нет. Я собирался заглянуть к вам, когда переехал сюда на днях, но замотался. Я давно не был в городе и не знал, кто теперь живет на ферме Уолкоттов. Насколько помню, у них не было детей.

Кевин медленно кивает:

– Ага, ее мне оставил дядя. Мы вышли на прибыль впервые за более чем пятнадцать лет. Я знаю, что несколько лет назад и у твоего отца все было не очень.

– Меня это не удивляет, – бесстрастно говорит Коннор. – Я скорее потрясен, что ферма до сих пор стоит.

– Хотелось бы надеяться, что у тебя дела пойдут лучше. Сомневаюсь в этом, конечно, но как знать, вдруг выгорит, правда?

Я едва не открываю рот от удивления из-за подобного неприкрытого оскорбления, но успеваю сдержаться. Обычно Кевин не настолько груб при посторонних. Ему нравится казаться замечательным. Ну или, по крайней мере, нравилось когда-то.

Коннор фыркает от смеха так, будто ничего не заметил.

– Уверен, у меня получится, Кевин. Кстати, мне пора возвращаться к работе. Увидимся.

– Спасибо, что привел Хэдли домой, – говорю я, когда он уже разворачивается.

Кевин рядом тут же сжимает мой бок, и я содрогаюсь от боли. Звук, с которым я втягиваю воздух, кажется в сотни раз громче, чем есть на самом деле.

Коннор хмурится и переводит взгляд на руку Кевина.

– Без проблем, – говорит он непринужденно. Однако по его глазам ясно, что он сделал для себя некие выводы, и это меня беспокоит.

– Если что-то понадобится, обращайтесь, – добавляет Коннор.

– У нас все в порядке, но спасибо.

Мы прощаемся, и я позволяю Кевину отвести меня обратно в дом. Пока мы поднимаемся по ступеням, я борюсь с желанием убежать от него подальше. Он зол, и вряд ли я получу хоть немного милосердия, на которое надеялась.

Едва дверь захлопывается, как муж начинает расхаживать взад и вперед. Я вслушиваюсь в тиканье часов и прокручиваю в голове миллион возможных сценариев, как буду справляться с его неизбежной потерей контроля.

Наконец через несколько минут Кевин останавливается и впивается в меня взглядом.

– Ты спала с ним?

Мое сердце екает, а рот открывается от шока. Я ожидала много разных претензий, но точно не эту.

– Что?

– Ты меня слышала, Элли! Не вздумай обманывать меня, твою мать!

Я не знаю, что ему на это ответить. Знает ли он? Заметил ли, что у Хэдли глаза Коннора? Или я выдумала это все, потому что нос у нее Кевина? Все это сводит меня с ума. Не могу понять, спрашивает ли он про случай восьмилетней давности или думает, что я спала с Коннором вчера.

– Нет! Я не спала с ним! – кричу я и отворачиваюсь, будто он ранил мои чувства. Кевин не должен догадаться, что я лгу. – Как ты можешь спрашивать такое?

– Я видел, как он смотрит на тебя! Как будто знает тебя. Как будто имеет право на то, что принадлежит мне.

Я поворачиваюсь обратно к Кевину:

– Ты обвиняешь меня в измене, потому что незнакомец как-то не так смотрел на меня?

Он качает головой:

– Я все видел.

– Ты хочешь это видеть, Кевин. Как я могла спать с ним, если никогда его раньше не видела? Как я могла сотворить с нами такое, если он сам тебе сказал, что приехал недавно? Как?!

Я знаю, что он недостаточно умен, чтобы спросить о том, что было до нашей свадьбы, и хватаюсь за этот шанс.

– Я не знаю, но… Богом клянусь! – Кевин делает шаг ко мне и сдавливает мои руки в том самом месте, где совсем недавно сошли синяки. – Если ты хоть раз еще на него посмотришь, Элли… я не смогу остановиться. Если ты причинишь мне боль…

Слезы, которые я упорно сдерживала, бегут по моим щекам. Не только из-за душевной боли, но и потому, что он в очередной раз ломает меня.

