Анна Блейк
Все оттенки боли

© Блейк А., 2025

© ООО «Издательство „АСТ“», 2025

* * *

Мужу.

Все дороги в этом мире должны были привести к тебе. Спасибо тебе за все.

Люблю.

Пролог

Взрослая жизнь наступает внезапно. Вчера ты ходил в школу, страдал из-за плохих оценок. Сегодня кровь отца на твоем лице, в глазах – отражение последствий предательства.

Вчера тебя переполняли свобода и счастье. Сегодня – реальность сковывает по рукам и ногам.

Вчера у тебя было будущее, и оно безупречно и светло. Сегодня – ты орудие в чужих руках.

Такова жизнь.

Таков круговорот событий.

В память навсегда врежутся слова, сказанные перед тем, как отец нажмет на злополучный курок и вынесет себе мозги:

«Никому никогда не доверяй. Научись влиять на людей. Строй свою империю. Не ищи счастья, а ищи власть. И не дели ее ни с кем».

Глава первая
У меня появляется гипотеза

I

Через две недели после аварии

Июль 2004 года

Треверберг

Тонкий ритмичный писк бил по вискам и черепу, давил на глазницы, лишал дыхания и самообладания. Или жизни? Хотелось открыть глаза, вздохнуть, но не получалось – что-то застряло во рту, не позволяя шевелить губами. Впрочем, сил даже на это тоже не было. Он мог лишь слышать писк и тихое жужжание, гудение, нестройными волнами расползавшееся по пространству. Эти звуки входили в резонанс с чем-то в груди, от этого становилось щекотно и больно.

Щекотно и больно.

Он хотел встать, сбросить с себя чудовищный вес, который пригвоздил бесчувственное тело к постели, не позволяя дышать, но ничего не получилось. Вокруг царила тьма. Волнами накатили паника и тошнота. Он собрал все силы, чтобы дернуться, высвободиться, но не смог. Почему так темно? Что за звуки?

Что происходит?

Писк.

Шуршание.

Гудение.

Пустота и тьма. Что-то перекрывало гортань. Воздух с привкусом металла, хотя он, кажется, и не дышал.

Сам не дышал.

Черт.

Узнавание навалилось на него чудовищным грузом, разметав остатки самообладания. Однажды он уже находился в подобном состоянии, уже висел на волоске.

Что произошло?

– Тише, тише.

Чья-то ладонь коснулась его руки, и от этого прикосновения тело пронзило током. Голос казался смутно знакомым, но он не мог собраться настолько, чтобы вытащить из памяти нужный образ, нужное имя. Обычно безупречно откликающийся на его призывы мозг молчал, превратившись в вату.

– Тише, – повторила женщина, убирая руку.

Если бы он мог, то закричал бы, взмолился бы, чтобы она вернула свою теплую ладонь – без нее он снова падал в мертвую бездну одиночества и отчаяния.

– Аксель.

Ее шепот скользнул по щеке, вызывая неприятное онемение на коже и одновременно успокаивая. «Аксель». Осколки личности, раздробленные болью, травмой – он не сомневался, что травмой, – вынужденной беспомощностью, с щелчком встали на место.

Его зовут Аксель Грин. Он спецагент в организации, которая публично именуется Агентством и представляет собой местный, тревербергский, вариант ФБР, а на самом деле является международной военной организацией. Он бывший детектив полиции, лучший в своем деле. По меньшей мере он сам в это искренне верил… до недавних событий. Он тот, кто специализируется на выслеживании преступников, которых больше никто не в состоянии найти.

– Я позову врача, – сообщила женщина. По логике вещей она должна была уйти, но, скорее всего, просто нажала кнопку вызова. – Ты был без сознания почти две недели. Но теперь все хорошо. На глазах повязка, зрение не пострадало, пусть вынужденная тьма тебя не пугает, после операции оставили так. – «Операции?» – Ты не можешь говорить – ты на ИВЛ. Сейчас трубку уберут, потерпи немного, пожалуйста. – «ИВЛ». – Теперь все будет хорошо.

На последней фразе ее голос снова упал до шепота, и Грин почувствовал прикосновение к пальцам левой руки. Женщина сидела слева от него. Значит, он в больнице. Почему-то не сомневался в этом. Только вот никак не мог понять, что с ним произошло? Как оказался здесь? В теле ощущалась смутная тупая боль. Типичное – когда ты на морфине, а боль перешла порог, с которым справляются лекарства. Значит, больше нельзя. Значит, травмы серьезные. Настолько, чтобы проваляться в коме две недели, проснуться и чувствовать боль сквозь анестезирующие препараты. Руки, ноги, грудь. Голова. Гудело и болело все. Или ему передаются вибрации аппарата?

Черт его знает.

Он не ощущал в себе достаточно сил, чтобы просто сжать руки в кулаки. Но, видимо, смог пошевелиться – женщина успокаивающе погладила его по пальцам.

Открылась дверь. Он определил это по характерному звуку и поднявшемуся сквозняку.

– Наш герой очнулся?

Еще один знакомый женский голос.

– Доктор Тайлер, – а, понятно, почему знакомый, – он точно пришел в себя.

– Сейчас проверим.

Фей Тайлер осторожно сняла с его лица повязку. Сразу стало светлее, но открыть глаза он не решился, зная, как это больно – из тьмы вырываться к свету без переходного этапа.

– Детектив Грин, мне нужно проверить реакции. Вы перенесли несколько сложных операций, я хочу убедиться, что мои коллеги собрали вас правильно. Пожалуйста, откройте глаза.

Если бы мог, он бы покачал головой. Но предпочел подчиниться. Открыл. И тут же зажмурился – свет хуже кинжала. Да еще этот дьявольский фонарик врача.

– Еще, – приказала доктор Тайлер.

«Гори в аду, стерва». Но повиновался. На этот раз свет был мягче – в глаза ему не светили. Но зрение подводило. Он расплывчато видел белый потолок, верхушки аппаратов, кусочек окна, но все это пикселило, как будто кто-то забыл протереть объектив камеры, прежде чем снимать. Моргнул. Еще раз. Лучше не стало. Теплая рука доктора коснулась его щеки, заставляя опустить глаза. Фей Тайлер склонилась к нему. Он узнал ее даже сейчас, когда почти не различал черт. Однажды она уже вытащила его – да и не только его. Видимо, пришло время повторить.

– Реакции в норме. Мисс Рихтер, пожалуйста, выйдите в коридор. Я скажу, когда можно будет вернуться.

«Мисс Рихтер?!»

– Детектив, – мягко проговорила доктор Тайлер. – Все вопросы будут потом. В том числе такие, как «что эта женщина делает в моей палате». Сейчас мне нужно отключить аппарат и посмотреть, справятся ваши легкие или нет. Я понимаю, что вы не тот человек, который после аварии оставит езду на мотоцикле, но, честное слово, я давно не видела, чтобы после такого человек выживал. И не надо делать вид, что не понимаете, я по глазам вижу – понимаете.

Он что, разбился на мотоцикле?

Исключено.

Этого не могло быть.

Снова скрипнула дверь, кто-то вышел, кто-то вошел. Но Грин смотрел только на Фей Тайлер, словно пытался проникнуть в ее разум и вычитать там жестокие, но нужные ему строчки диагноза.

– Скажите спасибо вашему шефу, мы получили вашу медицинскую карту, в том числе записи о первых операциях. Это помогло не свернуть вам мозг окончательно. Сейчас будет неприятно.

Она что-то сделала с трубкой, послышался свист. А потом будто бы из самого нутра потянули. Всего лишь вытаскивали трубку, а ему казалось, что рвут на части легкие. Грин замер. Хотя кого он обманывает? Он и так лежит здесь безвольным трупом. Наконец в горле стало пусто. Он прикрыл глаза.

«Здравствуйте», – чужим голосом проговорил Грин.

Не проговорил. Подумал. Сказать ничего он не смог. Фей села рядом.

– Грин, дышите.

Он что, не дышал? Вроде дышал. В горле саднило, во рту было сухо, отчаянно хотелось пить. Но вместо этого ему нужно было протолкнуть воздух в легкие. Самому. Он очень медленно и осторожно попытался это сделать, чувствуя лишь недостаток кислорода. Получилось? Или нет? К груди прикоснулся гладкий фонедоскоп.

– Хорошо, – пробормотала доктор Тайлер. – Очень хорошо.

Он снова открыл глаза.

– Сейчас я попробую дать вам воды. Немного. Организм в ней не нуждается, вы все получали через капельницы. Но я знаю, вам хочется.

Он моргнул, соглашаясь.

– Грин, вы можете со мной поговорить.

Моргнул. Дважды. Нет. Не получается. Или получается? Просто надо вспомнить?

Он услышал тихий смешок, а потом рука врача скользнула под затылок, приподняла голову и поднесла к сухим губам пластиковый стаканчик.

– Аккуратно.

Господи, какая же вкусная вода! Он с трудом сделал пару глотков, но это было невероятно. Внутри вспыхнуло чувство, подозрительно напоминающее эйфорию. Но Аксель быстро себя осадил. Нашел чему радоваться.

– Что со мной произошло?

– О! Такая длинная фраза. Вы молодец, детектив.

– Агент.

– Шикарно. – Доктор Тайлер рассмеялась. – Лия, иди. Не грей уши. Скажи мисс Рихтер, чтобы зашла минут через десять.

– Да, доктор.

Аксель осторожно повернул голову. Взгляд постепенно фокусировался, он начал различать черты лица доктора Тайлер. Она изменилась за время, пока они не виделись. В волосах блестели редкие нити седины, а взгляд стал холоднее. Врачи, что с них возьмешь?

– Вы попали в аварию. Что именно ее спровоцировало – неизвестно. Не мое дело строить гипотезы, это ваша работа – устанавливать причины происшествий. Но вы потеряли много крови. У вас семь переломов, травма головы, сотрясение, осложненное предыдущей травмой. Вам зачитать полный список?

– Нет. Только сухой осадок.

– Вам нужно учиться ходить.

– Позвоночник?

– Ушиб. На удивление нет перелома. Вас спасла «черепашка». При падении вы зацепились ногой за мотоцикл, и он проволок вас тридцать метров от места аварии. По дороге раздробил кости правой ноги.

– Шикарно.

– Ну, все срастается. Операции мы провели.

– А что здесь делает мисс Рихтер?

– Это вы у нее спросите, – хохотнула Тайлер. – Она явилась сюда через час после того, как привезли вас. Выгнать не получилось.

Аксель устало прикрыл глаза. Этот короткий разговор вытянул из него душу и лишил остатка сил.

– Морфий не действует? – чуть слышно спросил он.

– Предельная доза, надо снижать.

Он сжал зубы. Судя по всему, с челюстью тоже что-то было не так, но уже все поправили. Или нет? Черт разберет.

– Хорошо.

Аксель не мог поймать воспоминание, не мог сосредоточиться на том, что было действительно важно. Он мастерски управлял мотоциклом. Случайная авария исключена. С учетом того, какое дело они вели последнее время, случиться могло все что угодно. Он подобрался слишком близко?

От напряжения голова взорвалась болью. Привычной болью. Почти такой же, которая мучила его после армии. Только сейчас почему-то терпеть не удавалось – и Грин сдался. Погруженный в себя, он не заметил, как из палаты исчез врач, а вместо него появилась Теодора Рихтер. Она спокойно заняла место доктора Тайлер, наклонилась над ним. Аксель с трудом перевел на нее глаза. И удивленно замер, поражаясь сразу двум вещам: ее непостижимой красоте и страшной бледности. Никакого лоска. Изможденное лицо человека, который пережил чудовищный стресс.

Почему?

Из-за него?!

Аксель старательно избегал любых контактов с ней после ее попытки поцеловать его в минуту слабости. Погрузился в работу. Их редкие встречи носили светский характер. И оба мастерски держали лицо. Теодоре не привыкать, а Грин… Грин не мог себе позволить открыться кому-то снова. Но теперь она здесь. Словно этого года не было. Словно он снова вытаскивает ее из лап фанатика, а она внезапно открывает ему душу.

В груди стало теплее – вопреки всему.

– Аксель, – чуть слышно прошептала Теодора, коснувшись его руки. В ее глазах выступили слезы. Если бы мог, он бы поднял руку, чтобы их стереть. Но он не мог! Ничего не мог.

Разбитая кукла.

– Теодора.

Ее имя упало между ними. В палате повисла тишина. Образ железной леди Треверберга расплывался перед глазами. Клонило в сон, но Грин боялся уснуть, боялся снова разорвать связь с реальностью, ведь он только вернулся.

– Слава богу, ты жив.

Свободной ладонью она закрыла свое лицо. Плечи мелко затряслись, длинные волосы рассыпались шелковистой волной. Не выдержав, Грин закрыл глаза. Ее тонкие холодные пальцы сжимали его кисть. А он не мог ответить. Ничем. Ни касанием, ни словом. Сознание мутилось, тело не слушалось.

На чувства сил не осталось. Он знал себя. И понимал, что именно сейчас уязвим. Он слаб, защита отсутствует. И он может натворить бед, если эта маленькая женщина немедленно не уйдет. Но она не уходила. Погружаясь в тяжелый медикаментозный сон, Аксель чувствовал прикосновение ее пальцев, слышал тихие всхлипы и – о чудо – ощущал тонкий свежий аромат ее волос.

II

Через 6,5 месяцев после аварии

Январь 2005 года

Треверберг

– Я сказал «нет».

– Аксель, я не понимаю.

В трубке раздалось нервное покашливание, и она замолчала на полуслове. Этот разговор Теодора посмела завести во второй раз. В первый – когда Акселя отправили после больницы домой и встал вопрос о том, что нужна помощница – он почти не ходил сам. И теперь, когда он уже встал на ноги, но все еще мучился от приступов сокрушительной боли. Теодора просто хотела быть рядом! Что в этом такого? Да, их ничего не связывает и ее присутствие в больнице стало для Грина настоящим шоком. Но Рихтер впервые запретила себе думать. Она впервые отказалась от действительно важных рабочих задач в угоду внезапно пробудившейся интуиции – она просто должна быть с ним рядом. В ту ночь, когда позвонил хороший знакомый из числа бесконечных соглядатаев отца и сообщил ей, что детектив Грин разбился на мотоцикле, Теодора решила, что умирает. Она буквально почувствовала, как остановилось сердце. Телефон выпал из рук, неловко приземлился аккурат на угол стола, отчего по экрану пошли трещины, а она застыла в немом трансе. Сказанное в одном предложении «Грин» и «разбился» было так же несочетаемо и ужасно, как «горячий снег».

После похорон ее бывшего возлюбленного Самуэля Муна, отношения с которым зашли в тупик задолго до его передозировки и смерти прямо посреди оргии с очередным набором девиц из фанаток эпатажного художника, общение с Грином практически сошло на нет. Он на несколько месяцев умчался в какую-то командировку, уволился из полицейского управления и исчез с радаров. Пока они не пересеклись на приеме в честь дня Треверберга. Увидеть деловой костюм на Грине Рихтер ожидала в последнюю очередь. Причем костюм удивил ее больше, чем само присутствие детектива на светском мероприятии.

Она не удержалась. Подошла сама. Впервые обратилась к нему после момента, когда, обессиленная эмоциями, попыталась поцеловать, а он не позволил. Аксель ответил приветливо и с той вежливостью, которую невозможно перепутать ни с чем.

«Держитесь подальше».

В тот момент она впервые почувствовала странный укол в сердце, который списала на боль от уязвленного самолюбия: Рихтер не чувствовала недостатка внимания. За ней вечно ходили толпы мужчин всех категорий. От молоденьких и смазливых, которые надеялись, что успешной женщине нужен лишь хороший сексуальный партнер и служанка в брюках, до серьезных бизнесменов, рассчитывавших не только вклиниться в империю Рихтеров, но и добраться до отца Теодоры. Дональд Рихтер не спешил заключать контракты с новыми людьми, так почему бы не воспользоваться дочерью?

Как бы там ни было, они с Акселем поговорили. Грин даже учтиво поцеловал ей руку, а потом испарился в толпе, сославшись на занятость. Видимо, работал.

Какая работа на празднике?

Потом было еще несколько встреч. И вот – это сообщение: Грин в больнице. И ее проняло. Поспешно отменив все встречи, она организовала себе двухнедельный отпуск, имитировала отъезд на Канары, а сама закрылась в госпитале, доверившись только одному из телохранителей, который помог соблюсти конфиденциальность. Самым сложным было объяснить доктору Тайлер, что, во-первых, никто не должен к ней лезть, а во-вторых, она имела право находиться рядом с впавшим в кому детективом. На самом деле, конечно, не имела. Но что-то в глазах молодой женщины заставило доктора Тайлер смягчиться. Фей позволила Теодоре остаться. Подобный разговор пришлось выдержать и с женщиной, представившейся агентом Стич, новой напарницей детектива из неизвестной Теодоре организации. Арабелла Стич выдала ей пропуск и предупредила охрану о присутствии посторонней в палате. Это все походило на настоящее чудо.

И началось ожидание. Бесконечные дни и ночи наедине с неподвижным мужчиной. Теодора пыталась с ним разговаривать. О чем? О бизнесе, о себе. Рассказывала про то, что пришлось продать агентство по организации праздников, потому что сил на поиски замены Мейсону не осталось. Неожиданно для самой себя рассказала про отца, про то, как ей не хватало общения с ним. Про то, что до сих пор не смогла наладить контакт с братом, поэтому сама создала себе семью в бизнесе. Она говорила и говорила. А когда уже закончились слова, начала петь.

И тогда впервые что-то изменилось. Под влиянием ее голоса Грин пошевелился. Но прошел еще день. И еще. Она пела, доводя себя до истощения. Колыбельные, романсы о любви, арии из мюзиклов. Тихонько, чтобы не слышал никто за пределами палаты. И вот Грин пришел в себя. Когда она вернулась в палату после его очередного разговора с врачом, Аксель встретил ее таким холодным взглядом, что Теодору отбросило на двадцать лет назад. Она снова маленькая девочка, которая разбила любимую мамину вазу, а отец смотрит на дочь сверху вниз. И кажется, он ее просто убьет. Ничтожную, неуклюжую, нескладную девчонку, методично истреблявшую память о горячо любимой им женщине.

– Вам не нужно здесь находиться, – хриплым, будто расколовшимся голосом произнес он вместо приветствия.

Она проигнорировала.

Села рядом. Упрямо положила пальцы на его исхудавшую руку. По телу Грина пробежала дрожь, скрыть которую он не смог – и просто закрыл глаза, снова превратившись в неподвижную мумию. Они молчали. Время шло. Ее ладонь на его руке. Писк мониторов. Тишина. И, несмотря на то, что он явно не обрадовался ее присутствию, Теодора ощущала себя спокойно. Спокойнее, чем в собственном офисе. Спокойнее, чем дома. Размышлять на эту тему она себе не позволяла. Но в тот же вечер ей пришлось уйти – к Грину пришли коллеги. Ее бесцеремонно выставили за дверь. А потом не позволили вернуться: «Аксель просил вас уйти. Вам действительно нужно отдохнуть, мисс Рихтер».

«Отдохнуть».

И вот теперь они снова разговаривали, пусть и по телефону.

– Мисс Рихтер… – сказал ей Грин.

– Теодора, – прервала она. – Бога ради, Аксель…

Она не договорила. Что она должна сказать? Их ничего не связывает.

– Пожалуйста… – Его голос упал до шепота. – Не нужно.

И она сдалась. Слезы выступили на глазах, Тео устало коснулась ресниц и почувствовала липкую влагу. Руки задрожали, захотелось уткнуться в чье-то плечо и разрыдаться. Кажется, она обречена быть успешной и псевдосчастливой в бизнесе. И одинокой в жизни.

