Луиза Олкотт
Маленькие мужчины выросли

Louisa May Alcott

Jo’s Boys

Школа перевода В. Баканова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Глава первая. Десять лет спустя

– Скажи мне кто-нибудь, какие чудесные перемены здесь свершатся через десять лет, не поверила бы! – обратилась миссис Джо к миссис Мэг одним летним днем, когда обе сидели на веранде Пламфилда и довольно оглядывались вокруг, лучась от гордости.

– Вот на что способны деньги и добрые сердца! Сложно представить более достойный памятник мистеру Лоренсу, чем колледж, построенный его щедротами, да и память о тетушке Марч не померкнет, покуда стоит на месте дом, – ответила миссис Мэг, всегда готовая воздать хвалу почившим.

– Помнишь, мы с тобой верили в фей и придумывали, какие три желания им загадать? А ведь мои наконец сбылись, не находишь? Деньги, доброе имя, и любимой работы – предостаточно. – Миссис Джо сцепила руки за головой, ненароком взъерошив волосы, прямо как в детстве.

– Мои желания тоже сбылись, а Эми продолжает наслаждаться своими. Если бы только Джон, Бет и дорогая наша мамочка не покинули нас, о большем и мечтать не пришлось бы! – Голос Мэг дрогнул от тоски.

Джо накрыла ее руку своей, и сестры с минуту молча смотрели на открывшуюся им замечательную картину; радость в их сердцах смешалась с печалью.

На первый взгляд, без чуда и правда не обошлось, ибо некогда тихий Пламфилд превратился в оживленный мирок. Дом стал гостеприимнее прежнего: свежая краска, пристроенные флигеля, аккуратный сад и лужайка придавали ему вид достатка, какого и в помине не было в те годы, когда всюду носились шаловливые мальчишки, а Баэры едва сводили концы с концами. На холме, откуда раньше запускали воздушных змеев, стоял великолепный колледж, возведенный благодаря щедрому завещанию мистера Лоренса. По дорожкам, протоптанным в свое время детскими ногами, теперь деловито расхаживали студенты – немало юношей и девушек наслаждались преимуществами, что им даровали богатство, мудрость и великодушие основателя колледжа.

У самых ворот Пламфилда уютно примостился среди деревьев хорошенький коричневый домик, похожий на Гнездышко – так звался дом семейства Брук, – а на зеленом склоне ближе к западу сверкал на солнце особняк Лори с белыми колоннами. Когда стремительно растущий город вконец обступил старый дом, испортил Гнездышко Мэг и дерзнул построить мыловарню прямо под носом возмущенного мистера Лоренса, нашим друзьям пришлось перебраться в Пламфилд – и начались великие перемены.

Перемены были приятные, а боль от утраты близких смягчалась благодеяниями, ими совершенными напоследок; в общем, наше маленькое сообщество процветало. Мистер Баэр стал ректором колледжа, мистер Марч – капелланом; их заветная мечта наконец исполнилась. Сестры поделили между собой заботы о молодых подопечных, и каждая взяла на себя дело, наиболее подходящее характеру. Мэг по-матерински наставляла девушек, юноши поверяли Джо свои тайны и искали у нее защиты, Эми же играла роль благодетельницы: не привлекая лишнего внимания, она тактично помогала нуждающимся студентам и принимала их у себя столь радушно, что ее милый дом прозвали Парнасом[1]: в нем царили музыка, красота и культура, необходимые изголодавшимся юным сердцам и умам.

Конечно, за эти долгие годы первые двенадцать воспитанников разбрелись кто куда, но все хранили в памяти старый добрый Пламфилд и временами возвращались из разных уголков света рассказать о своих приключениях, посмеяться над забавами былых деньков и, набравшись решимости, взяться за новые дела – такие поездки домой пробуждают воспоминания о счастливом детстве, не дают сердцам очерстветь, а руки наполняют силой. Расскажем в нескольких словах об истории каждого мальчика, а затем примемся за новую главу их жизни.

Франц работал в Гамбурге с родственником-коммерсантом; ему исполнилось двадцать шесть, и он неплохо преуспел. Эмиль стал самым развеселым из морячков, бороздящих просторы океана. Дядя отправил его в долгое плавание, надеясь отвратить от рискованной жизни морехода, но Эмиль вернулся домой счастливым донельзя, и сомнений не осталось: то было его призвание. Родственник-немец устроил Эмиля на свой корабль – к большой радости юноши. Дэн по-прежнему любил привольную жизнь: после геологической экспедиции в Южную Америку он взялся за овцеводство в Австралии, а теперь пытал счастья на калифорнийских рудниках. Нат поступил в консерваторию и готовился последний год-другой учебы провести в Германии. Том изучал медицину и пытался ее полюбить. Джек занимался коммерцией с отцом и всерьез вознамерился разбогатеть. Долли изучал право в одном колледже с Пышкой и Недом. Бедняжка Дик умер, как и Билли, однако по ним не скорбели слишком глубоко: тяжелые телесные и душевные недуги не дали бы им жить счастливо.

Роба и Тедди прозвали «Львом и Ягненком», как в Библии: Тедди был грозен, точно царь зверей, а Роб – кроток, словно овечка. Миссис Джо звала его «доченькой» и считала послушнейшим ребенком, но за мягкостью и ласковым характером скрывалась немалая сила духа. А вот в Теде по-своему воплощались все изъяны, сумасбродные идеи, стремления и забавы ее собственной юности. Вечно растрепанные волосы с рыжеватым отливом, длинные руки и ноги, громкий голос, неугомонный характер – в Пламфилде Теда трудно было не заметить. Временами на него находила хандра, а где-то раз в неделю он погружался в Топь Уныния[2], откуда его вытаскивали терпеливый Роб или мать: она знала, когда следует оставить его в покое, а когда – приободрить. Он приносил ей равно счастье, гордость и муку: для своих лет мальчик отличался светлым умом и многообещающими талантами, и материнское сердце тревожилось, какое будущее ждет ее выдающегося сына.

Деми с отличием кончил колледж, и миссис Мэг увлеклась идеей сделать из него священнослужителя. Она с умилением воображала, как благородный юный святой отец прочтет свою первую проповедь и проживет долгую и достойную жизнь на благо общества. Увы, Джон – как она его теперь называла – решительно отверг обучение в семинарии: он был сыт по горло книжными премудростями, хотел получше узнать, как устроен мир, и огорошил бедную мать новостью, что намерен попробовать себя на журналистском поприще. Для Мэг это был удар, но она знала, что молодых не переубедишь, а опыт – лучший учитель, поэтому позволила сыну поступать по-своему, тем не менее в душе питая надежду увидеть его за кафедрой. Тетушка Джо пришла в негодование, услышав, что в семье заведется репортер, и тотчас нарекла племянника щелкопером. Она одобряла литературные склонности Деми, однако презирала «профессиональных проныр» – и не зря, как мы узнаем позже. Деми от своего решения не отступал и спокойно добивался цели, невзирая на причитания встревоженных нянек и насмешки товарищей. Дядя Тедди его поддержал и прочил ему блестящую карьеру – в конце концов, известные люди вроде Диккенса тоже начинали репортерами, а стали прославленными писателями.

Девочки благоденствовали. Дейзи, как и прежде, славная и домовитая барышня, была для матери отрадой и верной компаньонкой. Четырнадцатилетняя Джози выросла незаурядной, склонной к озорству и маленьким чудачествам – последней ее причудой стала страсть к сцене, которая не столько забавляла, сколько тревожила ее тихую мать и сестру. Бесс превратилась в высокую красавицу и выглядела немного старше своих лет, при этом сохраняя изящные манеры и утонченные вкусы тех времен, когда ее звали Принцессой; родительские достоинства она унаследовала сполна, а любовь и богатство семьи помогли их выпестовать. Однако всеобщей гордостью стала разбойница Нэн: как многие шаловливые, своевольные дети, со временем она выросла в трудолюбивую, подающую надежды юную леди – эти качества нередко пробуждаются в натурах увлекающихся, когда они находят дело себе по душе. Нэн взялась за изучение медицины в шестнадцать и в двадцать отважно следовала избранному пути, ведь стараниями других одаренных женщин двери колледжей и больниц были для нее открыты. Она не отступила от слов, которые поразили Дейзи в тот памятный день детства, когда девочки играли на старой иве:

«Не хочу возиться с хозяйством! Открою свой кабинет, буду продавать разные бутыльки и коробочки с лекарствами, буду толочь в ступке порошки, разъезжать на коляске и лечить больных!»

Стараниями молодой женщины предсказание маленькой девочки стремительно сбывалось и приносило столько радости, что никакими силами нельзя было ее оторвать от любимой работы. Несколько юных джентльменов уговаривали Нэн изменить решение и выбрать, по примеру Дейзи, «хорошенький домик и заботу о семействе». Нэн в ответ только смеялась и обращала поклонников в бегство предложением осмотреть язык, говорящий сладкие речи, или пощупать как следует пульс на руке, идущей в комплекте с сердцем. Всех удалось отпугнуть, лишь один юноша преданностью мог сравниться с Трэддлсом[3], и охладить его пыл никак не получалось.

Юношей был Том, столь же верный первой любви, как она своей ступке; преданность друга глубоко трогала Нэн. Ради нее он изучал медицину, хотя душа его лежала к торговле. Нэн упорно следовала мечте, но и Том не отступал – оставалось лишь надеяться, что его стараниями не слишком много пациентов отойдут в мир иной. Однако дружили молодые люди крепко, а их любовные перипетии немало веселили знакомых.

Оба направлялись в Пламфилд в тот день, когда миссис Мэг и миссис Джо беседовали на веранде. Правда, по отдельности: Нэн торопливо шагала по живописной тропинке, погруженная в мысли об интересном медицинском случае, а Том поспешал за подругой, собираясь якобы случайно столкнуться с ней за пределами жилых окраин – он нередко прибегал к этой наивной хитрости, такая у них с Нэн водилась игра.

Нэн выросла привлекательной девушкой – улыбчивой, со свежим цветом лица, с ясным взглядом и видом, преисполненным достоинства, какой всегда встречается у деятельных молодых леди. Одета она была просто и со вкусом, шагала легко и бодро, расправив широкие плечи и не напрягая рук; каждое ее движение дышало юностью и здоровьем. Несколько прохожих оглянулись ей вслед: приятно все-таки в столь чудесный денек полюбоваться крепкой, радостной девушкой на деревенской дороге, а спешащий за леди молодой человек – весь красный, без шляпы, тугие кудри подпрыгивают от нетерпеливых шагов – тоже, по-видимому, разделял их мнение.

Ветерок донес до ушей Нэн тихое «Здравствуй!», и она остановилась, довольно посредственно изображая удивление.

– Это ты, Том? – приветливо спросила она.

– Похоже на то. Подумал, вдруг ты вышла на прогулку. – Жизнерадостное лицо Тома просияло от удовольствия.

– Не подумал, а знал. Как горло? – спросила Нэн деловым тоном, которым всегда усмиряла подобные неуместные восторги.

– Горло? А, точно, вспомнил! Уже лучше. Твое средство помогло. Больше не буду называть гомеопатию надувательством!

– Твои жалобы – вот где надувательство! Как и сахарные шарики, которые я тебе выдала вместо лекарства. Если сахар или молоко таким чудесным образом могут и дифтерию вылечить, то возьму их на заметку! Эх, Том, Том! Когда же ты бросишь свои хитрости?

– Эх, Нэн, Нэн! Когда же ты на них попадешься?

Парочка рассмеялась, прямо как в старые добрые времена – в Пламфилде воспоминания о детстве всегда живо воскресали в памяти.

– А что было делать? Если бы не придумал повод заглянуть к тебе в кабинет, целую неделю не увиделись бы. Ты сейчас такая занятая, ни словечком с тобой не перемолвишься…

– Вот и тебе надо полезным делом заняться, а не разными глупостями. Честное слово, Том! Если не сядешь за учебу, ничего дельного не добьешься, – строго поучала Нэн.

– Довольно с меня учебы, – буркнул Том с отвращением. – Надо же человеку и развлечься немного после того, как весь день препарировал трупы! Меня вот надолго не хватает, а некоторые, судя по всему, в этом занятии души не чают.

– Так почему не бросишь и не выберешь себе дело по душе? Всегда считала это твое решение глупостью несусветной. – Во внимательном взгляде Нэн промелькнула тревога: девушка искала признаки болезни на румяном, как яблочко, лице.

– Сама знаешь почему, и я не сдамся, пусть даже медицина меня погубит. Может, с виду я крепкий, но сердце мое давно терзает одна хворь, и рано или поздно она сведет меня в могилу, ибо лишь одному врачу по силам мне помочь – а она, представь себе, не хочет!

На лице Тома читалась задумчивая покорность – и забавная, и трогательная, ведь он делал подобные намеки вполне искренне – и не получал от Нэн поощрения.

Та нахмурилась; впрочем, она уже привыкла и знала, как вести себя в подобных случаях.

– Как раз таки лечит, и метод у нее лучший и единственно возможный, только вот пациент не поддается. Ты сходил на бал, как я велела?

– Сходил.

– И окружил вниманием красавицу мисс Уэст?

– Протанцевал с ней весь вечер.

– Полегчало твоему ранимому органу?

– Ничуть. Зевнул разок ей в лицо, забыл принести ей угощения, как полагается, и со вздохом облегчения передал в руки маменьки.

– Принимай в той же дозировке и отмечай симптомы. Уверена, вскоре попросишь добавки.

– Никогда! Боюсь, моему организму это средство не по нраву.

– Посмотрим! Прописал доктор – делай! – суровым тоном отрезала Нэн.

– Слушаюсь… – смиренно промолвил Том.

С минуту они шагали молча, а потом камень преткновения исчез в череде приятных воспоминаний, навеянных знакомыми краями.

– Как нам бывало весело в этом лесу! – воскликнула вдруг Нэн. – Помнишь, как ты свалился с орешника и чуть не сломал ключицу?

– Еще бы! А как ты вымачивала меня в настое полыни, пока я не стал красным, точно индеец? Тетя Джо так причитала над моим испорченным пиджачком! – засмеялся Том, на миг превратившись в прежнего мальчишку.

– А как ты поджег дом?

– А как ты сбежала за своей коробкой?

– Ты до сих пор говоришь: «Чер… вяк меня побери!»?

– А тебя до сих пор кличут Прыг-скок?

– Дейзи – да. Милая моя, неделю ее не видела!

– А я сегодня утром видел Деми: говорит, Дейзи помогает маме Баэр по дому.

– Она всегда помогает, когда у тетушки Джо дел невпроворот. Дейзи – настоящая хозяйка, что и сказать. Отвешивай лучше ей поклоны, раз взялся волочиться за барышнями. Нет бы повзрослеть сначала, полезным делом заняться…

– Нат мне скрипку о голову сломает, если только посмею. Нет уж, благодарю покорно! На моем сердце вычерчено лишь одно имя, как на руке – синий якорь. «Надежда» – мой девиз, «Не сдаваться» – твой, вот и поглядим, кто выстоит дольше.

– Глупые мальчишки! Думаете, нам надо разбиться по парочкам, как в детстве? Ничего подобного… Погляди, как красив отсюда Парнас! – воскликнула Нэн, опять резко меняя тему.

– Дом отличный, но мне старый добрый Плам милее. Вот бы тетушка Марч удивилась, как тут все по-новому!

Оба остановились у высоких ворот полюбоваться чудесным пейзажем. Потом вздрогнули от вопля: через живую изгородь перемахнул, точно кенгуру, долговязый мальчишка со светлыми вихрами, а за ним поспешала худенькая девочка, да только застряла в ветвях боярышника и теперь сидела, по-ведьмински хохоча. Прелестная барышня – волосы черные, кудрявые, глаза ясные, лицо выразительное. Шляпа на завязках завалилась на спину, юбки заметно поистрепались после беготни через ручьи и лазанья по деревьям, недавний прыжок тоже добавил несколько дыр.

– Нэн, спусти меня, пожалуйста. Том, лови Теда, надо отобрать у него мою книжку! – попросила Джози с верхотуры, ничуть не смутившись от появления друзей.

Том немедля схватил разбойника, а Нэн молча сняла Джози с изгороди и поставила на ноги – она сама в детстве любила пошалить, поэтому не мешала подобным забавам.

– Так что случилось, дорогая? – спросила Нэн, закалывая булавкой самую большую дыру на юбке Джози, пока та рассматривала ссадины у себя на руках.

– Я разучивала свою роль на иве, а Тед подкрался и выбил у меня книжку прутом. Она упала в ручей; я и спуститься на успела, как он удрал. Отдай сейчас же, бессовестный, а то уши надеру! – крикнула Джози полушутя-полусерьезно.

Ускользнув от Тома, Тед напустил на себя жалостливый вид, умильно поглядел на промокшую девочку в оборванных юбках и таким разгильдяйским тоном протараторил знаменитый монолог Клода Мельнота[4], что наши зрители не удержались от смеха. На последней фразе «Ну, как тебе понравилась картина?»[5] он решил покривляться: отвесил до того глубокий поклон, что ноги завязались узлом, да еще скорчил страшную рожицу.

Аплодисменты с веранды прервали его паясничанье, и молодежь вместе зашагала вперед по аллее, как в старые добрые времена: Том правил четверкой, а Нэн показала себя лучшей «лошадкой» в упряжке. Румяные, запыхавшиеся, веселые, они поприветствовали дам и присели передохнуть на крылечке, пока тетя Мэг зашивала разорванные юбки дочери, а тетя Джо, забрав у сына книгу, пригладила его львиную гриву. Вскоре к ним присоединилась Дейзи, поздоровалась с подругой, и завязалась общая беседа.