– Ты сейчас причиняешь боль мне, Кевин. Ты причиняешь мне боль каждый раз, когда делаешь так.

Его хватка настолько крепкая, что я понимаю: синяков не избежать, и в этот раз их будет еще больше.

– Ты не уйдешь от меня! Поняла?! Я не буду за себя отвечать. Я… Я…

– Ты что?

Пальцы Кевина сначала сжимаются еще сильнее, а потом он вдруг отпускает меня.

– Я пытаюсь удержать тебя!

– Избивая меня? Пиная? Называя меня никчемной? Угрожая мне? – спрашиваю с невеселым смешком. – Думаешь, что так сможешь спасти наш брак?

Я вижу, как его лицо на мгновение искажает мука. Мои слезы и давление на чувство вины иногда срабатывают. Случается, что муж осознает, в кого превратился, и наступает счастливое и спокойное время. Но оно всегда быстро заканчивается, и, стоит ему разозлиться вновь, я расплачиваюсь за этот перерыв десятикратно.

В этот раз я не хочу блаженного затишья. Жизнь в иллюзорном счастье даже хуже, потому что я знаю, что она конечна.

Кевин делает шаг ко мне с горящими от ярости глазами и дает мне пощечину.

– А ты думаешь, что своей дерзостью делаешь лучше? – рычит он.

Я касаюсь места удара и чувствую, как к глазам вновь подступают слезы.

– Почему ты это делаешь?

Он стискивает зубы, находясь совсем близко от моего лица, и шипит:

– Потому что ты принадлежишь мне. Ты и Хэдли – все, что у меня есть, и я не потеряю вас, черт побери!

По моей щеке катится слеза.

– Ты убиваешь меня, Кевин. Ты убиваешь меня каждый раз, когда бьешь меня, хватаешь или говоришь, какая я ужасная жена. Я трещу по швам, и это твоих рук дело.

– Моих рук? А что насчет твоих? Это у тебя есть любовник!

Я больше не могу это выносить.

– Я была с тобой с семнадцати лет! Когда, как ты думаешь, у меня было время или желание искать кого-то еще? Я так сильно тебя любила! Я вышла за тебя замуж, растила с тобой нашу дочь и получала от тебя удар за ударом!

Кевин смотрит на меня так, будто это я его ударила. В его глазах плещется боль, и я делаю к нему шаг. Не знаю почему, но мне хочется утешить его. Возможно, потому, что я приучила себя к этому.

– Ты сводишь меня с ума, Элли. Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя люблю. Я бы сделал что угодно ради тебя. Просто… когда я вижу тебя такой, я представляю жизнь без тебя и понимаю, что не могу этого допустить.

– Я не хочу быть такой, – говорю я.

Но для меня эти слова значат совсем другое: я больше не хочу видеть в зеркале печальную, жалкую женщину, которая позволяет себя избивать. Я должна быть сильнее ради Хэдли. Мне нужно еще немного времени, и тогда я вытащу нас отсюда.

Вскоре у меня будет достаточно денег, чтобы найти домик в маленьком городке, где он даже не подумает нас искать. Кевин скорее предположит, что я вернулась в Нью-Йорк, откуда родом мои родители. Он не станет искать нас на юге или западе.

Если я скоплю нужную сумму, то осуществлю свои планы и дам Хэдли ту жизнь, которую она заслуживает. Я хотела больше времени на подготовку, но уже не думаю, что смогу столько продержаться.

Кевин подходит ближе, и мне приходится приложить усилия, чтобы остаться на месте. Он мягко обхватывает ладонями мое лицо.

– Я люблю тебя, Эллс. Я люблю тебя и больше не причиню тебе вреда. Обещаю.

Я прикрываю глаза и прижимаюсь к нему, когда он целует меня в лоб.

Синяки заживают, но ничто не сотрет душевные шрамы, оставленные насилием. Кроме того, обещания легко нарушаются.

Словно в подтверждение моих мыслей Кевин заглядывает мне в глаза. От раскаивающегося мужчины со сладкими обещаниями не осталось и следа.