В эту минуту Теодора подумала о том, что начала понимать отца.

– Хорошо. Если решишь поговорить – просто позвони.

Она сбросила звонок, подхватила сумку и вылетела из кабинета, не посмотрев на встревоженно окликнувшую ее секретаршу. Теодоре захотелось поговорить с отцом. Поделиться переживаниями с единственным на этой гребаной планете родным человеком, который знает по себе, через что она проходит каждый день.

До старой половины она домчалась за полчаса. Треверберг как будто чувствовал ее состояние – пробки испарились, она пролетела по зеленому коридору и остановилась только перед коваными воротами. Особняк Рихтеров раньше казался ей мрачным одиноким замком. А сейчас она понимала, что едет домой. За защитой и поддержкой, которую Дональд никогда не мог ей дать. Но может быть, что-то изменится?

Кто, если не он?

Надежда начала угасать, когда на парковке перед домом она обнаружила незнакомый автомобиль. Достаточно элегантный, чтобы предположить, что за рулем женщина. Но развернуться и уехать Теодора не успела – на пороге вырос управляющий. Он улыбнулся молодой хозяйке так, как мог он один, и Теодора поняла, что капкан захлопнулся. Войти в дом придется.

– Отец не один?

Управляющий покачал седовласой головой.

– Принимает гостью.

– Значит, мне лучше уехать.

– Мистер Рихтер не одобрит ваш побег, мисс.

Конечно, не одобрит. И приезд не одобрит, и побег не одобрит. И само ее существование. Размазанная неудавшимся разговором с детективом Грином, о чувствах к которому она пока была не в состоянии размышлять, но ее сердце разрывалось от боли при мысли, как ему сейчас тяжело и плохо, Тео не нашла в себе сил противостоять воле отца. Приехала за поддержкой, а оказалась на плахе. Как всегда.

Единственный случай, когда она вышла победителем из общения с отцом, был несколько лет назад. Теодора вернула долг за обучение. Дональд активно возражал, ругался, говорил, что имеет право оплатить образование дочери, но она была непреклонна. Он принял деньги. И впервые за двадцать пять лет позволил себе ее обнять.

Наверное, сейчас она надеялась примерно на такое. Только вот не учла – тогда она проявила себя как бизнес-леди, достойная наследница рода Рихтер (даже если она не наследница). А сейчас приползла сюда как дочь. Как побитая собака.

– Как хоть гостью зовут? Я ее знаю?

Светлые глаза управляющего интригующе сверкнули.

– Вы ее знаете. И будет хорошо, если никто больше не узнает. Мистер Рихтер осознанно дает вам шанс подтвердить право на его доверие.

«Право на его доверие».

Господи боже.

Дональда Рихтера и Эллу Уильямс, известного мецената, общественного деятеля и жену министра здравоохранения Треверберга, Теодора нашла в гостиной. Они сидели на диване, как старые друзья, и о чем-то негромко переговаривались. Расслабленная поза, непозволительная близость. Что нашло на отца, когда он связался с замужней женщиной? Да к тому же почти своей ровесницей. Обычно он предпочитал девочек помоложе. Порой даже младше Теодоры.

Элла улыбнулась максимально очаровательно и почти даже не фальшиво.

– Мисс Рихтер! – воскликнула она хорошо поставленным, звучным и, надо признать, приятным голосом. Она могла бы петь. – Какой приятный сюрприз.

– Теодора.

Отец глянул на дочь поверх очков. Он был расслаблен, даже весел. Дональд Рихтер и хорошее настроение? Подождите! Резко сменился сезон? Снег пошел посреди лета? Это что вообще такое?

Не показывая волнения, Теодора спокойно прошла в гостиную и опустилась в кресло напротив них. Служанка тут же принесла жасминовый чай с печеньем и испарилась.

– Не ожидал тебя увидеть.

– Не думала, что приеду. Извините, если нарушила ваше…

– Все хорошо, – прервала миссис Уильямс, сверкнув ослепительной улыбкой. – Мы просто беседуем.

Звучит как «это не то, о чем ты подумала».

– Ты продаешь рестораны? – вдруг спросил отец.

Тео вздрогнула. О своем решении избавиться от части активов она ему не рассказывала. В целом и не должна – у него в ее бизнесе не было ни одной акции.

– Хочешь купить? – спросила она вместо прямого ответа на вопрос. Об этом как-то не подумала. Вряд ли отец решит погружаться в нюансы ресторанного бизнеса, но почему бы нет?

– Не думал об этом, – спокойно ответил Дональд. – Просто не понимаю, почему ты решила сбросить коней и пойти по жизни пешком?

Это что-то новенькое.

Она пожала плечами.

– Я оставляю за собой «Треверберг Плазу» вместе с рестораном и один ночной клуб. Мне достаточно. Я показала, что способна в сжатые сроки выстроить любую сеть и заставить ее работать.

– То есть это была просто демонстрация.

Тео пригубила чай и холодно улыбнулась. Она старалась не замечать, как наманикюренные пальчики Эллы легли на плечо отца, чьи глаза приняли такое привычное выражение ледяной надменности. В этом весь Дональд Рихтер. Только уже через мгновение он бросил взгляд на женщину рядом, и у Теодоры перехватило дыхание. Аксель на нее так не смотрел никогда. А взгляды других мужчин значения не имели.

– Возможно, – уклончиво ответила она, прекрасно зная, что игнорировать вопросы отца нельзя. – Ты против продажи бизнеса?

– Я не имею права быть против, – отозвался Дональд, с трудом отрывая взгляд от кокетливо покрасневшей Эллы. – Просто удивлен. Не думал, что ты так легко сдашься.

Ну вот. Началось.

– Я пришлю бумаги. Если хочешь, выкупи рестораны. Но свое решение предпочла бы не обсуждать.

– Видишь, Элла? – с улыбкой произнес Дональд таким тоном, что Тео захотелось сбежать. – Так было всегда. Железная леди Треверберга сполна оправдывает это звание и в семейном кругу. Все решила, все уже сделала. Прийти за советом – зачем?

– Не будь таким жестоким, Дональд. Как будто ты сам поступал когда-то иначе.

Он негромко рассмеялся, а Тео вдруг почувствовала искреннюю благодарность. Видимо, эта женщина обрела над ее отцом безграничную власть, раз могла так с ним говорить.

– Действительно, – сказал он. – Тео, так зачем ты приехала?

«Тео»?

– Я…

Она замялась и снова нивелировала возникшую паузу с помощью чая. Внимательный взгляд отца остановился на ее лице, из него пропал холод, но и тепла она там не разглядела, лишь отчуждение. Теодоре бы хотелось сесть рядом, взять его за руку и впервые попросить совета. Что ей делать? Что он делал, когда умерла мама? Почему-то она чувствовала себя так, будто с ней произошло что-то похожее. Одинокой и брошенной, сломленной несправедливостью мира. И отчаянно не понимала почему. У нее было все хорошо, а потом партнер оказался фанатиком и убийцей, бывший любовник сгорел в наркотиках, а мужчина, рядом с которым она внезапно позволила себе ощутить себя женщиной, прямым текстом велел ей держаться подальше.

По чему она тоскует? Лично по Грину или по собственным ощущениям рядом с ним? Ответа на этот вопрос не было.

– Извини. Я могу уехать, если…

– Нет, Теодора, – вступила в разговор Элла. – Это мне, к сожалению, нужно уехать.

Она встала, смело наклонилась к Дональду, поцеловала его в губы, улыбнулась и вышла. А Тео так и застыла, приоткрыв рот. Кажется, она впервые увидела, чтобы отец кого-то целовал. Она перевела взгляд на Дональда, но тот уже посуровел.

– Ты же понимаешь, что все увиденное должно остаться между нами.

– Ты сошел с ума. Мистер Уильямс – друг мэра. Зачем так рисковать?

Она выпалила это и заткнулась. Рихтер не терпел замечаний. Но он лишь устало улыбнулся.

– Я понимаю. Ты хотела поговорить?

Тео покачала головой.

– Пожалуй, нет. Но… пап, можно я останусь на ночь?

Мужчина посмотрел на нее с немым напряжением. Ничего не сказал. Кивнул и вышел из гостиной.

III

Через две недели после аварии

Июль 2004 года

– Что ты помнишь?

– Да что ты вцепилась в меня, как клещ?

Арабелла фыркнула и посмотрела на Грина поверх очков. Он полулежал на медицинской койке, с трудом подбирая такое положение, чтобы не взвыть от боли. Дозу морфина снижали. Терпеть становилось сложнее с каждой секундой, а напарница устроила настоящий допрос с пристрастием. Стич умела вытряхивать информацию лучше любого из агентов. У нее нюх на фальшь, усиленный отбитой напрочь эмпатией. Если нужно что-то выяснить, ей просто плевать на чужое состояние. Когда-то и он сам был таким. А потом смягчился на гражданке. Только вот дела последних лет напомнили, кто есть кто, а переход в Агентство под крыло бывшего военного шефа и агент Стич в качестве напарницы и наставницы быстро напомнили, кто он такой на самом деле. Акселю начало нравиться происходящее, он снова почувствовал вкус работы и вошел в долгожданный ритм расследования, который затмевал все остальное.

Все было прекрасно. Даже очень.

До последних событий.

Но сейчас Арабелла допрашивала его. Его! И подобрала не самый удачный, надо сказать, момент, когда тело разрывалось от боли, а душу царапали коготки после ухода Теодоры. Аксель одновременно чувствовал себя виноватым мудаком и оскорбленной невинностью и не понимал, как в этих противоречиях обрести баланс. Хотя бы временный и фальшивый. Физическая боль отвлекала от размышлений, а Стич явилась прямиком из ада, чтобы его добить.

– Аксель, это важно, – максимально спокойно и проникновенно проговорила она. – Ты понимаешь, что тебя пытались убить?

– Ну да. Не удалось же?

– Тебя спас чертов экип!

– Поэтому я трачу треть зарплаты на экипировку, Белла! – вспылил он и вздрогнул от ослепительной вспышки. Рано, рано дергаться, нужно лежать неподвижно. – Я не помню. Не помню ничего. Что говорят свидетели?

Она снова фыркнула.

– Мы опросили примерно двести человек. Всех, кто видел тебя в тот день, или почти всех. Но на проклятой лесной дороге никого не было. Зачем ты помчался в лес?

– Мне нужно было подумать.

– Подумал?

Он попытался нахмуриться, но голову снова свело от боли. Прикрыв глаза, Грин усилием воли расслабил плечи. Сделал несколько глубоких вдохов, дождался, пока сознание прояснится, и тогда посмотрел на Арабеллу.

– Кажется, они что-то натянули через дорогу, – негромко заговорил он. – У некоторых есть тупая привычка натягивать лески между деревьями, чтобы мотоциклисты не носились по лесам, не вытаптывали тропинки. Люди часто гибнут или становятся инвалидами. Я не мог просто так потерять управление мотоциклом. Но я ничего не видел. Мотоцикл напоролся на какую-то преграду и пошел юзом. Я отключился где-то по дороге.

– Это явно не случайно произошло. Ты часто мотался к озеру, тебя вычислили и решили устранить.

– Наш противник – бог?

Стич сняла очки, устало потерла переносицу. За это время в Агентстве перерыли тонну информации, но к разгадке не приблизились. Порой действительно казалось, что им противостоят неведомые силы. Только вот опыт подсказывал: когда преступник выглядит неуловимым, он уязвим. Именно в этой неуловимости скрывается ответ на вопрос, как его обнаружить и прижать. Нужно лишь серьезно подумать, проанализировать факты. Найти закономерности.

Дело техники.

Аксель очень медленно, наученный горьким опытом, поднял руку и в свою очередь коснулся переносицы. Каким-то чудом нос он не сломал. Повредил челюсть, руки, ноги, получил ушиб позвоночника, пару сломанных ребер и продырявленное легкое. У него были все шансы погибнуть. И погиб бы, если бы не Арабелла, которая, не сумев дозвониться, подняла на уши все Агентство. Его обнаружили вовремя. Еще несколько часов – умер бы.

– Тебе надо восстановиться и вернуться к работе. Вовремя ты перешел в Агентство. Старсгард удавился бы за расширенную страховку и компенсацию. Ведь формально ты был на службе. Агент может «думать» в любой части Вселенной, так?

– Мы всегда на работе.

Агент Стич опустила очки и улыбнулась напарнику. А потом протянула руку и коснулась его неподвижно лежавшей поверх простыни правой ладони. Левую он аккуратно отнял от лица и опустил на грудь, а потом посмотрел на коллегу.

– Меня мастерски вывели из строя. А это значит только одно. Пройди по шагам последние недели работы. Где мы были, с кем говорили. Кто что мог заметить и кому донести. Предположи, что в Агентстве крот. Это была реакция на что-то. Но вот на что именно?

– Да на тебя, Грин, – устало ответила Арабелла. – На тебя была эта реакция.

Он вздохнул.

– Проверь.

Стич кивнула. Несмотря на разницу в возрасте, положении в Агентстве и опыте оперативной работы, она всегда слушала и ценила его мнение, ценила его подходы, которые традиционно напрягали руководство в полиции. Для Агентства не существовало границ и правил. Задача должна быть выполнена любой ценой, а все остальное – лирика.

– Посмотрю. Иногда мне кажется, что мы сделали неправильный вывод. Кукловод не может жить в Треверберге. Он не настолько удобно расположен, чтобы организовывать убийства по всей Европе, у нас и на Аравийском полуострове. Здесь сложнее спрятаться.

Он не нашелся с ответом. Еще одна тема, которую лучше не трогать, пока мозги не оправились от аварии. Сложная тема. Они с Арабеллой много спорили, обсуждая тончайшие нюансы разномастных дел. Последнее расследование Грина в полиции доказало, что на убийц оказывалось психологическое воздействие. Доктор Аурелия Баррон, судебный психолог, психиатр и руководитель единственной частной судебно-психиатрической клиники строгого режима, где отбывали наказание преступники, признанные недееспособными на фоне психического расстройства, подтвердила, что имел место гипноз. Но пробиться сквозь него не смогла. Это могло говорить о двух вещах. Либо гипнотизер был сильнее. Либо влияние слабее. Если предположить второй вариант, то тот, кто заварил всю эту кашу, лишь помогал человеку пройти через базовое табу на убийство. Подталкивал их на путь, на который они уже ступили сами, превращая потенциального садиста в серийного убийцу.

– Надо все упростить, – прошептал Грин.

– Что?

– Мы все время усложняем. Наделяем Кукловода божественными силами, IQ 220, смотрим на него снизу вверх и открыв рот ждем новых шагов. А он человек. Может, не совсем обычный, может, чуть разумнее большинства – но человек. Значит, у него есть цель. И он может ошибаться. Арабелла, нам надо начать с начала. С самой первой установленной серии. Выписать места убийств, имена, краткие характеристики жертв и даты.

Она с легким удивлением изогнула бровь.

– И все? А как же способ убийства? Как же…

– И все. – Он сдержанно кивнул. – Если вспомнить последнее мое дело, мы все время путались, почему вроде бы один и тот же убийца так по-разному преподносит свою деятельность. С каким апломбом была обставлена смерть Анны Перо и как обыденно остальные. Это не просто так. Возможно, дело в том, что для Кукловода значение имеет…

– …только первый труп, а серия – это маскировка. Так, что ли?

Еще один кивок. В висках мерзко закололо.

– Это гипотеза. Но ее стоит проверить.

– Я подготовлю. А ты поправляйся. Ты нам очень нужен, Грин.

Он хохотнул.

– Да уж я помню, как вы забрали меня из управления, даже не спросив.

Агент Стич не ответила. Ее лицо озарила улыбка, но тут же померкла, уступив место привычной задумчивости.

Когда за напарницей закрылась дверь, Аксель опустил спинку кровати и вытянулся, превозмогая боль. Какое, оказывается, чудо просто дышать. Тело требовало нагрузки. Он не привык к постельному режиму и с ужасом понимал, что физическую форму будет восстанавливать не один месяц. Хотя для начала ему следовало бы просто научиться заново ходить.

Проклятие.

Грин стиснул зубы и чуть не вскрикнул от пронзительной боли.

Твою мать.

Как это все надоело.

IV

Через 6,5 месяцев после аварии

Январь 2005 года

– М-да, – снисходительно протянул Карлин, проследив взглядом за полетом телефона, который Грин запустил в стену. – Разбить «Нокию» – это нужно уметь. Что тебя так разозлило?

Аксель вскинул на друга яростный взгляд, но ничего не сказал. Надо досчитать до десяти. А еще лучше продолжить разговор только через два часа и двадцать три минуты – тогда, когда он выпьет очередную таблетку и боль немного отпустит. Впрочем, Марк Элиран Карлин, руководитель отдела психиатрической экспертизы, профайлер и ученый, в покое не оставит. И он единственный, чье присутствие Аксель мог терпеть в минуты слабости и боли. То есть почти всегда после выписки.

Почти всегда.

Телефон беспомощно достиг угла стола и упал на пол.

– Сдох? – флегматично спросил Марк.

– Надеюсь, – все-таки выдал Грин, сжав зубы и почти не кривясь. Челюсть ему залатали знатно. Как и все остальное. Мелкий шрам был виден, но лица не портил. Очередная белесая полоска на коже. Заживет. Или нет.

– Что тебя вывело из себя на этот раз?

– Она не понимает.

– Ты не объясняешь, поэтому она не понимает, Грин.

Аксель уронил лицо в ладони и замер. Через несколько минут он медленно выпрямился, провел пальцами по отросшим светлым прядям и посмотрел на друга. Это был серьезный мрачный взгляд человека, который уже давно принял неприятное решение. Карлин глаз не отвел.

– Рядом со мной находиться опасно.

– Чушь, – изогнул бровь Марк. – Ты просто не можешь себе позволить показать слабость женщине, которая тебе нравится.

Грин фыркнул.

– «Нравится». Мне никто не нравится и не может нравиться, пока я не поймаю Кукловода. Знаешь, кто мне сегодня звонил? Николас Туттон. Его отца, Эрика, утром нашли мертвым. Тупая попытка имитации самоубийства, но, конечно, это убийство. Мужика повесили на балке в его собственном кабинете. И знаешь, что там было еще? Греческая статуэтка. Арес.

– Война.

– Именно.

– Ну а Кукловод тут при чем? Греческие мотивы популярны. Бог войны, правда, выбор странный, но и Эрик Туттон был не вполне обычным человеком.

Аксель пожал плечами.

– Не знаю.

– Туттон слишком яркая личность, его ненавидел весь Спутник-7 и Треверберг в придачу. Убить мог кто угодно. Но ты пытаешься связать все в одно дело. Знаешь, это тоже лишнее. Ты начнешь видеть связь там, где ее нет. И навредишь следствию.

Грин сдержанно кивнул, невольно соглашаясь с аргументами профайлера. Взял со стола чашку с уже остывшим чаем. Покрутил ее в руке, наблюдая за тем, как темная жидкость скользит по фарфоровой поверхности.

– Может ты прав, может, нет. В любом случае, я не…

– В любом случае тебе нужно заняться восстановлением и перестать избегать своего врача. Физиотерапия, Грин, режим, питание.

– Я должен вернуться к работе.

– Ты три месяца назад впервые встал на ноги. И не передвигаешься без костылей до сих пор. Работник года.

– Передвигаюсь! – зло бросил Аксель. – Просто не очень быстро и не очень далеко.

Их взгляды встретились. Кто из них первым расхохотался, было непонятно, но уже через несколько секунд они смеялись, сбрасывая накопившееся напряжение. Грину не мешала даже боль, мгновенно охватившая голову.