– Оставайтесь на кексы, Дейзи приготовила. У нее всегда вкусно выходит! – предложил Тед.

– Ему ли не знать! В прошлый раз съел девять штук, потому такой толстый. – Джози бросила уничижительный взгляд на двоюродного брата, на самом деле худенького как щепка.

– Мне нужно повидаться с Люси Дав. У нее палец воспалился, надо бы вскрыть панариций, – ответила Нэн. – Поем в колледже.

– Спасибо, я тоже пойду. У Тома Мерриуэзера блефарит, я обещал помочь. И он сэкономит на враче, и я потренируюсь. Пальцы у меня не больно-то ловкие, – признал Том, готовый всюду следовать за своим божеством.

– Тсс! Дейзи не выносит ваших медицинских разговорчиков. Давайте лучше возьмемся за кексы. – Тед умильно заулыбался в надежде на будущие гостинцы от польщенной кулинарки.

– Есть весточки от нашего Коммодора?

– Направляется домой, Дэн тоже скоро приедет. Жду не дождусь собрать своих мальчиков вместе. Уговорила все-таки этих бродяг вернуться ко Дню благодарения, а то и пораньше! – Миссис Джо просияла, представив всех в сборе.

– Приедут-приедут, если смогут. Даже Джек рискнет долларом-другим ради отменного домашнего обеда, – рассмеялся Том.

– Мы как раз откармливаем индюка к застолью. Я его больше не гоняю, только корма даю от души. Растет как на дрожжах, благослови Господи его сочные ножки! – Тед указал пальцем на несчастного пернатого, что гордо вышагивал по ближайшему полю.

– Если Нат в конце месяца уедет, надо устроить ему праздник на прощание. Не удивлюсь, если наш Соловушка вернется домой вторым Уле Буллем[6], – сказала Нэн подруге.

Дейзи очаровательно зарделась, и муслиновые складки на ее груди поднялись и опали в такт короткому вздоху. Потом она спокойно заметила:

– Дядя Лори говорит, у Ната настоящий талант, и после учебы за границей он сумеет вести здесь достойную жизнь, даже если не добьется славы.

– Дети редко оправдывают наши ожидания, а потому лучше не ожидать ничего, – вздохнула миссис Мэг. – Лишь бы оставались добрыми и приносили пользу обществу… И все-таки вполне естественно желать им успеха и блистательного будущего.

– С ними никогда не угадаешь, прямо как с моими петухами. Вот этот гордый красавец – настоящий болван, а вот этот длинновязый уродец заправляет всем курятником и вдобавок страсть какой умный и кукарекает так, что семерых отроков[7] разбудит. Зато наш красавец едва хрипит, да еще трус, каких поискать. Вот и от меня воротят нос, но погодите! Вырасту, тогда посмотрим. – Тед до того напоминал своего долговязого питомца, что все рассмеялись над этим скромным предсказанием.

– Вот бы Дэн где-нибудь осел… Перекати-поле, иначе и не скажешь: в двадцать пять лет так и скитается по свету, и нет у него корней, разве только вот. – Мэг кивнула на сестру.

– Дэн найдет свое место, а опыт – самый подходящий учитель. Да, нрав у него до сих пор крутой, но я с каждым его приездом замечаю перемены к лучшему и никогда не теряю веры. Может, ему и не суждено стать великим или богатым, а все-таки если дикий мальчишка превратится в честного человека, и того довольно, – заметила миссис Джо, всегда готовая защищать паршивую овцу в своем стаде.

– Вот это верно, мама, не давай Дэна в обиду! Он стоит десятка Джеков и Нэдов, которые думают только о деньгах и мечтают стать важными шишками. Ручаюсь, он еще совершит что-нибудь великое, поубавится у них спеси! – поддержал Тед, чью любовь к Дэнни теперь подпитывало уважение к этому отчаянному искателю приключений.

– И я на то надеюсь. Бедовая голова, обязательно славы достигнет – покорит Маттерхорн, или нырнет в Ниагарский водопад, или найдет золотой самородок. Всем по молодости нужно перебеситься, а его способ получше нашего, – рассудительно заметил Том: он и сам побесился вволю с тех пор, как поступил в медицинский.

– Куда как лучше! – горячо согласилась миссис Джо. – Я скорее пошлю своих мальчиков повидать мир, чем отправлю одних в большой город, где их поджидают искушения и праздность – знай только прожигай время, здоровье и деньги. Многие попадают в эту ловушку. Дэн сам себе проложит дорогу в жизни, а значит, станет отважнее, терпеливее и самостоятельнее. Я меньше волнуюсь за него, чем за Джорджа и Долли в колледже – вот кто сущие дети, совсем не могут о себе позаботиться.

– А Джон? Носится по городу, пишет репортажи обо всем подряд, от проповедей до кулачных боев, – напомнил Том. Такая жизнь привлекала его куда больше, чем занятия в медицинском колледже и больничные палаты.

– У Деми три ангела-хранителя: твердые принципы, тонкий вкус и мудрая мать. Он не пропадет, а этот опыт ему поможет, когда он станет настоящим писателем, – изрекла миссис Джо пророческим тоном, ибо мечтала, чтобы кто-нибудь из ее утят превратился в прекрасного лебедя.

– Только помяни щелкопера, и зашелестит газета! – воскликнул Том.

По аллее бежал румяный кареглазый юноша, размахивая газетой над головой.

– А вот и «Вечерний сплетник»! Последний выпуск! Чудовищное убийство! Банковский служащий сбежал с деньгами! Взорвался пороховой завод, а в латинской школе массовая забастовка учеников! – прогорланил Тед и отправился навстречу двоюродному брату с грациозностью юного жирафа.

– Коммодор вошел в порт, при первой возможности отдаст швартов и снимется с мели! – «примерил морские эпитафии»[8] Деми, улыбаясь радостным новостям.

На миг все заговорили разом; газету передавали из рук в руки – каждый своими глазами хотел прочесть счастливую весточку: «Бренда» из Гамбурга благополучно добралась до порта.

– Приедет завтра – с непривычки крениться будет, точно корабль! Вывалит обычные свои байки о морских чудищах и прочем. Я его сам видел: веселый, обветренный, загорелый, что твое кофейное зерно. Плавание было удачным, надеется стать вторым помощником капитана – предыдущий сломал ногу, – продолжил Деми.

– Уж я бы ему гипс наложила, – пробормотала Нэн, отрабатывая движение.

– Как Франц? – поинтересовалась миссис Джо.

– Намерен жениться! Такие вот новости. Первым из твоих питомцев, тетушка, так что можешь с ним попрощаться. Девушку зовут Людмила Хильдегарда Блюменталь – из порядочной, состоятельной семьи, красавица и, конечно, сущий ангел. Вот дождется наш друг благословения дяди, остепенится и станет честным бюргером. В добрый путь!

– Рада слышать. Пусть все мои мальчики обзаведутся хорошими женами и уютными домами. Теперь за Франца можно не беспокоиться. – Миссис Джо довольно сложила руки на груди: она частенько казалась себе заполошной наседкой, на попечении которой целый выводок цыплят и утят.

– И я рад. – Вздохнув, Том покосился на Нэн. – Брак мужчину наставляет на истинный путь, ну а славным девушкам сама судьба велит не тянуть с замужеством. Прав я, Деми?

– Это если на каждую хватит славных юношей. Женского населения больше, чем мужского, особенно в Новой Англии. Вероятно, потому и культура у нас на высоком уровне, – ответил Джон со своего места у кресла матери – он шепотом пересказывал ей происшествия за день.

– И слава богу, что женщин в мире с запасом, дорогие мои. На каждого мужчину их приходится по три-четыре: привести его в мир, провести по жизни и проводить на выход. Вы нам дорого обходитесь, мальчики; благо, что матери, сестры, жены и дочери чтут свой долг, иначе вы исчезли бы с лица земли, – поучительно изрекла миссис Джо, поднимая корзину, полную рваных носков: на добром профессоре Баэре они так и горели, а его сыновья сполна унаследовали эту особенность.

– Коли так, на «запасных» женщин хватит забот – должен ведь кто-то помогать беспомощным мужчинам да их семьям. Я с каждым днем в этом убеждаюсь и очень рада, что благодаря своей профессии стану счастливой, полезной обществу и самостоятельной старой девой.

Последнее слово Нэн произнесла с особым напором, отчего Том простонал, а остальные расхохотались.

– Я тобой очень горжусь, Нэн, и желаю успеха в начинаниях – миру и правда не обойтись без таких полезных женщин. Порой кажется, что замужество помешало мне исполнить свое предназначение, но я последовала зову долга и ни о чем не жалею. – Миссис Джо сложила пополам длинный, необычайно драный голубой носок.

– И я не жалею! Что бы я делал без любимой мамочки? – отозвался Тед и сердечно обнял мать; на мгновение оба скрылись за газетой, которой он ненадолго увлекся – ко всеобщему облегчению.

– Милый, если бы ты хоть изредка мыл руки, мой воротничок не страдал бы от столь тяжких последствий. Ну ничего, растрепа, уж лучше пятна от травы, чем вовсе никаких объятий. – Миссис Джо вынырнула из укрытия повеселевшей, пусть волосы у нее и запутались в пуговицах Теда, а воротничок застрял у него под ухом.

Тут Джози, которая разучивала роль на другом конце веранды, прискакала к остальным с приглушенным визгом и до того блестяще прочитала монолог Джульетты в склепе, что мальчики захлопали, Дейзи содрогнулась, а Нэн пробормотала себе под нос:

– Слишком сильное мозговое возбуждение для ее возраста.

– Боюсь, осталось тебе только смириться, Мэг. Девочка – прирожденная актриса. У нас ни разу так хорошо не получалось, даже с «Заклинанием ведьмы»[9], – заметила миссис Джо, а когда запыхавшаяся племянница грациозно упала на коврик, одарила ее «букетом» из разноцветных носков.

– Это мне наказание за собственную детскую страсть к сцене. Теперь-то я понимаю, каково пришлось бедной мамочке, когда я умоляла пустить меня в актрисы. Я никогда не дам согласия, но, судя по всему, придется мне опять расстаться со своими чаяниями и надеждами.

В голосе матери послышался упрек, отчего Деми слегка встряхнул сестру и строго велел «прекратить эти фокусы на людях».

– Пусти меня, прислужник, не то покажу тебе одержимую невесту[10], услышишь мое грозное «ха-ха»! – припугнула Джози брата, глядя на него глазами обиженного котенка. Когда ей помогли встать, она изящно поклонилась и важно объявила: – Карета миссис Уоффингтон[11] подана! – а после помчалась вниз по крыльцу и свернула за угол, волоча за собой красную шаль Дейзи, точно королевскую мантию.

– Ну разве не потешная? Только это дитя и оживляет наш унылый дом. Если вырастет в чопорную барышню, можете со мной распрощаться, так что не перекраивайте ее на свой лад. – Тедди хмуро поглядел на Деми, занятого какими-то стенографическими записками на крыльце.

– Вы друг друга стоите, и нелегко найти на вас управу, но я не против. Вот была бы Джози моим ребенком, а Роб – твоим, Мэг! Тогда у тебя в доме царила бы тишь да благодать, а у меня – совсем уж бедлам. Ладно, схожу передам Лори новости. Давай со мной, Мэг, нам не помешает прогулка.

Нахлобучив соломенную шляпу Теда, миссис Джо ушла в сопровождении сестры, оставив Дейзи следить за кексами, Теда – умасливать Джози, а Тома и Нэн – врачевать своих бедолаг-пациентов, чему они и посвятили следующие полчаса.

Глава вторая. Парнас

Парнас – самое подходящее название для этого дома, и, похоже, музы в тот день его не покидали, ибо на вершине склона гостей встретили соответствующие виды и звуки. Заглянув в открытое окно, сестры увидели библиотеку под началом Клио, Каллиопы и Урании; Мельпомена и Талия резвились в холле, где несколько молодых людей танцевали и репетировали пьесу; Эрато прогуливалась с возлюбленным по саду, а в музыкальном зале Феб собственной персоной руководил слаженным хором.

Наш старый друг Лори превратился в зрелого Аполлона, однако сохранил привлекательность и веселый нрав; годы преобразили избалованного мальчика в благородного мужчину. Заботы и тревоги – а с ними радости и счастье – изменили его к лучшему, а своему долгу – исполнять заветы дедушки – он следовал беспрекословно. Некоторым людям богатство идет на пользу – прекраснее всего они расцветают в солнечных лучах, а некоторым нужна тень, и легкий морозец делает их лишь прелестнее. Лори принадлежал к первому типу, Эми же – ко второму, потому и совместная жизнь их лилась, как строки стихов, полная не только счастья и гармонии, но и усердия, труда и чистого великодушия, которому нет преград, когда состоятельность и мудрость идут рука об руку с щедростью. В доме Лоренсов царили неброская красота и удобство, а хозяева, высоко ценящие искусство, принимали в нем самых разных творческих людей. Теперь Лори сполна наслаждался музыкой и с радостью стал щедрым покровителем музыкальных дарований. Эми нашла себе протеже среди целеустремленных юных художников и скульпторов, а собственное искусство стало ей еще дороже с тех пор, как дочь немного подросла и могла разделить с ней трудности и радости призвания – ибо Эми являла собой пример преданной супруги и матери, которая не жертвует своим особым даром, а, напротив, употребляет его на благо себе и другим.

Сестры знали, где ее найти; Джо не мешкая отправилась в мастерскую и застала мать и дочь за работой. Бесс трудилась над бюстом ребенка, пока ее мать наносила последние штрихи на поразительно точный портрет мужа. Время, похоже, было не властно над Эми: счастливая жизнь сохранила ее молодость, а благополучие добавило ей необходимой утонченности. Изящная и статная, она своим примером доказывала, какая элегантность таится в простоте, если подбирать одежду со вкусом и носить ее достойно. Некто однажды сказал: «Никогда не знаю, в чем появится миссис Лоренс, но одета она будет лучше всех дам в комнате – это точно».

Ее любовь к дочери бросалась в глаза. Что ж, оно и понятно: красота, которой Эми так жаждала, вся воплотилась в ее маленькой копии – по крайней мере, на взгляд любящей матери. Бесс унаследовала от нее фигуру богини Дианы, голубые глаза, белую кожу и золотистые локоны, которые собирала в такой же классический узел. Вдобавок – к великой радости Эми! – девочке достался от отца изящный нос и рот, только в женском варианте. Бесс очень шла строгая простота длинного льняного передника; она работала с увлечением истинного художника, не замечая нежного взгляда матери, покуда тетя Джо не ворвалась в комнату и не воскликнула взбудораженно:

– Хватит лепить куличики, дорогие мои! Послушайте-ка новости.

Художницы побросали принадлежности и сердечно встретили неугомонную родственницу, хотя кипящее в них вдохновение требовало выхода, а визит Джо пришелся на самый удачный для работы час. Они увлеченно сплетничали, когда в комнату вошел Лори (его позвала Мэг), безо всяких преград сел между сестрами и с интересом выслушал новости о Франце и об Эмиле.

– Грянула эпидемия, и, боюсь, вскоре она скосит всех твоих подопечных. Ближайшие десять лет не избежать романов и безрассудств. Твои мальчики взрослеют, и впереди у них неприятности, какие тебе и не снились, – предупредил Лори, с улыбкой наблюдая, как борются на лице подруги радость и отчаяние.

– Знаю. Надеюсь, помогу им пережить штормы и добраться до берега целыми и невредимыми. И все-таки это большая ответственность: они ведь будут ждать, что я улажу их сердечные дела. Впрочем, я не возражаю, а нашей Мэг только дай повод растрогаться над какой-нибудь любовной историей.

Джо не слишком тревожилась за своих мальчиков: юный возраст пока служил им защитой.

– Боюсь, не очень она обрадуется, когда Нат станет увиваться вокруг ее Дейзи. Ты ведь понимаешь, к чему все идет? Я не только дирижер Ната, но и его наставник – надо подумать, какой ему дать совет, – рассудительно заметил Лори.

– Тсс! Тут ведь ребенок. – Джо кивнула на Бесс, опять погруженную в работу.

– Да что ты! Ее мысли витают в Афинах, она не слышит ни слова. Впрочем, ей пора заканчивать и отдохнуть. Милая, пусть твой глиняный малыш пока поспит, а ты сбегай кое-куда. Тетушка Мэг сидит в гостиной, покажи ей новые картины, пока мы тут разговариваем, – попросил Лори, глядя на свою подросшую дочку, как Пигмалион на Галатею, ибо считал ее прекраснейшей скульптурой в доме.

– Ладно, папа, только скажи, хорошо ли получилось. – Бесс послушно отложила принадлежности, внимательно оглядывая бюст.

– Доченька, любимая, честность вынуждает меня признать, что одна щека вышла пухлее другой, а кудри над детским лбом отделяет от совершенства только сходство с рогами, в остальном же – ничуть не хуже херувимов Рафаэля, папа тобой гордится, – со смехом ответил Лори: первые потуги дочери очень уж напоминали ему ранние труды жены, и он не мог относиться к ним столь же серьезно, как вдохновленная мать.

– Ты находишь красоту только в музыке!

Бесс тряхнула головой, и золотые кудри засияли в холодном свете, льющемся из окна на северной стороне просторной мастерской.

– А вот и нет, я вижу красоту в тебе, дорогая. Что ты есть, как не произведение искусства? Добавить бы только природной живости, вытащить из царства хладной глины и мрамора на солнечный свет – танцевать и смеяться, как другие дети. Мне нужна девочка из плоти и крови, а не прелестная статуя в сером переднике, которую только и занимает работа.

Не успел он закончить, две запачканные руки обвили его шею.

