Флориан Дениссон
Я жила в плену

Мужчинам и женщинам, которые каждый день сражаются за наше здоровье и безопасность, за то, чтобы обеспечить нам достойную жизнь, и продолжают делать это с улыбкой, несмотря на отсутствие благодарности

Florian Dennisson

L’OUBLIÉE

Copyrigth © Chambre Noire, 2021

First published in France by L’Oiseau Noir éditions, Sevrier

This edition published by arrangement with LEOR LITERARY AGENCY and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

© Е. В. Клокова, перевод, 2025 © Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

1

Приближался день рождения единственной дочери, и, как всегда, ей в эту пору было трудно дышать, внутри все болело.

Каждый день, приближавший получение письма, над которым она выплачет все слезы, был пропитан тревогой.

Текст письма один и тот же, все слова она давно выучила наизусть, но все еще надеялась, поэтому принуждала себя вскрыть конверт и прочесть.

Вот и сейчас она шла к почтовому ящику неверным шагом, как будто робкая, десятикратно обманутая надежда тянула ее назад.

Ледяной ветер пробрался под накинутую на плечи шаль, и она поправила ее медленным машинальным жестом, хотя давно перестала ощущать холод.

Ее сердце, вечность назад утратившее способность чувствовать, вновь болезненно екнуло, перед тем как она достала конверт, надписанный знакомым почерком. Дрожащие узловатые пальцы вытащили листок…

За одиннадцать лет не изменилось ни одно слово.

Мадам, с Вашей дочерью все в порядке. В этом году она снова отпразднует день рождения в моем обществе. Вспомните о ней – вы никогда больше не увидитесь.

2

Максим Монсо отбросил влажные от пота простыни, приподнялся на локтях, повернул голову влево и увидел смуглый профиль Ассии. Укрывшись одеялом, она крепко прижималась щекой к подушке, как будто пыталась уцепиться за реальный мир и не раствориться окончательно в царстве сновидений. Ассия дышала совсем легко и редко, не нарушая царившей в спальне тишины. Последние мгновения покоя, предваряющие очередной суматошный день.

Аджюдан Монсо принял обжигающий душ и торопливо оделся. Он может опоздать на сеанс к своему психиатру, что недопустимо: Монсо ненавидел опаздывать. Вообще-то, сейчас он вряд ли мог решить, что ему ненавистнее – расхлябанность или регулярные визиты к доктору Катарини. Наверняка и то и другое. Раз в две недели Монсо являлся в кабинет, поскольку встречи с врачом гарантировали, что он будет по-прежнему служить в следственной бригаде Анси. Это не было закреплено на бумаге, официально никто ничего не заявлял, но Максим прекрасно понимал: раз ему рекомендовали ходить на консультации, значит так решил кто-то из вышестоящих, желая быть уверенным, что Монсо при исполнении будет держаться в рамках.

Он поцеловал в лоб свою спящую красавицу и вышел из квартиры. Зеркало в лифте ничем его не порадовало: лицо усталое, карие глаза будто потускнели, да и в парикмахерскую давно пора. Темные круги под глазами – замазать тональным кремом Ассии не удалось – придавали Максиму вид актера, увязшего в изматывающей роли, а появившиеся морщины подчеркивали сходство с Кристианом Бейлом[1], о чем иногда говорили окружающие. Сам он не считал артиста красавчиком, но сходство признавал. Может, все дело в резком свете потолочной неоновой лампы, подчеркивавшем впадины и ложбинки его угловатого лица? Первой насчет Бейла высказалась его напарница и лучшая подруга Эмма, потом подхватила вся бригада.

Перед тем как толкнуть тяжелую застекленную дверь жандармерии и выйти, Максим надел куртку и мгновение спустя заметил высокого, с волосами цвета спелой пшеницы Бориса, вылезающего из машины напротив здания. Борис Павловски, коллега, другой член их принудительного тандема. Время на секунду замерло, и Максим притормозил. Как объяснить столь ранний приход в казарму?

Борис стремительно свернул в коридор, ведущий к кабинетам бригады, но, заметив в холле Максима, остановился и уперся в него взглядом. У него точно есть шестое чувство, подумал Монсо. Или глаза на затылке!