– Но если ты попытаешься уйти, Элли, – произносит он, – я убью вас обеих. И сначала я убью ее, а тебя заставлю смотреть, до чего ты меня довела.

8. Элли

Я лежу, глядя в потолок, и жду, когда его дыхание выровняется.

«Если ты попытаешься уйти, Элли, я убью вас обеих».

За все эти годы Кевин никогда не угрожал убить меня или как-то навредить Хэдли.

«Если ты попытаешься уйти, Элли, я убью вас обеих».

Он убьет нас. Мне нужно уходить сейчас. Ради Хэдли. Ради себя самой. Ради шанса выжить. Я больше не могу ждать.

«Если ты попытаешься уйти, Элли, я убью вас обеих».

Не имеет значения, что у меня нет ни нужной суммы на тайном счету, ни нормального плана. Мне хватит денег, чтобы купить билеты на автобус и уехать подальше отсюда. Я ни за что не позволю моей дочери провести здесь хотя бы еще одну ночь. Кевин свихнулся от ревности, и если подобную угрозу я получаю после одной его встречи с Коннором, боюсь представить, что случится, если он узнает правду.

Мое тело дрожит от тревоги. Кажется, будто мои нервы натянуты так сильно, что готовы оборваться в любой момент.

У Кевина чуткий сон. Если он услышит рев мотора, то точно проснется, и тогда нам с дочкой конец. Придется уходить пешком. Хэдли, конечно, немного замедлит меня, но мы постараемся не идти вдоль главных дорог.

Прошу, Боже, если ты есть, я очень нуждаюсь в тебе сейчас.

Храп разрезает тишину – сейчас или никогда.

Я выползаю из кровати, хватаю платье и натягиваю его через голову. Когда мы готовились ко сну, я припрятала сумку в ванной и приоткрыла там окно, чтобы суметь забрать с собой хоть какие-то вещи.

Я захожу в ванную, выбрасываю сумку в окно и молюсь, чтобы выйти отсюда незамеченной. Полдела сделано.

Медленно крадусь дальше. Кевин ерзает во сне, и я замираю, молясь, чтобы он не открыл глаза. Проходит несколько секунд, и он по-прежнему спит, так что я продолжаю идти. В моей голове сейчас только одна мысль: я должна продолжать идти.

Дверь в комнату Хэдли приоткрыта – я продумала и это, ведь она самая скрипучая в доме. Я легонько трясу дочку:

– Хэдли, зайка, проснись, это мама.

Ее сонные глазки открываются, и она подскакивает на постели.

– Мама?

– Ш-ш-ш, – быстро говорю я, призывая ее вести себя как можно тише. – Нам нужно идти, милая. Мне нужно, чтобы ты не издавала ни звука, сможешь?

Она кивает, и я мягко улыбаюсь:

– Хорошо, тогда одевайся и бери свое одеяло и мишку.

Пока Хэдли медленно собирается, я хватаю несколько ее вещей. Тишину нарушает лишь звук нашего дыхания.

Через несколько мгновений я беру дочку за руку.

– А как же папа? – тихо спрашивает она, и я слышу боль в ее голосе.

– Нам нужно идти, зайка. Нам нужно выбраться отсюда, и папу будить нельзя. Ты мне веришь?

Ее глаза наполняются слезами, но она кивает.

И снова я чувствую себя худшей матерью на свете. Ни один ребенок не должен выскальзывать из дома посреди ночи. Дом должен быть надежным местом, где исчезают все горести и проблемы. Наш же вместо этого стал местом, где царят крики и насилие.

Но больше я этого не допущу. Больше Кевин и пальцем меня не тронет, а добраться до Хэдли он сможет только через мой труп.

– Хорошо, мы должны быть супертихими, – шепчу я. – И как только мы выйдем за дверь, нам нельзя останавливаться, ладно?

Хэдли утирает слезу и кивает.

– Моя большая девочка. Если папа вдруг проснется, беги в свою комнату и закрой дверь. Запри ее или подопри чем-нибудь. И не впускай никого, кроме меня, хорошо?

Я понимаю, что пугаю ее, но у нас нет времени, и я не хочу, чтобы она сомневалась в своих действиях.