– Я о тебе всегда помню, папочка, но хочу создать нечто прекрасное, чтобы ты мною гордился, – искренне заверила Бесс, сопровождая каждое слово легким поцелуем. – Мама часто меня останавливает, и все же стоит нам очутиться в мастерской, мы до того погружаемся в работу, что обо всем забываем. Ну а теперь я побегаю и попою немного, как всякая девочка, – чтобы тебя порадовать.

Отбросив передник, Бесс покинула комнату, и будто бы весь свет ушел с ней.

– Это ты верно заметил. Для своих лет бедняжка слишком погружена в творческие фантазии. Я сама виновата. Мне так близки ее чувства, что я забываю о благоразумии, – вздохнула Эми, осторожно накрывая бюст влажной тканью.

– Замечательно, что природа даровала нам возможность продолжать жить в детях, однако не стоит пренебрегать советом, который мамочка как-то раз дала Мэг: отцы должны участвовать в воспитании сыновей и дочерей ра́вно. Поэтому я стараюсь почаще оставлять Теда с отцом, а Фриц отдает мне Роба – его кроткий нрав идет на благо мне точно так же, как вспышки Теда – его отцу. Вот тебе, Эми, мой совет: пусть Бесс бросит на время куличики и позанимается лучше музыкой с Лори – так и девочка разовьет таланты в нескольких областях, и Лори не станет ревновать.

– Верно-верно! Даниил, истинный Даниил![12] – воскликнул довольный Лори. – Так и знал, что ты за меня вступишься, Джо. Я и правда немного ревную к Эми и хотел бы больше заниматься дочерью. Ну же, любовь моя, отдай мне Бесс на лето, а когда поедем в Рим, я верну ее тебе и высокому искусству. Как по-твоему, честная сделка?

– Согласна, только в перерывах между увлечениями природой и музыкой не забывай, что нашей Бесс хоть и пятнадцать, она взрослее многих сверстниц, и не стоит с ней обращаться, как с ребенком. Она до того мне дорога – будь моя воля, она бы всю жизнь оставалась столь же чистой и прекрасной, как милый ее сердцу мрамор, – с грустью призналась Эми, оглядывая комнату, где провела множество счастливых часов со своей дражайшей дочерью.

– «Всяк играет в свой черед», как говорили мы, когда всем хотелось покататься на Яблоневой Эллен или поносить рыжие сапоги, – бодро напутствовала Джо. – Вот и вы подели́те дочь между собой, а там и станет ясно, кто принесет ей бо́льшую пользу.

– Слушаемся, – отозвались любящие родители, посмеиваясь: фразочка Джо пробудила в них воспоминания о детстве.

– Как я любила прыгать на ветках той старой яблони! Сколько ни каталась потом на настоящих лошадях, все равно не так весело, – призналась Эми, глядя в окно, словно видела за ним милый сердцу старый сад и девочек, увлеченных игрой.

– А уж я сколько дурачилась в тех поношенных сапогах! – рассмеялась Джо. – Они до сих пор стоят у меня дома. Правда, мальчики совсем их износили, но ничего – вот бы еще разок прогуляться по сцене в этих стареньких сапожках!

– А мне дороже всего воспоминания о грелке и колбасе. Вот вышла потеха! Как же давно все это было! – Лори удивленно посмотрел на сестер, не признавая во взрослых женщинах маленькую Эми и бунтарку Джо.

– Не намекай, что мы стареем, милорд! – употребила жена его старое прозвище. – Мы расцвели, только и всего – а наши юные бутончики лишь дополняют прекрасный букет. – Миссис Эми изящно взмахнула юбками из розового муслина – так она, еще маленькой девочкой, красовалась в обновках.

– Не говоря уже о шипах и опавших листьях, – вздохнула Джо, ибо в жизни ей частенько приходилось тяжело; вот и сейчас у нее было много забот в доме и тревог на душе.

– Пойдем, старушка, выпьем чаю и посмотрим заодно, чем занята молодежь. Ты устала, надо тебя «подкрепить вином и освежить яблоками»[13]. – Лори взял обеих сестер под руки и повел пить чай, который в Парнасе лился рекой, точно нектар в стародавние времена.

Мэг они нашли в летней гостиной – уютной просторной комнате, залитой светом и наполненной шелестом деревьев, что росли в саду за тремя открытыми окнами. На одном конце гостиной располагался вместительный музыкальный зал, а на другом, в глубоком алькове за фиолетовыми занавесями, устроили маленькое домашнее святилище. В него поместили три портрета и поставили в углы два мраморных бюста, а из мебели в этом скромном уголке были только диван и овальный столик с цветочной вазой. Бюсты, выполненные рукой Эми, изображали Джона Брука и Бесс и отличались таким удивительным сходством, что на ум сразу приходило изречение: «Глина воплощает жизнь, гипс – смерть, мрамор же – бессмертие». Справа, на подобающем основателю дома месте, висел портрет господина Лоренса, на чьем лице читалась смесь гордости и великодушия, а весь облик сохранял ту же свежесть и привлекательность, как в тот день, когда джентльмен застал у портрета восхищенную Джо. Напротив висел портрет тетушки Марч, написанный Эми: дама красовалась в величественном тюрбане, необыкновенно пышных рукавах и длинных перчатках, изящно сложенных поверх платья из атласа сливового оттенка. Время смягчило суровость ее черт, а пристальный взгляд симпатичного джентльмена напротив словно вызвал деланную улыбку на губах, с которых вот уже много лет не срывалось резких слов.

На почетном месте, залитый теплым солнечным светом и неизменно украшенный зеленой гирляндой, висел портрет любимой мамочки Марч, с большим искусством нарисованный знаменитым художником: они познакомилась еще в ту пору, когда художник был небогат и безвестен. Портрет обладал необычайным сходством, казалось, что мамочка Марч как живая с улыбкой взирает на дочерей и словно утешает бодрым голосом: «Не печальтесь, я все еще с вами».

Сестры ненадолго остановились, любуясь дорогим лицом с почтением и неизменной тоской, ибо никто не смог занять место их достойной матери. Всего два года назад она покинула их и отправилась познавать новую жизнь и новую любовь, оставив о себе добрую память, что вдохновляла и утешала всех домашних. Она сблизила их и теперь, и Лори с глубоким чувством произнес:

– Пусть моя дочь вырастет такой же, как наша мама, – о большем и просить не смею. Даст Бог, мое желание сбудется, а я для этого постараюсь изо всех сил, ведь всем лучшим в себе я обязан этой святой женщине.

В тот же миг юный голос из музыкального зала начал выводить «Аве Мария» – Бесс невольно отозвалась на молитву отца, ибо всегда покорялась его желаниям. Нежные звуки гимна, который любила петь мамочка Марч, вернули слушателей в действительность после краткого визита в мир ушедших; сестры сели вместе у открытого окна и наслаждались музыкой, а Лори принес всем чаю – его искренняя забота сделала эту маленькую услугу еще приятнее.

В зал вошли Нат с Деми, а следом – Тед с Джози и профессор в сопровождении верного Роба; им всем не терпелось узнать новости о мальчиках. Бодро зазвенели чашки и щипцы для пирожных, и закатное солнце, сумей оно заглянуть в окно, увидело бы в светлой комнате веселую компанию друзей, отдыхающих после трудового дня.

Профессор Баэр уже поседел, но не утратил живости и добродушия, ибо любил свою работу и занимался ею с таким усердием, что весь колледж испытал на себе его благотворное влияние. Роб необычайно походил на отца, только в юной версии, и уже заслужил прозвище «молодого профессора», ведь он обожал учебу и во всем следовал примеру своего достойного родителя.

– Что ж, любовь моя, вот скоро и вернутся наши мальчики нам на радость. – Мистер Баэр в знак поздравления пожал руку миссис Джо и сел подле нее, сияя довольством.

– Фриц, я так рада за Эмиля! И за Франца тоже, если ты одобряешь его выбор. Ты знаком с Людмилой? Хорошая из них получится пара? – Миссис Джо протянула мужу свою чашку и подвинулась ближе, ведь супруг был ее опорой и в горе, и в радости.

– Лучше и представить трудно! Я видел эту Mädchen[14], когда отвозил Франца домой. В ту пору она была еще дитя, но совершенно очаровательное. Блюменталь, думается мне, вполне доволен, ну а Франц будет счастлив. Он, как истинный немец, очень привязан к Vaterland[15], вот и послужит нам связующей нитью между старым и новым, чему я очень рад.

– А Эмиль? Он ведь в следующее плавание уйдет вторым помощником капитана! Разве не чудесно? Я так счастлива, что у обоих твоих мальчиков все сложилось благополучно – ты как-никак многим пожертвовал ради них и их матери. Конечно, ты преуменьшаешь свои заслуги, но я-то все хорошо помню! – Джо растроганно взяла профессора за руку, словно вернулась во времена юности, когда Фриц только начал за ней ухаживать.

Он весело хохотнул, наклонился к вееру жены и прошептал:

– Не приедь я в Америку за бедняжками, никогда бы не встретил свою Джо. Былые тяготы мне вспоминаются с нежностью, и я благодарю Gott[16] за все, что тогда потерял, ведь взамен я нашел счастье всей жизни.

– Милуются! Милуются! Сидят и воркуют тайком от всех! – воскликнул Тедди, заглянув под веер в самый неподходящий момент, чем немало смутил мать и позабавил отца: профессор ничуть не скрывал, что супруга ему была дороже всех женщин на свете.

Роб тотчас вытолкал брата за окно, но Тедди не мешкая залез через другое, а миссис Джо, сложив веер, приготовилась шлепнуть непослушного отпрыска по руке, если вздумает подойти.

Завидев, как мистер Баэр поманил его ложкой, Нат подошел к нему и с почтительной привязанностью посмотрел на замечательного человека, который столь многое для него сделал.

– Сынок, я написал насчет тебя в Лейпциг двум старым приятелям. Они станут тебе друзьями в новой жизни. Так надо, Нат, ведь поначалу всех мучит Heimweh[17], а они по возможности тебя утешат. – Профессор протянул юноше несколько писем.

– Спасибо, сэр. Полагаю, до начала занятий и правда будет немного одиноко, но музыка и надежды на успех меня приободрят, – ответил Нат, который и ждал скорого отъезда, и боялся покинуть старых друзей ради знакомства с новыми.

Он возмужал, но голубые глаза остались столь же чистыми, линия рта – слабоватой, несмотря на заботливо выхоленные усики, а широкий лоб еще больше прежнего выдавал природную склонность юноши к музыке. Миссис Джо считала скромного, добросердечного и почтительного Ната своим успехом, пусть и не блестящим. Она относилась к нему с доверием и любовью и не сомневалась, что он будет стараться по мере сил, но не предрекала ему величия – разве только учеба за границей и самостоятельная жизнь сделают из него более талантливого музыканта и сильного человека.

– Я – точнее, Дейзи – нашила метки на твою одежду, а когда соберем твои книги, можно будет паковать чемоданы. – Миссис Джо настолько привыкла собирать мальчиков в разные концы света, что даже поездка на Северный полюс ее не смутила бы.

Нат покраснел, услышав имя Дейзи, – а может, это луч заходящего солнца залил розовым его бледную щеку? – и сердце радостно забилось при мысли, что милая девушка нашивает «Н» и «Б» на его скромные носки и носовые платки; Нат, обожавший Дейзи, лелеял мечту стать признанным музыкантом и взять этого ангела в жены. Эта надежда придавала ему куда больше сил, чем советы профессора, забота миссис Джо или щедрая помощь мистера Лоренса. Во имя нее Нат трудился, ждал и надеялся, а смелость и терпение питали мысли о счастливом будущем, в котором Дейзи подарит ему уют, а он игрой на скрипке обеспечит ей достаток. Миссис Джо об этом знала, и пусть не такого мужа хотела бы для племянницы, все же считала: Нату необходима мудрость и забота Дейзи, иначе он может превратиться в эдакого неприкаянного повесу, заплутавшего на жизненном пути потому, что не нашлось женской руки, способной провести его корабль через бури жизни. Миссис Мэг решительно не одобряла влюбленности бедного юноши: ее драгоценная дочь заслуживала достойнейшего мужчину на земле, ни больше ни меньше! Миссис Мэг, несмотря на доброту, проявляла необычайную твердость, и Нату ничего не оставалось, кроме как обратиться за утешением к миссис Джо – та всегда поддерживала начинания своих мальчиков. А мальчики тем временем взрослели, на горизонте маячили новые заботы, и миссис Джо предвидела немало тревог и радостей, которые ей принесут любовные перипетии, уже начавшиеся среди ее подопечных. Обычно миссис Мэг служила ей лучшей советчицей и союзницей, ибо любила романтику столь же сильно, как в пору нежного девичества. Но в этом случае она была непреклонна и никаких увещеваний слышать не хотела. «Нату не хватает зрелости, и он не изменится, к тому же его происхождение неизвестно, и вообще, у музыкантов трудная жизнь; Дейзи слишком молода, пусть подождут лет пять-шесть – время покажет. Посмотрим, как на него повлияет разлука». На том все и кончилось: когда в Мэг пробуждался материнский инстинкт пеликана[18], она становилась непоколебимой, пусть и готова была ради своих ненаглядных детей вырвать последнее перо и отдать последнюю каплю крови.

Миссис Джо думала об этом, пока Нат говорил с ее мужем о Лейпциге, и решила честно обсудить все с юношей перед отъездом – она привыкла к доверительным беседам и без утайки предупреждала своих мальчиков об испытаниях и искушениях, поджидающих каждого в начале жизненного пути и способных сломать человеку судьбу – и все из-за того, что в нужный момент некому было сказать нужное слово.

Таков наипервейший долг родителей, и ложная скромность не должна мешать бдительности и мягкому предупреждению, которые превращают самопознание и самообладание в компас и штурвал для юной души, покинувшей безопасную гавань родного дома.

– Вот и Платон с учениками подоспели! – воскликнул непочтительный Тедди, когда в комнату зашел мистер Марч в сопровождении юношей и девушек: мудрый пожилой джентльмен пользовался всеобщей любовью и столь внимательно заботился о своих подопечных, что многие всю жизнь благодарили его за помощь, оказанную их сердцам и душам.

Бесс тут же очутилась подле него, ибо со смертью мамочки Марч взяла дедушку под свое крыло; вдвоем они представляли собой чудесную картину – златокудрая головенка склонилась над седой, и девочка пододвинула ему кресло, окружая дедушку нежной заботой.

– У нас вдохновляющий чай льется рекой, сэр; подать вам полный до краев кубок или, быть может, немного амброзии? – спросил Лори, ходивший по комнате с сахарницей в одной руке и блюдцем с кексами в другой; ему нравилось подслащивать чай и кормить проголодавшихся.

– Ничего не нужно, спасибо – это милое дитя уже обо мне позаботилось. – Мистер Марч повернулся к Бесс, сидящей на ручке его кресла со стаканом свежего молока.

– Пусть продолжает в том же духе, а я понаблюдаю за чудесным опровержением фразы «старости и юности вместе не ужиться»[19], – ответил Лори, с улыбкой следя взглядом за парочкой.

– «Ворчливой старости», папа! Это совсем другое, – спешно поправила его Бесс: она любила поэзию и читала ее очень внимательно.

– «На сугробе леденистом розы куст цветет душистый»[20], – процитировал мистер Марч, когда Джози уселась на другой подлокотник кресла, и вправду похожая на колючую розочку: судя по всему, в ожесточенном споре с Тедом она потерпела поражение.

– Дедушка, а правда, что женщины должны во всем слушаться мужчин и считать их умнее себя лишь потому, что они сильнее?! – воскликнула она, бросив сердитый взгляд на двоюродного брата. Тот подошел к ней с лукавой улыбкой на ребяческом лице, несуразно сочетавшемся с высоким ростом.

– Понимаешь, милая моя, так считали в прежние времена, и запросто этого не изменишь. Но все-таки я полагаю, что в наше время пробил час женщин, а мальчикам нужно стараться вдвое усерднее – девочки их уже нагнали, того и гляди опередят. – Мистер Марч с отеческой гордостью посмотрел на умные девичьи лица – среди лучших студентов колледжа было много женщин.

– Увы, у бедных юных Аталант[21] на пути немало препятствий и, боюсь, отнюдь не золотых яблок – но стоит им лишь научиться бегать побыстрее, как все изменится. – Дядя Лори рассмеялся и погладил Джози по непослушным волосам, стоявшим дыбом, точно кошачья шерстка.

– Меня целые бочки яблок не остановят, и десяток Тедов не поставят мне подножку, как бы ни старались. Я им покажу: женщина ни в чем не хуже мужчины, а то и лучше. Такое уже бывало в истории и будет впредь; пусть мозг у меня и меньше, чем у Теда, я никогда не соглашусь, что я глупее! – запальчиво воскликнуло юное создание.

– Будешь так трясти головой, последний мозг растеряешь, а я бы на твоем месте его приберег, – поддразнил Тед.

– С чего пошла гражданская война? – спросил дедушка, многозначительно подчеркнув слово «гражданская», отчего наши бойцы слегка умерили свой пыл.

– Ну, мы корпели над «Илиадой», как раз дошли до места, где Юноне Зевс велит не вмешиваться в его планы, а не то отведает кнута, и Джози возмутилась, что Юнона послушалась. А я сказал, что все верно – старик был прав, женщины ничего в делах не смыслят и должны подчиняться мужчинам, – объяснил Тед к большому веселью слушателей.

– Пускай богини поступают как угодно, но вот гречанки и троянки совсем уж нюни, раз слушались своих мужчин – они ведь в собственных же битвах не могли сражаться, вечно Палладе, Венере и Юноне приходилось их подбадривать, не то потерпели бы поражение. Подумать только – обе армии сидят себе и смотрят, как два героя бросаются друг в друга камнями! Нет уж, невысокого я мнения о вашем Гомере. Вот Наполеон или Грант[22] – совсем иное дело.

