Симон Осиашвили
Не сыпь мне соль на рану

© Осиашвили С. А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Мне досталась всего только жизнь

Опять Куры гортанный говор

мне снился.

Снова речь отца

я понимал,

и в окна бился

неведомых растений цвет,

и восседал угрюмый дед,

как изваянье, у крыльца

давно заброшенного дома —

но небо, тяжелей свинца,

опять решало по-другому,

и все смывал великий дождь,

и стыдно было просыпаться

и, унимая пальцев дрожь,

поспешно за перо хвататься,

чтобы развеять горький сон,

забыть гортанный тяжкий стон —

дед не узнать меня грозился…

Здесь, в беспощадной тишине,

иной язык доступен мне

и лишь молчанье – по-грузински.

* * *

Мне досталась всего только жизнь…

Словно льдинка на речке весенней,

убывает, искрится, дрожит —

и смертельное это веселье

может вызвать безжалостный смех,

ну а может и чистые слезы.

Я не буду счастливее всех

и несчастней не буду, но все же

не забудьте, что я – это я,

пусть важнее имеются лица.

Эта льдинка – ведь жизнь моя…

Этот лед еще выдержит птицу.

Пусть несет меня жизни река,

пусть швыряет о камни и в омут —

знаю: льдинкина жизнь коротка,

но я жить не могу по-другому.

Даже если слеза задрожит,

улыбаюсь я белому свету…

Мне досталась всего только жизнь —

и прошу, не забудьте об этом!

* * *

Я жизнь освобожу от штор

и сердце для нее открою —

и зазвучит в душе мажор,

и крылья вздрогнут за спиною…

Жизнь улыбнется мне сквозь дождь,

и губ моих коснется ветер —

и я отдам последний грош

за счастье просто жить на свете…

У окна

От штор освобожу экран окна —

и явится мне фильм документальный,

и станет мне отчетлива видна

жизнь улицы моей провинциальной.

Провинциально светится каштан,

кот восседает у молочной лужи —

наверно, грузчик Вася снова пьян,

а впрочем, он и трезвый неуклюжий.

И утро будет превращаться в день,

и люди будут пробегать поспешно —

им нужно сделать столько важных дел:

жениться, хлеб купить, прибить скворечник.

А я, бездумный зритель, им вослед

смотрю, курю в окно – и забываю,

что предо мной не кадры прошлых лет,

а день сегодняшний, и я в нем проживаю.

Я забываю, что проходит день,

проходит жизнь – а фильм совсем недолог,

и черно-белый близится предел,

и нужно в кадр попасть, пока я молод.

* * *

Ничему не научился,

только время промотал —

без веселья веселился,

без печали горевал.

Порастратил все авансы,

все ошибки совершил,

с нелюбимой целовался,

с неприятелем кутил.

Я былое не исправлю,

за него мне бог судья,

я лишь крест на нем поставлю,

раз уж так легла судьба.

У разбитого корыта

я не стану горевать,

все мы были жизнью биты —

я хочу ей сдачи дать.

Я еще чего-то стою,

что-то есть еще в груди…

Пусть полжизни за спиною,

но полжизни – впереди!

День рождения

Я каждому обязан декабрю

таким окном обыденно морозным,

что даже снег, упавший на березы,

я за контраст цветов благодарю.

Все повторилось, все случилось вновь,

все в зеркалах бессчетных отразилось,

и светится усталое вино,

как год назад, свою даруя милость.

И я опять всю ночь рассвета жду…

Рассвет придет – окно ему открою

и старую впущу к себе звезду —

мой новый год по старой мерке скроен.

Вот старая тропа уткнулась в дом,

вот старый снег ночует в птичьих гнездах,

вот старая клубится за окном

земная пыль – затменье пыли звездной.

Спой, мама

Спой, мама, дочке моей колыбельную,

помнишь, как пела мне…

Пусть позабудутся волосы белые,

словно в счастливом сне.

Пусть это будет самое малое,

чем я тебе воздам —

детское снова услышать «мама»

наперекор годам.

Так же когда-то ты мне пела, помнится,

на руку опершись…

Время уснуло навек в этой комнате —

миг пролетел или жизнь?