– Если серьезно, – успокоившись, заговорил Карлин, – либо уже прекрати с ней всякое общение, либо найди в себе силы поговорить. И объяснить, что с тобой происходит.

– Господи, Марк. Это же Теодора Рихтер. А я…

– А ты лучший детектив этого проклятого города, – оборвал Карлин. Женившись во второй раз, он перестал подбирать слова. Прямолинейный, каким раньше был сам Грин, он доводил друга до исступления. Но, кажется, это работало. – Хотя уже не детектив. Кто ты там? Спецагент?

– Пусть будет спецагент, – улыбнулся Грин. – А вообще меня восстановили в армии. Даже повысили.

– Ох, ты ж теперь важная шишка, ну-ну.

Они снова обменялись улыбками. А Грин задумался. Обсуждать такие незначительные вещи, как непонятный статус отношений с самой сногсшибательной женщиной из всех, с кем он когда-либо имел дело, странно. Намного важнее сейчас сопоставить то, что им известно про Кукловода. Но чертов Карлин прав. Грин думал про эту фигуру ежечасно на протяжении полутора лет. Он чуть не погиб, зазевавшись на трассе и не заметив натянутую поперек лесной дороги леску. Его дважды пытались убить в больнице к счастью, охрана, выделенная Агентством, не позволила, и марионеток скрутили в два счета.

Все его мысли были заняты только работой. И где-то на задворках сознания мелькал образ синеглазой снежной королевы Треверберга. Она была рядом, когда он вышел из комы. Доктор Тайлер сказала – Теодора не отходила от его постели две недели, хотя не имела никакого права находиться в больнице. Почему?

Зачем?

Он знал одно. Увидев ее лицо в тот момент, очень обрадовался. И испугался. Испугался, что разочарует. Он был разобран на куски – и до сих пор не пришел в себя. И не ощущал уверенности, что когда-нибудь станет прежним. Уже нет. Уже не сможет. Зачем ей сбитый летчик?

– Марк, – негромко позвал Грин, – а раздобудь для меня, пожалуйста, протоколы осмотра места преступления и вскрытия по делу Эрика Туттона.

– Я не спецагент, в отличие от тебя, – усмехнулся тот, оторвав взгляд от экрана телефона.

– Но ты можешь договориться даже с асфальтом.

Карлин тонко улыбнулся. Провел рукой по волосам, отводя их от лица. За минувшие месяцы он не изменился. Даже помолодел. Счастье – лучшая терапия, а Марк, кажется, впервые за много лет был спокоен и счастлив. С Аурелией Баррон они поженились пару месяцев назад. Карлин хотел перенести свадьбу из-за состояния Грина, но тот яростно запротестовал, и друг сдался. В конечном счете тот факт, что Аксель не приехал на торжество, не менял ничего. А для Марка, измученного прошлым, эти отношения стали глотком чистого воздуха. И одновременно – перезагрузкой.

– Я попробую. Стало скучно?

– Арабелла не пускает в офис, пока не получу справку от врача, а врач не дает справку, пока…

– Физиотерапия, знаю, знаю. Ладно. Посмотрю, что можно сделать.

Аксель снова улыбнулся. Сколько там до приема лекарств? Долго. В прошлый раз восстановление проходило быстрее. Конечно, он был моложе, и все же уже шесть месяцев Грин мучился от ежедневных болей без возможности дать телу то, что оно просило. А просило оно нагрузки. Грин похудел. И ему катастрофически не нравилась та форма, в которой он пребывал, хотя Карлин говорил, что так он больше похож на спецагента и меньше на военного. Впрочем, как только с ноги сняли гипс, Аксель при каждом удобном случае начал сбегать в спортзал при Агентстве. Врачи ругались, мол, рано. Бывший детектив не спал ночами, впадая в полубредовое состояние от боли из-за перегрузок, но все равно вставал и шел. Раздробленная нога более-менее срослась и в целом доставляла гораздо меньше неудобств, чем постоянно взрывающаяся болью голова. Аксель еще прихрамывал, но с каждым днем увеличивал расстояние, которое мог пройти.

А еще его охраняли. Стич не говорила, но он почти сразу засек две постоянно сменявшие друг друга команды агентов, которые следили за его безопасностью. Представить сумму, которую выделил Клиффорд на своего блудного сына, страшно. И тут уже включалось другое. Мерзкое, паскудное чувство собственной бесполезности. Агентство в него вкладывалось. А он не мог принести результат. Для оперативной работы Грин не годился. На аналитическую его хватало с трудом. Первое время после того, как Аксель вышел из комы, он не мог читать, смотреть видео или слушать записи допросов. Любое напряжение отдавалось такой чудовищной болью, что на глазах выступали слезы.

Врачи ругались. Только вот Аксель придерживался жесткой позиции: в этой жизни нет понятия «рано». Есть только «поздно», потому что все, что ты не сделал сейчас, ты уже сейчас не сделал. И другой реальности у тебя нет. Только та, где ты в очередной раз подводишь самого себя и людей, которые тебе доверяют.

– Ты все-таки подумай. – Голос Марка Карлина вырвал Акселя из мрачных размышлений о том, что еще он может и должен сделать. Грин поднял на друга холодный взгляд, показывая, что, даже если не хочет, готов слушать. – Знаю, я последний, кто имеет право говорить тебе подобное, но, пока ты отгораживаешься от всего мира просто потому, что тебе страшно, кто-то рядом испытывает боль. Незаслуженную. Мы с Реей бегали друг от друга двадцать лет.

– Ты сделал предложение и получил отказ. Тут и дурак бегал бы двадцать лет.

Карлин усмехнулся.

– Даже если так. Все могло быть иначе. Не так… – он замялся, подбирая слово, – травматично.

– Принеси мне дело Туттона.

Профайлер грустно улыбнулся.

– Обмен. Ты обдумываешь мои слова и принимаешь решение, а я достаю дело.

Аксель поднялся с места. Вот так намного привычнее. Он расправил плечи и протянул другу руку.

– Ты приносишь дело, а я, так и быть, обдумаю твои слова.

V

Через 6,5 месяцев после аварии

Январь 2005 года

Нет более лживой фразы, чем «вы его не знали, он бы никогда так не поступил». За время службы в полиции криминалист Николас Туттон усвоил одну простую истину: если кто и может ошибаться, так это близкие. Близкие не способны видеть другую сторону человека. Они смотрят на него через призму семейных обязательств и навязанных обществом ролей. Он сам смотрел так на семью. На брата, сестру, на отца. На всех, кого винил в собственном несчастье ровно до того момента, пока внезапно не понял, что его счастье заключалось в другом.

Но сейчас эта фраза крутилась на языке. Именно она не позволяла засыпать так же безмятежно, как последние месяцы, прижимая к себе вновь обретенную жену. Именно она вырывала из тревожного сна.

Когда Энтони нашли мертвым в луже крови в собственной ванной, семья приняла это с горем пополам. Он был импульсивным и не справлялся с нагрузкой, которая возрастала ежедневно по мере того, как Эрик Туттон, их отец и бессменный лидер ряда компаний, которые плотно обосновались в Спутнике-7, отходил от дел. Тони баловался наркотиками, прыгал по койкам всех красивых женщин, которых в избытке встречал во время командировок. Он был импульсивен и горяч. Рок-звезда в костюме предпринимателя. Его смерть не вызвала подозрений. Совсем никаких.

Ник принял смерть брата спокойно. Неспокойно стало потом, когда Эрик заявил, мол, раз так, тебе придется взять на себя управление бизнесом. Николас ответил, что готов написать отказ от наследства, отец вспылил. Кое-как поговорили – о, они научились разговаривать? – и пришли к выводу, что нужно вырастить пару-тройку крепких управляющих, а за Ником оставить право вето. Тупо, конечно. Где криминалистика, а где лаборатории, о сути которых Николас не хотел знать. Где закон и где контрабанда. Где работа – и где ответственность перед семьей. Его разрывало на части, но отец умудрился подобрать такие слова, что он вдруг поверил.

Поверил, что нужен своей семье.

Он не уволился из полиции, но взвалил на себя дополнительную нагрузку, изучая публичную деятельность семейной корпорации.

А потом из жизни вроде как добровольно ушла его сестра Клер, наглотавшись таблеток. Отец попал в больницу с инфарктом. И Ник в один момент остался один на один с кучей операционных проблем, внутренней болью, которую могла снять только Лиза, и страхом не справиться. К счастью, Эрик Туттон быстро оправился. Он вернулся к работе, а Нику пришлось взять отпуск без содержания. Отказать отцу он не смог, но и уволиться не решился.

Попытка усидеть на двух стульях?

Попытка удержаться за ускользающую счастливую жизнь?

Почему-то казалось, что получится. Казалось – ровно до момента, когда ему позвонил управляющий и заявил, что Эрик Туттон покончил с собой.

«Он не мог. Вы не знаете моего отца» – вот единственная мысль, которую сокрушенный обстоятельствами Ник мог обработать и принять. Он кричал, говорил, молил, уговаривал жену ему поверить. Ник заперся в доме, старательно избегая журналистов, которые налетели на запах крови. И это в Спутнике-7! Здесь работало полторы газеты и радиостанция. Только почему у его дома и особняка отца вдруг начали дежурить минивэны с узнаваемыми логотипами?

После разговора с Тревербергом легче не стало.

Ник позвонил на работу, потом мэру. Организовал выдачу пропусков всем, чьи фамилии и должности в Тревербергском управлении полиции смог вспомнить. И выключил телефон, чтобы остаться наедине с собой. Он не мог выполнять свою работу, и осмотром места преступления занялся Лионель Тодд, взваливший на себя все обязанности после того, как Туттон начал отстраняться от дел.

– Ник.

Он поднял воспаленные глаза на Лизу. Жена заметно похудела за последние два года, пришла в форму, сохранив, однако, удивительную женственность и стать. Медно-рыжие волосы отрасли и обрамляли ее тонкое лицо аккуратным водопадом. Домашний костюм из мягкой шерсти подчеркивал фигуру. А в глазах застыло сочувствие.

Не жалость.

Это хорошо. Жалость бы он не перенес.

– Это не самоубийство, – хрипло произнес Николас, не шевелясь. – Тони, Клер. Теперь отец. Кто-то методично вырезает мою семью. Нам нужна защита.

– Из Треверберга уже выслали группу, которая обеспечит безопасность, – мягко заговорила Лиза. – Они сопроводят нас в город и на время скроют в одном из домов, которые принадлежат правительству.

Тонкие губы Николаса презрительно искривились.

– Адреса этих домов всем известны.

– Да, – жена кивнула, – но спецназ отобьет желание причинить кому-то из нас вред.

– И ты так просто об этом говоришь?

Она пожала плечами.

– А какой у нас выбор? Ник, у нас трое детей. Ты не имеешь права оставить их сиротами. Помни об этом.

Его пробило ледяной молнией. Он резко поднял руки и закрыл нервными пальцами глаза. Она права. Как всегда, права.

Николас откинулся на спинку кресла, почти физически ощущая, как ответственность за семейный бизнес и собственную семью давит на него непосильным грузом. Взял телефон. И под понимающим и принимающим взглядом жены активировал аппарат. Послышалось неприятное гудение – посыпались уведомления о пропущенных звонках и сообщениях. Тодд, журналисты, шеф, секретарь отца, его любовница, одна, другая. Десятки безликих существ, которым срочно понадобился Туттон-младший.

Младший. Недостойный сын своего отца. Его предпочитали не замечать, а сейчас он вдруг оказался единственным, кто способен оборвать все старые связи. Если погибнет и он, бизнес отца будет передан под государственное управление.

Внимание криминалиста привлекли лишь два уведомления.

Пропущенные звонки от Арнольда Нахмана, одного из ключевых конкурентов и одновременно партнеров по бизнесу, и от Акселя Грина. Работа с Грином в свое время помогла Нику обрести почву под ногами. То расследование забрало его болезненную любовь, которую разрушил отец, и позволило обрести счастье с женой, также навязанной отцом, но оказавшейся лучшей из всех женщин на земле.

Аксель взял трубку на третьем гудке.

– Да?

Его голос звучал хрипло, надрывно. Так говорят те, кто ежесекундно испытывает мучительную боль. Ник собрался, отвернулся от жены и посмотрел в окно.

– Ты звонил.

– Хотел уточнить по Аресу. Это шутка такая?

– Отец привез из командировки, что-то решал в Афинах. Это подарок.

– Странный выбор.

Туттон вдруг улыбнулся.

– Я думал, ты изучил моего отца лучше меня. Странный выбор – это его кредо.

«И передать мне бизнес в том числе».

– Тут должна быть какая-то связь, – задумчиво произнес Аксель, прикуривая. – Если статуэтку подарили твоему отцу, то почему криминалист ее отметил в отчете? Она находилась где-то на теле?

– Грин!

– Прости. Думал, ты знаешь.

Ник глубоко вздохнул, а потом выпустил из легких воздух.

– Я не видел отчет. Знаю только то, что отец повесился. Но я уверен, что он не делал этого. Знаю, что ты слышал подобное тысячу раз, но я уверен…

– Экспертиза подтвердила, это не самоубийство, – прервал Грин. – Это убийство. И неудачная имитация. Под ним не было стула или стола, чтобы подняться достаточно высоко, а потом спрыгнуть. Его подвесили на балку, предварительно задушив проводом. А повесили на галстуке. Кто-то неумелый. Ненавидящий. Или просто алчный.

Ника пробил холодный пот. Стало трудно дышать.

– Заказное убийство?

– Возможно, – отозвался Грин. – Или кое-что похуже.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не стал проявлять фальшивого сочувствия.

Грин усмехнулся. Невесело.

– Не до сочувствия, Ник. Я буду ждать тебя в Треверберге. Тебе надо переключиться. Я уже получил разрешение на твое участие в одном громком деле. Как ты смотришь на то, чтобы ненадолго поработать на Агентство?

Позже

Детектив Грин сидел за столом в кафе, небрежно вытянув левую ногу в сторону. К этой позе человек привыкает, если долго носит гипс, и Акселю она, по мнению Ника, совершенно не подходила. Николас не считал себя знатоком чужих душ, их с Грином отношения можно было охарактеризовать скорее как натянутые или деловые, но криминалист искренне удивился, увидев его сейчас совсем другим.

Детектив, или правильнее будет сказать агент, выглядел странно. Его волосы стали значительно короче, но лежали неровной шапкой, оттеняя потемневшие до мрачного свинца глаза с расширенными зрачками. Боль или наркотики? Что-то подсказывало – боль. Меж бровей прочертилась морщинка, губы будто стали тоньше, а под глазами залегли еле различимые тени. На скуле розовел свежий шрам. Незначительные мелочи по отдельности, вместе они складывались в неприятную картину, и привыкший примечать мелкие детали криминалист напрягся.

Вопрос «что с ним, черт возьми, произошло» на некоторое время вытеснил все остальные. Ник подошел к столу и замер, не решившись сразу подать детективу руку. Грин поднял на Туттона взгляд. Он явно стал жестче. Хотя куда уж жестче? Аксель перевернул устои Спутника-7, за короткий промежуток времени вскрыв множество шкафов с коллективными скелетами. Но сейчас он выглядел еще более опасным, чем тогда. Еще более непримиримым, категоричным, стремительным и злым. Темно-синие глаза выжигали душу в то время, как душа самого Грина скрывалась под маской практически вызывающей жесткости.

Наваждение схлынуло, воспитание взяло верх. Туттон протянул руку и не вздрогнул, ощутив крепкое рукопожатие Грина. Ладонь бывшего детектива оказалась сухой и горячей, а хватка показалась чуть более слабой, чем обычно.

В расширенных зрачках явно билась боль.

Нику снова стало не по себе, но времени на сантименты не оставалось. Лиза занималась переездом, дети уже носились по новому дому, агенты рассредоточились по кварталу, обеспечивая безопасность его семье, а сам он приехал сюда с документом, который ему вручили при выезде из Спутника-7. Временное удостоверение с четвертым уровнем доступа (еще бы кто-то объяснил, что это значит) смотрелось пафосно и строго. Теперь Туттон служил не в полиции.

Потеря всей семьи за короткий срок наглухо отбила лишнее проявление эмоций и стремление соблюсти приличия. Ник сосредоточился на семье и до смерти хотел занять чем-нибудь мозги, которые почти не требовались в их маленьком городе. На предложение поработать в Агентстве он согласился мгновенно, не успев осознать, подумать, проанализировать. Он ухватился за возможность, как наркоман за дозу.

Ведь после отъезда Грина интересной работы не было. Жизнь стала ярче благодаря семье. А вот работа превратилась в чистое уныние.

– Здравствуй. – Голос Акселя тоже изменился. В нем появились напряжение, странная хрипотца.

– Здравствуй. Спасибо за прием.

– За это благодари не меня.

– Что с тобой произошло?

Грин вздернул бровь в притворном удивлении, но не ответил. Вместо этого он жестом позвал официанта, озвучил ему заказ и посмотрел в окно, будто проверяя, что их действительно никто не побеспокоит.

– Тебе предстоит включиться в расследование длительностью больше десятка лет. Это чистый «глухарь» с десятками трупов, играми разума. Без корней, без причин, без следствий и достоверных улик. Мы имеем дело либо с гением, либо с группировкой.

– И что они хотят?

Аксель не ответил, будто почувствовав, что их уединение нарушат – через несколько секунд появился официант с напитками. Он поставил перед мужчинами кофе, убедился, что все в порядке, удалился и задернул ширму, отделявшую импровизированную кабинку от остальной залы кафе.

– Мы не знаем, – продолжил разговор Грин.

– Кого убивают?

– Между жертвами нет ничего общего. Либо это общее мы не нашли. Убивают руками разных людей.

– Не понял.

Николас рефлекторно пригубил кофе и прикрыл глаза, наслаждаясь его вкусом. И вздрогнул от глухого стука – на стол легла толстая папка. Аксель открыл ее на первой странице и подтолкнул поближе к коллеге.

– Тот, кого мы ищем, лишь дергает за ниточки. В ход идут гипноз, манипуляции, шантаж. Он наследил везде. Это международное дело, собранное из десятка других. Если ты следишь за новостями, то в курсе моего последнего расследования в качестве детектива.

– Анна Перо.

Грин медленно кивнул.

– Мы арестовали убийц, остановили серию в начале. И убедились, что те действовали под влиянием извне.

– Не по своей воле? – удивился Ник.

– Не совсем. Они делали именно то, что хотели. Но на что не решились бы в других обстоятельствах. Повторюсь, имел место гипноз. Удалось вычислить точку изменения в обоих. И оба раза мы уткнулись в глухую стену. Похожая картина наблюдается по другим делам. И еще. Я не уверен, но подозреваю, что смерть твоих родных может быть связана с этим делом.

– Как?

– Понятия не имею. Просто чутье. – Ник нахмурился. – Три смерти, три инсценировки самоубийства, – принялся перечислять он. – Последняя совсем уж дешевая. Расследование только началось. Не думаю, что тут действовал профи.

Грин посмотрел Нику в глаза.

– В этом и проблема, Ник. Вернее, именно это подтверждает мою гипотезу. Убийца смог подобраться к такому человеку, как Эрик Туттон. Твой отец выходил сухим из воды на протяжении десятков лет. Он являлся значимой и опасной фигурой. И обычно его обходили стороной. А тут кто-то умудрился его убить в его же в доме. Как?

– У меня нет деталей по расследованию, Аксель, прости.

– Они будут. Завтра. Но я не настолько жесток, чтобы заставлять тебя ковыряться в собственном сердце без анестезии. Ты мне нужен для другой работы.