Очень уж забавно прозвучала отповедь Джози – словно птичка-колибри взялась отчитывать страуса; всех рассмешили ее претензии в адрес бессмертного поэта и богов.

– А Наполеонова Юнона, надо полагать, хорошо жила? Вот и спорь с девчонками – все аргументы вперемешку, – сострил Тед.

– Как у той девицы у Джонсона[23], которая «рассуждала не категорично, а вразброс», – подхватил дядя Лори, наслаждаясь битвой.

– Я лишь оценивала их боевые качества. Ну а в плане женщин… разве не был Грант добрым мужем, а миссис Грант – счастливицей? Уж он-то не грозил отстегать ее за вполне естественный вопрос, а Наполеон если и поступил с Джозефиной несправедливо, все-таки храбро сражался, и никакой Минерве не пришлось над ним хлопотать. А эти – жалкая компания, от щеголя Париса до Ахилла, вечно хандрившего на корабле, и все Гекторы и Агамемноны Греции не изменят моего мнения! – заявила непреклонная Джози.

– Сражаешься ты, как истинный троянец, это видно. Ну а мы покорно понаблюдаем, точно те две армии, как вы с Тедом бьетесь за победу. – Дядя Лори оперся на воображаемое копье, словно воин.

– Боюсь, придется разойтись – с небес спускается Паллада и вот-вот заберет нашего Гектора, – с улыбкой заметил мистер Марч: Джо подошла напомнить сыну, что скоро ужин.

– Вернемся к бою позже, без вмешательства богинь, – решил Тедди и отвернулся с неожиданной прытью – вспомнил, какое его ожидает лакомство.

– Клянусь Юпитером, воин покорен всего-навсего булочкой! – крикнула ему вслед Джози, радуясь возможности употребить грубое выражение, неприемлемое для ее пола.

Тедди не остался в долгу и с благовоспитанным видом уколол ее парфянской стрелой:

– Подчинение приказу – вот первейшая обязанность солдата.

Джози приготовилась уже воспользоваться женским преимуществом всегда оставлять последнее слово за собой, но не успела с ее губ сорваться едкая отповедь, как по лестнице взбежал чрезвычайно загорелый юноша в синем костюме.

– Эй, на палубе! – кликнул он. – Где все?

– Эмиль! Эмиль! – обрадовалась Джози. Тед тотчас бросился Эмилю навстречу, и недавние противники закопали топор войны, дружно приветствуя новоприбывшего.

О булочках позабыли, и дети, точно два хлопотливых буксира, что тянут крупное торговое судно, потащили Эмиля в гостиную, где он расцеловал всех женщин и пожал руку всем мужчинам кроме дяди – его юноша по немецкой традиции обнял, к большому удовольствию присутствующих.

– Не знал, получится сегодня пришвартоваться или нет, но вот получилось – и я сразу взял курс на старый добрый Плам. А там ни души, вот я и развернулся на Парнас – гляжу, а все матросы в сборе! Благослови вас Бог, как я рад всех видеть! – воскликнул морячок, лучась улыбкой и широко расставив ноги, словно под ним по-прежнему качалась палуба.

– Надо говорить не «благослови вас Бог», а «свистать всех наверх», Эмиль, а то не очень по-мореходному получается. До чего ж ты славно пахнешь кораблем и дегтем! – восхитилась Джози, восторженно вдыхая свежие морские ароматы, что Эмиль принес с собой. Среди кузенов он был ей дороже всех, да и она была у Эмиля любимицей, а потому знала: в туго набитых синих карманах скрываются для нее разные сокровища.

– Отставить, матрос! Дай-ка сначала измерить глубину, а потом уж ныряй, – рассмеялся Эмиль, прекрасно понимая причину сестринских ласк, и, удерживая Джози одной рукой, другой принялся вынимать из карманов всяческие диковинные коробочки и свертки с разнообразными названиями и начал раздавать с подобающими объяснениями, вызывающими дружный смех – Эмиль был известный остряк.

– Вот этим канатом нашу бойкую лодочку можно удержать на месте… минут на пять, – возвестил он, надев Джози через голову цепочку с прелестным коралловым кулоном. – А вот подарок Ундине от русалок. – Он протянул Бесс нитку жемчуга на серебряной цепочке. – Я подумал, Дейзи не откажется от скрипки, а кавалера ей Нат подберет, – с усмешкой продолжил моряк и вынул из бумаги изящной работы брошку в форме скрипки.

– Уверен, не откажется. Я сам ей отнесу, – вызвался Нат и тотчас отправился выполнять приятное поручение – уж он найдет Дейзи вперед Эмиля.

Эмиль прыснул и вынул затейливого резного медведя – голова у фигурки откинулась, и внутри обнаружилась вместительная чернильница, которую морячок, расшаркавшись, преподнес тете Джо.

– Зная вашу любовь к этим замечательным животным, я привез вам образчик – обмакивать перо.

– Прекрасно, Коммодор! Продолжай в том же духе, – ответила довольная миссис Джо, а профессор предсказал, что из глубин чернильницы явятся «труды, достойные Шекспира», ибо его любимая брюнетка непременно найдет в ней вдохновение.

– Раз тетя Мэг носит капоры, несмотря на молодость, я попросил Людмилу достать немного кружев. Надеюсь, вам понравится. – Из мягкой оберточной бумаги он вынул полупрозрачные ленты, одна из которых вскоре легла на красивые волосы миссис Мэг облачком снежинок.

– Для тети Эми я ничего достойного не нашел – у нее и так есть все что душе угодно, – поэтому принес картинку. Она мне напоминает о тете в то время, когда Бесс была маленькой. – Он протянул миссис Эми овальный кулон из слоновой кости с написанной на нем златовласой Мадонной, что держала в складках синего покрывала розовощекого младенца.

– Какая прелесть! – воскликнули все, и тетя Эми, повесив кулон на синюю ленту из прически Бесс, тотчас надела его на шею; подарок пришелся ей по душе, ведь напоминал о счастливейшей поре в жизни.

– Льщу себя мыслью, что угадал с подарком для Нэн – миленькие вещицы, но не слишком бросаются в глаза. Своего рода знак, подходящий для врача. – Эмиль гордо продемонстрировал всем серьги с вулканическим камнем в форме маленьких черепов.

– Жуть! – Бесс, не выносившая всего уродливого, перевела взгляд на свои хорошенькие жемчуга.

– Она не станет носить серег, – предупредила Джози.

– Ну, пусть тогда проколет тебе уши, тоже по-своему радость. Ей лишь бы осматривать людей да кромсать ножом, – ничуть не расстроился Эмиль. – У меня в сундуке и для вас добыча отыщется, джентльмены, но я не рискнул ее раздавать, пока не разгрузил подарки для девочек. А теперь делитесь новостями!

И, усевшись на лучший мраморный столик Эми, моряк принялся болтать ногами и тараторить со скоростью десять узлов в час, покуда тетя Джо не повела всех на праздничное чаепитие в честь Коммодора.

Глава третья. Недавняя передряга Джо

На творческом пути семейства Марч встречалось немало приятных сюрпризов, но величайший из них заключался в том, что однажды гадкий утенок превратился если не в прекрасного лебедя, то, по крайней мере, в курочку, несущую золотые яйца. Причем имеющие на литературном рынке столь неожиданный успех, что через десять лет дерзкая заветная мечта Джо наконец осуществилась. Как и почему – этого она толком не поняла, просто в один прекрасный день приобрела небольшую славу, а главное – неплохой запас денег, способный преодолеть кое-какие финансовые препятствия в настоящем и обеспечить мальчикам будущее.

Началась история в неудачный для Пламфилда год, когда все пошло наперекосяк – времена выпали тяжелые, школа пришла в упадок, Джо слегла с долгой болезнью из-за бесконечной работы, Лори с Эми были за границей, и гордость не позволяла Баэрам просить о помощи даже у близких, хотя щедрая пара помогла бы им с удовольствием. Прикованная к постели, Джо совсем отчаялась из-за такого положения дел, а потом вдруг решила обратиться к давно забытому перу – единственному способу залатать дыры в бюджете. Одному издателю нужна была книга для девочек, и Джо наспех сочинила короткий рассказ о своих с сестрами приключениях, хотя больше любила писать о мальчиках, – и решила попытать счастья, пусть и без особых надежд.

Жизнь Джо вообще не отличалась предсказуемостью. Чему и удивляться, что первая книга, в которую она вложила много лет упорного труда, больших надежд и упований юности, на пути к успеху затонула, хотя обломки еще долго держались на плаву и принесли кое-какую прибыль если не автору, то хотя бы издателю. А вот наспех сочиненный рассказ, отосланный в издательство со слабой надеждой на несколько долларов, нежданно-негаданно поймал попутный ветер, обзавелся мудрым рулевым, доплыл до гавани всеобщего одобрения и вернулся домой груженный золотом и славой.

Мир не видывал более изумленной женщины, чем Джозефина Баэр в тот день, когда ее маленький кораблик вошел в порт с поднятым флагом, громогласно салютуя из прежде молчавших пушек; лучшим подарком ей послужили радостные лица близких, праздновавших с ней, и дружеские рукопожатия после искренних поздравлений. С тех пор корабли Джо плавали безмятежно – ей оставалось только нагружать их да отправлять в успешные рейсы, а затем раздавать добытые сокровища родным, ради которых она и трудилась.

Слава ее не слишком прельщала, ибо в наши дни больно много дыма идет от маленьких костерков, да и известность еще не значит почет. Вот доход – другое дело, его Джо приняла с благодарностью, пусть он был и куда меньше, чем считала щедрая публика. Поднявшись, волна вздымалась все выше и мягко принесла семейство в уютную гавань, где старшие члены могли отдохнуть от бурь, а младшие – приготовить лодки к плаванию по морю жизни.

За эти годы судьба щедро одарила счастьем, покоем и достатком терпеливых и неунывающих тружеников, свято верящих в мудрость и справедливость. Окружающие заметили процветание семьи, и добрые души возрадовались, что судьба ее членов переменилась к лучшему, – но лишь немногие знали о самом ценном достижении Джо и о радости, которую невозможно ни омрачить, ни отнять.

А радость заключалась в том, что Джо теперь могла обеспечить матери счастье и покой на склоне лет, дать ее натруженным рукам отдохнуть, снять с ее плеч груз забот, а с дорогого лица – печать тревог и позволить наконец доброму сердцу вволю помогать другим – ведь в том заключалась для него самая большая радость. Еще девочкой Джо мечтала подарить матери комнату, где та могла бы спокойно отдыхать от тягот героической жизни. Мечта эта стала чудесной явью, и мамочка Марч сидела в своем уютном уголке, наслаждаясь удобством и роскошью; любимые дочери ухаживали за ней в ее немощи, верный муж не покидал, а внуки озаряли сумерки жизни светом нежной заботы. То было бесценное время для всех, ибо мамочка радовалась счастью своих дочерей, как могут только матери. Ей удалось пожать посеянные когда-то плоды, молитвы ее были услышаны, надежды воплотились в жизнь, а за старания судьба отплатила ей сторицей, и на семейный очаг снизошли благополучие и покой – и тогда она, подобно храброму терпеливому ангелу, с чувством выполненного долга обратила взор к небу и безмятежно уснула.

То была приятная, драгоценная для Джо сторона произошедшей в ее жизни перемены, однако присутствовала и другая – нелепая, тягостная; так уж устроен наш непостижимый мир. Когда удивление, неверие и радость Джо прошли, она со свойственной человеку неблагодарностью стала тяготиться славой и тосковать по утраченной свободе. Внезапно и она сама, и вся ее жизнь, прошлое и будущее очутились во власти восторженных поклонников. Незнакомцы жаждали посмотреть на нее, порасспрашивать, пораздавать советы, упреждения и поздравления и сводили с ума своим доброжелательным, но весьма утомительным вниманием. Если она отказывалась раскрыть свое сердце, ее ждали упреки; если не хотела жертвовать на благотворительность, удовлетворять чужие нужды и сочувствовать каждой неурядице на белом свете, ее звали жестокосердной, самолюбивой и заносчивой; если не могла ответить на кипы посланий от преданных читателей, ее обвиняли в неисполнении писательских обязанностей, а если предпочитала домашнее уединение пьедесталу, на который ее против воли пытались водрузить, слышала неприкрытые упреки в сторону «чванства известных литераторов».

Ради детей Джо выбивалась из сил, ибо писала в первую очередь для них, и своим упорным трудом старалась исполнить жадное требование: «Еще рассказов! Еще, сейчас же!» Домашние возмущались, когда работа начала отнимать у них Джо и подрывать ее здоровье, и все же на какое-то время она с готовностью возложила себя на алтарь юношеской литературы – в конце концов, она была в долгу у маленьких друзей, что принесли ей славу после двадцати лет стараний.

Однако со временем терпение иссякло, и Джо, устав быть львицей, превратилась в настоящую медведицу, вернулась в свою берлогу и, грозно рыча, отказывалась покидать убежище. Домашние только забавлялись и мало сочувствовали ее невзгодам, зато для Джо обретенная известность стала худшей передрягой в жизни: свободу она ценила превыше всего, а теперь неуклонно теряла ее. Жизнь под пристальными взглядами быстро утрачивает свою прелесть, Джо была слишком немолода, слишком устала и занята, чтобы ей радоваться. Она считала, что оправдала все разумные ожидания, когда ее автографы, биографии и автобиографические наброски разошлись по стране; когда художники нарисовали ее дом во всевозможных видах, а репортеры – сфотографировали ее саму в виде крайне угрюмом (а иного в эти трудные времена у нее и не бывало); когда лавина восторженных школьников-пансионеров разорила ее владения в поисках трофеев, а нескончаемый поток доброжелательных паломников стер ступени ее лестницы своими благоговейными стопами; когда слуги, не выдержав бесконечного трезвона дверного колокольчика, начали увольняться через неделю; когда мужу пришлось охранять ее за столом, а мальчикам – прикрывать ее бегство через окно, если любопытные гости врывались в самую неподходящую минуту.

Наверное, краткое описание одного дня лучше объяснит положение дел, оправдает нелюдимость бедной женщины и даст намек злодеям-биографам, наводнившим в последнее время страну, – ибо история эта совершенно правдива.

– Надо принять закон, который защищал бы несчастных писателей, – заявила миссис Джо однажды утром после приезда Эмиля; почтальон принес ей необычайно огромную кипу самых разных писем. – Для меня это куда важнее международных авторских прав, ибо время – деньги, покой – здоровье, а я теряю и то и другое, а вместе с ними – уважение к себе подобным и все сильнее жажду сбежать в дикий лес, раз уж нет мне покоя в свободолюбивой Америке.

– Охотники за львами страшны в своих происках. Поменять бы вас местами – поняли бы, как докучливы, когда «берут на себя смелость нанести визит, дабы выразить восхищение вашими замечательными произведениями», – процитировал Тед и поклонился родительнице, которая хмуро разглядывала двенадцать просьб дать автограф.

– Одно знаю точно, – решительно заявила миссис Джо, – на такие письма я отвечать не собираюсь. Я этому мальчику уже послала шесть штук, не меньше, – похоже, он ими торгует. А эта девочка пишет из пансиона – ответь ей, и все остальные тоже попросят автограф. Все они сначала извиняются за беспокойство – мне ведь наверняка постоянно докучают подобными просьбами, – а после все же рискуют спросить, потому что мне нравятся мальчики или потому что они любят все мои книги либо только одну… Эмерсон и Уиттьер[24] такое швыряют в корзину для бумаг, и пусть я всего лишь литературная нянька, которая кормит юношество нравоучительной кашкой, я последую их наглядному примеру, иначе не видать мне ни сна ни отдыха – только и буду утолять желания ненасытных детей, – заявила миссис Джо и со вздохом облегчения смела письма на пол.

– Я открою остальные, а ты пока завтракай спокойно, liebe Mutter[25], – предложил Роб, часто бравший на себя секретарские обязанности. – Вот письмо с юга. – Сломав внушительную печать, он принялся за чтение:

«Мадам!

Коль скоро Господь решил вознаградить вас за труды немалым богатством, я без колебаний попрошу вас о финансовой помощи в покупке нового потира[26] для нашей церкви. Уверена, к какой бы конфессии вы ни принадлежали, вы ответите согласием на подобную просьбу.

С уважением, миссис Э. Ю. Явьер».

– Отправь вежливый отказ, милый. Деньги, отложенные на помощь, уходят на одежду и еду беднякам, что приходят к моим воротам. Так я воздаю Господу за успех. Дальше, – попросила мать, с благодарностью оглядев свой счастливый дом.

– Литературно одаренный юноша восемнадцати лет предлагает тебе поместить свое имя на обложку его романа, а после первого издания твое имя уберут и заменят на его. Скажи, выгодное предложение? Подозреваю, ты откажешься, хотя и питаешь сентиментальную привязанность к юным писакам.

– Вот уж чему не бывать! Так и ответь, только помягче, и не давай прислать рукопись. У меня их уже семь, свои читать некогда. – Миссис Джо задумчиво выудила из горсти писем маленькое письмецо и открыла бережнее, чем прочие, – криво-косо начертанный адрес подсказывал, что написал его ребенок. – На это отвечу сама. Девочка заболела и хочет книжку… Будет книжка, но продолжения ко всем прочим книгам ради ее удовольствия сочинять не стану. Я так ни одного сюжета не доведу до конца, если возьмусь потакать всем прожорливым Оливерам Твистам, которым то и дело подавай добавки. Кто дальше, Робин?

– А вот это премиленькое. Слушай:

«Дорогая миссис Баэр!