Мама, когда я не знаю, как выстоять,

я прихожу к тебе —

каждый глоток твоей песни бесхитростной

равен моей судьбе.

В песнях твоих моя малая родина,

в тихих твоих руках —

здесь, побежденный нехитрой мелодией,

детский стихает страх.

Здесь оживают твои «Коробейники»,

«Синий платочек» твой…

Спой, мама, дочке моей колыбельную,

спой, моя добрая, спой…

Отец

Владимиру Винокуру

Зажгу свечу, в стакан плесну,

и фотографии коснусь,

беззвучно прошепчу: «Отец…» —

и улыбнешься ты с небес.

Ты был седым – я стал седым,

и рядом мы с тобой сидим —

но между нами бездна дней

и воды тысячи дождей…

Сорву я простыни с зеркал —

как на тебя похож я стал:

я узнаю твои черты —

и все я делаю, как ты.

Ты научил меня ходить,

и ненавидеть, и любить —

лишь одного не знаю я:

как жить на свете без тебя…

Вижу бога

Когда молчит моя свирель,

приходит сон в мою обитель:

качает мама колыбель,

как ангел мой, как мой хранитель.

Жаль, тех минут вернуть нельзя —

часы считают время строго —

но я смотрел в ее глаза,

смотрел в глаза – и видел бога.

Кружила музыка меня

по нашей матушке России,

и освещалась жизнь моя

ее бездонным взглядом синим.

бываю я порой в слезах —

она судить умеет строго —

но я смотрю в ее глаза,

смотрю в глаза – и вижу бога.

Мы ищем свет среди теней

в дыму соблазна и обмана —

и не сомкнув своих очей

хранят нас Родина и мама.

Словами это не сказать,

но у последнего порога

я снова им взгляну в глаза,

взгляну в глаза – и встречу бога…

* * *

Мой старый кот

на Новый год

глядит с тревогой и надеждой:

«Хорошее пусть будет прежним,

плохое – в прошлое уйдет».

И столько мудрости в его

таких простых кошачьих мыслях

и человеческого смысла,

что не добавишь ничего…

Ну что ж, двенадцатый, ударь —

с котом зевнём мы по привычке

и, песенки свои мурлыча,

откроем новый календарь!

Кот замурлыкает свою,

в которой не пойму ни лыка,

а я свою начну мурлыкать,

вернее, кошке подпою!

* * *

Я был физическим лицом,

жил, уклоняясь от налогов,

и скучен был, как управдом

(простите мне нехитрый слоган)…

Но вот ко мне вломился Логос —

и жизнь моя пошла на слом

и покатилась кувырком,

в чертополох вплетая лотос —

и было это как погром,

но это понял я потом,

а в тот момент я слышал ГОЛОС!

И, словно Ева, я вкушал

запретного плода кислинку

и, в новый мир открыв портал,

сыграл по старому поминки —

конкистадор, надувший инку,

наверно, меньше ликовал,

меняя бусы на металл,

чем я, попавши в серединку

мишени слов своим пером —

и пусть не нажил я хором,

но, у небес подслушав гром,

его на русский перевел —

и счастлив был, как новосел,

мурлыча что-то под сурдинку,

когда переплетенье слов

из полуяви, полуснов

рождало новую картинку.

Я умирал и воспарял,

я убивал и воскрешал,

я жил роскошно и убого —

и в мире, что открылся мне

в слезах, в сомнениях, в огне,

я стал создателем, отцом,

а не физическим лицом —

простите мне и этот слоган.

* * *

Ну привет, пустота…

Разбрелись по дому тени,

вечер ткнулся мне в колени

когтем бывшего кота.

Эта жизнь, а может, та

шепчет: «Досчитай до ста,

чтобы не искать решений

бесконечных уравнений:

небоскрёб и муравейник

всё для неба – суета».