– Мне страшно, – хнычет Хэдли.

– Прости, но нам пора.

– Мы вернемся?

Я качаю головой и прижимаю палец к ее губам. Сейчас или никогда.

Не уверена, что нам стоит идти через задний двор, но в действительности это единственный возможный вариант. Если получится обойти дом незамеченными, у нас будет больше шансов на успех.

Я тяну дочь за собой, прислушиваясь к каждому скрипу и малейшему шуму вокруг. Все звуки кажутся слишком громкими, даже собственное дыхание.

Мы добираемся до двери, и я медленно открываю ее на себя. Уже на улице застегиваю на Хэдли толстовку и говорю, глядя ей в глаза:

– Хорошо, нам пора идти.

– Мам? – в ее глазах так много страха.

– Все в порядке. Нам нужно уходить. Прости, Хэдли. Я знаю, как ты любишь своего папу, и это очень тяжело, но нам… нам нужно уходить.

Хотелось бы мне все ей рассказать, но я не могу. Она не поймет: это будет слишком для нее – милой девочки с огромным сердцем. Однажды дочка вспомнит этот момент и либо поймет, что я делала то, что считала лучшим для нас, либо возненавидит меня до конца жизни. Но в любом случае она будет жива. Это все, что имеет значение.

Я хватаю ее за руку и веду к тому месту, куда выбросила сумку. Как только я надежно фиксирую ее на своем плече рядом с рюкзаком Хэдли, мы быстро огибаем дом.

Нельзя замедляться. Отдохнем, когда отойдем от дома на достаточное расстояние.

Хэдли почти бежит рядом. Мы проходим мимо нашей машины и устремляемся дальше вниз по подъездной дороге.

И в этот момент я слышу, как деревянная дверь хлопает о стену дома.

Он проснулся.

Он здесь.

Он собирается убить меня.

Я ощущаю это всем своим существом. Мои чувства обостряются: лунный свет, прохладный воздух, запахи коров и свежесрубленных деревьев… Если он поймает меня, это будет последнее, что я запомню.

Я смотрю на свою прекрасную девочку, борясь со слезами при мысли, что могу больше никогда ее не увидеть. Ласковый лучик, освещающий мою жизнь. Единственная, ради кого я боролась и жила.

– Беги, Хэдли, – велю я, тяжело дыша. – Беги как можно быстрее и дальше. Найди кого-то, кто тебя защитит. Беги и не оглядывайся. Не останавливайся. Не обращай ни на что внимания. Просто беги.

– Мам?

Я чувствую, что Кевин приближается. Его быстрые шаги слышатся все ближе. Я должна позволить ему схватить меня, чтобы Хэдли могла убежать. Он не сможет угнаться за нами обеими.

– Беги!

Наконец дочь делает то, о чем я прошу.

– Хэдли! – орет Кевин.

– Беги, Хэдли! Беги и не возвращайся! – кричу я на пределе возможностей, желая, чтобы она оказалась как можно дальше отсюда.

И тут Кевин хватает меня за волосы и дергает так резко, что я взвизгиваю.

– Куда-то собралась?

Врать бессмысленно. Он знает, почему мы решили выскользнуть из дома посреди ночи. Мне не вырваться. Грядет худшее, но Хэдли не будет рядом, она ничего не увидит. А еще есть крохотное… совсем малюсенькое утешение в том, что, когда он убьет меня и сядет в тюрьму, она освободится из его лап.

– Ты ее не получишь.

– Ой, думаешь, такая благородная? Думаешь, она не вернется домой к папе?

Меня прорывает на смех, ведь, что самое забавное, она может быть даже не его. Но инстинкт самосохранения заставляет меня держать рот на замке. Может, я и чувствую себя храбрее некуда, но я не настолько глупа, чтобы сделать ситуацию еще хуже.

– Что смешного, Элли?

– Все это, – говорю я сквозь стиснутые из-за пульсирующей боли зубы, потому что Кевин вот-вот вырвет мне волосы. – Ты твердишь, что любишь меня и Хэдли, и опускаешься до такого.

– Вы нужны мне.