Я сейчас вам скажу свое мнение о ваших книжках. Я их все много раз читал, они у вас первоклассные. Пожалуйста, пишите еще.

Преданный читатель,

Билли Бабкок».

– Вот это другое дело! Билли – разумный мальчик и стоящий критик, ведь сначала перечитал мои книги много раз, а уж потом выразил мнение. Ответа не просит, поэтому пошли ему благодарность и добрые пожелания.

– А вот дама-англичанка, мать семерых дочерей, хочет знать твои взгляды на образование. И спрашивает, какое поприще им выбрать, если старшей исполнилось двенадцать. Да уж, понимаю ее тревогу, – засмеялся Роб.

– Попробую ответить. Только дочерей у меня нет, поэтому от моего мнения мало будет проку, а возможно, я ее даже ошарашу, и все же совет таков: пусть бегают, играют и окрепнут как следует, а потом уж можно начинать разговоры о поприще. Они сами вскоре скажут, чего хотят, если им предоставить чуть-чуть свободы и не кроить всех по одной мерке.

– А вот джентльмен спрашивает, на какой девушке ему следует жениться и найдутся ли у тебя среди знакомых барышни, похожие на твоих героинь.

– Дай ему адрес Нэн, там и поглядим, – предложил Тед, сам тайком решивший так поступить, если получится.

– А тут женщина хочет, чтобы ты приняла ее дочь в свою семью и дала ей денег на несколько лет обучения искусству за рубежом. Соглашайся, мама, хоть потренируешься на девочке.

– Нет уж, спасибо, у меня другое призвание. А это что такое, все в кляксах? – спросила миссис Джо. Дабы скрасить эту докучливую обязанность, она пыталась по конверту понять, что кроется внутри. Оказалось, ей пришло стихотворение от безумного поклонника – безумного, судя по несвязному стилю.

К Д. М. Б.

Был бы я гелиотроп,

Я б сыграл в поэта,

Тебе дал бы аромат

Втайне от всего света.

Станом ты как стройный вяз,

Фебом озаренный,

Щеки твои – розы цвет

В океане темном.

Мудрость есть в твоих словах,

Слава их нетленна.

Очутясь на небесах,

Будь благословенна!

Уста мои похвалы расточают,

И все печали пропадают,

И в глуши лесной, и в толчее городской

Ты в душе всегда со мной.

Взгляни на лилии, они

Забот не знают искони.

Жемчужина, прелестный цветок,

Соломона печать.

Герань мира – Баэр Джозефина.

Джеймс.

Пока мальчики хохотали над этим душевным излиянием – иначе не назовешь, – их мать успела прочесть несколько писем: из недавно открывшихся журналов (они великодушно предлагали редактировать их статьи на безвозмездной основе); от безутешной барышни, что умоляла «дорогую миссис Баэр, пожалуйста-пожалуйста, переписать рассказ, чтобы все хорошо кончалось»; еще одно – от сердитого юноши, которому миссис Джо отказала в автографе (он мрачно грозил ей бедностью и забвением, если только не пришлет ему и его приятелям автографы, фотографии и истории из жизни); другое – от священника, который желал знать, к какой конфессии она принадлежит; последнее – от нерешительной барышни, которая не могла определиться между двумя кавалерами. Эти письма красноречиво объясняют, на что занятой женщине приходилось тратить время, и, надеюсь, теперь читатели не станут осуждать миссис Джо за пренебрежение к некоторым из них.

– Дело сделано. Вытру пока пыль, а потом возьмусь за работу. Я немного отстаю, а книжные серии не терпят промедления, поэтому всем говори, что меня нет дома, Мэри. Приди ко мне хоть королева Виктория собственной персоной – не приму!

Миссис Баэр швырнула салфетку на стол, будто приготовилась бороться с целым светом.

– Надеюсь, день твой пройдет плодотворно, дорогая, – отозвался ее супруг, тоже занятый своей внушительной корреспонденцией. – Пообедаю в колледже с профессором Плоком – он к нам сегодня заглянет. Молодежь поест в Парнасе, а ты посидишь в тишине.

Разгладив поцелуем встревоженные морщинки на ее лбу, этот замечательный человек удалился – карманы набиты книгами, в одной руке – зонт, в другой – мешочек с камнями для урока геологии.

– Будь у всех писательниц такие ангельские мужья, они жили бы дольше и писали больше. Хотя кто знает… Может, оно и к лучшему, а то слишком много мы стали писать. – Миссис Джо махнула мужу перьевой метелкой, а он галантно взметнул зонтик и пошел дальше.

Роб в тот час собирался в школу и до того походил на отца со своими книгами, сумкой, широкими плечами и серьезным видом, что мать невольно рассмеялась.

«Благослови Господь обоих моих профессоров – нет и не было на свете лучше людей!» – горячо сказала она про себя.

Эмиль уже вернулся в город к своему кораблю, а Тед околачивался в комнате, втайне мечтая раздобыть вожделенный адрес, опустошал сахарницу и болтал с «мамулей» – они превесело проводили время вдвоем. Миссис Джо всегда сама убиралась в гостиной, меняла воду в вазах и занималась другими мелочами, чтобы все выглядело красиво и опрятно. Намереваясь опустить штору, она вдруг увидела на лужайке художника, досадливо простонала и тотчас метнулась к заднему окну отряхнуть метелку.

В тот же миг звякнул дверной колокольчик, и на подъездной дорожке зашуршали колеса.

– Я пойду, пусть Мэри сама заведет гостей. – Тед пригладил волосы и направился в холл.

– Я никого не приму! Дай мне минутку, я сбегу наверх, – прошептала миссис Джо, готовясь улизнуть.

Не успела она сдвинуться с места, как в проходе появился мужчина с карточкой в руке. Тед встретил его испытующим взглядом, а мать тем временем юркнула за штору, пытаясь выгадать время.

– Я пишу статьи для «Субботнего сплетника» и первым делом решил заглянуть к миссис Баэр, – объяснил гость вкрадчивым тоном, свойственным его племени, а сам шарил по дому быстрым взглядом – опыт научил его не упускать ни мгновения, так как визиты редко отличались продолжительностью.

– Миссис Баэр не общается с репортерами, сэр.

– Прошу всего несколько минут. – Мужчина двинулся чуть дальше.

– Это невозможно, ее нет дома, – сказал Тедди: он краем глаза заметил, что бедная родительница выскользнула на улицу – судя по всему, через окно, как ей обычно приходилось делать в крайних случаях.

– Очень жаль. Я загляну еще раз. Это ее кабинет? Очаровательно! – Незваный гость метнулся вперед в надежде что-нибудь пронюхать, пусть даже ценой жизни.

– Нет. – Тедди вежливо, но решительно подтолкнул его обратно в холл, от души надеясь, что мать успела спрятаться за углом дома.

– Буду весьма благодарен, если вы сообщите возраст, место рождения, дату бракосочетания и количество детей миссис Баэр, – как ни в чем не бывало продолжил гость, споткнувшись о коврик у двери.

– Ей под шестьдесят, родом она из Тимбукту, сегодня как раз сорокалетняя годовщина ее свадьбы, и у нее одиннадцать дочерей. Еще чем-то помочь, сэр?

Честная физиономия Тедди настолько не вязалась с несуразным ответом, что репортер вынужденно признал поражение и со смехом удалился. Его тут же сменила дама в компании трех сияющих от счастья дочерей.

– Мы приехали из самого Ошкоша и никуда не уйдем, пока не увидим дорогую тетю Джо. Мои девочки души не чают в ее книгах, мечтали с ней повидаться. Понимаю, час пока ранний, но мы еще хотим увидеть Холмса, Лонгфелло[27] и прочих знаменитостей, поэтому первым делом помчались сюда. Вы ей доложите – приехала миссис Эрастус Кингсбери Пармали из Ошкоша. Ежели придется ждать, то ничего – мы пока оглядимся, а она пускай собирается, сколько надо.

Эта речь была протараторена столь быстро, что бедному Тедди оставалось лишь изумленно разглядывать пышнотелых юных дам, а те устремили на него шесть голубых глаз – с такой мольбой, что природная галантность принуждала его хотя бы к учтивому ответу.

– Миссис Баэр сегодня нет – если не ошибаюсь, только-только ушла. Но вы осмотрите дом и сад, если угодно, – пробормотал он, вынужденный отступить под напором этой четверки, восторженно разглядывающей все вокруг.

– О, благодарю вас! Очаровательное, славное местечко! Здесь она пишет, так ведь? А вот ее портрет, верно? Я так ее себе и представляла!

Под эти восклицания дамы остановились перед гравюрой, в точности изображавшей достопочтенную миссис Нортон[28] с пером в руке и вдохновением на лице, в диадеме и нитью жемчуга на шее.

С трудом сохраняя серьезную мину, Тедди показал на прескверный портрет миссис Джо, висевший за дверью, – он отменно забавлял хозяйку своей бездарностью, от которой не спасали даже любопытная игра света на кончике носа и щеки столь же красные, сколь кресло под натурщицей.

– Вот здесь запечатлели мою мать, правда не слишком удачно… – объявил Тедди и с удовольствием отметил, как девицы безуспешно стараются скрыть разочарование – до того печальна оказалась разница между идеалом и действительностью. Младшая, двенадцати лет, не удержалась и отвела глаза – всем знакомо чувство, когда наши кумиры оказываются простыми смертными.

– Я думала, ей лет шестнадцать, а волосы у нее заплетены в две косы. А теперь не хочу на нее смотреть. – Расстроенное честное дитя направилось к дверям в холл, оставив матушку извиняться, а сестер – уверять, что злосчастный портрет «просто чудесен, очень выразителен и поэтичен, особенно, знаете ли, лоб».

– Пойдемте, девочки, не то опоздаем. Оставьте альбомы, миссис Баэр вам пришлет их обратно, когда напишет в них какую-нибудь мудрую мысль. Премного вам благодарны. Выразите матушке наше почтение и сожаление, что не удалось свидеться.

Только миссис Эрастус Кингсбери Пармали закончила, как взгляд ее упал на женщину средних лет в большом клетчатом переднике и платке – она деловито вытирала пыль в дальней комнате, похожей на рабочий кабинет.

– Одним глазком поглядим на святилище, раз уж ее нет! – воскликнула неугомонная дама и решительно направилась по коридору вместе со своими птенчиками – Тедди даже не успел предупредить мать, окруженную со всех сторон: перед домом поджидал художник, за ним – репортер, который уходить не собирался, а в самом доме – эти дамы.

«Попалась! – подумал Тедди в комичном ужасе. – Чего толку изображать горничную, портрет-то они видели!»

Миссис Джо постаралась на славу и благодаря природному актерскому таланту могла бы и спастись, если бы не роковая картина. Миссис Пармали остановилась у стола и, не обратив внимания на пенковую трубку, мужские домашние туфли чуть поодаль и стопку писем, адресованных профессору Ф. Баэру, восхищенно всплеснула руками и воскликнула с чувством:

– Девочки, здесь она писала свои чудесные поучительные истории, так берущие за душу! Можно… Разрешите взять крохотный обрывок бумаги или старое перо, даже почтовая марка сгодится. На память об этой талантливой женщине!

– Извольте, мэм, – ответила служанка, покосившись мимоходом на юношу, чьи глаза выдавали неприкрытое веселье.

Старшая девочка это заметила и смекнула, что к чему, а быстрый взгляд на даму в переднике только подтвердил ее догадку.

– Ма, да это ж сама миссис Баэр! – прошептала она, потянув мать за рукав. – Точно говорю!

– Да ну? И правда! Вот славно вышло! – Дама ловко метнулась к несчастной писательнице, уже поспешившей к двери. – Не обращайте на нас внимания! Знаю, у вас уйма дел, позвольте только подержать вас за руку, а потом мы уйдем!

Признав поражение, миссис Джо развернулась и протянула длань, словно чайный поднос, покорно вытерпела горячее рукопожатие, а мать семейства предложила ей с прямо-таки угрожающим гостеприимством:

– Ежели заглянете к нам в Ошкош, ни минутки одна не останетесь – весь город вас на руках носить будет, вот до чего вас там любят!

Мысленно решив избегать столь восторженного местечка, Джо постаралась ответить как можно гостеприимнее, оставила подпись во всех альбомах, дала каждой по сувениру на память и подарила поцелуй на прощание, и четверка наконец ушла искать «Холмса, Лонгфелло и прочих знаменитостей» (Джо от души надеялась, что их нет дома).

– Бессовестный, что же ты не дал мне сбежать? А какую чепуху наплел тому мужчине! Надеюсь, нам простятся эти грехи. С другой стороны, без маленьких хитростей нам не выжить. Такой толпой на меня одну – это нечестно.

Миссис Джо повесила передник в шкаф в холле и вздохнула, сетуя на судьбу писателей.

– Опять идут! Беги, пока не поздно! Я их задержу! – воскликнул Тедди, оглянувшись через плечо на лестнице – он собирался в школу.

Миссис Джо пулей полетела наверх, заперла дверь и из своего укрытия спокойно взирала на учениц женского пансиона, сидящих на лужайке: в дом их не пустили, и теперь они радостно собирали цветы, делали прически, завтракали и без стеснения высказывались о доме и его обитателях, а затем ушли.

Последовало несколько часов тишины. Только миссис Джо приготовилась к долгим праведным трудам, как домой вернулся Роб и сообщил: в колледж решил наведаться Союз юных христиан, и двое-трое знакомых ей участников хотят заглянуть поздороваться лично.

– Ручаюсь, они не придут – дождь собирается, но отец сказал, что тебе лучше приготовиться. Мальчиков ты всегда соглашаешься принять, а для бедных девочек твое сердце закрыто, – упрекнул Роб, который уже слышал от брата об утренних посетителях.

– Мальчикам бурные восторги не свойственны, их еще можно терпеть. Помню, впустила компанию девиц, а одна упала мне на руки с возгласом: «Дорогая, обнимите меня!» Хотелось ее хорошенько встряхнуть. – Миссис Джо досадливо вытерла перо.

– Ну, в этом смысле мальчиков можешь не бояться, зато они потребуют автографов. – Роб положил перед матерью стопку бумаги – он был юношей гостеприимным и благожелательно относился к поклонникам матери.

– Девочек им не затмить. Помню, в одном колледже пришлось оставить сотни три автографов, после меня на столе лежала целая куча карточек и альбомчиков. Какая-то бессмысленная, докучливая мания!

И все-таки миссис Джо с десяток раз написала свое имя, переоделась в черное шелковое платье и со вздохом приготовилась к неизбежному визиту, хотя за работой тайком молила о дожде.

В ответ на ее мольбы хлынул ливень, и миссис Джо со спокойной душой взъерошила волосы, сняла манжеты и поспешно взялась за новую главу – в день она писала тридцать страниц и хотела успеть до вечера. Джози принесла цветов, чтобы поставить в вазы, и уже почти закончила, как вдруг у холма замаячило несколько зонтиков.

– Идут, тетушка! Дядя бежит по полю их встречать! – крикнула она с подножия лестницы.

– Последи пока за ними и скажи мне, как войдут во двор. Я мигом приведу себя в порядок и спущусь, – ответила миссис Джо, отчаянно водя пером по бумаге, ибо книжные серии никого не ждут, даже Союза юных христиан в полном сборе.

– Их не двое-трое. Полдесятка, не меньше, – предупредила сестра Энн, стоя у двери в холл.

– Нет! Скорее десяток, тетушка, поглядите сами – идут! Что же делать? – Джози упала духом при мысли о такой страшной толпе.

– Матерь Божия, да их тут сотни! Сбегай поставь таз у черного хода, чтобы вода с их зонтиков не капала. Пусть оставят их и пройдут в холл, а шляпы положат на стол – на вешалку все не поместятся. Коврики стелить поздно… Бедные мои ковры! – Миссис Джо спустилась встречать нашествие, а Джози со служанками метались по дому, переполошенные мыслью о множестве грязных башмаков.

Череда зонтов тем временем все приближалась, а под ними топали по лужам ноги и виднелись румяные лица, ибо юные джентльмены прекрасно проводили время в городе и никакой дождь им не мешал. Профессор Баэр встретил гостей у ворот приветственной речью, а миссис Джо, растроганная замурзанным видом юношей, вышла на порог и подозвала их кивком головы. Те оставили хозяина дома ораторствовать под дождем и поспешили наверх – веселые, разгоряченные нетерпением, со шляпами в руках, – они долго провозились с зонтами, ибо получили приказ сложить оружие.

Топ-топ-топ – и семьдесят пять пар сапог прошли по холлу, и вскоре вода с семидесяти пяти зонтиков преспокойно капала в гостеприимный таз, пока их владельцы толпились на первом этаже, а хозяйка безропотно пожала семьдесят пять рук, хотя некоторые оказались мокрыми, некоторые – горячими и почти на всех остались следы веселой прогулки. Один увлеченный юноша размахивал черепашкой, здороваясь с миссис Джо, другой принес с собой палочки, собранные в разных достопримечательных местах, и все молили о сувенире на память о Пламфилде. На столе необъяснимым образом появилась стопка карточек с просьбами об автографе, и миссис Джо, невзирая на утреннюю клятву, подписала их все, пока муж показывал мальчикам дом.

Джози скрылась в дальней гостиной, но и там ее застигли любопытные гости – один даже смертельно ее обидел невинным вопросом, не она ли, случайно, миссис Баэр. Прием длился недолго, и закончилось все лучше, чем начиналось, ибо дождь прекратился и прекрасная радуга воссияла над милыми юношами, когда они выстроились на лужайке и посвятили миссис Джо прощальную песню. Благой знак – радостная цветная дуга над юными головами – всем будто говорил: сами небеса улыбаются их дружному единству, и даже над грязной землей и хмурыми тучами все еще сияет милостивое солнце. С троекратным «ура!» гости ушли, оставив доброе воспоминание о своем визите, и семейство опустошило таз, наполовину полный воды, и взялось лопатками счищать с ковров грязь.