Поменяешь икс на игрек,

некролог на панегирик,

штиль на вихри урагана —

из горла́ или стакана

жизнь почти что допита…

Так, на донышке осталось

всё, что билось и металось,

но ныряя в эту малость,

в дуновение, в глоток,

в недописанный листок,

понимаешь: жизнь проста,

как больничного листа

окончательный диагноз,

а потом последний адрес

всё расставит на места…

…Но пока что куст сирени

притаился за окном,

вечер отпустил колени,

и не так темно кругом:

кот живой, вино в бокале

и гитара на рояле

стала явью, а не сном.

И пускай уже не солнце,

а луна в моих глазах,

я меняю «Ох» на «Ах»,

допивая жизнь до донца

из небесного колодца —

и звезда в моих горстях!

* * *

Вот я немолодой уже,

вот я уже почти что старый,

и дека желтая гитары,

как лист дубовый неглиже,

сорвав зеленые одежды,

бессильно падает из рук,

вплетая похоронный звук

в былую музыку. А между

еще недавно пылких нот,

где я купался в нежных взглядах,

мне улыбается цейтнот,

безжалостно и плотоядно.

И замолкает тишина,

и ночь бессонней с каждой ночью,

и убеждаюсь я воочью,

как эта ноша тяжела…

А раньше тишина шептала,

порой переходя на крик,

и я записывать привык

все, что она наколдовала…

И всё летало кувырком,

и плакало, и хохотало,

а мне казалось – мало! мало!

и уповал я на ПОТОМ,

которое не наступало…

Ну вот, теперь оно пришло —

и будущего стало меньше,

но больше вдруг красивых женщин,

да что там «больше», как назло

куда не глянешь, все вокруг

как Афродиты стали вдруг,

но только я, как старый шершень,

летать и жалить не могу,

и крылышки мои в снегу,

а в волосах не скрыть проплешин.

…Как это грустно, боже мой,

смотреть, как меркнет это чудо

и уплывает шар земной

туда, где я уже не буду,

и ведать, как никто другой,

что жар в душе моей стихает,

и лишь случайными стихами

в себе поддерживать огонь.

* * *

…А я не успел умереть молодым,

теперь умирать уже поздно,

осталось на время накладывать грим,

и морщатся дни, словно гроздья,

когда виноград перезрелый висит,

в изюм на лозе превращаясь,

но видимость, нет, не заменит мне вид

и сладкой не станет слащавость.

Прощайте, друзья, мои! Вас уже нет,

успели растаять в тумане

тех ранних и раненных юностью лет…

Но память нет-нет, да помянет

то имя, то взгляд, то рассветную даль,

то губы, больные от счастья…

Я в очередь стал, и спешит календарь,

Туда, Где Не Надо Прощаться.

* * *

Еще мне предстоит быть стариком,

жить, опасаясь смерти скорой,

воспоминания тревожить шепотком,

в словах детей выискивать укоры.

Смотреть в окно – и думать ни о чем,

не отличая золото от меди,

и каждый раз на дереве пустом

последний лист считать за предпоследний.

Трясущейся рукой нести огонь

из кухни в комнату, чтоб печку затопить,

и долго-долго не согреть ладонь,

и вспомнить что-то, и опять забыть.

Прислушиваться, проверять замки,

остерегаться сотен разных бед

и, ощутив бессилие руки,

не верить, что иной развязки – нет.

Проводы

Спасенный эхом, звук вернется,

но здесь его уже не ждут —

уже захлопнуто оконце,

и лишь ольхи недужный прут,

быть может, на ветру качнется…

Следы к дороге приведут.

Уже телега отстучала,

и безразлична вновь трава,

лишь у дощатого причала

волна качается едва.

Потом и речка замолчала,

отговорив свои слова.

А там и лодки след растает,

и, завершая долгий круг,

звук, ставший эхом, перестанет

тревожить, наконец, мой слух…

А дальше – тишина пустая.

Да время валится из рук.

* * *

Я предал все, о чем не написал,

что называл не бытием, а бытом —

прокисший запах коммунальных битв,

раздор трамвайный, уличный скандал.

Нет пустяков – есть пустота души,

На родине – забвенье об Отчизне.

Как будто в этом есть особый шик:

взглянуть в окно – и не заметить жизни.

Признанье это что-нибудь да значит…

Так дай судьбы преодолеть межу

меж бытием и бытом. А иначе

я все предам – о чем ни напишу.