– Я криминалист. Разве криминалист будет полезен?

Холодные глаза Грина пригвоздили его к месту.

– В первую очередь ты превосходный аналитик. – Агент подтолкнул к нему папку. – Здесь все дела, которые мы смогли связать. Прочти их. Выбери любой подход к анализу и классификации. Все, что придет в голову. Попробуй установить схему. Или просто поделись своими мыслями.

– С тобой?

– В команде ты, я, Арабелла, Карлин.

Ник медленно кивнул, пододвинул к себе дело и без эмоций взглянул на первую страницу. Десятки строчек. Имя, страница, дата.

– Жертвы?

Грин отвел глаза.

– Жертвы.

– Тут тридцать имен, – заметил Николас.

– Тридцать два.

– Это чудовищно, Грин.

Аксель снова посмотрел ему в лицо. Ник поймал себя на мысли, что не может выдержать его взгляд. И не потому, что Грин давил авторитетом, не потому, что казался холодным или опасным. Пульсирующие зрачки выдавали мучительную борьбу с болью, и эта боль будто передавалась собеседнику, сминая его защиты и заставляя задуматься о главном.

Как это вообще работает?

– Добро пожаловать в команду, Туттон, – устало произнес Грин и поднялся.

Он встал будто бы легко. Будто бы. Расправил плечи. Посмотрел на папку. Пожал коллеге руку и замер, не отводя от него взгляда.

– Если что-то будет нужно, сообщи мне или Арабелле. Работать можешь в офисе Агентства или здесь, здесь безопасно.

– А я уж хотел удивиться, что ты вытащил секретные документы и притащил их в публичное место.

Грин холодно улыбнулся.

– Скоро ты привыкнешь. Под столом справа от тебя стоит дипломат с кодовым замком. Папку положишь туда, код назначишь сам, инструкция прилагается.

Туттон усмехнулся.

Впервые со смерти отца он позволил себе имитацию эмоций. Откинулся на спинку. Растянул в улыбке непослушные губы.

– Теперь я верю, что попал по назначению.

– Мне нужно идти.

Аксель снова развернулся к выходу и остановился уже около ширмы.

– Завтра увидимся здесь же. В пять.

VI

Спустя 7 месяцев после аварии

Отправляясь на встречу с новым членом их странной команды, Марк Карлин думал о том, что пришлось пережить Нику и что еще предстоит. Их роднило чувство потери. А еще то, что Карлин встал на ноги. И Туттон тоже не собирался сдаваться.

Николас уже две недели занимался документами.

Он заявил, что в таких вопросах спешка неуместна, выбил себе право работать на дому, заперся в кабинете и не пускал к себе даже жену. Лиза Туттон, урожденная Элингтон, очаровательная жена Ника, встретила профайлера на пороге. Марк позволил себе вежливую улыбку, с благодарностью кивнул в ответ на приглашение войти и аккуратно поставил мокрый зонт на специальную подставку.

– Доктор Карлин, – мелодичным голосом произнесла Лиза. – Какой сюрприз. Не думала, что увижу на пороге своего дома светило профайлинга.

Эта роскошная женщина с идеальной осанкой и прической, которая выглядела так, будто ее только что укладывал лучший мастер Треверберга, казалась львицей, готовой защищать свою семью до последнего вздоха. Марк, глядя на нее сверху вниз, улыбнулся самой открытой из имеющихся в арсенале улыбок.

– Мне необходимо переговорить с Ником.

– Муж работает.

– Именно поэтому мне необходимо с ним поговорить. И заодно познакомиться.

Она сдержанно кивнула и шагнула в сторону, позволяя профайлеру наконец войти в дом. Он услышал детские голоса и на мгновение замер, оглушенный, но быстро взял себя в руки. У Ника трое детей. Карлин прекрасно знал об этом. Но почему-то оказался не готов к такому столкновению с чужой семьей. Несмотря на то, что Марк нашел свою тихую гавань в браке с Аурелией Баррон, женщиной, от которой он был вынужден уйти двадцать лет назад и к которой вернулся, лишившись всего, в этой гавани не звучал детский смех. И неизвестно, изменится это когда-нибудь или нет.

После потери сына Марк не считал себя в праве давать кому-то жизнь, если не может гарантировать его безопасность. А о какой безопасности может идти речь с учетом их с женой работы?

– Доктор Карлин. – Голос Лизы заставил его вынырнуть из неприятных мыслей. – Кабинет Николаса на втором этаже. Я принесу вам кофе. Или, может быть, чай?

– Кофе. Пожалуйста. Черный, без сахара.

Женщина кивнула. Ее благородного лица коснулась дежурная улыбка, не затронув глаза. Марк задержал на ней взгляд. Интересно, состояние миссис Туттон связано с тем, что они вынуждены скрываться от убийцы в чужом доме или с чем-то еще? Она выглядела не испуганной, скорее усталой, даже изможденной.

А как бы в подобной ситуации чувствовал себя он сам?

Марк взлетел по лестнице, безошибочно определив, в какую сторону двигаться на втором этаже, и постучал в тяжелую дубовую дверь. Агентство не поскупилось, выделяя Туттонам особняк.

– Да? Лиза, я работаю. – Голос Ника звучал приглушенно и устало.

Марк толкнул дверь, шагнул за порог.

– Я не Лиза, но я пришел, чтобы познакомиться и присоединиться к процессу.

Туттон поднял тяжелый взгляд от документов, которые изучал, и уставился на гостя с немым изумлением. Николас выглядел на свой возраст, но это необыкновенным образом ему шло. В каштановых волосах почти не было седины, карие глаза смотрели цепко, внимательно. Привычно-холодный взгляд, свойственный криминалистам и несчастным детям, которые и в сорок в глубине души остаются детьми.

– Интересно, – выдал Николас, привычным жестом закрыл папку с документами и положил ладонь сверху.

– Доктор Марк Элиран Карлин, профайлер. Консультант в вашем деле. Уровень доступа четвертый, такой же, как у вас.

– Знал бы я, что это означает, – буркнул Туттон и наконец соизволил встать.

Они пожали друг другу руки, и Ник предложил гостю сесть. А еще через мгновение в кабинет вошла Лиза, ловко удерживая поднос с напитками на одной руке. Взгляд, которым ее наградил Ник, было сложно с чем-то перепутать. Благодарность, глубина, чувство, гордость, нежность. Смешалось все, все оттенки, которые способен испытывать мужчина по отношению к любимой женщине. К женщине, которая его спасла.

– Не буду мешать. Не забудьте спуститься к ужину.

Лиза улыбнулась. И испарилась, оставив после себя тонкий аромат океана и ощущение лета. Марк невольно перевел взгляд на Туттона, который замер, глядя в дверь, но через мгновение криминалист вынырнул из мыслей и сосредоточенно посмотрел на Карлина.

– Не думал, что когда-то получу возможность поработать с вами. Волнительно.

Марк усмехнулся.

– Стич утверждает, что к этому делу подключили лучших. Я же считаю, что выбирали психов. Соболезную вашей утрате.

Ник замкнулся, сдержанно кивнул.

– Бессмысленной утрате. Грин не показывает мне результаты расследования, но Тодд сказал – преступника поймали.

– Преступницу, – мягко поправил Карлин. – Одна из любовниц Эрика. И это странно.

Вопросов было больше, чем ответов. А вскрытие показало совсем уж несусветную чушь, из которой следовало, что умер Туттон не от асфиксии, а от инъекции смертельной дозы морфина. В этой части все сходилось: девчонка оказалась младшим сотрудником в одной из лабораторий, доступ к лекарству у нее был, мотив тоже. Баррон, поговорив с ней, подтвердила наличие постороннего влияния, но все это не отвечало на другой вопрос: кто ей помог. Этого девушка как раз и не помнила. Гипноз не сработал, натолкнувшись на чужие блоки, которые Баррон обойти не смогла.

– Я не вижу системы, – вдруг негромко проговорил Туттон. – У жертв в списке нет совпадений. Никаких. Я вижу лишь разрозненные элементы. Чтобы воссоздать картину, не хватает деталей. Как будто… Не знаю. Не все дела учли? Такое возможно?

Карлин с готовностью кивнул.

– Вероятнее всего, часть учтена зря, часть не учтена, – заговорил он, удобно устроившись в кресле и взяв чашку с кофе. – У следствия был критерий в виде «кодовой» фразы, которая выдавала наличие постороннего влияния. Грубо говоря, подтверждало, что кто-то гипнотизировал убийц, программируя их на определенное поведение. Закладывал систему триггеров и противовесов.

– Какой-то странный подход. Не академический.

Темные глаза Карлина сверкнули.

– Если бы это дело можно было раскрыть, используя академический подход, это давно бы сделало Агентство. Им не пришлось бы выкрадывать Грина из-под носа у Старсгарда.

– А есть ли дело?

Марк пожал плечами.

– Мы считаем, что есть. Слишком много совпадений и…

– Слишком много совпадений, – прервал Ник, – и слишком мало фактов. Совпадения настолько абсурдны, что на их основе сгруппировать трупы было по-детски наивным. Нам нужны другие критерии. Как вы собираетесь делать выводы на основе неполных данных? Это все равно что выкинуть половину цифр из финансовой отчетности, а потом пытаться свести показатели.

Карлин пригубил кофе. Ник был прав. Об этом они с Грином спорили неоднократно. Но Клиффорд и Стич стояли на своем: дела связаны. Как, почему – неизвестно. Связаны, и все тут? В игры интуиции на таком уровне профайлер не верил. Значит, имелись основания, которые исполнителям не озвучили. А фактически главным критерием стала злополучная фраза, вернее, набор фраз, схожих по смыслу.

«Иногда он делает то, что должен. И даже сам не знает почему». Тупик, барьер, стена, за которую не удалось пробраться. Допросы велись постоянно, использовались различные техники, привлекались психологи, судебные психологи, специалисты по ведению переговоров. Медиаторы. Кого только не приводили к подозреваемым. Но в определенный момент звучала эта фраза, и за ней следовала пустота.

Убийцы тех жертв, чьи имена внесли в список, эту фразу проговорили. И каждый раз она звучала в тот момент, когда появлялась угроза раскрытия личности сообщника. Наставника. Того, кто показывал убийце: месть возможна. Достижение цели возможно. Он может получить все что захочет, просто по праву сильного.

Телефон Карлина пискнул.

Грин.

«Я был прав».

Через мгновение завибрировал аппарат Туттона. Тот взял трубку с некоторым удивлением.

– Да, я. – Внимательно слушая, что ему говорят, Ник смотрел в лицо профайлеру, и Марку не нравился этот взгляд. Положив телефон несколько мгновений спустя, Ник обреченно потер виски. – Грин сказал, что допрос убийцы моего отца дошел до предела.

– Это значит?..

– Она сказала: «Я просто делала то, что должна, то, что могу. Сама не знаю почему».

– Черт.

– Еще одна фамилия. А нам предстоит расследование еще двух смертей, которых нет ни в одном списке.

Марк нахмурился.

– Вы о чем?

– Энтони и Клер Туттон. Мои старшие брат и сестра. Надо убедиться, что их смерти вписываются в наш круг. И тогда мы поставим фамилию Туттон в список.

– Это дает структуру? – прищурился Марк.

Николас ловко вытащил из груды список и вчитался в него.

– Нет. Но у меня появляется гипотеза.

Глава вторая
Не ищи счастья, а ищи власть

I

1960 год

Спутник-7

Если бы Габриэле сказали, что она вернется в цитадель зла, в место, которое не смогло лишить ее жизни, но почти лишило души, исковеркав детство и представления о справедливости, несправедливости, морали и истине, она бы рассмеялась такому шутнику в лицо. Она бы бросила в него доказательства, указала на чуть заметную татуировку с предательским номером, навсегда выгравированным на ее проклятой душе, а потом отправилась бы в ближайший подвал, где производят алкоголь, которому закрыт вход на рынки возрожденной Европы, и заглушила бы шок призрачным намеком на забвение.

Если бы ей сказали, что можно начать заново, найти в себе силы, соткать себя из чужих ожиданий и страхов и снова научиться жить, полюбить и обрести смысл в жизни после того, как весь мир был лишен этого смысла по мановению жестокой руки, она бы не поверила.

Но именно она и именно сегодня стояла на пороге небольшой недавно отстроенной больницы закрытого города ученых Спутника-7. Города, в военное время носившего совершенно другое название. Города, истинное предназначение которого не читалось в великолепных улицах, построенных по советскому образцу. Квартиры с высоченными потолками, чистота, порядок, правила, наука. Парки. Театр.

Маленький город был похож на целое государство. Смешно. Она так и не смогла уехать от него далеко. Осела в Треверберге, вышла замуж за человека, который спас ее из рук врага в тот момент, когда надежда, подпалив прогнившие опоры души, чуть не уничтожила ее, – и многих других детей и подростков, номер на чьей руке свидетельствовал о принадлежности Объекту. Объекту и чудовищам в человеческом обличье, которые совершали бесчеловечные поступки во имя жестокого бога по имени Наука.

А теперь Габриэла вернулась в Спутник-7. Уже не маленькая девочка – ей двадцать семь, она дипломированный врач. Вернулась женщина, жена. Пусть, в отличие от мужа, она не трудилась в лабораториях, на которые и смотреть не могла после пережитого, она заняла себя другим: спасением жизней, реабилитацией, выводом людей из крайней степени истощения. Даже если это никогда никому не пригодится. Даже если войны больше не будет, она хотела оказаться готовой к самому страшному сценарию.

Габриэле было восемь, когда она попала в один из самых страшных медицинских лагерей Третьего рейха, секретный настолько, что его не отмечали на официальных картах, а Гиммлер приезжал сюда лично, чтобы принять доклад или посмотреть на жертв, которых в документах бездушно называли «респондентами». Направлений работы было много. Габи повезло – она попала к тем, кто изучал психическое.

Но повезло ли?

Молодая женщина стряхнула с себя оцепенение и сделала шаг в новую жизнь. Ее ждал главный врач для последних инструкций, ждал отдел кадров для подписания документов. А дома ждал муж. Глубокий вдох. Выдох.

Здравствуй, Спутник-7, город тревог, достижений науки и обмана. Город, построенный на крови, страданиях. Город, в катакомбах под которым когда-то почти что свершилась история.

Позже

Темно-синие глаза мужа смотрели на нее с любопытным вниманием, свойственным ученым. Дэвид никогда не выбирал между семьей и призванием. Габриэла и не требовала от него невозможных решений. Он был молодым врачом в концлагере, сбежал и вернулся туда в составе отряда направляющихся в Берлин советских воинов. И вытащил ее из клетки. Его теплые руки сохранили ее сердце, а беспрецедентная синева – она больше ни у кого не видела таких глаз, одновременно холодных и внимательных, пытливых и ласковых, – смягчила омертвелую душу.

Ей было двенадцать. Ему – двадцать два. Она – заключенная. Он привел в лагерь солдат и помог им зачистить каждую комнату, каждый уровень бесконечной бездны катакомб лабораторий. Он спас их всех. Как сумел.

Это было давно, пятнадцать лет назад, но обостренная возвращением в город память терзала Габриэлу каждую секунду. И только сейчас, спрятавшись от всего мира в теплых руках мужа, молодая женщина закрыла глаза и позволила себе глубокий осторожный вздох. Тихо-тихо. Ведь никто и никогда не должен услышать, что тебе больно и страшно. Твои эмоции – твои убийцы. Ты должен их скрывать от всего мира. Кроме Дэвида.

Она коснулась каштановых волос мужчины, потянула за кончики, и он с тихим смешком опустил голову, позволив себя поцеловать.

– Прости, – прошептал он.

– Я понимаю.

– Не понимаешь. Мы могли уехать в Штаты. Я мог уехать и забрать тебя с собой сразу после Капитуляции.

Мог. И тогда поставил бы на себя вечное клеймо, смешав свое имя с именами ученых Третьего рейха, которые нашли себе защиту под пестрым звездным флагом.

– Мы там, где должны быть, Дэвид.

– Мы там, где должны быть. И ты должна знать.

Она подняла глаза на мужа. Светлые волосы упали на лицо, но Габриэла не обратила на это внимания. Ее занимало только одно – то, что он сейчас произнесет. Сердце остановилось, губы приоткрылись. Женщина ждала.

– Они возобновляют эксперимент, – чуть слышно прошептал Дэвид. – Я встречался с Нахманом-младшим. Финансирование выделено, работы запущены. Ищут специалистов с нужными профилями.

– И ты?

Он покачал головой.

– К счастью, у меня другая специализация. Но нашу лабораторию перевели. На уровень глубже. Так я и узнал.

Она отшатнулась и посмотрела на мужа с чувствами, отчаянно напоминающими ярость. И боль.

– Зачем ты сказал мне?

– Потому что мы договорились. – Его мягкий голос с еле уловимым акцентом, природу которого Габриэла так и не смогла разобрать за девять лет их брака, за всю подаренную им жизнь, привычно успокоил, охладив звенящие от напряжения нервы. – Сейчас все иначе.

– И респонденты – добровольцы?

Он потупился.

– Не знаю, что происходит там. А у меня… Я работаю на другой стадии технологического процесса.

Габриэла медленно выдохнула и обхватила себя руками. Дэвид не шевелился. Он знал ее лучше всех в мире и понимал, когда не стоит разрушать монолит ее одиночества. Она боролась с эмоциями внутри себя. Как делала всегда. С помощью чего смогла выжить в аду.

– Дэв…

– Да?

– Я люблю тебя. Делай что должен.

Женщина протянула руку, и хрупкие пальчики с аккуратным кольцом на безымянном скрылись в его ладони. В комнате повисла тишина. Но теперь она не звенела, не разрушала, а созидала, огораживая двоих от изменившегося мира. От мира, где всегда есть секретные лаборатории, от мира, где всегда идет борьба за мощь и власть. И ученые находились на острие этой борьбы. Так было всегда. И так будет всегда.

А каждый живет так, как умеет.

II

После Второй мировой войны

Любовь.

Нежность.

Преданность.

Тяга.

Влечение.

Все это убивалось в лагерях. Все это выжигалось каленым железом, души опустошались. Если твое созревание проходило в аду, ты либо погибал, либо сам превращался в черта. Но почему-то именно те, которые прошли вместе лагерь, те, кто смог выжить в чудовищных условиях, те, кто умудрился стать той самой погрешностью, статистическим отклонением, обещавшим жизнь, сплетались друг с другом в плотный клубок, в котором они уже неотделимы один от другого, в котором каждая мысль является продолжением мысли партнера.

Можно долго говорить о любви. Еще дольше – о необходимости идти вперед несмотря ни на что. Еще дольше – о справедливости. Только вот Нюрнберг показал, что справедливости не существует. Это фарс, который разыграли, чтобы утихомирить массы, бросили косточку советскому красному медведю, чтобы примирить вождя с тем, что почти все нацистские ученые, имевшие вес в научном мире, обрели покой на западе, за океаном. И покой не в том смысле, в котором стоило бы. Ученые получили защиту. А в Спутнике-7 произошло невиданное: все те, кто трудился в лабораториях, избежали наказания. Их дела даже не разбирали. То ли потому, что свидетельств оказалось недостаточно, то ли потому, что по сравнению с лагерями смерти, по сравнению с Аушвицем Объект казался белым пятном на кровавой карте Третьего рейха. И его просто упустили из виду.

Только вот те, кто был вынужден находиться там, работать там за ломтик хлеба и вонючую похлебку, из-за которой отекало тело, лишенное питательных элементов, те, кого заставляли фиксировать показатели других, когда-то близких, а сейчас совершенно чужих людей, те, кто скрупулезно выполнял свою работу, всегда выбирая между трудом и смертью труд, ведь этот инстинкт невозможно победить, думали иначе.