– Славные, честные, трудолюбивые мальчики – на них совсем не жалко полчаса, но пора заканчивать работу, так что до вечера никого ко мне не пускайте, – попросила миссис Джо, предоставив Мэри запереть дом: отец семейства и сыновья ушли с гостями, а Джози убежала домой – рассказать матери, как весело было у тети Джо.

На час воцарился мир, потом снова звякнул колокольчик.

– Одна чудна́я дама спрашивает, можно ли поймать кузнечика в саду, – хихикая, сообщила Мэри.

– Что-что?! – Миссис Джо от удивления уронила перо и оставила кляксу: случалось ей слышать странные просьбы, но такие – никогда!

– Кузнечика, мэм. Я сказала, что вы заняты, и спросила, чего она хочет, а она мне: «У меня уже несколько кузнечиков из сада разных знаменитостей, хочу и пламфилдского забрать в коллекцию». В жизни не слыхала подобного! – Мэри снова хихикнула.

– Пусть хоть всех забирает. Мне только радость от них избавиться, вечно они прыгают на лицо и платье, – рассмеялась миссис Джо.

Мэри ушла, но почти сразу вернулась, с трудом выдавливая слова от смеха:

– Передает благодарность, мэм, а еще просит старое платье или пару чулок – говорит, плетет коврик. Сказала, уже взяла у Эмерсона жилетку, брюки у мистера Холмса и платье у миссис Стоу[29]. Похоже, не в своем уме!

– Отдай мою старую красную шаль, и я буду блистать среди великих. Охотники на львов все сумасброды, но эта, судя по всему, безобидная сумасшедшая – времени у меня не отнимает, да еще смешит. – Миссис Джо, прежде чем вернуться к работе, бросила взгляд в окно: там высокая тощая дама в потрепанном черном платье прыгала по лужайке в надежде поймать юркое насекомое.

До заката миссис Джо никто не тревожил, а затем Мэри снова заглянула в кабинет и сообщила, что к миссис Баэр посетитель и уходить он не собирается.

– Как знает. Я не спущусь, и все тут. День выдался тяжелый, больше отвлекаться не стану, – отрезала замученная писательница, которую прервали аккурат посреди работы над концовкой.

– Я так и сказала, мэм, а ему хоть бы что. Наверное, тоже умалишенный. По правде говоря, побаиваюсь я его – такой он большой, весь черный, ничем его не проймешь, хотя собой недурен, – признала Мэри с лукавой улыбкой – судя по всему, незнакомец пришелся ей по душе, несмотря на дерзость.

– Весь день пошел прахом, я за эти полчаса должна закончить. Скажи, пусть уходит, – ожесточенно велела миссис Джо.

Мэри сошла вниз, а хозяйка поневоле прислушалась и уловила сначала гул голосов, потом вскрик Мэри; памятуя о повадках репортеров и о том, какая у нее симпатичная и робкая служанка, миссис Баэр отбросила перо и поспешила на помощь. С царственным видом спускаясь по ступеням, она остановилась и увидела внизу разбойничьего вида незваного гостя, который пытался штурмом взять лестницу, а Мэри храбро преграждала ему путь.

– Кто смеет настаивать, хотя я отказала в визите? – грозно спросила миссис Джо.

– Вот уж не знаю, мэм! Имени назвать не хочет, говорит только, что вы расстроитесь, если его не увидите. – Мэри покинула свой пост, красная от возмущения.

– Расстроитесь ведь? – спросил незнакомец и поднял карие со смешинкой глаза; в его длинной бороде сверкнула улыбка, и он без малейшего страха с распростертыми объятиями двинулся к разгневанной хозяйке.

Миссис Джо присмотрелась повнимательнее, ибо его голос отозвался в памяти, а после окончательно удивила Мэри – крепко обняла разбойника обеими руками и радостно воскликнула:

– Мальчик мой дорогой, откуда приехал?

– Из Калифорнии – специально вас увидеть, миссис Баэр. Ну как, расстроитесь, если уйду? – спросил Дэн и сердечно поцеловал Джо.

– Чуть не выгнала тебя из дому, а сама целый год мечтала с тобой повидаться! – засмеялась та и спустилась, чтобы хорошенько обо всем поговорить со своим юным путешественником – а того, видимо, эта шутка здорово посмешила.

Глава четвертая. Дэн

Миссис Джо частенько думала, что в роду Дэна без индейской крови не обошлось, и не только из-за его любви к дикой привольной жизни, а еще из-за внешности – теперь, когда он вырос, это проявилось даже ярче. К двадцати пяти годам юноша вытянулся, руки и ноги у него стали крепкие, жилистые, лицо загорело, черты заострились, в остром взгляде читалась жажда жизни; грубоватый и решительный Дэн был скор на слова и расправу, в глазах горели прежний огонь и настороженность, а во всем облике отражались задор и удаль, которые радовали тех, кто знал, сколько радостей и опасностей таила в себе его полная приключений жизнь. Выглядел он замечательно, когда сел поговорить с «матушкой Баэр», крепко сжав ее руку в своей загорелой руке.

– Чтоб я забыл старых друзей? – с нежностью спросил он. – Да и как забыть родной дом – другого у меня и не было! Так спешил поделиться новостями, даже не успел привести себя в порядок – а знал ведь, что вы меня примете скорее за дикого буйвола, чем за человека. – Дэн тряхнул непослушной копной черных волос, дернул себя за бороду и хохотнул так, что в комнате зазвенело.

– Мне нравится – всегда любила эдаких бандитов, а ты с виду как раз таков. Мэри у нас новенькая, ее твой вид и повадки напугали. Джози тебя не узна́ет, зато Тедди всегда разглядит своего Дэнни, пусть даже с длинной бородой и косматой гривой. Они скоро зайдут поздороваться, а пока расскажи о себе. Боже мой, Дэн! Ты ведь уже два года не заглядывал! У тебя все хорошо? – Миссис Джо с материнским вниманием выслушала его рассказ о жизни в Калифорнии и неожиданном успехе в одном маленьком предприятии.

– Лучше некуда! Хотя деньги меня не заботят, сами знаете. На жизнь бы хватало, и довольно – проще зарабатывать по ходу дела, а не трястись над накоплениями. Приятно что-то заслужить и потратить, вот в чем дело. Откладывать незачем – до старости все равно не доживу, не таковский я, – объявил Дэн с таким видом, точно его небольшое состояние было ему в тягость.

– Если женишься и осядешь на одном месте, а я на это надеюсь, то накопления не повредят, сынок! Будь благоразумен, вложи деньги в надежное дело и не растрачивай – на долю всякого выпадают черные дни, а с твоим характером сложно от кого-то зависеть, – мудро посоветовала миссис Джо, хотя ей и приятно было видеть, что жажда наживы еще не коснулась ее удачливого мальчика.

Дэн покачал головой и огляделся, точно ему уже стало тесно в четырех стенах и захотелось на волю.

– Кто же выйдет за такого перекати-поле? Женщины любят надежных, а это не обо мне.

– Милый, девочкой я сама любила искателей приключений вроде тебя. Нам, женщинам, всегда по душе отвага, воля и романтика. Не падай духом – когда-нибудь и ты бросишь якорь, с радостью уменьшишь количество своих странствий и будешь снабжать домашних ценным грузом.

– А что скажете, если однажды приведу домой индейскую скво[30]? – Озорная искорка блеснула во взгляде, обращенном к изящному бюсту Галатеи, что белел в углу.

– Встречу ее от всей души, лишь бы женщина была достойная. А что, есть такая возможность? – Миссис Джо воззрилась на него с любопытством, свойственным всем дамам-литераторам, когда дело касается сердечных дел.

– Пока нет, слава богу. Я слишком занят, некогда «волочиться», как говорит Тед. Кстати, как он? – ловко сменил тему Дэн – довольно было с него откровений.

Миссис Джо времени зря не теряла и начала в красках расписывать таланты и добродетели сыновей, пока они не ворвались в комнату и не бросились на Дэна, точно два медвежонка; радость от встречи они выражали в дружеской потасовке – естественно, оба проиграли, ибо умелый охотник быстро их усмирил. Потом вошел профессор, и языки заработали без удержу. Мэри зажгла свет, а кухарка все силы вложила в необычайно вкусный ужин – чутье, видимо, подсказало, что гость пришел желанный.

После чая Дэн продолжил говорить, переходя из одной комнаты в другую, и временами выходил в холл подышать свежим воздухом – похоже, его легкие нуждались в нем сильнее, чем легкие светских людей. В очередную такую экскурсию вниз он увидел в сумраке двери светлый силуэт и остановился разглядеть его получше. Бесс тоже остановилась, не узнав старого друга; она и не подозревала, как хороша – высокая, стройная фигурка в полутьме летнего вечера, с сияющим нимбом золотых волос и в белой шали, кончики которой развевались, как крылья, под порывом прохладного ветерка.

– Это ты, Дэн? – спросила она и с приветливой улыбкой протянула ему руку.

– Он самый; а я тебя и не узнал, Принцесса! Подумал, мне явился ангел. – Дэн посмотрел на нее с непривычной нежностью и удивлением.

– Я очень выросла, а ты за два года изменился до неузнаваемости. – Бесс с девичьим любопытством присмотрелась к его необычному облику, столь разительно непохожему на окружающих ее нарядно одетых людей.

Не успел он сказать и слова, как ворвалась Джози и, позабыв о новоприобретенном достоинстве юной барышни, позволила Дэну подхватить себя и расцеловать, как маленькую. Только опустив ее обратно на пол, он заметил, что и она переменилась, и воскликнул с комичным отчаянием:

– Вон оно как! И ты растешь! С кем же мне играть, раз малышей не осталось? Тед вытянулся, что твой бобовый стебель, Бесс превратилась в юную леди, и даже ты, горчичное мое семечко, носишь длинные юбки и напускаешь на себя важный вид!

Девочки рассмеялись, а Джози покраснела, глядя на рослого гостя, – она и правда поступила по-ребячески. Кузины премило оттеняли друг друга: одна красой напоминала лилию, вторая – дикую розочку. Дэн довольно кивнул, оглядывая их, – в своих скитаниях он повидал немало красавиц и радовался, что старые подруги так дивно расцвели.

– Эй! Дэн – общий! – крикнула миссис Джо. – Ведите его обратно, да глаз не спускайте, а то опять исчезнет года на два!

Дэн вернулся в гостиную в компании милых стражниц, а по дороге получил нагоняй от Джози – она ругалась, что он первым из мальчиков стал походить на мужчину.

– Эмиль старше тебя, а до сих пор мальчишка, пляшет джигу и поет матросские песенки, прямо как раньше. А тебе с виду лет тридцать – такой ты большой и смуглый, точно злодей из пьесы. Кстати, это мысль! Ты вылитый Арбак из «Последних дней Помпеи»[31]. Мы как раз хотим ее разыграть – и лев будет, и гладиаторы, и извержение. Тому с Тедом поручили сыпать пепел и катать бочки с камнями. На роль египтянина нужен кто-нибудь смуглый, а тебе очень пойдут красные с белым одеяния. Правда, тетя Джо?

От этого словесного потока Дэн зажал уши руками, и не успела миссис Баэр ответить увлеченной племяннице, как вошли Лоренсы в сопровождении Мэг и ее домашних; вскоре за ними последовали Том с Нэн, и все внимали приключениям Дэна – рассказывал он кратко, но увлекательно, судя по интересу, удивлению, веселью и предвкушению на лицах окружающих его слушателей. Мальчики загорелись тотчас же поехать в Калифорнию и разбогатеть, девочки с нетерпением ждали диковинных вещиц, привезенных из разных уголков света, а взрослые от души радовались усердию бывшего сорвиголовы и предсказывали ему большое будущее.

– Уверен, ты захочешь еще попытать удачи, и, надеюсь, тебе повезет. Но спекуляция – опасная игра, можно потерять все разом, – предупредил мистер Лори, которому захватывающая история пришлась по душе так же, как мальчикам, – он и сам не отказался бы поскитаться по миру вместе с Дэном.

– С меня пока довольно, уж очень рисковая затея. Мне нравится кураж, только во всем нужна мера. Я подумываю заняться фермерством на западе. И ремесло сейчас прибыльное, и постоянная работа не помешает после стольких лет скитаний. Я открою дело, а вы посылайте ко мне всех паршивых овец, какие есть. Я уже пробовал разводить овец в Австралии и в паршивых знаю толк.

Всеобщий смех согнал серьезность с лица Дэна, а те, кто хорошо его знал, догадались: Сан-Франциско преподал ему суровый урок, и повторять ошибку он не намерен.

– Прекрасная идея, Дэн! – воскликнула миссис Джо: ее обнадежило, что он хочет осесть на одном месте и помогать другим. – Будем знать, где тебя найти, и не придется ехать через полмира. И Теда отправлю в гости. Ему пойдет это на пользу – он у нас неугомонная душа. А у тебя он выпустит пар и познакомится с полезным ремеслом, да и мы за него волноваться не будем.

– Я не прочь взяться за лопату с мотыгой, если придется, но рудник Эсперанса звучит поинтереснее, – ответил Тед, рассматривая образцы руды, которые Дэн преподнес профессору.

– Ты можешь основать новый город, а когда наберется побольше жителей, мы тоже туда переселимся. Тебе вскоре понадобится газета, а мне куда приятнее было бы заправлять собственным изданием и не пахать на других, как сейчас. – Деми загорелся при мысли о журналистском деле.

– Там можно и новый колледж построить. На западе люди дюжие и жадные до знаний, вдобавок умеют выбирать лучшее, – вставил юный душой мистер Марч, предвидя множество копий их процветающего учреждения по всему привольному западу.

– Дерзай, Дэн. Хорошая задумка, а мы тебе поможем. Я и сам не прочь вложиться в прерии и ковбоев, – поддержал мистер Лори, всегда готовый помочь мальчикам в их самостоятельных начинаниях – для таких у него находились и доброе слово, и монета в широко открытом кошельке.

– Деньги для человека вроде балласта, а вложиться в землю – все равно что бросить якорь, пусть и на время. Посмотрим, как пойдет, но сперва я хотел посоветоваться с вами. Не знаю, смогу ли этим заниматься много лет, а с другой стороны, ежели надоест – всегда можно сорваться с места, – рассудил Дэн. Его приятно тронуло искреннее участие близких.

– Не понравится тебе, точно знаю. Когда перед тобой открыт весь мир, на какой-то глупой ферме будет скучно до зевоты, – заметила Джози: она предпочитала романтику бродячей жизни, от которой ей доставались захватывающие истории да хорошенькие сувениры.

– А искусством там занимаются? – спросила Бесс, мысленно представляя набросок Дэна – нарисовать бы его вот так, пока он разговаривает, чуть повернувшись к свету…

– Вдоволь природы, милая моя, а это еще лучше. Натурщиками тебе станут животные, а пейзажи перед тобой предстанут такие, каких не увидишь в Европе. Там даже банальная тыква исполинских размеров. С такой можно и Золушку сыграть, Джози, когда откроешь свой театр в Дансвилле, – уверял мистер Лори, опасаясь, как бы не сорвались его смелые планы.

Любительница сцены тотчас загорелась этой идеей, а когда ей посулили все трагические роли на не существующей пока сцене, она увлеклась еще больше и умоляла Дэна поскорее приступить к своей задумке. Бесс, в свою очередь, согласилась, что писать с натуры ей будет полезно, а виды дикой природы отточат ее вкус – в конце концов, избыток красоты и изящества грозит приторностью.

– Я в новом городе займусь медициной, – выступила Нэн, всегда готовая к смелым начинаниям. – Когда ты все подготовишь хорошенько, я как раз наберусь опыта – а в тех краях города растут быстро.

– Дэн не пустит туда женщин моложе сорока. Он таких не любит, особенно совсем юных и красивых, – вмешался Том, пылая ревностью: он заметил во взгляде Дэна восхищение Нэн.

– Меня это не коснется, врачи – исключение из правил. Болезни в Дансвилле вряд ли разгуляются: все будут вести здоровый образ жизни, и переедут туда только молодые и сильные. Зато не избежать травм – там ведь и дикий скот, и скачки, и потасовки с индейцами, и другие опасности запада. Это как раз по мне. Побольше бы переломов – хирургия весьма интересное дело, а здесь таких случаев мало… – размечталась Нэн, сгорая от нетерпения.

– Тебя я возьму, доктор, будешь примером успехов и достижений жителей восточных штатов. Учись как следует, и я пришлю за тобой, когда подберу жилье. Ради тебя сниму скальп с пары-тройки краснокожих и поколочу хорошенько с десяток ковбоев, и тренируйся себе, – одобрительно рассмеялся Дэн, которому пришлись по душе задор и крепкое сложение Нэн, выгодно отличавшие ее среди других девушек.

– Спасибо, приеду. Позволишь пощупать руку? Какие бицепсы! Вот, мальчики, поглядите, что такое настоящие мышцы! – Нэн прочитала небольшую лекцию, используя мускулистую руку Дэна как анатомическую модель.

Том улизнул в альков и, глядя на звезды, яростно взмахивал правой рукой, словно хотел кого-то свалить наземь.

– А Тома сделаем могильщиком, будет хоронить невезучих пациентов Нэн. Поглядите, уже тренирует скорбную мину. Не забудь о нем, – сказал Тед, привлекая внимание Дэна к страдальцу в углу.

Но Том не умел подолгу дуться и вскоре вернулся из короткого изгнания с веселым предложением:

– А давайте попросим, чтоб всех больных желтухой, оспой и холерой отправляли в Дансвилл – и Нэн улыбнется счастье, и ошибок ее никто не заметит, такой будет наплыв иммигрантов и каторжников.