– Тебе нужно прекратить нас мучить!

Губы Кевина касаются моей шеи, и он ослабляет хватку.

– Я влюбился в тебя с первого взгляда и знал, что однажды ты бросишь меня. Я боролся за то, чтобы удержать тебя. Потом у нас родилась Хэдли, и я думал, что все будет хорошо. Давно стоило понять, что ты никогда не сможешь хранить мне верность.

Я прикрываю глаза, чтобы подавить любое проявление эмоций. Мне нельзя показывать слабость.

– Отпусти меня, Кевин. Отпусти и дай быть счастливой.

Он отталкивает меня с такой силой, что я падаю на землю, ободрав ладони и колени до болезненного жжения.

– Ты хочешь счастливо упорхнуть, оставив меня одного справляться со всем этим? Нет. Я говорил тебе, что произойдет, предупреждал, чтобы ты не пыталась от меня уйти.

– Почему? Почему я тебе нужна? Ты же не любишь меня, а я не хочу всего этого!

Новая волна гнева прокатывается по его лицу, и я получаю пинок под ребра.

Мне так мучительно больно, что я не могу даже вздохнуть. Там, где до этого красовался синяк, теперь, кажется, может быть что-то сломано. Изо всех сил я пытаюсь встать, но у меня ничего толком не выходит.

– Ты не хочешь всего этого? – кричит Кевин, вновь толкая меня на землю.

– Кевин!

– Чего ты не хочешь? Меня? Хочешь кого-то другого?

Он хватает меня за руку и ставит на колени.

– Я хочу, чтобы ты прекратил!

Каким-то образом мне все-таки удается вырваться.

– Ты могла это прекратить.

Ага, если бы никогда не выходила за тебя замуж. Если бы ушла миллион лет назад. Я столько раз могла это сделать, но вместо этого каждый раз оставалась с мужчиной, который рвет меня на куски.

Хоть я и жила с ощущением, что у меня нет выхода, в конечном счете сама предоставила ему возможность причинять мне боль и страдания. И я так сломлена, что не знаю, как остановить то, что он творит сейчас.

– Кевин, прошу, – умоляю я, понимая, что это может быть мой последний шанс.

– Просишь о чем? Не делать тебе больно? Ты думала, мне не будет больно, когда я узнаю, что мои жена и дочь пропали? Думала ли ты обо мне, когда тайком уходила из этого дома, пытаясь украсть моего ребенка? Нет, ты думала только о себе!

Слезы катятся по моим щекам, а боль в груди так сильна, что перед глазами вспыхивают белые пятна. Все оставшиеся силы я трачу на то, чтобы заставлять его говорить. Чем дольше его внимание будет сосредоточено на мне, тем больше времени я выиграю для Хэдли.

– Я умоляла тебя, – говорю я, встречаясь с ним взглядом и давая выход тем эмоциям, которые пожирают меня изнутри. – Я верила твоим обещаниям не бить меня. Я проглатывала каждую ложь, позволяла тебе контролировать меня. Я позволяла тебе все это, потому что когда-то любила тебя. Я хотела, чтобы у Хэдли был отец, но ты всегда нарушал свои обещания. Говоришь, я эгоистка, но что насчет этого, Кевин? Что насчет моих синяков и травм?

Он опускается на колени рядом со мной.

– Разве ты не видишь, как сильно я тебя люблю, черт возьми? Если бы ты не злила меня все время! – он поднимается обратно на ноги и принимается ходить из стороны в сторону. – Ты пренебрегаешь мной и считаешь дураком. А я ведь не дурак, правда, Элли? Посмотри, кто сейчас на земле у моих ног. И все потому, что ты раздвигала свои перед кем попало.

Я хочу задушить его за эти слова. Я ведь так старалась сделать его счастливым. Делала все, что он просил: поддерживала дома тот порядок, которого он требовал; готовила так, как ему нравится; вела себя так, чтобы не злить его лишний раз. Я делала все это, но он всегда был недоволен.

Встаю, не желая больше оставаться на земле. Кевин наблюдает за мной, я делаю шаг назад и тут же спиной вжимаюсь в машину.