Даже если ты не ребенок, видя свою мать, теряющую жизненные силы и разум, вглядываясь в нее, чтобы запечатлеть все до последней детали, начнешь терять связь с реальностью. Ты будешь жить надеждой на человеческий суд. Ты будешь жить ожиданием, следить за каждой строчкой процесса над врачами Третьего рейха. И твое сердце разобьется снова, когда вердикт будет означать лишь одно: ты остался один на один с памятью. Ты остался один на один с болью.

Ты остался один на один с необходимостью принести в этот мир немного баланса.

Или не один. А с тем, кто прошел через то же, что и ты. Кого ты обрел в аду, кто вывел тебя к свету. Или ты его. Твой партнер.

И в глазах этого самого близкого, такого же израненного, уничтоженного человека ты прочтешь ответ на свой главный вопрос: что делать дальше? Стоит ли вообще что-то делать? А потом, спустя несколько лет, будет этот первый шаг. Случайность. И один из ведущих врачей лаборатории, старик Стивен Нахман, погибнет, поскользнувшись на разлитом кем-то маслянистом реагенте и ударившись виском о столешницу. О самый ее угол. Безвредный на первый взгляд – как и опыты, которые проводил этот ублюдок в своих лабораториях, – но такой смертоносный. И вечером, вернувшись домой, вы посмотрите друг другу в глаза, как делали это всегда, еще там, общаясь одними лишь взглядами. И поймете, что любая случайность – это начало осознанного пути.

Но эта «случайность» на самом деле была тщательно спланирована, даже если никто из вас это не осознавал. И в этот момент, когда остался позади Нюрнберг с его фальшивыми приговорами и бесполезным государственным правосудием, в этот момент, когда смерть главного ученого Объекта прошла мимо внимания полиции и общественности, ты понимаешь, как жить дальше. Ради чего. И ты принимаешь на себя роль, которую тебе предназначила судьба. Потому что иначе не сможешь.

Ради матери, которая в итоге умерла у тебя… нет, не на руках. Ведь прикоснуться к ней означало лишь одно – неминуемую смерть. Ради глаз десятков и сотен людей, запертых в подземелье с психопатами. Ради твоего близкого человека и тебя самого, потому что иначе невозможно дышать.

Ты иначе не сможешь, не сможешь жить в старом мире, который держится на кровавых нитях, кое-как скрепляющих реальность. Мир перевернется.

И ты совершенно по-другому оценишь эти понятия:

Любовь.

Нежность.

Преданность.

Тяга.

Влечение.

Жизнь.

Месть.

Возмездие.

III

1961 год

Спутник-7

– Как же я устал от этих бесчисленных внутренних проверок.

Дэвид прикрыл глаза, опустил затылок на подушку и потер переносицу. Габриэла молча провела кончиками пальцев по обнаженной груди мужа. Он редко делился эмоциями, предпочитая проживать сложные моменты в одиночестве, но после смерти одного из ученых руководство лаборатории будто сорвалось с цепи. Несчастный случай не вызывал сомнений, никого не обвинили в убийстве, но контроль за техникой безопасности усилили. Прилетело даже отделу Дэвида.

– Сегодня они ввели новый распорядок: специально назначенные сотрудники обязаны обходить лаборатории каждый час, независимо от расписания экспериментов. Как это коррелирует с внутренними протоколами безопасности, спросишь ты? Никак. Они противоречат друг другу. Эксперимент может идти сорок минут или час и пять минут. И во время него в некоторые помещения доступ запрещен даже старшим лаборантам. Так вот теперь у нас администраторы выше этого. Ох, Габи, прости. Я не должен выливать на тебя эту ерунду. Что у тебя на работе?

Она неуверенно пожала плечами. Что у нее на работе? Что у нее может быть в таком городе? Ну, кроме производственных травм, которые из-за секретности до больницы «не довозят»?

– Сопливые носы, больничные и аллергии. Здесь много аллергиков, знаешь ли.

Дэвид хмыкнул.

– Действительно. Тебя что-то тревожит?

Больше всего Габриэлу тревожила простая мысль о неполноценности их семьи. Но перекладывать на мужа собственные страхи, что она никогда не сможет стать матерью из-за проклятых экспериментов, которые коснулись ее, пусть и совсем чуть-чуть, но смогли нанести вред если не телу, то душе, она не хотела. Габриэла с детства привыкла справляться сама. Когда ты проходишь через ад и выживаешь, когда ты взрослеешь в концлагере, когда, проведя там несколько лет, ты попадаешь в атмосферу тепла, ты не можешь в это поверить. Много лет она просыпалась с глухим криком.

Освободив девочку из лагеря, Давид сумел найти для нее приемных родителей и избавил исстрадавшуюся душу от гнета сиротства. Но даже теплый дом, еда, задушевные разговоры и маленькая сестра не помогали Габи так, как этот синеглазый парень, который от встречи к встрече становился все серьезнее и крепче. Его тщедушная после войны фигура обретала мощь, взгляд становился глубже, из него постепенно уходила обреченность.

Они поженились, когда Габриэле исполнилось восемнадцать.

Прошло уже много лет. Слишком много лет. Но упрямый организм отказывался зачать ребенка. Дэвид и Габриэла не говорили об этом. А, наверное, стоило поговорить. Ей тридцать. Давно пора рожать.

– В этом городе что-то стали часто гибнуть люди.

Взгляд темно-синих глаз мужа остановился на ее лице. Дэвид неожиданно посерьезнел, как будто сам не догадывался о такой простой вещи. Или привык к смерти так, как и все, прошедшие через войну.

– Действительно.

– Как будто кто-то старательно отводит внимание от главного.

– Милая, не читай больше Агату Кристи.

Габриэла улыбнулась, но в этой улыбке не было ни грамма веселья. Впрочем, муж тоже не смеялся. Он подтянулся, сел в постели и тяжело привалился к спинке кровати. Взъерошил густые волосы и посмотрел на жену серьезным холодным взглядом. Привычным холодным взглядом ученого. Никаких эмоций, только внимание. Расчет. Она давно привыкла не принимать подобное на свой счет.

– Или ты права? – вдруг спросил он. – Десять лет назад в лаборатории трагически погиб отец Арнольда Нахмана. Говорят, он поскользнулся на реагенте. Потом смерть коснулась всех руководителей. Да… Эскотт, Фир.

– За десять лет – это нормально.

Дэвид прикрыл глаза.

– Да, но все умирали в контуре лаборатории. То сердечный приступ, то несчастный случай.

– Теперь, кажется, тебе стоит отложить в сторону детективы, милый.

Она потянулась к нему с поцелуем, но Дэвид отстранился.

– А что, если все это не случайно?

Габриэла обхватила себя руками. В теплой квартире стало до дрожи холодно, а в глазах любимого человека не находилось той нежности, которая помогала выживать. Ее словно отшвырнули во мрак лаборатории. Только совсем другой. Наверное, не существует лекарства от памяти. В эти минуты Габи искренне завидовала людям, способным забывать, и искренне мечтала о том, чтобы кто-нибудь научил ее не чувствовать.

Дэвид, будто опомнившись, привлек жену к себе и погладил по волосам, пропуская светлые пряди меж пальцев.

– Прости, – прошептал он. – Я просто устал. Ты идешь в науку, чтобы работать. А вместо этого каждый день сталкиваешься с чудовищной бюрократией и думаешь, выживешь или нет.

– Дэвид?

– Да, милая?

– Я так хочу, чтобы у нас была настоящая семья.

Он замер. Она тоже. Зажмурившись, сомкнув губы. Вжавшись в него в поисках тепла и поддержки, в поисках спасения, которое только он мог ей дать. В ожидании негодования. Или, чем черт не шутит, возмущения. Или прикинется, что не понимает? Но ее муж был не таким. Она выбрала этого мужчину, не имея других вариантов, но никогда – ни разу в жизни – не позволяла себе мысли о другом. Почему она боится?

Потому что не умеет не бояться? Потому что все, что касается личного, обнажает слабость? Габриэла умела сосредотачиваться на работе. Ее не пугали стресс, кризисные ситуации, смерти пациентов. Но дома она становилась собой.

Война закончилась семнадцать лет назад.

Но Габриэла еще была на войне.

– Возьму отпуск. Пройдем обследование.

– Оба?

– Конечно. Ты же врач. Должна понимать, что ты… – Он задохнулся и замолчал. Габриэла подняла голову и посмотрела на Дэвида глазами, полными тоски. Муж обхватил ее лицо ладонями и приблизился, разделяя ее дыхание и замыкая на себе всю ее вселенную. Это мгновение могло все испортить. Или все спасти. – Ты не виновата. Возможно, наш ребенок просто ждет подходящего момента, чтобы прийти в этот мир.

– Дэвид…

Слезы так и не скатились по щекам. Габриэла замерла, плененная его взглядом, согретая руками, дыханием и обещанием в неспокойных глазах.

Когда вокруг творится черт-те что, человек сосредотачивается на себе. Она сделала именно это.

IV

1962 год

Спутник-7

Черт.

Черт.

Черт.

Вот что значит заиграться, попутать берега. Десять лет чувствовать опьяняющую безнаказанность, делить успехи с любимым человеком, а потеряв этого человека, начать совершать ошибки. Теперь арест – дело времени. Но мы не закончили! В лаборатории работал не один десяток псевдоврачей, которые прекрасно устроились тут даже после Нюрнберга.

Тем более после Нюрнберга.

Они работали, получали деньги, строили планы, скрещивались между собой, уезжали из агломерации, возвращались, приводили с собой новых жен и мужей, незаконных и законных детей. Мы не успевали следить за этим почкованием, но скрупулезно вели хронологию. Фиксировали цели.

Эти твари недостойны жизни. Они не должны существовать. Они не имеют права дышать. Они, их дети, внуки, правнуки, братья, сестры. Кары правосудия не последовало, небесная – слишком мала для того зла, которое они совершили.

Все поколения. Выжечь, как прошлогоднюю листву. Без возможности восстановления.

Мне с грустью вспоминались моменты, когда все планировали вдвоем. Каждый «несчастный случай» в лаборатории и городе был продуман до деталей. Пару раз удалось подстроить мнимый отъезд жертв и скрыть тела в густом ельнике близ Спутника-7. Пару раз смогли имитировать инфаркт или инсульт. Мы перебирали инструменты, пользуясь доступом в лаборатории.

Мы были всесильны. Но не испытывали радости. Лишь мрачное удовлетворение. У нас появился свой ребенок – и стало сложнее. Ребенок не входил в планы, но сразу после Процесса мы сказали друг другу, что должны привести в свет того, кто в случае чего продолжит наше дело.

И оказались правы. Лишившись поддержки, немудрено наломать дров. Именно это и произошло. Неосторожные убийства должны были рано или поздно вывести на меня. Следовало все изменить – перекрыть следствию кислород, остаться в тени.

В голове медленно созревал план. Мне доверили важный проект, и мне удалось придумать, как его завалить. После такого краха в многомиллионном испытании немудрено покончить с собой. На это никто не обратит внимания. Ведь правда?

Я услышал тонкий детский голосок. Ребенок. Наше дитя. Потерять сначала одного родителя, потом другого. И продолжить великую миссию, но без ошибок – возможно ли это? Но при взгляде в эти слишком взрослые и слишком холодные глаза сомнения улетучились: это наш ребенок, наша кровь.

Некоторое время спустя

Держа пистолет в руке, я смотрел в глаза собственному ребенку, не чувствуя ничего, кроме усталости и горечи – не успели, не закончили. Произнося последнее наставление и нажимая на курок, я вдруг подумал о том, что именно сейчас, именно этими действиями закладывая именно такую травму, я делаю невозможное: создаю существо, у которого не будет якорей, ограничений, блоков. У которого нет нашей боли, но есть наш огонь.

Оно лишено всех слабостей обычного человека.

Это существо всесильно.

И за миг до того, как пуля прошила череп, я улыбнулся. Своему ребенку. В последний раз.

«Никому никогда не доверяй. Научись влиять на людей. Строй свою империю. Не ищи счастья, а ищи власть. И не дели ее ни с кем».

V

1962 год

– Здоровы?

Габриэла с недоверием посмотрела на врача, который раскладывал перед ней результаты анализов.

– Здоровы, – кивнул он седой головой. Такой же изрезанный, израненный войной, как и все люди, чудом выжившие. Все его ровесники. Профессионал. Лучший из тех, до кого удалось дотянуться.

– Но… – Дэвид помолчал, подбирая слова.

Врач бросил на него осторожный взгляд поверх очков, и муж сжал холодные пальцы Габи в бесплодной попытке передать ей часть своего тепла, силы и уверенности.

– Но почему?

– Слишком много стресса, слишком много мыслей, смею предположить, – после паузы отозвался доктор. – Вы работаете в больнице. Если хотите изменить свою жизнь, попробуйте поменять профессию. Чем бы вы хотели заниматься?

Из глаз Габриэлы брызнула жгучая влага. Она зажмурилась. Этот мужчина, сам того не зная, вспорол самую больную, самую старую рану.

– До войны Габриэла занималась музыкой, – вдруг заговорил Дэвид. – Играла на скрипке. Ей было восемь, когда…

– И после концлагерей рожают, если не подвергались стерилизации! – с неожиданной жесткостью проговорил врач. – Я дам вам контакт знакомого специалиста. Его зовут Луи-Мишель Бальмон. Он учился у Фрейда, посвятил себя психоанализу. В тридцатые уехал в Штаты и вот недавно вернулся и обосновался в Марселе. Поговорите с ним. Я не психоаналитик, но думаю, что все дело в голове.

– Пытаетесь сказать – я не хочу ребенка?! – вскрикнула Габриэла. Дэвид сильнее сжал ее руку, успокаивая. – Очень хочу, – уже не обращая внимания на слезы, продолжила она. – Больше жизни хочу. Но я дала слово помогать людям.

– Чтобы помочь кому-то другому, начните с себя. И не мне вам рассказывать о животворящей силе музыки. Если вы скрипачка, если вы играли, вернитесь к себе, Габриэла. Хотя бы попробуйте.

– Милая, я смогу нас прокормить, – чуть слышно сказал Дэвид. – Возьму еще один проект, поговорю с Нахманом.

– Я встречусь с этим вашим Бальмоном, – заявила она без паузы. – Но только потому, что вы не смогли помочь.

Доктор развел руками.

– Вы совершенно здоровы. Физически. На удивление – с учетом того, что вам пришлось пережить.

Габриэла вскочила.

– Они никогда не истязали мое тело так, как это делали в других лагерях. Не подсаживали вирус, не отрезали ноги, не стерилизовали, не делали ничего из тех ужасов, которые так любят обсуждать в кулуарах. Это была лаборатория другого толка. Знаете, чего они хотели?

– Габи…

– Помолчи, Дэвид. Если Нюрнберг не соизволил коснуться темы Объекта, не значит, что его не было. Так вот, доктор. Они искали способ через гипноз и манипуляции, через психологические эксперименты, депривацию и терапию научить человека не чувствовать. Чтобы сделать из него идеальный инструмент. А на самом деле искали способ создания социопатов в лабораторных условиях.

– Получилось?

– Ну, я же люблю своего мужа, – с неожиданной холодностью парировала она, положив пальцы на плечо так и не поднявшегося Дэвида. – Значит, не получилось.

– Или наоборот, – пробормотал себе под нос врач.

– Или наоборот. Спасибо, что уделили время.

– Габриэла?

Женщина замерла, так и не сделав шаг к двери. Слышать свое имя в устах постороннего мужчины было странно. Никто не звал ее по имени. Только Дэвид. Как будто только у мужа оставалось право прикасаться к святая святых – к той части ее души, которая не успела омертветь.

– Вы справитесь.

– Спасибо, доктор, – взял слово Дэвид, поднимаясь. – За консультацию и рекомендацию.

Некоторое время спустя

Луи-Мишель Бальмон Габриэлу покорил. Крепкий старик с черными с проседью волосами и изрезанным морщинами лицом, которое невероятным образом сохранило отпечаток благородства. Очень холодные и цепкие серые глаза смотрели странно, слишком светлые, слишком металлические. Тонкие губы сжаты в линию. Пиджак, рубашка. Брюки.

Они проговорили ровно пятьдесят минут, после чего Бальмон сообщил об окончании сессии и пригласил ее на следующую. А затем еще и еще… Слезы пришли через несколько месяцев. В некоторые встречи Габриэла не говорила – только плакала. Плакала, омывая изможденную душу. Вспоминала детство, родителей, сестру, которая была старше и которой повезло меньше, когда город перешел под управление нацистов, маму, которую утащили в Освенцим. Позже Габриэла узнала – та не прошла первичную селекцию.

Слезы.

Кто бы мог подумать, что она снова сможет плакать.

Она ездила к Бальмону каждую неделю, пользуясь льготами мужа и теми накоплениями, которые удалось собрать. А потом Спутник-7 всколыхнула новость о самоубийстве, которого никто не ждал. Один из коллег Дэвида из лаборатории застрелился на глазах у ребенка. Быстрое расследование показало – он не справился с нагрузкой. Потеряв жену, начал допускать ошибки и в итоге практически уничтожил перспективный проект.

Но это же не повод для самоубийства?

Или повод?

Стоя под проливным дождем и глядя на то, как простенький темный гроб опускают в каменную землю, Габриэла думала о том, что она всегда была в шаге от смерти. Но почему-то выживала. Благодаря Дэвиду. И себе. В тот же день ночью, плавясь под нежными и требовательными руками мужа, в очередной раз раскрываясь ему навстречу, обнажая кровавые ошметки собственной души, она поняла, что нужно делать.

На следующий день в их доме появилась скрипка.

Глава третья
Боль отрезвляет

I

Спустя 7,5 месяцев после аварии

Март 2005 года

Треверберг

На лбу выступили бисеринки пота, но Аксель упрямо шел по беговой дорожке, стараясь не обращать внимания на стреляющую во все части тела, сводящую с ума боль. Утяжелители на голенях казались неподъемными, каждый шаг давался с трудом. Бегать Грин еще не мог. Ему запретили работать с тяжелым весом. Его лишили спарринга. Оставались стрельба, дорожка, плавание и снова дорожка. Через боль, страх и навалившееся с новой силой одиночество, в котором Грин привычно черпал силу.

После того, как в команду влился Туттон, стало легче и сложнее. Николас сторонился людей, погружаясь в материалы. Грин бесился, стремясь как можно быстрее раскрыть дело, хоть и понимал, что текущее расследование не похоже на все, что было до него. Стич уехала куда-то на Ближний Восток по вызову Клиффорда.

Эдриан Клиффорд, военный, человек исключительного ума, оказался одним из руководителей Агентства – специальной организации, фокусирующейся на разведке и контразведке в тех случаях, когда требуются сверхсекретность и отсутствие аффилированности с каким-либо государством. Грин познакомился с ним почти двадцать лет назад, когда подписал контракт с Министерством обороны Треверберга, оказался в армии, а потом был переведен в засекреченный отдел быстрого реагирования. Клиффорд руководил группой из тридцати человек, разрабатывал операции, управлял всеми процессами, связанными с базой и логистикой. Очутившись на гражданке, Грин допускал мысль, что рано или поздно снова столкнется с бывшим шефом, но не сумел предсказать появление Клиффорда в конце расследования дела об убийстве Анны Перо.

Впрочем, шеф появился год назад, перевел Грина из полиции в Агентство и снова исчез. Господи, как летело время.