Три времени любви

Три времени любви

Три времени любви, счастливых и печальных,

три времени любви – находок и утрат,

три времени любви за нашими плечами —

звездопад, листопад, снегопад.

Как сладок первых дней любви

счастливый звездопад!

И юных звезд так ярок свет беспечный…

Мы жили и любили наугад —

и счастье нам казалось бесконечным.

Как горек поздних дней любви

печальный листопад,

и желтый лист – как будто волос белый…

Мы жили и любили невпопад —

как быстро наше время пролетело.

Как больно видеть, что следы заносит снегопад,

и белый снег – как чистая страница…

и пусть уже нам нет пути назад,

три времени любви нам будут сниться.

* * *

Взгляды, как молнии, пересекаются,

и никуда нам не деться —

два одиночества наши сливаются

в ритме единого сердца.

Небо целуя в свободном падении,

мы разбираться не будем:

то ли мы ангелы, то ли – мы демоны,

то ли обычные люди.

Прошлое наше уже обесточено,

перевернем и забудем,

мы друг для друга теперь – многоточие,

и продолжение – будет!

Мое сердце сошло с ума

Это было как выстрел,

как внезапный удар…

Это было так быстро,

как еще никогда.

И из множества версий

правда только в одной:

одинокое сердце

захлебнулось тобой…

Мое сердце сошло с ума!

в нем не лето и не зима,

в нем не камни и не цветы —

только ты!

Как вороны, над нами

все, что было, кружит —

но смывает цунами

нашу прежнюю жизнь.

И безумие это

поглотило меня —

и закат стал рассветом

бесконечного дня…

* * *

Как объясняются в любви глухонемые?

Каким движеньям рук ли, глаз ли, губ

доверить те слова хмельные,

которые до смерти берегут?

Забудешь все: и жест, и взгляд, и вскрик,

и руки, что сомкнулись за плечами, —

но пару слов, качнувших этот миг,

уже ничто не возвратит в молчанье.

Тебя я у неба взял взаймы

Шевельнуть боюсь плечом,

чтоб твой сон не потревожить,

поцелуй стучится мой к тебе во сне.

И сейчас мне ни о ком

и подумать невозможно…

Ты весь мир заменила мне!

Тебя я у неба взял взаймы,

когда в моем сердце было пусто,

чтоб отогреть среди зимы

замерзшие чувства…

Тебя я у неба взял взаймы,

твоим околдован магнетизмом —

и понял я вдруг,

что долг я верну

лишь собственной жизнью.

Будет день, и будет ночь,

будут слезы и улыбки,

но моя рука всегда найдет твою…

Перед небом я в долгу,

что не совершил ошибки

в миг, когда прошептал: «Люблю»…

* * *

Когда на крыльях ночи прилетает утро,

всегда ты улыбаешься во сне —

и я не сомневаюсь ни минуты:

тебе приснилось то же, что и мне.

Я охраню тебя от всех случайных взглядов,

и ты меня от сглаза сохрани —

и отразятся в лужах безотрадных

высокие небесные огни.

Когда затихнет солнце на твоих ресницах,

опять я утону в твоих руках —

и снова до утра нам будет сниться,

как ангелы танцуют в небесах.

* * *

Как хорошо целоваться весной!

Сад возвратился, и дождь, и улыбка,

и, накрывая горячей волной,

юные губы парят надо мной

в небе лица твоего.

Сад истомившийся бредит грозой:

нет ни секунды без птиц или ветра,

и, заслоняя порядок былой,

юные очи летят надо мной

в небе лица твоего.

Темное небо покинул закат…

Может быть, все это мне только снилось?

Но озаряет бушующий сад

неповторимое, как звездопад,

небо лица твоего.

Как хорошо жить на этой земле,

быть молодым и увидеть однажды,

как, словно синяя птица во мгле,

новое небо откроется мне —

небо лица твоего.

День любви

Я тебя сфотографирую на память,

чтобы день любви мне помнить много лет…

Вместо вспышки будут звезды с неба падать,

улыбнись – и птичка вылетит на свет.