Я в ловушке.

– Если бы ты любил меня, ты бы остановился. Прежде всего ты бы меня не бил.

Я чувствую холодный металл под руками, вижу, как Кевин быстро сокращает расстояние между нами, и трясусь от страха, зная, что будет дальше. Ведь он вне себя от ярости.

– Нет! Ты просто не понимаешь! Ты не понимаешь, черт возьми!

Он отклоняется назад и бьет меня с такой силой, что у меня все расплывается перед глазами. Пока мир вокруг кренится, я накрываю ладонью щеку и чувствую такую жгучую боль, что понимаю: быстро она не заживет.

– Ты принадлежишь мне! Ты моя жена и должна подчиняться мне! Ты обещала остаться со мной!

– А ты обещал лелеять меня!

Хэдли.

Все, о чем я думаю, это моя милая малышка. Надеюсь, она по-прежнему бежит и ищет того, кто даст ей укрытие.

– Ты можешь бить меня, – вздыхаю я, глядя в его мстительные глаза, – ломать, подрезать крылья, но я все равно не останусь здесь!

В ответ Кевин снова хватает меня за волосы и тащит в сторону дома.

Я спотыкаюсь, но стараюсь поспевать за ним. Мне так больно, что я кричу, не в силах больше терпеть.

– Тебе необязательно оставаться, Элли. Ты просто никуда от меня не уйдешь.

9. Коннор

– Лишь эта ночь. Никаких имен. Ничего. Мне просто… необходимо почувствовать, – ее голос полон мольбы.

– Чувствуй меня!

Ее глубокие голубые глаза смотрят мне прямо в душу, и я готов поклясться, что она видит там всех моих демонов и отгоняет их прочь.

Сегодня ночью я не какой-то пацан, которому пришлось справляться с пьяным папашей, получая в благодарность за все хорошее удары кулаками и словесный яд; я не сын человека, который может разрушить мою жизнь той ложью, которую нам с братьями пришлось сказать, чтобы защититься; я не Коннор Эрроуд – младший из братьев, вечный нарушитель спокойствия, с трудом окончивший среднюю школу.

Прямо сейчас для нее, для моего ангела, я бог. Она смотрит на меня с такой надеждой и искренностью, что одним этим взглядом смиряет мой нрав.

– Завтра… – говорю я, нежно проводя большим пальцем по ее щеке.

– Никаких завтра.

Я хочу рассказать ей, что завтра отправляюсь в тренировочный лагерь для новобранцев. Пусть знает, что, хоть мы и договорились провести вместе лишь одну ночь, я вернусь за ней. Ей нужно лишь дождаться меня.

– Есть еще кое-что… – снова начинаю я, но она накрывает ладонью мои губы.

– Нет ничего, кроме этой ночи. Я хочу, чтобы мы растворились друг в друге, дай мне это, прошу.

Я готов дать ей все, о чем она попросит.

Она убирает руку от моего рта и прижимается ко мне губами. Я целую ее, и в этом прикосновении мой ответ.

Мы едва ли произносим хоть слово, пока медленно раздеваем друг друга в гостиничном номере за три города от Шугарлоуфа.

Я здесь, чтобы все помнить. Я здесь, чтобы все забыть. Я даже не уверен, зачем пришел, – возможно, только ради нее.

Мне восемнадцать, но я будто бы прожил жизнь тридцатилетнего. Мне пришлось справляться с потерей матери, насилием, ложью и необходимостью принимать решения, с которыми, по сути, я никогда не должен был столкнуться, – и все из-за отца.

Но прямо сейчас ничто из этого меня не беспокоит. Сейчас я буду любить женщину, которая гораздо лучше меня…

– Коннор!

Я осматриваюсь, не понимая, откуда исходит звук. Здесь никого. Только я и мой ангел.

– Коннор! Коннор! Помоги!

Я подскакиваю на кровати и ищу источник шума, стряхивая с себя остатки сна.

– Пожалуйста! Ты дома? Пожалуйста! Коннор, ты нужен мне!

Хэдли.