Еще никогда детектив, привыкший, что даже самое сложное дело не занимает у него больше нескольких месяцев, не чувствовал себя таким бесполезным.

Шаг.

Боль раскаленной лавой разлилась от правой ноги до сердца, в висках вспыхнуло.

Еще шаг. Как он до сих пор умудряется дышать? Еще.

Семь с половиной месяцев назад на него организовали покушение. Что спасло его жизнь? Бдительность Стич – непредсказуемая переменная. Экипировка – предсказуемая переменная, потому как если нападающие установили маршрут, должны были знать и то, в чем именно ездит Грин.

Вероятность два. Засада была предназначена не ему. Некоторое время назад вокруг коттеджей начали появляться натянутые лески. Местным жителям не нравятся мотоциклисты и квадроциклисты, приезжие, которые мусорят в лесах. Это уголовное дело, но никого не поймали.

Можно ли верить в подобные совпадения?

Нет.

Шаг.

Солено-горькая капля пота скатилась по щеке и коснулась уголка губ. Грин встряхнул волосами, но продолжил идти. Мышцы жгло так, будто он пробежал марафон. А он всего час прихрамывая ходил по дорожке, передвигаясь с черепашьей скоростью.

Что предшествовало покушению? Грин был во Франции, поднимал старые дела. Не без удивления обнаружил, что вся семья Перо умерла. Ее родители и брат, который был старше на несколько лет, ушли в другой мир в разное время, Анна осталась одна вскоре после замужества. Эта информация попала к нему случайно. Скорее из любопытства он решил узнать побольше о женщине, которую когда-то любил и которая год назад лишилась в Треверберге жизни и лица[1].

Итак, он находился во Франции. Вернулся. Они проводили повторный анализ доступных дел, собирали информацию по всей Европе. Искали зацепки. Переключились на анализ суицидников.

Шаг. Еще шаг.

Он был во Франции. Вернулся. И через две недели едва не погиб. Пролежал в коме. Началось восстановление.

Шаг.

Телефон, который лежал на панели, тихонько пискнул, экран вспыхнул, оповещая о полученном сообщении. Аксель вздрогнул и выключил спортивный аппарат. Сделал несколько вздохов, чувствуя, как дрожат мышцы. Но то, как повело себя сердце, не шло ни в какое сравнение. Оно будто остановилось, из легких выбило воздух. Сосредоточенный на расследовании, Грин оказался совершенно не готов к вмешательству личного.

Теодора Рихтер

«Нам надо поговорить».

Он поставил таймер на тридцать минут, снова включил дорожку и продолжил занятие. Всколыхнувшуюся боль пришлось заблокировать так же безжалостно, как и слабость измученного травмами и нагрузками тела.

Потом. Не сейчас.

Шаг.

Теодора Рихтер

«Я продаю бизнес».

К чему ему эта информация? Она ему доверяет. От этой мысли стало неоправданно, почти незаслуженно тепло. Грин скупо улыбнулся, но тут же стер с лица улыбку. Какое он имеет право…

Теодора Рихтер

«Кажется, я все поняла».

Он отключил виброрежим и перевернул телефон экраном вниз.

Эта женщина тонко чувствовала его состояние и появлялась каждый раз, когда любое слово достигало цели. Любое. Даже ничего не значащее. Эти сообщения вроде бы не несли смысловой нагрузки. Но до Грина не сразу дошло, что на самом деле они означают. Продает бизнес?

Что?

Он спрыгнул с дорожки, чуть не взвыл от боли, но проигнорировал ее, взял телефон и набрал номер.

– Что ты сделала? – угрожающе спросил Аксель, как только Теодора ответила на звонок.

– Продала часть бизнеса, – невозмутимо отозвалась она.

– Часть?

– Почти весь.

– Господи, зачем?

Ее смех застал его врасплох. Грин ошалело замер, прижимая трубку к влажной коже и прикрыв глаза. Голова кружилась, его вело. Ноги подкашивались. Но он стоял, наклонившись вперед, опустив свободную ладонь на поручень беговой дорожки. Стоило радоваться, что этот зал предназначен только для агентов. А они бывают в штабе редко, и никто не видит его таким.

– Ну, ты мне позвонил, Аксель. Сам.

– Господи, Теодора, вы не понимаете, что рядом со мной находиться опасно?

Он выдал эту фразу на одном дыхании и замолчал. Они уже столько раз меняли «ты» на «вы» и обратно, что Аксель запутался. Рихтер не спешила говорить. Он слышал лишь ее легкое дыхание. Так и стоял, прикрыв глаза и вслушиваясь в эти звуки, как будто они могли в любой момент оборваться. А он видел уже столько смертей.

Хватит ли духу пережить еще одну?

– Это единственная причина? – глухо спросила Теодора. Веселости в ее тоне как не бывало.

«Ты не объясняешь, поэтому она не понимает, Грин», – вдруг прозвучали в голове слова Карлина. А ведь и правда. Кажется, он впервые озвучил ей эту простую мысль, такую понятную, естественную, что сам осознал ее до конца только сейчас.

В груди стало тесно.

– Давай поговорим! – вдруг взмолилась Теодора. С нее слетела ледяная маска.

Идиот. Эта женщина давно открыла ему свою слабость. Саму себя. Может, потому, что рядом не было никого другого. Или потому, что ему искренне наплевать на количество нулей на ее банковском счете. Или потому, что…

Проклятие.

– Извините… – Он ненавидел свой хриплый, уставший и злой голос. Ненавидел самого себя в этот момент, но не умел по-другому. Он разучился вести себя по-другому. – Мне нужно идти.

Но Грин не отключился. Всегда обрывал разговор, а сейчас чего-то ждал. Медленно открыл глаза и посмотрел в окно на густой лес. Штаб-квартира Агентства располагалась за городом с противоположной от Спутника-7 стороны. Ели и сосны роскошно выглядели в любое время года и позволяли спрятать от излишне любопытных глаз практически любые объекты. Удобно. Практично. Привычно.

– Знаешь, Грин… – В ее голосе прорезался металл. – Я сама в состоянии себя защитить. И если ты ведешь себя как последняя скотина только потому, что я…

– Мисс Рихтер, – прервал он, – в прошлом году я вытащил вас из лап вашего собственного партнера.

Это было жестоко, даже подло. И она поступила так, как должна была.

Короткие гудки.

Аксель запрокинул голову, отвел от лица влажные светлые пряди и прикрыл глаза. Все-таки душевная боль намного сильнее физической. И в какой-то момент ее невозможно заглушить. Даже сломанная нога и рука, раздробленное колено или продырявленное легкое не способны отвлечь внимание от ада, в который тебя затягивает, когда распадается на составные части душа.

Он вернулся на дорожку, назначив себе штрафное время.

Шаг.

Теодора – исключительная женщина, которая должна, просто обязана быть счастлива.

Шаг.

Все, кого он любил, умирают.

Шаг.

Он понятия не имеет, кто стоит за десятками преступлений, но уверен, что эта сила существует. Он чувствует чужую волю.

Шаг.

В опасности он сам. В опасности те, кто ему дорог.

Шаг.

Он оказался прав: смерть Туттонов – не случайность.

Шаг.

Смерть всей семьи.

Шаг.

Той части семьи, которая имела отношение к семейному бизнесу.

Шаг.

За две недели покушений на Ника не было. Почему-то казалось, что при желании Кукловод смог бы его найти. Но охрана не установила слежку и не выявила ни одного подозрительного лица рядом с домом или на маршрутах. И это само по себе подозрительно.

А что, если?..

Шаг.

Сорвав телефон со стойки, Грин набрал номер Николаса. Дорожку агент не остановил. Криминалист ответил не сразу.

– Да?

– Чем занимается корпорация твоей семьи?

– Много чем.

– Если наложить твою семью на список жертв, картина меняется?

– Я пока не нашел подтверждения, но мне кажется, что да. – Голос Николаса звучал устало. – Хотя люди в списке имеют опосредованное отношение к науке.

– Проверь семью Перо. Они все умерли, включая Анну. Чем занимался ее отец? Дед?

Ник помолчал.

– Сделаю.

Аксель отключился. Какая-то мысль не давала покоя, но ему никак не удавалось ее ухватить. Они точно знали, что Кукловод действует не один десяток лет. Пытались строить портреты, искали связи и не находили. Что, если жертвы выбраны не в момент убийства? Что, если есть список и кто-то идет по этому списку? Что, если связь надо искать в далеком прошлом жертв?

Ему уже приходило в голову, что не все собранные в серии жертвы – цели Кукловода. Как же он действует?

Он подталкивает к убийству тех, кто рано или поздно сам пришел бы к этому. По меньшей мере именно такая схема вскрылась в прошлом году во время расследования смерти Анны Перо. Та же логика подтвердилась сейчас, когда взяли любовницу Эрика Туттона. Значит, чисто теоретически, его действительно интересует только одна жертва из череды. Потому что если человек начал убивать по своей воле (ну почти), он не остановится.

Карлин ответил на звонок не сразу. Пришлось набрать во второй раз. Грин, увлеченный новой мыслью, уже не чувствовал боли, бодро вышагивая по дорожке. Его трясло от другого. От ощущения близкой разгадки. Может, и не близкой. Но все-таки разгадки.

– Что случилось? – спросил Карлин.

– Боль отрезвляет, – заявил Грин. – Мы неправильно группировали дела.

– Та-а-а-к, – протянул Марк. Послышался звук закрывшейся двери. – Выкладывай.

– Если Кукловод действует, используя латентных убийц и выводя их жажду убийства из бессознательного в реальность, он не сможет ее контролировать. Никак. Человек уже начал убивать. Теоретически его можно направить на определенную жертву. Но только в начале. Или в удобный момент, в котором еще сохраняется влияние или его можно укрепить.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу повторить, что из собранных дел надо выбрать те, которые нужны самому Кукловоду, и те, которые нужны убийцам. Помнишь, мы в прошлом году говорили, что убийство Анны Перо подготовлено, спланировано. В него буквально душу вложили. Остальное происходило по инерции. И несмотря на то что все пошло не по плану, цель достигнута. С Анны содрали лицо. Картинка сложилась. Остальные трупы казались лишним звеном.

– Кроме Лорел.

– Да и с Лорел тоже. Тема двуличия, которую демонстрировали жертвы, казалась притянутой за уши. Ее задал Кукловод.

– Ради Анны.

– И с одним убийцей она сработала. А для другого стала рамками, которые его тяготили. И он их рушил, насилуя своих жертв.

Аксель, почувствовав, как сердце бьется где-то в горле, снизил скорость. Возбуждение, изношенность организма, который до сих пор не восстановился, лишили его сил. Но нужно идти. Еще несколько минут, потом душ и домой. Который час?

– В сериях нужно определить, кто главная жертва, кто второстепенные, – заговорил Марк. – Вы с Арабеллой проверяли теорию первой жертвы, но картина не прояснилась.

Не прояснилась. Аксель заявил о том, что первая жертва имеет ключевое значение, еще находясь в больнице. К сожалению, это не дало новой информации, нужно идти дальше.

– Для начала отделим одиночные трупы от серийных, – предложил Грин. – Потом проанализируем серии с точки зрения начала и конца. А еще. По каждой жертве нужно посмотреть генеологическое древо. Хотя бы на два колена. Родители, деды.

– Зачем?

– Не знаю, – признался агент. – Что-то мне подсказывает, что корень этого глубже, чем нам казалось.

Профайлер спорить не стал. Он отключился. А Грин почувствовал, как его отпускает. Впервые с начала расследования он ощутил эту приятную щекотку внутри. Он что-то нащупал! О чем-то догадался. Даже если он ошибся, важнее другое. Он снова чувствовал себя собой.

II

8,5 месяцев после аварии

Апрель 2005

Мягкая рука жены прикоснулась к его сухому и горячему лбу. Николас оторвался от документов и посмотрел на Лизу, привычно отмечая тень усталости под выразительными глазами. Жена не улыбалась, но улыбка затаилась в чувственном изгибе губ. Волосы собраны в простую прическу, несколько прядок падают на высокий лоб. Внешность Лизы была настолько благородной, что иногда Ник чувствовал себя рядом с ней крестьянином, несмотря на собственное высокое с точки зрения реалий Треверберга положение.

Машинально он протянул руку и коснулся ее щеки. Лиза прикрыла глаза. Между супругами велся молчаливый диалог. В ход шли фразы, взгляды, дыхание, разделенное на двоих… А на фоне – детский смех и плач, крики, грохот рассыпавшихся игрушек.

На фоне – жизнь. Семья.

Ник потянул жену за руку и усадил к себе на колени. Лиза хмыкнула. И в этом не было ни грамма жеманства. Только счастье. Зрелое, выстраданное счастье, к которому они шли не один год. Кто бы мог подумать, что его душа вынырнет из колючей брони? Кто бы мог подумать, что он, пройдя через весь тот кошмар, обретет себя?

Кто бы мог подумать, что решение отца их поженить, такое жестокое, такое резкое, окажется единственно верным?

Ник прижался губами к ее губам, вдыхая сладковатый аромат шелковистых волос. Лиза приглушенно застонала и вцепилась в сильные плечи мужа. Он бросил пить, занялся телом, собой. Помолодел лет на десять и вспомнил, что такое не иссушающая душу страсть, а глубокое искреннее влечение. Влечение к жене, в которой каждый день он видел самую красивую женщину на земле.

Лиза знала, когда можно прийти, а когда не стоит мешать. Ее нежные пальцы запутались в его волосах и слегка потянули, заставляя посмотреть в глаза.

– Тебе нужно поужинать, – пробормотала жена, пытаясь скрыть улыбку.

Вместо ответа он снова потянулся к ее губам, но был остановлен спокойным и уверенным жестом:

– Ты не выходил из кабинета десять часов. Ник. Дети забудут, как ты выглядишь.

Он тяжело вздохнул.

– Я должен…

– Ты не сможешь принести пользу следствию, если умрешь от истощения.

– Скоро приедет Грин.

– Еще один полуночник, – фыркнула Лиза и с неожиданной легкостью соскочила с колен мужа. – Пошли. Из криминалиста тебя превратили в аналитика.

– Ну-ну, скажи еще – в офисную крысу.

Она насмешливо взглянула на него через плечо.

– Не офисную и не крысу. Нечто домашнее и усталое.

Дети носились по гостиной, играя в пиратов. Норель устроилась на импровизированной мачте, а близнецы барахтались на полу, изображая матросов. Кажется, абордаж пошел не по плану. При виде отца все замерли и загомонили разом. Слов Ник не различал. Дети еще не вполне сносно владели речевым аппаратом, кто-то проглатывал «р», кто-то переставлял местами слова. Но говорить любили все. Удивительно, какими болтунами могут получиться дети у молчаливых родителей.

Кажется, Норель стала здесь своей. Близнецы буквально дрались за право помогать обретенной сестре, проявляя себя почти по-мужски. А она чисто по-женски назначала то одного, то другого главным защитником. Это было мило. И слегка пугало. Слишком разумна для четырех с небольшим лет.

– Я же говорила – он придет! – Норель спрыгнула на пол и помчалась к Нику.

Он, наклонившись, подхватил дочь на руки. Если бы у Ника спросили, в какой момент он полюбил свою жену, он назвал бы конкретный день: именно тогда Лиза приняла его дочь. Дочь от другой женщины, дочь, о существовании которой Николас не подозревал. Он поставил Лизу перед фактом, сообщив, что удочерит Норель, оформит все документы и даст ей свою фамилию. А та – приняла. И умудрилась не переносить внутреннюю боль, которую он причинял ей своими чувствами к другой, на ребенка. Эрик Туттон разрушил первый брак сына с помощью подкупа и своего влияния. И тут же заставил Николаса жениться на Лизе. Тогда Ник в равной степени ненавидел отца и жену. А та ждала. И дождалась.

Все это пронеслось в голове в момент, когда Ник поймал светлый, радостный взгляд жены. Прижимая дочь к груди, криминалист потрепал по голове подскочивших к нему близнецов и подошел к Лизе. Наклонился к ней и поцеловал. Им больше не требовалось слов для выражения чувств. Она прекрасно все знала сама. И до конца дней он будет делать все, чтобы никогда больше не причинить ей незаслуженную боль.

Ужин прошел за разговорами. Дети снова умчались в гостиную. Лиза рассказывала об очередном проекте, которым занялась, запертая в доме. Ник думал. И ждал.

Он позвонил Грину час назад и сказал, что нужно поговорить. Тот пообещал приехать. Нужно было подготовиться, составить речь. Но Туттон не мог заниматься этим. То, что он обнаружил, ковыряясь в прошлом Анны Перо, скорее напоминало шутку. Чью-то злую издевку. Потому что вскрывало совершенно новую линию расследования и до тошноты идеально складывалось с гибелью его собственной семьи.

К моменту, когда Аксель Грин появился на пороге дома, дети угомонились. Лиза открыла гостю, проводила в кабинет Николаса и ретировалась, оставив мужчин наедине.

– Спасибо за охрану, – сказал Ник невпопад.

Когда-то он тушевался перед известным детективом. Но тот Туттон-младший остался в Спутнике-7, у него больше не было права голоса.

Грин скупо улыбнулся. Темно-синие глаза смотрели привычно внимательно, зрачки больше не взрывались от боли. Аксель выглядел собранным и отчужденным – как всегда. И одновременно казался ближе, открытее, чем был на самом деле. Обманчивое чувство.

– Что тебе удалось найти?

Грин сдерживал нервозность, но она сквозила в голосе и скупых жестах. Он взял чашку с чаем, который принесла Лиза, и отвел глаза, сосредотачиваясь на себе.

– Анна Перо – младшая дочь в семье психиатров. Ее отца звали Жак Перо, он был известным специалистом как во Франции, так и за ее пределами. Мать – и вот это крайне интересно – британка. Урожденная Изольда Стоун. – Аксель вопросительно вздернул бровь, а Ник продолжил: – Обнаружив это имя, я не сразу понял, что к чему. Как ты знаешь, архивы сохранились не полностью, а некоторые вещи засекречены. Но Изольда тоже была психиатром. И в одной из работ, опубликованных на сайте Сорбонны, я нашел отсылки к работам ее отца Эдмунда Стоуна.

– Это должно мне о чем-то говорить? – негромко спросил агент.

– Тебе нет, – покачал головой Николас. – А вот тем, кто живет и работает в Спутнике-7 – да. Эдмунд Стоун был одним из партнеров моего отца. Это ученый из лабораторий. Психиатр.

– Твою ж…

– Именно. У нас горы трупов, но как минимум четыре из них связаны со Спутником-7.

– И это не бросается в глаза, потому что люди меняли фамилии.

– Да. – Ник улыбнулся. – Мы должны выяснить все про отцов и дедов наших жертв. Как ты и говорил. И знаешь, что самое интересное?

– Да?

– Эдмунд Стоун умер в Спутнике-7 в 1951 году. Архивы, как всегда, засекречены, но Лизе удалось найти заметку в местной газете о том, что город прощается с выдающимся ученым, который отдал свою жизнь на благо науки и умер по нелепой случайности.

– Случайности?

Ник взял со стола сигареты и прикурил одну. Предложил Грину, но тот отказался, покачав головой. Агент выглядел так, будто ему открыли дверь в святая святых. Николас буквально чувствовал, как молниеносно проносятся в его голове разрозненные факты и улики. Туттону понадобилось несколько недель, чтобы на примере Перо доказать связь со Спутником-7, которую он изначально почуял, стоило только получить доказательства, что его отец был убит не просто так.

И ревность больной девушки, ставшей исполнителем, тут ни при чем.