А потом нас повезет трамвай к вокзалу:

лето кончилось – пора и нам с тобой…

Я не знаю, это много или мало —

день любви, но он останется со мной.

Улетела птичка и не оглянулась…

Я над странной фотографией притих:

ночь была, но так светло ты улыбнулась,

что засвечен оказался негатив.

Осенний романс

Угловатость лишней встречи,

угловатость октября.

Да, я знаю, время лечит —

Только как же без тебя?

Угловатая улыбка,

угловатые слова…

Значит, было все ошибкой,

значит, осень позвала.

Угловато прячешь плечи,

лист осенний теребя.

Да, я знаю, время лечит —

только как же без тебя?

Угловатое прощанье

с горьким привкусом беды…

Что-то время обещает?

В голом в небе – ни звезды.

Что-то будет – чет иль нечет?

Угловатость бытия.

Да, я знаю, время лечит —

только как же без тебя?

Зимняя Ялта

Зимняя Ялта туманом одета —

трудно поверить, что было тепло.

Кончился праздник счастливого лета…

Что же меня сюда вновь привело?

Воспоминанья по улицам бродят,

к морю спускаются нашей тропой,

ветер доносит обрывки мелодий —

все, словно прежде, но я не с тобой.

Как обезлюдела зимняя Ялта,

и пустотой болен сумрачный пляж…

Но к горизонту уносится яхта —

если, конечно, она не мираж.

Пьяный вальс

Пьяный пианист, пьяный контрабас

ночи напролет нам играют вальс.

Этот пьяный вальс так на жизнь похож:

где тут раз-два-три, разве разберешь…

Обними меня, чтобы свет погас…

Вечность напролет мы танцуем вальс,

только пьяный вальс всё сбивает счет:

то ли раз-два-три, то ль наоборот…

Давай станцуем вместе пьяный вальс,

и, может быть, он снова сблизит нас…

Щекой слезу мою сотри,

и пусть не слышно раз-два-три,

давай попробуем последний раз.

Небесный музыкант

Песню небесный играл музыкант,

ноты вели нас, как звезды в туман,

к любви.

Песню небесный играл музыкант,

но неземной ошибался талант,

увы…

Все начиналось с ноты до:

там под счастливою звездой

два наших сердца

открыли дверцы —

и в них любовь свила гнездо.

А нота ре взошла потом:

мы целовали летний гром,

и в каждом звуке

сплетали руки —

и нота ми казалась сном…

Но ноте фа досталась роль

нам принести измены боль —

и мы бездумно

свечу задули,

любовь приправив нотой соль.

И закричала нота ля,

как SOS больного корабля,

но было поздно,

погасли звезды —

и нота си не доплыла…

* * *

Моя душа беременна любовью,

я чувствую, она вот-вот начнется,

когда пересечемся мы с тобою —

и в каждой моей клетке вспыхнет солнце.

И кровь по жилам брызнет водопадом,

и оживет пропитое здоровье —

душа освобождается от яда,

когда она беременна любовью.

Сходить с ума от брошенного взгляда,

уснуть в ногах, проснуться в изголовье…

Мне больше ничего уже не надо,

когда душа беременна любовью.

И если бы не наважденье это,

я точно что-то сделал бы с собою —

но ночь в окне сменяется рассветом,

когда душа беременна любовью.

* * *

На стойку бара льется свет,

и никого у стойки нет,

лишь кофе пряный аромат

и откровенный чей-то взгляд.

По окнам бьет холодный дождь,

за окнами осталась ложь…

И кофе пряный аромат,

похоже, свел тебя с ума.

Я точно знаю, что нас ждет,

и все слова уже не в счет —

под кофе пряный аромат

меня ты выбрала сама.

И будет так, как быть должно,

и будет дождь стучать в окно…

Но кофе пряный аромат

ни в чем не будет виноват.

Письмо

Напишу Вам смешное письмо,

чтобы Вы, прочитав, улыбнулись,

напишу, с кем бываю в кино —

и ни слова о том, что люблю Вас.

Отыщу я такие слова,

чтобы Вам на мгновенье взгрустнулось,

напишу, что желтеет листва, —

и ни слова о том, что люблю Вас.