Я спрыгиваю с постели и быстро натягиваю шорты, пока бегу к двери. За ней и правда обнаруживаю малышку. Она стоит там с прилипшими к лицу волосами и покрасневшими глазами.

– Хэдли?

Девчонка хватает меня за руку и тянет за собой.

– Ты должен пойти! Ты должен помочь!

– Куда пойти?

– Скорее! – кричит она.

Хэдли вся дрожит и сжимает мою руку так крепко, что я сразу чувствую ее страх. Она сломленная, печальная и перепуганная. Перед глазами начинают мелькать картинки о том, что могло случиться. Я слишком хорошо помню, как сам бежал с перекошенным от ужаса лицом, молясь, чтобы мне помогли.

Прежде чем я пойду туда, мне нужно узнать у нее, что же произошло, чтобы подготовиться. Опыт многолетних тренировок помогает мне замедлить бешеный пульс и унять слепое желание бежать на выручку.

Я сажусь на корточки перед Хэдли и беру ее крохотные ладошки.

– Мне нужно, чтобы ты рассказала, что случилось.

Она смотрит на меня, а затем кивает в сторону своего дома:

– Она сказала мне бежать.

– Твоя мама?

Она снова кивает:

– Он… он был… мы пытались…

Я подхватываю ее на руки и быстро возвращаюсь обратно в дом. Здесь она будет в безопасности.

– Ты имеешь в виду своего папу?

Хэдли плачет, и у меня болезненно сжимается горло. Хочу обнять и утешить эту рассыпающуюся на части малышку, но я должен добиться от нее хоть каких-то подробностей.

– Расскажи мне все, чтобы я мог помочь твоей маме.

– Он схватил ее, но она сказала мне бежать и не останавливаться.

Черт.

На секунду я представляю себя на месте Хэдли.

Я бегу, и крик Деклана звенит у меня в ушах. Стихает он лишь тогда, когда мне удается убежать достаточно далеко. Но я все еще не останавливаюсь, потому что чувствую страх. Наконец я нахожу то самое дерево и молюсь, чтобы отец не последовал за мной.

Тогда Деклан защитил меня, а сейчас я сделаю все, чтобы помочь Элли.

– Хорошо. Оставайся здесь, запри за мной дверь и сразу же звони девять-один-один[11]. Скажи им, что случилось.

– Мне страшно.

Я пытаюсь немного ее успокоить:

– Знаю, но у тебя есть я, и сейчас мне нужно, чтобы ты позвонила в полицию, чтобы они приехали и убедились, что все в порядке. Я вернусь так скоро, как получится.

– С мамой?

Очень на это надеюсь, черт возьми.

– Я постараюсь. Просто не открывай дверь никому, кроме меня или шерифа Мендосы… он же все еще шериф?

Хэдли кивает.

– Ну вот, только нам, ладно? – говорю я.

Не хочу оставлять ее одну в этом старом доме, но Элли нужна помощь. Если она попросила Хэдли бежать… это было для ее защиты. Точно так же делали мои старшие братья.

– Пожалуйста, помоги ей, Коннор, – умоляет Хэдли.

Я обязан выполнить ее просьбу. Каким-то образом эта малышка поняла, что лучше всего будет обратиться за помощью ко мне. Так что теперь я не могу ее подвести.

– Я пошел. Не забудь позвонить девять-один-один и не впускай никого, кроме меня, мамы или шерифа Мендосы, – напоминаю я.

Стоит, наверное, отдельно сказать, чтобы она не впускала сюда своего отца, но девчонка и без того достаточно напугана.

– Обещаю.

Коротко обнимаю ее, потом хватаю пистолет из тумбочки у входа и бегу.

Не думаю ни о чем, кроме необходимости добраться до Элли… и как можно скорее. Нельзя останавливаться или спотыкаться. Проще было бы бежать по дороге, но напрямую через поле будет быстрее.

Я перепрыгиваю через забор, поддерживая темп, какого не задавал себе уже давно. Мне запретили бегать во время последнего назначения, но теперь у меня ничего не болит. Я бегу на чистом адреналине и желании добраться до Элли.