– Я бы тебе советовал основать поселение близ Джексонвилля или похожего города, чтобы общаться с культурными людьми. Там есть клуб почитателей Платона и в целом большой интерес к философии. Приезжих с востока встречают радушно, и новые начинания расцветают на доброжелательной почве, – заметил мистер Марч, ненавязчиво вступая в разговор: он сидел среди старших и с удовольствием наблюдал за всеобщим оживлением.

Мысль, что Дэн будет изучать Платона, всех рассмешила; впрочем, кроме озорного Теда, никто не рискнул улыбнуться, а сам молодой человек поспешно принялся объяснять другую задумку, родившуюся в его неугомонной голове.

– Не знаю, выгорит с фермерством или нет, да и очень меня тянет к индейцам из Монтаны. Мирное племя, только без помощи им не обойтись – уже несколько сотен умерло от голода, потому что им никак не заполучить свою землю. В соседнем племени Сиу тридцать тысяч бойцов, вот правительство их и боится, все им дозволяет, чего не захотят. Черт бы их побрал! – Дэн осекся, когда не сдержал бранного слова, но глаза его гневно сверкнули, и он тотчас продолжил:

– А пусть и так, извиняться не стану. Будь у меня хоть немного денег, пока я там оставался, все до последнего пенни отдал бы этим бедолагам – их ведь всюду обманули, а они все ждут, хотя их и прогнали с собственной земли в какую-то глушь, где ничего не растет. Им бы честных представителей в суде, а я как раз мог бы помочь. Наречие их знаю, и сами они мне нравятся. Припасено у меня несколько тысяч – не очень-то благородно с моей стороны их потратить на себя, согласны?

Раскрасневшийся Дэн обвел друзей горящим взором – он выглядел настоящим мужчиной, настойчивым и смелым, и пробудил во всех трепет сочувствия, которое нередко сплачивает сердца людей жалостью к обделенным.

– Да-да! – горячо воскликнула миссис Джо, которую чужие несчастья трогали сильнее удач.

– Да-да! – эхом вторил ей Тед и захлопал, словно на спектакле. – И меня возьми в помощники. Не терпится попасть к этим замечательным людям и начать охоту.

– Давайте сначала послушаем о них, а потом рассудим благоразумно, – предложил мистер Лори, про себя уже решивший заселить еще не купленные земли индейцами из Монтаны и больше жертвовать сообществам, которые отправляли миссионеров к этим несправедливо обделенным людям.

Дэн тотчас пустился в рассказы об увиденном среди индейцев дакота и других племен северо-запада, об их несчастьях, терпении и храбрости; он говорил с таким участием, точно они были ему братьями.

– Они прозвали меня Дэн Огненная Туча, потому что никогда не видели ружья лучше моего. А преданнее друга, чем Черный Ястреб, в мире не найти – он не раз спасал мне жизнь и научил меня своим премудростям – пригодятся, если захочу вернуться. Их племя в беде, а я хотел бы отплатить им за доброту.

Рассказ всех увлек, и о Дансвилле позабыли. Только осмотрительный мистер Баэр заметил, что одного честного представителя в суде маловато и, хотя намерения у Дэна самые благородные, разумнее будет хорошенько обдумать этот вопрос, заручиться поддержкой нужных людей и осмотреть эти земли, прежде чем принимать решение.

– Так и сделаю. Съезжу в Канзас и прикину, чего ждать. Я познакомился во Фриско[32] с одним человеком, который побывал в тех краях, – говорит, дело стоящее. Только вот за что ни возьмись, везде уйма дел… Боюсь не успеть, вот в чем беда. Иногда жалею, что появились деньги, – признался Дэн, озабоченно хмурясь: такое нередко случается с добрыми душами, которые жаждут поучаствовать в благородном деле помощи обездоленным.

– Оставь деньги у меня, пока не примешь решения. Ты горячая голова, еще отдашь первому встречному попрошайке. Я их положу под проценты и сниму, когда решишься сделать вклад, хорошо? – предложил мистер Лори, наученный опытом бурных деньков юности.

– Благодарю, сэр, я только рад от них избавиться. Придержите, пока я не попрошу их обратно, а если со мной что случится, сберегите для какого-нибудь сорванца, вроде меня в детстве. Вот мое завещание, а вы все мне свидетели. Теперь на душе спокойнее.

Отдав кушак со своим небольшим состоянием, Дэн расправил плечи, словно с них свалился тяжкий груз.

Никто и вообразить не мог, сколько всего произойдет, прежде чем Дэн вернется за своими деньгами, и как близок был его поступок к последнему волеизъявлению в завещании. Пока мистер Лори рассказывал, куда бы их вложил, раздался веселый голос:

– Пегги чудо как мила,

Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

Джеку пива налила,

Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

В море Джек, шумит волна,

Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

Девушка ему верна!

Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

Эмиль всегда так объявлял о своем появлении – в следующий миг он вошел в гостиную вместе с Натом, который весь день давал уроки в городе. Приятно было поглядеть, как радостно просиял Нат, когда друг едва не оторвал ему руку крепким пожатием, а еще приятнее – видеть, что Дэн помнит все, чем обязан Нату, и по-своему неуклюже пытается отплатить ему за добро; ну а приятнее всего – слушать, как два путешественника обмениваются впечатлениями и без умолку плетут нить повествования, завораживая своими историями сухопутных крыс и домоседов.

С появлением новых гостей веселой молодежи стало тесно в доме; они перебрались на веранду и расселись на ступенях крыльца, как стая ночных пташек. Мистер Марч и профессор вернулись в кабинет, Мэг и Эми пошли на кухню проверить, как обстоят дела с угощением из пирожных и фруктов, а миссис Джо и мистер Лори сели у высокого окна и слушали разговор молодежи.

– Вот они, лучшие плоды наших трудов! – Миссис Джо показала на говорящих. – Остальные либо умерли, либо разбрелись по свету, а эти семь мальчиков и четыре девочки – моя гордость и утешение. Если считать Элис Хит, получится дюжина, и меня больше всего волнует, как получше устроить эту дюжину в жизни.

– Если учесть, какие они все разные, из каких семей пришли и какое воспитание получили дома, то мы неплохо справились, – трезво рассудил мистер Лори, устремив взгляд на светлую голову среди брюнетов и шатенов, ибо луна освещала всех одинаково.

– Девочки меня не тревожат, за ними присматривает Мэг – она такая мудрая, терпеливая и добрая, что бояться нечего, а вот с мальчиками каждый год все больше забот, и с каждым отъездом они все сильнее от меня отдаляются, – вздохнула миссис Джо. – Рано или поздно они возмужают, а нас связывает вместе лишь тонкая ниточка, которая вот-вот порвется, как уже случилось с Джеком и Недом. Долли и Джорджу еще нравится приезжать в гости, они ко мне прислушиваются, а Франц – слишком преданная душа, чтобы забросить близких. А вот эти трое, которые вот-вот опять уйдут в большой мир, – о них я волнуюсь. Надеюсь, доброе сердце не даст Эмилю пропасть, и «добрый ангел-хранитель, взирая с небес, сбережет среди бурь моряка». Нат впервые покидает родное гнездо, а он слаб духом, как бы ты ни старался на него повлиять, да и Дэна так и не удалось обуздать. Боюсь, ему предстоит горький урок.

– Он хороший парень, Джо, и я почти жалею об этой его фермерской задумке. Если добавить немного лоска, то он стал бы настоящим джентльменом, а если оставить его в нашем обществе, кто знает… – Мистер Лори наклонился над миссис Баэр, прямо как в далекие времена, когда они задумывали очередную проказу.

– Опасно это, Тедди. Труд и привольная жизнь сделают из него достойного человека, а это куда лучше светского лоска и соблазнов города. Такова уж природа Дэна, нам его не переделать, можно только направить в нужную сторону и надеяться. Не погасли еще в нем опасные искорки – за ними надобно следить, иначе пойдет по кривой дорожке. Я это знаю наверняка; к счастью, любовь к нам послужит ему оберегом, и мы должны хранить с ним связь, пока он не возмужает или пока не свяжет с кем-то жизнь более крепкой нитью.

Миссис Джо говорила без утайки, ибо понимала Дэна лучше всех и видела: ее жеребенка не удалось еще объездить до конца, и страх в ее сердце боролся с надеждой – у таких натур судьба нелегкая, так уж сложилось. Она не сомневалась, что перед отъездом Дэн еще раскроет ей душу – тут она и обратится к нему с наставлением и участием, столь необходимыми в такую минуту. Поэтому она приготовилась терпеливо ждать и украдкой следила за своим подопечным – радовалась, как развились его хорошие задатки, и зорко подмечала раны, оставленные жизнью. Когда-то она жаждала, чтобы ее «смутьян» добился успеха, ведь остальные предрекали ему гибель, но со временем поняла: людей нельзя ваять, точно скульптуру, и решила довольствоваться надеждой, что ее маленький беспризорник вырастет в хорошего человека. Да и та надежда была смелой – очень уж непостоянным, порывистым уродился Дэн, в нем бушевали страсти и природное своеволие. Сдерживал его лишь один якорь – воспоминание о Пламфилде, страх разочаровать верных друзей да еще гордость, что сильнее нравственных ориентиров, – она не позволяла ему упасть в глазах товарищей, которые всегда питали к нему искреннюю любовь и восхищение.

– Не тревожься, старушка, Эмиль – из тех счастливцев, что неизменно выходят сухими из воды. Я пригляжу за Натом, а Дэн встал на правильный путь. Осмотрится в Канзасе и, если задумка с фермой его разочарует, пусть возвращается к своим краснокожим и творит добрые дела. Он словно создан для этого; надеюсь, Дэн сделает верный выбор. Борьба с угнетателями и дружба с угнетенными займут его беспокойный разум, такая жизнь ему подходит куда лучше овчарен и пшеничных полей.

– И я надеюсь! Что у них там? – Миссис Джо подалась вперед, заслышав возгласы Теда и Джози.

– Мустанг! Настоящий, живой мустанг, на нем кататься можно! Дэн, ты молодчина! – радовался юноша.

– А у меня костюм индианки! Теперь я смогу сыграть Намиоку, если мальчики поставят «Метамору»![33] – добавила Джози, хлопая в ладоши.

– Буйволиная голова для Бесс! Матерь Божья, Дэн, зачем ты ей привез такую жуть? – удивилась Нэн.

– Подумал, что ей не помешает нарисовать что-нибудь крепкое, природное. Она ничего не добьется, если всю жизнь будет малевать слащавых богов да котят, – заявил непочтительный Дэн, вспоминая предыдущий свой приезд: Бесс тогда не могла решить, кого выбрать в качестве модели, голову Аполлона или своего персидского котенка.

– Спасибо, я попробую, а если не выйдет, повесим голову буйвола в холле, в напоминание о тебе, – добавила Бесс, оскорбленная таким пренебрежением в адрес своих идолов, но слишком хорошо воспитанная, чтобы выказать свое недовольство – разве только голосом, сладким и холодным, точно мороженое.

– Наверное, ты не захочешь со всеми поглядеть на наше новое поселение? Чересчур неказистое для тебя место? – спросил Дэн, пытаясь вернуться к почтительному тону, каким обращались когда-то мальчики к своей Принцессе.

– Я на несколько лет уезжаю учиться в Рим. Там собраны красота и искусство всего мира, жизни не хватит налюбоваться.

– Да Рим – ветхая гробница в сравнении с Садом богов в Колорадо или моими любимыми Скалистыми горами! Искусство меня ничуть не волнует, мне природы вполне достаточно, а тебе я покажу такие уголки, что старые мастера на месте бы подскочили. Приезжай! Джози будет ездить верхом, а ты – рисовать лошадей. Если тебя и сотня диких лошадок не впечатлит, я сдаюсь! – горячился Дэн, которому искренняя увлеченность заменяла красноречие.

– Как-нибудь приеду с папой и посмотрю, сравнится ли твой табун с лошадьми из собора святого Марка или с Капитолийского холма. Не принижай моих богов, а я постараюсь уважить твоих, – попросила Бесс, в душу которой прокралось сомнение: быть может, стоило все-таки посмотреть запад, пусть он и не подарил миру ни Рафаэля, ни Микеланджело?..

– По рукам! Я считаю, человеку надо сначала поездить по родине, а потом уже срываться в заморские края – Новый Свет тоже достоин внимания, – объяснил Дэн, готовый зарыть топор войны.

– Есть у него хорошие стороны, но не так уж и много. В Англии вот женщины имеют право голоса, а мы – нет. Возмутительно, что Америка не подает миру пример! – воскликнула Нэн, которая во всем придерживалась прогрессивных взглядов и трепетно относилась к собственным правам, ведь ей не раз приходилось за них бороться.

– Ой, только не начинайте, прошу! Люди вечно спорят и ругаются по этому поводу и никогда к соглашению не приходят. Давайте проведем вечер тихо и мирно! – взмолилась Дейзи, ненавидящая споры столь же сильно, как любила их Нэн.

– В нашем новом городе сможешь голосовать сколько душе угодно, Нэн! Станешь мэром иль членом совета – да хоть все должности себе забирай. Устрою волю вольную, иначе жить там не смогу, – признался Дэн и со смехом добавил:

– Я смотрю, у миссис Прыг-скок и миссис Шекспир Смит по-прежнему ни в чем согласия нет.

– Если бы все друг с другом соглашались, мир бы стоял на месте. Дейзи – лапочка, но очень уж старомодная, вот я ее и подстегиваю, а следующей осенью она пойдет голосовать вместе со мной. Деми нас сопроводит, и мы воспользуемся своим правом – пусть пока и единственным.

– Значит, сопроводишь, Дьякон? – поинтересовался Дэн, упоминая старое прозвище, будто оно ему нравилось. – В Вайоминге такое отлично работает.

– С радостью. Мама с тетями каждый год ездят голосовать, а Дейзи пойдет со мной. Мы с ней по-прежнему неразлучны, я не брошу ее одну. – Деми приобнял сестру, которую теперь любил еще крепче.

Дэн поглядел на них с тоской, а про себя подумал: до чего приятно, когда есть на свете родной человек; он вспомнил все свои невзгоды, и одинокая юность показалась ему еще печальнее. Протяжный вздох Тома тотчас развеял грустные мысли.

– Всегда мечтал, чтоб у меня была сестра-близнец, – задумчиво сказал он. – Приятно, когда есть кому подставить плечо и утешить, раз другие девушки так жестокосердны…

Неразделенная любовь Тома была в семье расхожей шуткой, и его намек вызвал дружный смех, а еще громче все засмеялись, когда Нэн выхватила у него из рук пузырек рвотного снадобья и заявила с видом опытного врача:

– Так и знала, что ты за ужином переел омаров. Прими четыре таблетки, и несварение тотчас пройдет. Том вечно вздыхает и говорит глупости, когда переест.

– Вот и приму! Ничего слаще от тебя не дождешься. – Том мрачно захрустел лекарством.

– «Как удалить из памяти следы гнездящейся печали?»[34] – трагичным тоном процитировала Джози со своей жердочки на перилах.

– Поезжай со мной, Томми, я из тебя сделаю мужчину. Бросай свои пилюли и порошки, погляди немного на мир – мигом забудешь и о сердце, и о желудке, – предложил Дэн, у которого для всех хворей была одна панацея.

– Выходи со мной в море, Том. Хорошенький приступ морской болезни – и сразу вылечишься, а северо-восточный ветер сдует все печали. Иди к нам на борт хирургом – и работа несложная, и веселья вдоволь.

А ежели хмурится Нэнси твоя

И синюю форму не любит,

Тогда отправляйся, дружок, в новый порт,

Другая тебя приголубит, —

добавил Эмиль: у него на все печали и тревоги находилась нужная песенка, которой он щедро делился с друзьями.

– Я никогда не покину миссис Микобер[35], – перебил Тедди, фыркнув от смеха.

Том немедля сбросил его со ступенек в мокрую траву, а когда стычка подошла к концу, зазвенели чайные ложки, возвещая занятие поприятнее. В былые времена девочки угощали мальчиков, чтобы те не устроили беспорядок и ничего не попортили, теперь же юноши спешили обслужить барышень и дам, и эта маленькая перемена ясно показывала, что воцарились новые порядки. И надо сказать, весьма неплохие! Даже Джози спокойно сидела и ждала, когда Эмиль принесет ей ягод, и наслаждалась новой взрослой ролью, пока Тед не стащил кусочек ее пирожного и не получил крепкого шлепка по костяшкам – тут она о манерах позабыла. Как почетный гость, Дэн угощал одну только Бесс, которая в мирке Пламфилда все еще занимала особое положение. Том тщательно выбирал для Нэн лучшие лакомства, но его усилия пропали даром:

– Я в такой поздний час не ем и тебе не советую: кошмары будут сниться.

Покорно мирясь с голодными болями, Том передал свою тарелку Дейзи, а сам принялся жевать лепестки роз.

Когда обильное угощение наконец кончилось, кто-то предложил:

– А давайте споем!

И настал час песен. Нат играл на скрипке, Деми – на трубе, Дэн щипал струны старого банджо, Эмиль затянул печальную балладу о крушении «Резвой Бетси», а после все дружно запели старые песни.

– В старом Пламе сегодня веселье! – с улыбкой подмечали прохожие.

Когда все разошлись, Дэн задержался на веранде; теплый ветерок приносил аромат скошенной травы с лугов и благоухание цветов Парнаса, и Дэн мечтательно прислонился к перилам в свете луны – таким его и застала миссис Джо, когда пришла запереть дверь.