– Рано встал? – вместо приветствия бросил Павловски.

– Заходил к Эмме, – невозмутимо ответил Максим.

Борис нахмурил светлые, в тон шевелюре, брови. Иногда, если солнечный свет падал под определенным углом, его даже можно было принять за альбиноса. Квадратная челюсть дернулась – Павловски прекрасно знал, что Эмма живет не в этом, а в соседнем здании. Интересно, что он скажет?

– Эмма на дежурстве. Не забыл, что мы встречаемся на месте в десять ноль-ноль? Никаких опозданий – все устали как собаки и хотят отдохнуть.

Максим молча кивнул. Борис двинулся дальше, так и не высказавшись по поводу причины появления напарника в жандармерии.

* * *

– Если вы не против, я хотела бы вернуться к тому, что вы говорили на прошлом сеансе.

Лиза Катарини кивком предложила Максиму сесть в большое кресло с широкими прямоугольными подлокотниками, рядом с ее креслом.

В кабинете было очень тихо. Максим уловил запах благовоний: похоже, жгли совсем недавно. Рассеянный свет двух ламп, стоящих на темном, в скандинавском стиле, комоде, делал комнату уютной и создавал доверительную атмосферу. В углу красовался любовно обихоженный фикус, чьи мясистые листья касались грязно-белых стен.

Максим удобно устроился на мягком сиденье и внимательно вгляделся в лицо психиатра. Сегодня была их последняя встреча, и ему хотелось мысленно отпраздновать эту маленькую победу, запечатлев в памяти портрет доктора.

Хищный нос нарушал гармонию ледяного лица, являя собой полную противоположность располагающей обстановке кабинета. Зато голос Катарини звучал мягко, неназойливо, почти успокоительно. Работала бы она на радио – слушал бы ее вечерами, на сон грядущий, подумал Максим. Вела бы программу о классической музыке или литературе… Крупная оправа обрамляла глаза, серые, как паковый лед в непогоду; тонкие металлические заколки фиксировали безупречную прическу. Максим заметил спустившуюся петлю на толстом свитере оверсайз и почувствовал облегчение: даже в самой безупречной картине скрываются детали, в которых гнездится хаос.

Он сделал глубокий вдох, опустил веки и не открывал глаз чуть дольше обычного; наконец заговорил:

– Я часто вижу эти образы. Мне лет восемь или девять, вокруг темно. Родители привели меня на опушку леса. Сестра тоже с нами. Она дала мне на удачу что-то вроде амулета. Браслетик, совсем простой, из двух шнурков, но я его ношу, чтобы ее порадовать. Родители стоят передо мной и ждут, когда я разденусь. Совсем. Догола. Сестра отворачивается, прежде чем я прикрываюсь ладонями. Мне холодно, я дрожу, у меня зуб на зуб не попадает.

Максим откашлялся. Доктор Катарини молчала, и он продолжил:

– Я спрашиваю: «Можно мне оставить хотя бы ботинки?» Мать качает головой. Отец выглядит смущенным, как будто ему меня жалко, но чувство таится так глубоко – почти на дне глаз, – что я думаю: уж не почудилось ли мне? И тогда я снимаю обувь, носки и тащусь в лес. Захожу довольно далеко, оборачиваюсь и различаю их между деревьями. Они хотят убедиться, что я выполняю приказ.

Внезапно в кармане Максима ожил телефон, и доктор едва заметно нахмурилась, нарушив умиротворенное равновесие своего лица.

– Прошу прощения… – Монсо перевел смартфон в беззвучный режим, успев тем не менее заметить, что звонила Эмма. Ничего страшного, подождет, он скоро к ней присоединится.

Доктор Катарини спросила мягким голосом с легкой хрипотцой:

– Говорите, вам велят что-то сделать. Чего от вас ждут, Максим?

– Чтобы я оказался как можно ближе к Богу. Причастился Его. Они сказали, что я проведу всю ночь в лесу голым, а на рассвете за мной придут, что я должен доверять Господу, положиться на Него, не сопротивляться. Если приму Его любовь, со мной не случится ничего плохого. Это было испытание, крещение.

– И вам удалось выдержать это испытание? Как прошла ночь?