– Я помню разговоры в доме. Отец говорил, что в лаборатории периодически гибнут люди. Несчастные случаи списывали на переутомление. Работа была сложной. Но что, если…

– И тогда Кукловоду лет… сколько? Восемьдесят?

Ник сразу помрачнел.

– Не похоже.

Аксель пожал плечами, одновременно успокаивая и обрывая дискуссию. Нельзя отметать версии сразу. Каждую нужно проработать. Доказать. Или же опровергнуть. Именно в этом суть работы следствия: ты все время ищешь доказательства.

– Надо просто собирать информацию. Ты молодец. Спасибо. Мне нужно подумать.

Ник положил документы в сторону, в два вдоха прикончил сигарету и затушил ее в пепельнице. Такая стройная теория почему-то трещала по швам. Как он мог не подумать об очевидном? Если Кукловод убивал еще тогда – в Спутнике-7, в пятидесятые, он никак не мог вести деятельность в двухтысячных. Или мог? Какой-то исключительный старик. С другой стороны, психопаты зачастую стареют позже. Может, ничего еще не потеряно. Но на горизонте не было ни одно старика, кто подходил бы под портрет.

– Он какую-то секту, что ли, строит? – задумчиво проговорил Грин, вырывая криминалиста из панической задумчивости. – Имени себя. Делает все чужими руками. Метит в определенных людей. Стоун служил в Спутнике-7. Сначала погибает он. Потом… Что там с матерью?

– Умерла, когда Анне исполнилось восемнадцать. Авария.

Грин резко поднял голову.

– Авария?

– Ехала на автомобиле из клиники в Марселе в пригород и не справилась с управлением.

– То есть несчастный случай.

Ник устало пожал плечами. Силы утекали, и он пока не мог понять, к чему ведет Аксель.

– Ну, так написано в протоколе.

– То есть то, что похоже на несчастный случай, – сухо и почти недовольно проговорил Аксель.

Туттон, кажется, понял. И заглянул в документы.

– В 1986 году, когда Анне было двадцать восемь, умирает ее брат. Он увлекался альпинизмом.

– Дай-ка угадаю, – улыбнулся Грин.

– Да. Остался на Эвересте. А потом… Я нашел документы об аварии с участием Перо. Но Анна выжила. А потом…

– А потом подписала контракт и уехала в армию. В секретную группу. И Кукловод потерял след.

В кабинете повисла тишина.

– Это истребление, – негромко произнес Грин, глядя в никуда. – Он вырезает семьи. И ему плевать на время.

Нику стало не по себе. Неужели он, его жена, дети – все под угрозой? До сих пор? Ему казалось, они в безопасности, казалось, что самое страшное позади. Но после слов Грина волосы на загривке встали дыбом.

Он никогда еще не позволял себе так тупо ошибаться. Грин резко встал.

– Позвоню одному человечку, – сообщил он, принявшись мерить кабинет шагами. Хромота не прошла, но бывший детектив, кажется, ее не замечал. А Туттон ошеломленно молчал, прикованный к креслу новой реальностью, от которой так старался убежать. – Нам нужно больше данных. По меньшей мере теперь мы понимаем, что искать, – продолжил Аксель. – Кажется, пришла пора снова пообщаться с доктором Арнольдом Нахманом и получить максимальное количество доступных документов из Спутника-7.

– Он не даст.

Грин едко улыбнулся.

– Мне – нет. Но я знаю кое-кого, кому он не сможет отказать.

III

8,5 месяцев после аварии

– Уверена?

Рука Теодоры с перьевой ручкой, зажатой меж слегка вздрагивающих от напряжения пальцев, замерла над документом. Мисс Рихтер положила «Паркер» на стол и посмотрела на Эллу Уильямс. Любовница отца за этот месяц поразительным образом вошла в ее жизнь. Может, это последствие тоски по рано умершей матери, а может, попытка снова поладить с отцом, который казался счастливым впервые за много лет.

– Мы это уже обсуждали, – улыбнулась Тео и снова взяла ручку. – Уверена.

– Что ты будешь делать, не работая по шестнадцать часов в день?

О, она прекрасно знала, что будет делать. К тому же кое-что для души Теодора себе оставила. Размашистая подпись появилась на документе. Теодора подписывала лист за листом. Юрист проверял полноту заполнения и складывал бумаги в папку. Дороги назад не было. Нет, Тео не жалела. Или жалела? Почему самое сложное решение всегда касается личного? Строить бизнес легко. Чувствовать себя несчастной – легко. Доказывать всему свету, что она может, – тоже легко. Хотя на самом деле, конечно же, это адский труд.

Но нет ничего сложнее, чем необходимость развернуться лицом к самой себе, протянуть самой себе руку и наконец прислушаться к истинным желаниям. Осознать их она смогла с помощью Акселя. Хотя он, наверное, никогда об этом не узнает, а она не наберется смелости сказать, что он буквально вдохнул в нее жизнь.

– Вот и все, – с задумчивой улыбкой произнесла Теодора и почувствовала, как теплые руки Эллы обнимают ее за плечи.

– Твой отец будет в ярости.

Тео горько усмехнулась.

– Но вы же на моей стороне?

Юрист убедился, что с бумагами все в порядке, и удалился, оставив женщин наедине в вип-комнате ресторана, который с этого мгновения больше Тео не принадлежал. Равно как и 90 % бизнес-мощностей, построенных ею с момента возвращения в Треверберг. Она оставила себе клуб, где выступала когда-то Авирона. И один отель, в который наняла управляющего.

На вопрос Элла не ответила. Она взяла мундштук, маленькую сигариллу и элегантно закурила, распространяя вокруг себя вишневый дым. Теодора даже не поморщилась. Теперь, когда подготовка документов завершилась подписанием договора купли-продажи, она еще не могла понять, что чувствует.

Свободу?

Боль?

Одиночество?

Радость?

Наверное, все вместе по чуть-чуть. А еще целую бездну практически животного страха. Завтра не нужно вставать в шесть утра, чтобы один за другим перебирать отчеты по каждому направлению за прошлый день, а потом наносить визиты. Послезавтра тоже.

И это не отпуск.

– Миссис Уильямс…

– Тео, пожалуйста, зови меня по имени. Чувствую себя старой.

– Зачем вам мой отец?

Вопрос повис между ними, как дыхание в морозную ночь. Элла опустила руку с мундштуком, изящно коснулась кистью столешницы. Ее взгляд стал серьезным, а губы приняли странное выражение, в котором неуверенность сочеталась с упрямством. Как будто эта женщина боялась. Себя. Мира.

– Ты когда-нибудь любила?

Рихтер отвела глаза слишком поспешно. Не готова она к таким разговорам. Как будто сидит в школе перед учительницей, застукавшей ее за поцелуем с одноклассником. Кровь бросилась к щекам. Любила она? Она определенно что-то чувствовала. Ее привлекали многие мужчины, и некоторым из них она позволяла стать чуточку ближе. А одному однажды сказала «да» на вопрос, выйдет ли за него замуж. Тот брак был выгоден и удобен, а потенциальный муж, несмотря на чудовищную разницу в возрасте, будоражил и манил. Замуж она так и не вышла, устав закрывать глаза на бесчисленные измены. Была ли это любовь? Или Теодора заставила себя влюбиться, разгадав в этом мужчине достойную партию, которую наверняка принял бы Дональд Рихтер?

– Хотите сказать, что полюбили его? Ваша связь может его погубить. Ваш муж…

– Джонатан чудесный человек, – приглушенно прервала ее Элла.

– Не сомневаюсь. – Теодора кивнула, возвращая себе самообладание. – Но разводиться вы не будете. Оставаться женой министра здравоохранения, который на следующих выборах, скорее всего, будет баллотироваться в мэры, намного выгоднее, чем связывать свою жизнь с бизнесменом. Даже очень успешным.

Холеное лицо миссис Уильямс побледнело. Теодора ждала, что увидит на нем злобу или недовольство. Но нет. Элла выглядела подавленной. Она закусила губу, потом нервно докурила и принялась тушить окурок, как будто от его уничтожения зависела судьба человечества.

– Знаешь, Тео, – наконец произнесла она. – Чем больше ты работаешь, тем меньше чувствуешь. И в какой-то момент ты встаешь перед выбором: жить или притворяться. Я подумала, что рядом с Дональдом могу жить. Хотя бы попытаться. Мне плевать, сколько он зарабатывает, кем манипулирует и какой вес имеет в обществе. Тебе сложно слушать такое о своем отце, но он чертовски сексуальный, умный и интересный мужчина. И я удивлена, что он один.

– После смерти мамы не женился.

Тео снова отвела глаза, чувствуя привычную глухую боль, которая разрывала сердце каждый раз, когда Теодора вспоминалась мать.

– Вот видишь, – расслабленно улыбнулась Элла. – Тридцать лет траура по жене. Это же невероятно. Я такого раньше не встречала. А ты?

А она никогда не думала об отце как о мужчине. Как о деспоте и тиране – да. Как о человеке, который может решить любую проблему, – тем более. У него были любовницы, кого-то он даже знакомил с семьей. Но все это виделось ей настолько отдаленным, настолько холодным и театральным, что Теодора, да и Уильям, ее брат, не принимали любовниц отца всерьез. Женщины и женщины. Сегодня одна, завтра другая.

Кажется, с Эллой у отца все было иначе.

И он попал в тот замкнутый круг, который столь любит смаковать желтая пресса. Богатый любовник жены чиновника. Какой позор. Какая трагедия. Хотя нет. Почему именно трагедия? Фарс. Это слово больше подходит ситуации.

– Все-таки вы полюбили? – тщательно маскируя эмоции, спросила Теодора. – Моего отца?

Элла почти беспечно передернула плечами и спрятала мундштук в чехол.

– Есть вещи, которые просто случаются. Ты не можешь их контролировать – и не должна. Потому что они будут управлять тобой, жить через тебя и развиваться. Мудрый человек должен поймать точку невозврата. Я свою поймала. А ты?

– Все намекаете, что мне пора влюбиться?

– Не знаю. Но ты уже выглядишь как пойманный мотылек. Ты продала бизнес. Железная леди Треверберга отказалась от власти. Кто он, Тео? Кто этот мужчина, который заставил тебя пересмотреть свои взгляды?

Ее обдало горячей волной. Не справившись с эмоциями, Теодора обхватила себя руками и посмотрела Элле в глаза.

– У меня никого нет.

Лицо любовницы отца приняло ехидное, почти лисье выражение.

– Даже так. Неужели кто-то посмел разбить тебе сердце?

– Нет!

– Не буду лезть в душу, извини. Скажу лишь, что я рада, что ты так и не выскочила замуж за художника.

Мисс Рихтер медленно выдохнула и улыбнулась. Все-таки держать лицо она не разучилась. Ее губы тронула холодная улыбка.

– У меня никого нет, Элла. Все это я делаю ради себя.

По лицу мисс Уильямс скользнула тень.

– Надеюсь, ты не пожалеешь.

– Если пожалею, это будет только моя боль. Не обязательно пытаться ее разделить.

Их взгляды встретились, и в вип-комнате снова стало холодно. Теодора спокойно изучала Эллу, а та будто что-то искала в безупречном лице бывшей Железной леди Треверберга.

– Если вдруг захочешь поговорить – звони. А сейчас извини. Я должна идти.

Вечер того же дня

В студию она вошла ближе к полуночи. Все дела были закончены. Шаг сделан, и повернуть назад – даже если бы она захотела – никто не позволит. Есть та точка невозврата, которую невозможно отменить. Деньги за бизнесы лежали на ее счету. Управление передано. Это все.

И все, что могло сейчас ее стабилизировать, что могло дать уверенность в самой себе, находилось прямо перед ней. Джеральд крутанулся на стуле и привычно улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Этот оторванный от мира бизнеса, интриг и больших денег молодой мужчина был вторым человеком на планете, кто знал, кто такая Авирона на самом деле. И он ее не предал. Хотя тысячу раз мог озолотиться на подобном секрете, вбросив его в СМИ.

– Ну привет, звезда, – глубоким мелодичным голосом произнес он. – Думал, не позвонишь. Слышал, ты там бизнес продала. Что это? Кризис среднего возраста?

Теодора рассмеялась. Глянула на телефон – скорее машинально. Не увидела ничего нового и посмотрела на звукорежиссера.

– Я написала песню.

– После годового перерыва, – присвистнул он. – Мое ты золото. Порвем чарты?

– Хочу, чтобы ты послушал и помог записать.

Джеральд сделал глоток крепчайшего кофе, от одного запаха которого у Теодоры начинало ныть сердце, снова крутанулся на стуле, а потом царским жестом положил длиннопалые ладони на пульт.

– Я весь твой, богиня. Только пой! Волшебных нот манящий звук ласкает мой поплывший слух.

– Дерьмовые стихи у тебя, Джерри, как были, так и есть, – расхохоталась Тео.

Как же с ним было легко.

– Я правильно понимаю, что Авирона возвращается? – прищурившись, спросил Джерри.

Рихтер сбросила сумку, пиджак и, оставшись в свободной блузе и джинсах, потянулась, разминая затекшие плечи. Когда она вытащила шпильки, черные волосы крупными волнами ударили по спине. Джеральд следил за ней ярко-зелеными, по-лисьи раскосыми глазами. Русые волосы острижены неровно, косая челка падает на глаза. В свои тридцать пять он выглядел на восемнадцать. Обманчивая инфантильность. Джеральд Стивенсон – тот человек, к которому нужно записываться за год для того, чтобы выбить пятнадцать минут времени в студии. Он создавал звезд. Но важнее другое. Он создавал хиты. Сам писал преотвратные и пошлые стихи, но музыку чувствовал как бог. Они познакомились в первые месяцы после того, как Тео вернулась в Треверберг и взялась за строительство бизнеса.

Уничтоженная тяжелой работой, она не могла спать. Ей не было и двадцати пяти, но иногда она чувствовала себя на восемнадцать. Пропадала в клубах. Где и пропала, если можно так выразиться. В тот момент, когда очутилась на его сете. Стивенсон взял броский псевдоним Корсар. Его вечеринки проходили в пиратском стиле. И музыка была такой же – уводящей из реальности. Куба, Гавайи, Карибы, безумие страстей и свободы. Если Тео когда-то и танцевала до упаду, то явно не на студенческих вечеринках, которые упрямо избегала, а в клубах. Пряча черный шелк волос под париками, а глаза за слишком ярким макияжем, она растворялась в чужом творчестве, пока в один прекрасный день, разогретая «Куба либре», не набралась смелости подойти и познакомиться.

Обласканный славой Корсар оказался молодым мужчиной слегка старше ее. Общение строилось легко. Так она узнала, что у Джеральда своя студия и то, что хиты, звучавшие на тревербергских радиостанциях (и не только), выходили из-под его пера.

И именно он первым на планете Земля познакомился с Авироной, когда она рискнула показать ему песню. Одну. Другую. Десяток. Корсар создавал аранжировки. Авирона пела и писала музыку и стихи.

– Не совсем, – игривым тоном заявила она, глядя в зеленые глаза человека, которого привыкла считать своим другом.

– А что изменится?

– Послушай песню. И дальше решим.

– Тео! – возмущенно воскликнул он.

Джеральд вскочил, подошел к ней и взял за плечи, прорвав интимную зону так легко, будто имел на это право. Она замерла, глядя ему в глаза.

– Больше никаких масок, Джерри, – прошептала она и уперлась кулаком ему в грудь. – А теперь иди на место и работай. Я хочу записать альбом.

IV

8,5 месяцев после аварии

– На тренировках тебе можно поднимать не больше пятидесяти килограммов.

– Детский вес, – фыркнул Аксель, скрывая улыбку. Восемь месяцев ему не давали нормально заниматься. Целых восемь месяцев! Он потерял пятнадцать килограммов массы, «высох» и изнывал без тяжелых тренировок, к которым привык.

– И спарринг не чаще двух раз в неделю. Увеличивай нагрузку постепенно. Если забыл про кому, у меня есть вещественные доказательства.

– Вы вообще не должны заниматься травмой.

Доктор Тайлер пожала плечами:

– Ты – мой пациент, детектив. И это никто не изменит. Ты услышал меня? Хорошо. Иди на дорожку.

Грин поднялся с кушетки, покачнулся, ухмыльнулся и встал на беговую дорожку. Врач ловко оплела его проводами, прицепила электроды к обнаженной груди.

– Сначала походим, – задумчиво пробормотала она, глядя в монитор.

В кабинете было прохладно, но Грин холода не чувствовал. Он бодро вышагивал на беговой дорожке. Почти не хромая. Нога еще болела, как и другие части тела, если уж быть совсем откровенным, но он чувствовал себя значительно лучше.

Фей подняла скорость.

– Легкий бег, – разрешила она.

Грин побежал. Шаг и бег имеют разную основу, запускаются различные группы мышц. На ноги тоже происходит разное давление. И сейчас тело прострелил отголосок боли, от которой Аксель привычно отмахнулся. Но Фей заметила. Она все замечала! Не врач, а инквизитор.

– Терпи, – неожиданно бросила она, по-прежнему глядя в монитор, а не на полуобнаженного мужчину.

На мгновение стало обидно. Аксель привык к другой реакции женщин на себя. Но нужно было примириться с двумя фактами: она врач, а врач – это не женщина, и он уже не тот. Если задаться целью вернуть массу, понадобится как минимум год. Только вот нужна ли она? Сейчас он выглядел, как гимнаст. Высокий, поджарый, рельефный торс, кубики пресса. Да, бицепсы меньше. И что? Что он пытался спрятать за мышцами?

Грин бросил взгляд в зеркало. Черт, хромота все-таки заметна. Не замаскировать. Пройдет ли она когда-нибудь?

– Опаньки.

Он вздрогнул, вынырнув из несвойственных ему мыслей.

– Что?

– Молчи. Давай-ка еще чуть быстрее.

Странное ощущение. Он вдруг почувствовал, как сокращается сердце. Нервно. Болезненно. Не было ощущения абсолютной мощи и гармонии с собственным телом. Появилось что-то еще. Инородное. Но дыхание не сбилось. Грин ускорился, борясь с самим собой, с ногой, с биением пульса, сосредотачиваясь на внутреннем.

Ему стало легче. Значительно легче. Так бывает, когда следствие находит важную улику. Еще нет профиля, нет понимания, кто убийца и как его поймать, но появляется уверенность, что ты идешь в верном направлении.

– Стой.

– В чем дело? – спросил Грин.

– Экстрасистолия. Раньше не наблюдалось.

– Это что такое?

Аксель тяжело сошел с дорожки, чувствуя, что устал. По-настоящему устал, как после тренировки.

– Аритмия.

– Всего-то? – с облегчением выдохнул он. – Ну, бывает. Вы видели мою медкарту. Аритмия – не то, что должно вас волновать.

– Это уж я решу, детектив, – обрубила доктор Тайлер и внесла в документацию новые показания. – Продолжаем реабилитацию. Но я добавлю сердечных препаратов.

– Чего?

– Витамины, – буркнула она себе под нос. – Магний, калий, все дела. Не повредит в любом случае.

Грин фыркнул.

– Я не привык к такому.

– Так тебе и не двадцать лет.

Это уж точно.

Не двадцать. Сколько ему? Тридцать шесть? Тридцать семь? Он перестал считать после тридцати трех. Это просто цифры, которые потеряли свою значимость. Нужно знать только одно: еще нет сорока. Но никогда уже не будет тридцать. Странное чувство, о возрасте детектив раньше не думал, это не являлось для него ни проблемой, ни объектом исследования.

– Это серьезно? – тихо спросил он, промокая пот чистым полотенцем.

Доктор Тайлер следила за его мягкими движениями. Но Аксель знал, что она не любуется им, а ищет ответы глубоко внутри себя.