Инстинкты подсказывали мне, что там что-то нечисто. Если этот сукин сын навредил Хэдли в тот день, я убью его.

Напоминаю себе, что нужно держать свой гнев в узде. Чтобы переключиться, вспоминаю нашу ночь с Элли. Как спокойно она чувствовала себя в моих руках. Я держался за это воспоминание так долго, что теперь не могу смириться с тем, что этого больше не будет. Я грезил о ней столько раз, снова и снова проигрывая события той ночи и желая оказаться рядом. Я придумал сотни разных сценариев того, что произошло бы, проснись я раньше восемь лет назад. Элли была моим талисманом, и она все еще что-то значит для меня – неважно, взаимно это или нет.

Мой пульс учащается, когда я приближаюсь к дому Уолкоттов. Каждая секунда на счету, поэтому я вытаскиваю пистолет и продолжаю идти, держа его внизу.

Это дом в стиле ранчо[12], что должно в случае чего облегчить мне доступ внутрь через окно. Спереди расположено маленькое крыльцо, в эркерном окне[13]горит свет. Скорее всего, они там.

Я еще немного осматриваюсь, пытаясь определить, как лучше проникнуть в дом. Вокруг до жути тихо. Луна в небе светит ярко, давая достаточно света, чтобы я мог видеть, но оставался незаметным.

Подхожу еще ближе и вижу, как впереди на окне двигается штора.

Надеюсь, шериф уже рядом, хотя мы все-таки в Шугарлоуфе, так что черта с два я буду ждать их, чтобы войти.

Затем я что-то слышу через окно.

– Кевин, – голос Элли звучит надломленно и хрипло, – не делай этого.

– Ты думаешь, я хочу, чтобы моя жена меня бросила? Я тебя поддерживал, любил и обеспечивал, чтобы однажды проснуться и увидеть, как ты крадешь мою дочь?

Я заглядываю в окно и вижу ее лежащей на полу возле камина, пока он ходит по комнате.

Пожалуй, быстрее всего будет добраться до нее через парадную дверь.

– Я собиралась отвезти ее в безопасное место, – Элли пытается кричать, но выглядит это так, будто она едва может вдохнуть. Ее рука прижата к груди. – Больше ты меня не ударишь.

Этот мудак все-таки сделал ей больно!

Мой разум застилает ярость, и четко продуманный план идет прахом. Я прячу пистолет за пояс, подскакиваю к двери и пинаю ее с такой силой, что щепки летят. Не думаю больше ни о чем, кроме этого урода, поднявшего руку на женщину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фамилия героя Эрроуд (англ. Arrowood) содержит в себе корень arrow – «стрела».

Вернуться

2

United States Navy SEALs – основное тактическое подразделение Сил специальных операций ВМС США. На русский язык Navy SEALs часто переводят как «морские котики».

Вернуться

3

Вероятно, речь идет об американском военно-транспортном самолете Lockheed C-5 Galaxy.

Вернуться

4

Сокр. от программы Basic Underwater Demolition/SEAL – название тренировок ВМС США. Курс BUD/S длится шесть месяцев и считается самым сложным в военной подготовке.

Вернуться

5

Городское поселение, расположенное в округе Люцерн, штат Пенсильвания, США.

Вернуться

6

Примерно 121 гектар.

Вернуться

7

Примерно 188 сантиметров.

Вернуться

8

Период тренировок бейсбольной команды до начала игр.

Вернуться

9

Город в штате Флорида, США.

Вернуться

10

Герой американских комиксов и мультфильмов, похожий на моряка средних лет со своеобразной манерой речи и непропорциональными руками.

Вернуться

11

Телефон экстренных служб, объединяющий спасателей, скорую помощь, полицию и тому подобные структуры на территории США и Канады.

Вернуться

12

Архитектурный стиль, зародившийся в США. Дом в стиле ранчо отличает низкая посадка, а также простая, горизонтально вытянутая и открытая планировка.

Вернуться

13

Эркер – часть помещения, выходящая из плоскости фасада, частично или полностью остекленная. Эркеры бывают разных форм и позволяют увеличить внутреннее пространство жилища.

Вернуться