Я попробую так написать,

чтоб волнение к Вам прикоснулось…

Обо всем я сумею сказать —

и ни слова о том, что люблю Вас.

* * *

Твои письма, как капли крови,

исцеляют меня, когда

мне ничто не поможет, кроме

твоего далекого «да».

…Среди ночи глаза открою,

осознаньем ошеломлен —

у меня твоя группа крови

и твоей головы наклон.

* * *

Поцелуи – словно выстрелы,

мы с тобой смертельно ранены,

наши танцы будут быстрыми,

мы танцуем не по правилам.

Ничего, что ночь – случайная,

лучше так, чем в одиночестве.

Может, снова повстречаемся,

если музыки захочется.

Тает дымка сигаретная,

опустели рюмки узкие…

Не шепчи слова запретные —

все равно, утонут в музыке.

Две улыбки на прощание —

и розетка обесточена…

Может, снова повстречаемся,

если музыки захочется.

* * *

Такое время дня,

такое время года,

что слава не нужна

и не нужна свобода.

Должно быть, заодно

ноябрь и бездомность,

когда твое окно

взошло звездой бездонной.

Похороню крыло

у твоего порога —

окно твое взошло

над бедною дорогой.

Окно твое взошло,

последним светом брызнув,

и слово не спасло —

такое время жизни.

* * *

Я заглянул в твое окно —

и сразу запотели стекла,

и света яркое пятно

подернулось туманом блеклым.

Должно быть, в комнате тепло,

и без меня тебе просторно —

свело узорами стекло,

как судорогой сводит горло.

Ведь здесь так холодно, что звезд

не хватит для самообмана —

и сквозь меня пройдет мороз,

и старше на любовь я стану.

В общем вагоне жизни

В общем вагоне жизни

весело, шумно, тесно.

Кто-то огреет визгом,

кто-то согреет песней.

Кто-то придавит локтем,

кто-то придвинет чарку,

кто-то хулит все оптом,

кто-то с ним спорит жарко.

И никуда не деться

нам от своих соседей —

мы пассажиры с детства,

хоть и живем оседло.

Красные числа празднеств,

черные числа будней…

Кто-то сойдет, но разве

место свободным будет?

Просто теснее люди

сдвинутся – не до жиру!

В общем вагоне будут

новых ждать пассажиров.

* * *

Перелистаю облака,

перечитаю небо —

не все пустила с молотка

эпоха ширпотреба.

Не все дано приобрести

за тысячи и сотни:

светильник Млечного Пути

не для продажи соткан.

…И озарит небесный свет

забытую дорогу —

и вы поймете: смерти нет,

а есть тропинка к Богу.

Пускай лабазник прячет взгляд,

как барахло в подвале,

не для него во тьме горят

небесные скрижали…

В провинции

Узкогрудый трамвай

громыхает по узенькой улочке,

и потом еще долго отставшее мечется эхо,

и витрина дрожит

покосившейся старенькой булочной…

Впрочем, может быть, шум долетает

из рядом стоящего цеха.

Что там делают? Кажется, крышки консервные

или ручки дверные, а может, тазы и корыта,

но соседи привыкли давно —

они люди не нервные,

и живут не спеша, и иного не требуют быта.

Каждый вечер выносят они

из домишек скамеечки,

демонстрируя верность обычаям патриархальным,

и судачат о том и о сем, звучно лузгая семечки,

перевес отдавая при этом вопросам глобальным.

Обсуждается апартеид и указы правительства,

говорится о видах на хлеб и крылатых ракетах —

как и прежде, спешить не торопится

время в провинции,

но сегодня совсем небольшой

стала наша планета.

К девяти по квартирам своим

разбредаются люди —

телевизор вечерним беседам большая помеха…

Но, как прежде, трамвай темноту

раздвигает светящейся грудью,

и потом еще долго впотьмах спотыкается эхо.

Рассвет в Гурзуфе

Врачеватель судеб,

торопливый гурзуфский рассвет —

и над сумрачным небом

вдруг вспыхнула чайка тугая.