– Не думаю. Может, случайно попалось, в норме может быть до тысячи экстрасистол в сутки. У тебя их не было.

– Доктор. Просто скажите, что мне делать, чтобы вернуть силы.

– Аксель, – она подняла на него глаза, – то, что ты не погиб в той аварии, чудо. И твой организм не восстановится до состояния, предшествовавшего коме. Выполняй мои рекомендации и сможешь почти полностью избавиться от хромоты, в мышцы вернется сила. Марафон ты уже не пробежишь, но при необходимости догнать преступника сможешь. Если будет очень надо.

– Вы что-то не договариваете.

Она устало пожала плечами.

– Иди. Жду тебя через две недели. И попробуй только нарушить режим.

Он оделся, неторопливо застегнул рубашку, заправил ее в джинсы и посмотрел на врача.

– Спасибо.

Грин ушел, так и не разобравшись, нужно ли реагировать на новости о пошатнувшемся здоровье или забить на это. В аптеку за витаминами не отправился. Сел в автомобиль, завел мотор и замер, глядя в пустоту.

– И все же позвольте уточнить. Мисс Рихтер, ваше решение перевернуло рынок. Вместо вывода сети отелей на IPO вы стали избавляться от актива. Почему?

Голос ведущего вырвал Акселя из задумчивости. Сначала он хотел выключить радио, но, услышав знакомую фамилию, сделал погромче.

—Причина настолько важна? – спросила Тео.

– Конечно. Люди принимают подобные решения в кризис. Или если увидели перспективы в чем-нибудь другом. А еще если – не дай бог – открылись проблемы со здоровьем. Или вам просто нужны деньги? Вы хотите нас удивить?

—Знаете, Олаф, если бы вы разговаривали сейчас с моим отцом, он покинул бы студию.– В голосе Теодоры прорезался знакомый металл. – Но я отвечу иначе. Это решение окончательное. Бумаги подписаны.

– Дороги назад нет?

– Нет.

– Спасибо. Дорогие друзья, этот час мы провели в компании Теодоры Рихтер, знаменитой бизнес-вумен, которая продала свои активы. Беспрецедентный случай. Сделка почти на миллиард долларов феноменальна сама по себе. Мы будем долго изучать последствия ее влияния на рынок. Теодора, спасибо.

Действительно продала.

Стало горько. Не потому, что Вселенная в очередной раз заставила его переключиться на нее. А потому, что он до конца не был уверен, что Рихтер действительно этого хотела.

Грин задумчиво посмотрел на телефон.

Что она собирается теперь делать?

Зачем?

А почему он позволяет себе вообще задаваться подобными вопросами?

Он вырулил с парковки и, влившись в плотный поток машин, направился в сторону дома. Но пришел в себя только тогда, когда каким-то неведомым образом оказался рядом с пентхаузом Теодоры. Заглушил двигатель и задумчиво уставился на подъезд.

Взял телефон.

Теодора приняла вызов на втором гудке:

– Слушаю.

Судя по тому, как безразлично звучал ее голос, она не заметила, кто звонит, или удалила его номер из памяти телефона. Сердце болезненно дрогнуло, и он машинально приложил руку к груди.

– Это Грин.

– Аксель?

Удивилась.

И правда, что ли, удалила?

– Я слышал эфир.

– А. Это.

Усталость. Безразличие. Непробиваемая стена. Почему-то стало чудовищно больно. Грин прикрыл глаза. Он определенно это заслужил.

– Вы тоже будете спрашивать, зачем я это сделала? Опять? – Она перешла на «вы», а тон не допускал излишней близости.

Та иллюзия связи, которая поглотила его и, как он думал, ее тоже, разбивалась о новую реальность. В которой он – агент вневедомственной военной организации. А она – женщина, на чьем счету лежит миллиард. У них просто не может существовать точек пересечения. Только вот оставалось одно но.

– Нет, – проговорил Грин, не открывая глаз. – Я хочу извиниться.

– За что?

За что она так бьет его словами? Ох, имеет полное право. Месяцы, пролетевшие с момента, когда он очнулся в больнице, а она сидела рядом, держа его за руку и глядя на него полными слез огромными синими глазами, пронеслись перед глазами. Каждый его шаг в сторону в ответ на ее попытки сблизиться. Каждый его ментальный удар в ответ на нежность и тепло. Неужели он думал, что ей не надоест чувствовать себя лишней?

Глупо надеяться, что кто-то может разглядеть твою боль и твои страхи, если ты все время в маске.

– Я нагрубил в прошлый раз. Это было лишним.

– Я уже забыла.

– Врешь.

Это короткое слово повисло между ними, и в трубке воцарилась тишина. Грин поднял взгляд на темные окна пентхауза. Кажется, ее тут нет.

– Может быть. Зачем ты звонишь?

Просто хотел услышать твой голос, чтобы окончательно понять, какой я идиот.

– Прости.

Грин снова завел мотор, выжигая лишние чувства. Сначала дело. Он не имеет право на близость, на слабость и на отношения, пока не будет уверен в том, что сможет уберечь любимого человека от опасности.

– Мне нужно идти, Аксель. Извини.

Голос Теодоры резанул остро отточенным клинком. Показалось, что закровоточила душа, но, когда Рихтер отключилась, Грин позволил себе только сжать зубы.

Он добрался до дома за тридцать минут, но не вспомнил бы ни мгновения этой поездки. Все его мысли были заняты Теодорой. И анализом собственных поступков. Грин вдруг понял, что отталкивал ее только потому, что хотел защитить. Он и сейчас считал, что каждый человек, кого он приближает к себе, подвергается опасности. Особенно когда их расследование вышло на новый уровень, когда они установили призрачную связь и теперь работали практически круглосуточно.

Один раз его уже пытались убить. Где гарантии, что не попытаются снова? Где гарантии, что убийца не переключится на всех, кто ему дорог?

Но то, что будила в его душе Рихтер, оказалось сильнее установок. И сейчас он снова чувствовал боль. Привычную. Почти родную.

Грин припарковался, взял рюкзак с документами, ключи, запер автомобиль и скрылся в своей квартире. На часах уже давно минула полночь.

Кажется, он только что нашел еще одну – самую главную причину – расквитаться с этим делом.

V

8,5 месяцев после аварии

– Договорила?

Дональд Рихтер сверлил дочь жестким взглядом. Тео отложила телефон, но не смогла отвести глаз от умершего экрана, до конца не веря в то, что сейчас сделала. И как общалась с Грином. Но, вырванная из пика очередной ссоры с взбешенным отцом, не могла по-другому.

И не взять трубку не могла.

– Я подписала документы, отец. Ты знал о продаже заранее. Почему злишься?

– Потому что Рихтеры не сдаются! Не бросают бизнес на полпути. Ради чего? Песенок в клубах? Ты рехнулась?

– Музыка делает меня счастливой, – чуть слышно ответила Теодора, по-прежнему не поднимая головы.

– Да мне плевать на счастье! – не выдержал отец и остановился около потушенного камина, в котором чернели остовы дров. – Счастье. Разве ты не счастлива, когда получаешь отчеты о результатах? Разве не ты бегала по этому дому и радовалась, когда конкурентная сеть отелей пришла к тебе на поклон с просьбой выкупить контрольный пакет их жалкой…

– Отец. – Он умолк, а она наконец подняла на него глаза. – Почему ты принимаешь это все так близко к сердцу? Это мой бизнес. У тебя здесь нет акций, нет влияния. Это не твоя ответственность.

– Твои поступки, дорогая, – процедил он, сощурив пронзительные глаза, – это всегда моя ответственность. Всегда. И мне уже позвонили. Знаешь кто? Все!

– Мне тоже позвонили все. Их пугает то, что они не могут понять…

– Они думают, – взмахнув рукой, процедил Дональд, – что ты сошла с ума. И что я потерял хватку, раз позволил тебе…

– Хватит! – закричала Теодора. – Это мой бизнес, мои деньги и моя репутация. Объясни это своим партнерам, и оставьте меня уже все в покое!

Она бросилась к двери, но уйти не успела.

– Кто надоумил тебя избавиться от актива?

Вопрос отца повис в воздухе. Стало холодно. Очень холодно. Теодора расправила плечи. Очень медленно развернулась и посмотрела ему в глаза, до конца не понимая, что чувствует. Разочарование? Боль? Усталость? Она смотрела на ледяную маску, в которую превратилось лицо ее отца, думала о том, что Элла, наверное, сошла с ума, если видит в нем сексуального и притягательного мужчину. Сама Тео видела в отце только монстра, который делал все, чтобы разрушить жизнь своих детей, если их поступки разнились с его – без сомнения, успешной – бизнес-стратегией.

– Это мое решение, – произнесла она наконец.

– Ты врешь, чертовка.

– А ты не думал о том, что все это было только ради того, чтобы оказаться ближе к тебе? Чтобы ты посмотрел на меня другими глазами. Чтобы быть достойной твоей любви!

Она снова сорвалась на крик, а в голосе прорезались слезы.

– Любви? – задумчиво переспросил Дональд, внезапно успокоившись. – Ты никогда не искала моей любви. Ты во всем соревновалась со мной и с братом. Ты всегда стремилась только к одному – к лидерству. И даже сейчас ты продала бизнес, прекрасно зная, что эта сделка отбросит мои акции, прекрасно зная, что своим поступком ты бьешь по репутации моих компаний и компаний Уильяма. И – как всегда – думаешь только о себе. Матери было бы больно…

– Не смей, – прошипела она. – Не смей приплетать сюда маму! Иди к своей любовнице, она тащится от твоего бизнес-гения. И оставь меня в покое!

Ответа отца она уже не услышала. Вылетела прочь из кабинета, пронеслась по лестнице, по первому этажу, прыгнула в машину и, не дав мотору прогреться, рванула с места, чуть не снеся не до конца открывшиеся ворота. Скорость! Холодный вечерний ветер ударил в лицо, когда она опустила стекло на водительской двери. Глаза застилали слезы. Злые слезы отчаяния и того чудовищного одиночества, от которого нет лекарства. Ее влекло обратно в Треверберг. Лавируя в потоке, перестраиваясь, Теодора рассекала дорогу, прорубая себе путь, как делала это всегда. Жестко. Беспринципно. С той неутомимой энергией, которую передал ей отец.

Отец.

Как в этот момент она его ненавидела! И как ненавидела себя – за разъедающую душу слабость, с которой ничего не могла сделать.

Оказавшись на пороге студии Корсара, она замерла, тяжело дыша. Джеральд медленно развернулся в кресле. Он работал с какой-то певичкой, которая не могла видеть происходящее в студии и что-то лепетала в микрофон. Что-то о любви.

Джеральд окинул Тео взглядом и медленно наклонился к микрофону:

– Мира, милая, я подарю тебе лишний час, но прямо сейчас ты должна уйти. Ты не в голосе, а у меня нет сил терпеть это мяуканье. Клянусь, мы запишем хит. Завтра.

Теодора сжалась, ожидая истерики, но той не последовало. Девчонка молча собрала манатки и ретировалась, даже не взглянув на нежданную гостью. Рихтер упала на мягкий кожаный диван и не шевелилась, пока не почувствовала, как ей в руку ткнули холодный влажный бокал.

– Выпей. – Хрипловатый голос Джерри звучал строго. Она повиновалась и тут же закашлялась.

Алкоголь. Крепкий. Хороший.

Тепло разлилось по телу. Идиотка. Напиться можно в любом клубе, но она приехала сюда. Не потому ли, что в прошлый раз, когда Теодора глушила горе алкоголем, рядом оказался Грин и она бросилась к нему с поцелуями?

– Что случилось? – Она тяжело покачала головой, допивая напиток. Почти уже не поморщившись. – Интервью? – Кивок. – Его слушал весь город. Зачем ты его дала, если не была готова к последствиям?

– Поставить… точку.

Мужчина отобрал пустой бокал и привлек Теодору к своему худощавому телу. Тео закрыла глаза, вдыхая тонкий аромат и впервые за долгое время чувствуя себя дома. А потом сделала то, чего нельзя было делать никогда. Вскинула голову, запустила руки ему в волосы и поцеловала. Джеральд застыл, напряженный, но замешательство длилось всего мгновение. С глухим то ли стоном, то ли вздохом он притянул ее к себе, и Тео подумала о том, что самые чудовищные ошибки в нашей жизни всегда самые сладкие. Но в это мгновение не могла иначе.

VI

9 месяцев после аварии

За следующие две недели удалось установить связь со Спутником-7 еще двух жертв. Погибшая в 2001 году Эрика Солье и убитый в 1998-м Марк Сонн оказались потомками ученых, упомянутых в газетах в 1941 году, благодаря выдающимся достижениям их лично пригласил на работу сам Гиммлер. В газете упоминался Треверберг, а не Спутник-7, но команда понимала, что секретные объекты оставались секретными и тогда. Мысль о том, что история намного древнее, чем показалось на первый взгляд, повергла всех в шок.

Пятидесятые – еще куда ни шло. Но игнорировать такую вопиющую связь убитых Кукловодом с учеными Третьего рейха непрофессионально, даже если это звучало фантастически. И теперь предстояло еще глубже нырнуть в архивы. В те самые закрытые от всего света архивы, в которых была скрыта правда. Если они вообще существовали. Порочащие честь государств и людей документы уничтожались. А в момент, когда СССР оправился и перешел в наступление, методично захватывая все подчиненные нацистам области, немцы принялись уничтожать все, что может бросить на них тень. От важных документов и распоряжений фюрера и его приближенных до ничего не значащих записок.

К какой категории могут относиться медицинские документы или отчеты врачей? Врачи или ученые? Или это одно и то же?

Одно дело расследовать смерть женщины, имея на руках закрытые архивы, скелет и мрачную историю тридцатипятилетней давности, и установить истину благодаря сумасшедшей писательнице. Совсем другое – попытаться докопаться до правды тогда, когда в деле замешан Третий рейх. В армии Грину несколько раз приходилось сталкиваться с последствиями деятельности нацистов. Но так, чтобы ковыряться в том, о чем они предпочитали молчать, – нет.

Туттоны в сочетании с Перо могли бы сойти за совпадение. Можно было даже закрыть глаза на то, что и ту и другую семью выкосило. Но еще две жертвы – нет. Сейчас проводились мероприятия по установлению деталей биографии Эрика и Сонна, поиска их родственников. Можно было радоваться, что расследование ведет Агентство, имеющее прямые связи с Интерполом. Но даже подобная мощь не обеспечивала мгновенного доступа к необходимой информации. Цифровой след не давал ответа на все вопросы. Документы были уничтожены или засекречены.

Нужно идти другим путем. И этот «другой путь», как водится, смылся из Спутника-7 на очередную научную конференцию. Или инвестиционный форум. Чем там занимался Арнольд Нахман? Говоря о том, что к ученому есть подход, Грин не лгал. Но ему пришлось трижды обсудить положение со Стич, чтобы она поверила в версию и согласилась взять на себя переговоры. Трижды. Обычно Арабелла схватывала на лету, но сейчас, когда Ник и Грин в два голоса пытались донести до нее, что они поймут, что происходит, если доберутся до истины в отношении деятельности лабораторий в пятидесятые, а еще лучше – во времена Второй мировой, она сопротивлялась. Услышав, что ей придется убеждать Нахмана открыть доступ к архивам, агент окончательно замкнулась.

– Вы уверены, что у самого Арнольда есть туда доступ? – спросила она, крутя в пальцах бесполезную сигарету. – Пятидесятые! Сороковые! Это даже не то время, в которое мы погружались с делом Берне. Арнольд был слишком молод.

– Но он и относился к одной из самых влиятельных семей города.

– Вы уверены, что это необходимо?

– Арабелла, посмотри сама. – Николас легко перешел на «ты», но в пылу спора на это никто не обратил внимания. – Если мы добавляем смерть моего отца в список, все складывается. Мой отец, брат и сестра работали в лабораториях. Мой дед прожил в Спутнике-7 всю жизнь. Во времена Второй мировой он точно служил здесь, хотя я и не знаю подробностей. Теперь берем Перо. У тебя нет сомнений, что именно она из прошлой четверки – истинная цель Кукловода?

– Нет.

Агент покачала головой, сняла очки и потерла переносицу. Грин знал, что так Стич проще думать. Особенно обмозговывать то, что ей совершенно не нравилось.

– Анна Перо – внучка Эдмунда Стоуна. А этого ученого знает весь Спутник-7. И он точно работал в городе. По крайней мере в пятидесятые. Там же и умер. Брат Анны и ее родители тоже умерли. Несчастные случаи? Или закономерность?

– Притянуто за уши.

– Да. Но как минимум еще у двух жертв – корни в наших местах. И в научных кругах. Слишком маленькая вероятность совпадения, не правда ли?

В итоге она согласилась. Сказала, что Арнольда в городе нет. С того разговора минуло две недели, и время будто заморозилось. О том, что между Арабеллой Стич и Арнольдом Нахманом что-то есть, Грин догадался довольно быстро. В это сложно было поверить с учетом их разницы в возрасте, с другой стороны – как раз таки в их возрасте все границы стираются. Арнольду перемахнуло за семьдесят, но выглядел он лет на пятьдесят пять. Арабелла в свои пятьдесят с небольшим могла поспорить с любой малолеткой. Грин по себе понимал, что с возрастом приоритеты в выборе женщин меняются. И догадывался, что именно может связывать этих двоих. А также лучше кого бы то ни было осознавал, что обратиться к Нахману в подобной ситуации с такой просьбой – сложно. Это все равно что показать, что его используют. Как если бы у самого Грина просили выдать детали следствия, как это пыталась сделать Лорел. Или с кем-то вроде Рихтер встречались ради денег.

Грин не позволил мыслям о Теодоре завладеть своей головой. Последний разговор всколыхнул в душе то, что нельзя было трогать, и детектив замкнулся, сосредоточенный на деле.

Поэтому он почти не удивился, когда позвонил Туттон и сообщил, что нашел очередное подтверждение связи одного из списка жертв со Спутником-7. Естественно, Грин сразу же примчался в особняк, где скрывалась семья Николаса. Тот встретил его в уже знакомом кабинете.

– Твой Дилан Оуэн – гений, – без улыбки сообщил Ник. Криминалист стоял на крыльце и курил, глядя в небо.

Грин вышел из машины, почти не чувствуя боли. Но сигареты не взял. После аварии курить хотелось все меньше, а жить все больше.

– Он участвовал в каждом моем расследовании. Главное – правильно направить. И он свернет горы.

– Свернул. Еще одна фамилия, еще одна жертва. Вернее, не одна, а снова целая семья. Последняя убитая – вторая в серии убийств в 1997 году в Берлине. А до нее мама, папа, его брат, дед и бабушка. Все с разницей во времени. Мы решили перепроверять и смерть от естественных причин, там, где удается добраться до документов. Порой находим невообразимое.

– Представляю, – кивнул Грин, внимательно изучая бумаги на семейство. Дед Адам Штейн, бабушка Фрида Штейн. Их два сына – Авраам и Каин. Ох уж эта любовь к библейским именам. И, наконец, Лили и Лайнел Штейн. Штейнов много. Оуэн нашел свидетельство о рождении Лили, через него вышел на родителей. И те – какой сюрприз – отметились в Спутнике-7. Доступ к базе медицинских карт местной клиники удалось сохранить с прошлого дела. Плюс за эти годы данные перевели в цифру. Так что дальше два плюс два. И, кстати, Фрида, судя по документам, умерла от инфаркта в 1967 году. Только вот с сердцем у нее проблем никогда не было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Об этих событиях читайте в романе Анны Блейк «Ее тысяча лиц».

Вернуться