– Грезишь наяву, Дэн? – спросила она, гадая, не наступила ли подходящая минута для разговора. Вообразите, как она удивилась, когда вместо интересного признания или ласкового слова Дэн лишь повернулся к ней и бросил бесхитростно:

– Страсть покурить хочется.

Миссис Джо посмеялась над своими рухнувшими надеждами.

– Покури, только у себя, и дом не спали, – добродушно позволила она.

Видно, Дэн уловил разочарование на ее лице – а может, воспоминание о детской выходке с пожаром растрогало ему душу, – так или иначе, он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Спокойной ночи, мама, – шепнул он.

И миссис Джо немного успокоилась.

Глава пятая. Каникулы

На следующее утро все радовались каникулам и долго сидели за завтраком, пока миссис Джо вдруг не воскликнула:

– Да здесь собака!

И правда, на пороге неподвижно стояла шотландская борзая, не сводившая с Дэна глаз.

– Здравствуй, старина! Надо было меня дождаться. Удрал потихоньку, так ведь? Сознавайся, прими наказание как мужчина!

Дэн пошел навстречу псу, а тот встал на задние лапы, чтобы заглянуть хозяину в лицо, и громко гавкнул – видно, отказывался сознаться в непослушании.

– Ладно уж, Дон никогда не врет. – Дэн обнял своего долговязого питомца и бросил взгляд в окно: к дому приближался мужчина, ведущий под уздцы лошадь.

– Я свои пожитки оставил на ночь в отеле – мало ли, вдруг не застал бы вас. Пойдемте, познакомитесь с Окту, моим мустангом. Красавица, а не кобылка! – Дэн ушел, и семейство тотчас последовало за ним, спеша приветствовать гостью.

Лошадка уже собиралась подняться по ступеням, до того ей не терпелось увидеть хозяина, а бедный вожатый безуспешно пытался ее удержать.

– Пусти ее, – попросил Дэн, – она умеет лазать не хуже кошки и прыгает, точно олень. Ну, девочка моя, поскачешь галопом?

Красавица забралась на ступеньки и довольно заржала, когда хозяин погладил ей нос и хлопнул по блестящему боку.

– От такой лошадки и я не отказался бы! – восхитился Тед, которому Дэн поручил заботиться об Окту в его отсутствие.

– А глаза какие умные! Вот-вот человеческим языком заговорит! – воскликнула миссис Джо.

– А она и говорит, по-своему конечно. И почти все понимает. Верно, подруга? – Дэн прижался щекой к лошадиной щеке, словно черная кобылка была ему родная сестра.

– А что значит Окту? – спросил Роб.

– Это значит Молния, самое подходящее для нее имя, сам поймешь. Черный Ястреб обменял ее на мое ружье, и мы вдвоем немало повидали. Она не раз спасала мне жизнь. Видишь шрам?

Дэн показал на маленький шрам, наполовину скрытый под длинной гривой, приобнял Окту за шею и начал рассказ:

– Мы с Черным Ястребом как-то раз охотились на буйволов, но не нашли ни единого; еда у нас кончилась, и мы забрались за добрую сотню миль от реки Ред-Дир, где разбили лагерь. Я уж думал, нам конец, но мой храбрый товарищ сказал: «Я покажу, как можно выжить, пока не отыщем стадо». Ночью мы устроили привал у маленького пруда, рядом не было ни души, ни одна птица не щебетала, а вокруг на целые мили раскинулись прерии. И как думаете мы поступили? – Дэн оглядел лица слушателей.

– Подкрепились червями, как австралийцы? – предположил Роб.

– Отварили травы или листья? – добавила миссис Джо.

– Набили живот глиной, как дикари в книгах? – высказался мистер Баэр.

– Убили одну лошадь! – воскликнул Тед, жаждавший кровавых подробностей.

– Нет, только пустили им кровь. Вот здесь, видите? Наполнили кружку, добавили листьев шалфея и воды, развели из веток костер и подогрели. Недурно вышло, и мы крепко уснули.

– А бедняжка Окту вряд ли. – Джози сочувственно погладила лошадку.

– Да она и не заметила. По словам Черного Ястреба, на лошадиной крови можно жить несколько дней, а они даже не почувствуют. Правда, наутро мы отыскали буйволов – я одного подстрелил, а голову вам привез, можете повесить на стену и распугать всех негодяев, ежели надумают ворваться в дом. Зверь-то свирепый, уж будьте уверены.

– А для чего этот ремень? – поинтересовался Тед, внимательно изучая индейское седло, повод, уздцы и кожаную петлю вокруг шеи, о которой он и спросил.

– За него мы держимся, когда нужно уклониться от врага, – лежим у лошади на боку, пока она скачет галопом, и стреляем из-под шеи. Давай покажу. – Дэн вскочил в седло, спустился с лестницы и погнал лошадь по лужайке: он то сидел у Окту на спине, то скрывался, повиснув на поводе и стремени, то спрыгивал и бежал наперегонки, а лошадь явно наслаждалась забавой; Дон тоже не отставал – пес был на седьмом небе от счастья, что уже не на привязи и рядом с друзьями.

Чудесное вышло зрелище – три свободные души, полные сил, ловкости и воли, на время превратили аккуратную лужайку в прерии, а зрителям после этого взгляда на иную жизнь собственная вдруг показалась скучной и блеклой.

– Да тут веселее, чем в цирке! – воскликнула миссис Джо, мечтая вновь стать маленькой девочкой и пустить эту прирученную молнию галопом. – Чувствую, Нэн поупражняется вправлять кости – Тед их все переломает, лишь бы перещеголять Дэна.

– Разок-другой упасть не страшно, а приятное поручение пойдет ему на пользу. Боюсь только, после скачек на таком Пегасе Дэн уже не возьмется за плуг, – ответил мистер Баэр, а вороная перескочила калитку, помчалась по дорожке и по первому же приказу остановилась, дрожа от восторга. Дэн спрыгнул на землю и огляделся в ожидании аплодисментов.

Он получил их сполна, хотя больше радовался за любимицу-лошадь, чем за себя. Тед выпрашивал, чтобы ему немедленно дали урок езды, и быстро освоился в необычном седле – Окту показалась мальчику кроткой, точно ягненок, и он поскакал в колледж хвастаться перед товарищами. Бесс торопливо спустилась с холма – она наблюдала за скачкой с высоты, – и вскоре все собрались на веранде, и Дэн «махом сдернул» покрывало с большого ящика, который срочная почта «сбросила» у двери – так он выразился.

Дэн обычно путешествовал налегке и предпочитал, чтобы пожитки умещались в потертый саквояж. Но теперь, обзаведясь кое-какими деньгами, он сделал маленькое исключение ради небольшой коллекции трофеев, добытых луком и копьем в подарок друзьям.

«Да нас моль поест!» – мысленно ужаснулась миссис Джо, когда из ящика достали лохматую голову, ковер из волчьей шкуры, преподнесенный хозяйке в дар, и такой же из медвежьей шкуры – профессору в кабинет – и вдобавок индейские костюмы, украшенные лисьими хвостами, – это уже для мальчиков.

Жарковатые подарки для июля, но приняли их с благодарностью. Тед и Джози не мешкая нарядились, усвоили боевой клич и, вооружившись томагавками, луком и стрелами, развлекали друзей маленькими битвами дома и в саду, покуда новизна впечатлений не стерлась и все от них не устали.

Разноцветные птичьи крылья, пышная пампасная трава, ожерелья из морских раковин и хорошенькие безделушки из перьев, травы и бисера порадовали девочек. Минералы, наконечники стрел и любительские зарисовки пришлись по вкусу профессору, а когда ящик опустел, Дэн преподнес мистеру Лори несколько индейских песен, записанных на бересте.

– Осталось поселиться в вигваме для полного счастья. Похоже, кормить вас придется жареным кукурузным зерном и сушеным мясом. Кому же захочется ягненка с горошком после эдакого сборища у костра? – сказала миссис Джо, оглядывая художественный беспорядок в холле: все лежали на коврах, в разной степени украшенные перьями, бусами и мокасинами.

– Лосиный нос, буйволиный язык, медвежья вырезка и жареный костный мозг мне больше по вкусу, но маленькая перемена в рационе не помешает, поэтому несите барашка да этого своего зеленого мяса, – позволил Дэн, гордо сидящий в ящике, точно вождь племени.

Девочки взялись за уборку, но дело не заладилось: какой вещицы ни касались, у всякой была своя история, притом увлекательная, смешная и необычная, поэтому чистюли ничего толком не сделали, пока Дэна не отвлек мистер Лори.

Было начало летних каникул, и все с любопытством ждали, какие перемены привнесет приезд Дэна с Эмилем в тихий быт книжных червей, ибо гости пробудили Пламфилд к жизни, как порыв свежего ветра. Многие студенты не покидали на время каникул колледжа, и Пламфилд с Парнасом изо всех сил старались их порадовать, ведь большинство приехали из штатов на окраине страны, были родом из бедных семей и не имели других возможностей приобщиться к культуре. Эмиль хорошо ладил и с мужчинами, и с барышнями и превесело проводил время, как истинный моряк, а вот Дэн благоговел перед «учеными красавицами» и только смотрел на них, точно орел на прелестных голубок. С юношами он сошелся куда легче и тотчас стал в их глазах героем. Искреннее восхищение его мужественными поступками помогло Дэну быстрее освоиться, ибо он остро ощущал свою отсталость в плане образования и частенько мучительно гадал, отыщется ли на страницах учебников хоть что-то сравнимое с мудрыми уроками, которые он почерпнул в ярко иллюстрированном томе матушки-природы. Молчаливость Дэна не мешала девушкам оценить его достоинства, и на Испанца, как его называли, они смотрели с явным одобрением, ведь в черных глазах таилось больше выразительности, чем в пустых словах, и потому добросердечные создания пускали в ход все свое обаяние, стараясь показать расположение.

Дэн это заметил и постарался соответствовать – тщательнее выбирал слова, местами смягчал грубоватость манер и внимательно следил за произведенным впечатлением, ибо отчаянно желал прослыть воспитанным человеком. Дружеская атмосфера согрела его одинокое сердце, культурная обстановка пробудила в Дэне лучшие качества, а перемены в себе и других, произошедшие в его отсутствие, превратили дом детства в новый мир. После жизни в Калифорнии приятно было отдохнуть душой в окружении родных, что помогали забыть о многих сожалениях, а затем бросить силы на то, чтобы заслужить доверие замечательных юношей и добропорядочных девушек.

Днем ребята катались на лошадях, занимались греблей, ходили на пикники, а по ночам пели, танцевали и разыгрывали пьесы – и все соглашались, что таких веселых каникул не бывало уже много лет. Бесс выполнила обещание – ее любимая глина покрылась пылью, пока хозяйка веселилась с друзьями и занималась музыкой с отцом, который с радостью подмечал, как на щечках дочери заалели розы, а задорный смех прогоняет привычную задумчивость на лице. Джози реже ссорилась с Тедом – Дэн умел успокоить ее одним взглядом и почти такого же успеха добился с ее буйным кузеном. А еще больше пользы неугомонному юноше принесла Окту: ее чары полностью затмили прелесть велосипеда, который до этого был отрадой его сердца. С утра до вечера Тед скакал на неутомимой лошадке и понемногу окреп – к великой радости матери, которая уже боялась, как бы ее бобовый стебелек не вытянулся слишком сильно во вред здоровью.

Деми, утомленный деловой жизнью, в свободные часы фотографировал всех и каждого, кто соглашался постоять или посидеть на его снимках. Среди многих неудачных экземпляров попадались и самородки, ибо Деми неплохо разбирался в композиции и к тому же обладал бесконечным терпением. В сущности, он смотрел на мир через объектив камеры и с удовольствием прятался под черный чехол, смотря на ближних прищуренным взглядом. Дэн оказался для него подлинным сокровищем – он и получался преотлично, и спокойно позировал в мексиканском костюме, с лошадью и псом – все потом просили копии этих замечательных снимков. Бесс тоже была любимой натурщицей Деми – на конкурсе любительских фотографий он даже получил приз за снимок кузины, чьи волосы облаком обрамляли лицо, выступавшее из пены белых кружев. Гордый фотограф всем раздавал плоды своих трудов, а трогательную историю одного такого снимка мы поведаем позже.

Перед долгим отъездом Нат каждую свободную минутку посвящал Дейзи, и миссис Мэг смотрела на это сквозь пальцы – полагала, что разлука исцелит незадачливого влюбленного. Дейзи говорила мало, но в минуты уединения на нежное личико девушки набегала тень грусти, а на платочек с инициалами, аккуратно вышитыми из ее волос, украдкой скатывалось несколько слезинок. Она не сомневалась в преданности Ната, однако жизнь казалась одинокой и унылой без милого друга, не покидавшего ее со времен куличиков и признаний у старой ивы. Дейзи была девочкой старомодного воспитания, послушной и кроткой, и глубоко уважала мать, а потому слово ее воспринимала как закон и довольствовалась дружбой, раз любовь строго запрещали. Дейзи скрывала свои пустячные горести, весело улыбалась Нату и старалась скрасить его последние денечки перед отъездом маленькими радостями – от разумных советов и добрых слов до полного набора швейных принадлежностей для студенческой жизни и ящичка со сладким в дорогу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Парнас – в греческой мифологии гора, на которой обитали музы и Аполлон, бог солнца и искусств. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

Вернуться

2

Из поэмы «Путешествие пилигрима в Небесную страну» (1678) английского писателя и проповедника Джона Беньяна (1628–1688), которая излагает историю тяжкого пути Христианина, героя поэмы, к Небесному Граду, куда он отправляется, убедившись, что Город Разрушения, в котором он жил до сих пор, обречен на погибель. Упоминаемая Топь Уныния – место, куда попадает на своем пути Христианин.

Вернуться

3

Томми Трэддлс – персонаж романа «Дэвид Копперфилд» Ч. Диккенса, молодой человек, долго и терпеливо ожидавший возможности жениться на своей возлюбленной Софи Крулер.

Вернуться

4

Клод Мельнот – персонаж пьесы «Лионская красавица, или Любовь и гордость» (1838) английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона (1803–1873).

Вернуться

5

Цитата в переводе Л. Д. Большинцовой.

Вернуться

6

Уле Булль (1810–1880) – известный норвежский скрипач и композитор.

Вернуться

7

Согласно легенде, семеро юношей из города Эфеса пострадали за христианскую веру – когда император приказал им принести жертву языческим богам, отроки отказались, за что их заточили в пещере. Бог наслал на них сон, который длился почти два века. Когда они проснулись, всюду уже была христианская вера, и им ничего не грозило.

Вернуться

8

Фраза из комедии «Соперники» поэта и драматурга Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816). Ее героиня, миссис Малапроп, на самом деле хотела сказать «применяя морские эпитеты», но перепутала созвучные слова. Такое явление в литературе в честь нее назвали «малапропизм».

Вернуться

9

«Проклятие волшебницы» – пьеса, которую Джо сочинила в «Маленьких женщинах».

Вернуться

10

«Одержимая невеста, или Страшная тайна Холлоу-Эш-Холла» – роман писательницы Маргарет Блаунт.

Вернуться

11

Маргарет Уоффингтон – известная ирландская актриса XVIII в.

Вернуться

12

Даниил – библейский пророк, известный своей мудростью.

Вернуться

13

Цитата из Песни песней Соломона.

Вернуться

14

Барышню (нем.).

Вернуться

15

Отечеству (нем.).

Вернуться

16

Господа (нем.).

Вернуться

17

Тоска по дому (нем.).

Вернуться

18

Пеликан – символ родительской любви. Легенда гласит, что ради своих детей птица готова пожертвовать собственным сердцем.

Вернуться

19

Цитата из стихотворения «Мадригал», включенного в сборник «Влюбленный пилигрим». Предполагается, что стихотворение написано Шекспиром.

Вернуться

20

Цитата из стихотворения «Эвтаназия» Ричарда Крэшо (1613–1649).

Вернуться

21

Аталанта – героиня древнегреческих мифов, известная искусной охотой и быстрым бегом.

Вернуться

22

Улисс Грант (1822–1885) – американский политический и военный деятель, 18-й президент США, командующий армией Союза в годы Гражданской войны в США. – Примеч. ред.

Вернуться

23

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф, эссеист и поэт эпохи Просвещения. – Примеч. ред.

Вернуться

24

Речь идет о писателе Ральфе Уолдо Эмерсоне (1803–1882) и поэте Джоне Гринлифе Уиттьере (1807–1892).

Вернуться

25

Дорогая мамочка (нем.).

Вернуться

26

Потир – сосуд, применяемый в христианском богослужении при освящении вина и принятии причастия.

Вернуться

27

Оливер Уэнделл Холмс (1809–1894) – американский писатель, врач. Генри Уодсворт Лонгфелло (1807–1882) – американский поэт, переводчик. – Примеч. ред.

Вернуться

28

Каролина Нортон (1808–1877) – английская писательница, общественный деятель, феминистка. – Примеч. ред.

Вернуться

29

Гарриет Элизабет Бичер-Стоу (1811–1896) – американская писательница, автор известного романа «Хижина дяди Тома».

Вернуться

30

Скво – женщина в индейском племени, вообще индианка. – Примеч. ред.

Вернуться

31

«Последние дни Помпеи» – роман английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона (1803–1873). Арбак – египетский жрец богини Исиды, главный злодей в романе.

Вернуться

32

Сан-Франциско.

Вернуться

33

«Метамора, или Последний из вампаноагов» – пьеса американского актера и драматурга Джона Огастеса Стоуна (1801–1834). – Примеч. ред.

Вернуться

34

Цитата из пьесы «Макбет» Уильяма Шекспира в переводе Б. Пастернака.

Вернуться

35

Искаженная цитата из «Дэвида Копперфильда» Чарльза Диккенса.

Вернуться