Это было всегда – врачевала вода золотая,

оставляя на гальке светящийся пенистый след.

Это было всегда – золоченая кожа воды,

прогибаясь под тяжестью неба,

не выдаст прибоя.

Если гаснет звезда —

значит, чайка зажглась над водою,

и на ощупь находит дорогу рассвет-поводырь.

Можно сбросить на миг

тяжкий груз заблуждений своих,

притяжение неба пусть выпрямит нас и осудит —

и приблизится море, покуда рассвет не утих,

и прохладной водою горячие щеки остудит.

Это было всегда, это вечность

дала нам поблажку —

возле ранней воды воспарять

над земной суетой,

этот миг между завтрашней жизнью

и жизнью вчерашней —

торопливый гурзуфский рассвет

над водой золотой.

Пасхальные бредни

Когда чак-чак с мацою вместе

заходят в гости к куличу,

мне все равно, что рожа треснет —

я все попробовать хочу.

Хочу, чтоб батюшка в обнимку

с муллой «семь сорок» танцевал,

чтоб ребе распевал «Калинку»

и на груди рубаху рвал.

Чтоб на застолье пыл растратив,

в себе гордыню обуздав,

спать улеглись в одной кровати

крест, полумесяц и звезда…

Я сам не верю в эти бредни,

(и в этом я не одинок),

и сказка эта в пользу бедных…

Но мысль одна грызет висок:

маца, кулич, чак-чак веками

(пусть помнить это не с руки)

пекутся разными руками,

но все же – из одной муки!

Костел

Как голова, увенчанная терном,

костела профиль в небе равнодушном —

так одинок, так судорожно вздернут…

Вороны, раздирая воздух душный,

над готикой вечернею повисли,

пейзаж окрестный безнадежно беден —

и кажутся кощунственными мысли,

что не равна гармония победе.

Великолепье канувшего века,

готического храма взрыв могучий,

пересеченье воздуха и света —

но по спине озноб ползет колючий…

Зачем взорвалось готикой строенье,

когда здесь человек так мал и жалок?

Не для того ли, чтоб в оцепененье

душа не воспаряла, а дрожала.

Печален век, когда души недужный

удел – не воспарять, а покоряться.

И воронье над готикою кружит —

над жаждой гибельной с Всевышним поравняться…

Но даже, превратясь в сплошную рану,

душа не примиряется с разрухой —

она не бога ищет в божьем храме,

а профиль в небе – как величье духа.

Одиночество

Стареет аист.

Дерево растет,

гнездо приподнимая к небу.

и урожай сменяет недород,

и в быль перерастает небыль.

И женщина стареет, и слеза

плывет своей привычною дорогой,

и не смахнуть с усталого лица

сеть времени. И светится убого

в ночи пустынной старенький «Рекорд»,

и в этом свете, медленном и странном,

мерцает женщина… Но гаснет за экраном

заемной жизни голубой узор.

А ночь, пространство сжав до пустоты,

плывет все дальше, медленно и скучно,

но наконец на смену ей тщедушный

встает рассвет из дебрей темноты.

И нужно жить среди забот дневных,

а женщина все смотрит за ворота,

где старый аист пару крыл тугих

вздымает и, готовясь к перелету,

знакомит с небом малых аистят,

их крылышки беспомощно свисают,

но в каждом аистенке виден аист —

и их глаза загадочно блестят

Прибалтийский сюжет

Пустынно.

Сосны.

Мелкая вода.

Ручей в ладони ткнулся по-щенячьи.

А горизонт еще не обозначен,

и осторожно светится звезда,

переплетая светом дым рыбачий.

И волны вновь касаются песка,

как тысячу судеб назад касались,

и рыбаки целуют жен-красавиц,

как целовали в прежние века.

И ожиданье тягостно, как встарь,

и, боже мой, как далеко до ночи,

когда рыбак единственный хохочет

и голосит: «Хозяйка, куховарь!» —

красивый черт, как на рассвете кочет.

И связку рыбин спелых тянет ей:

– Хорош улов?

– Давай домой, бродяга…

Рыбачка мужа встретит у дверей,

вмиг позабыв про день тревог и тягот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.