– Я, наверное, целый час брел по лесу. Ноги болели, я порезал ступни об острые камешки и ветки. Было холодно, но ходьба разогревала мышцы, кровь быстрее бежала по венам. В конце концов я оказался на поляне и услышал, что внизу шумит река.

Максим напрягся и замолчал. Он всеми силами пытался не выдать глубинные переживания, но опытный врач заметила легкую перемену в его состоянии.

– Я отдаляюсь от шума воды и углубляюсь в лес, чтобы найти убежище на ночь.

Катарини воспользовалась секундной паузой и постаралась максимально деликатно протиснуться сквозь брешь в мысленной обороне пациента:

– О чем вам напоминают голоса реки? Почему вы уходите?

Максим непроизвольно сжал в кулак правую руку.

– Не люблю находиться у воды. Такая вот у меня фобия.

– Что же вы чувствуете, живя в городе, где озеро – место притяжения, главная достопримечательность?

– У меня другая фобия: меня страшат водные потоки и горные реки. Спящая, спокойная вода меня не пугает, даже успокаивает. Я обожаю озеро.

Лиза Катарини что-то записала в блокнот в черной кожаной обложке, потом ободряюще взглянула на Максима, ожидая продолжения рассказа.

– Вскоре я натыкаюсь на участок земли, заросший мхом, вижу толстое дерево, прижимающееся к высокому утесу, и это место кажется мне идеальным убежищем. Ночь наступает как-то вдруг, я лежу на сухих листьях в своем случайном укрытии и дрожу от холода.

– Что вы чувствуете в этот момент?

– Ненависть. К родителям, к Богу. Потом ее вытесняет страх.

– Чего вы боитесь?

– Умереть в лесу. Я ребенок, родители должны защищать меня, а не подвергать опасности… дав благословение. В какой-то момент приходит желание умереть: я надеюсь, что им будет ужасно больно, что они с ума сойдут от горя.

Доктор снова пишет на разлинованных страницах.

– Среди ночи я внезапно слышу крики. Так вопят в агонии. Сначала мне кажется, что это голос ребенка, тоже ставшего жертвой родителей-святош. У меня появляется надежда: может, вдвоем будет легче дожить до утра? Я иду, ориентируясь на звуки, и вижу на поляне среди деревьев лиса. Луна освещает несчастного раненого зверька, чья лапа угодила в металлический капкан. Лис издает жалобный стон, рвущий мне душу, я чувствую эту боль как свою собственную. Мы с лисом – две горюющие души, жертвы чужого безумия. Я осторожно приближаюсь и сажусь на корточки в метре от него. Дрожь унялась, мне больше не холодно. Вид маленького, невинного, страдающего существа так печален, что я чувствую жизненную потребность помочь ему. Я сосредоточен на лисе, мои страдания больше не имеют значения. Животное вновь стонет, но я не понимаю, просит он помощи или умирает. Я протягиваю руки, чтобы погладить лиса, успокоить его, попытаться получше разглядеть рану, но он поводит ушами, свирепо скалится, показывая острые клыки, злобно рычит, а потом резко поворачивает голову и, клацнув зубами, задевает мое запястье. Хорошо, что в последний момент я успеваю отдернуть руку. Глаза лиса горят, он то и дело скалится и очень напоминает волка. Я возвращаюсь в свое укрытие в надежде, что эта бесконечная ночь когда-нибудь да завершится, и плачу до самого рассвета.

Максим умолкает.

– Можете объяснить причину этих слез?

– Сначала все дело было в обиде. Я хотел спасти бедного лиса, а он отверг мою помощь. Теперь я понимаю, что это была нормальная реакция, но тогда мою душу затопила печаль. Два беззащитных существа могли бы поддержать друг друга: я вытащил бы его из капкана и промыл рану, а он бы меня согрел – я уже представлял, как мы спим в обнимку в его норе. В этот момент я получил доказательство того, что никакого Бога на самом деле нет. Вообще-то, я и раньше так думал, но теперь сомнений не осталось. Для меня нет ничего хуже. Бога нет. Он оставил невинную душу кричать от боли в стальных челюстях капкана и позволил моим рехнувшимся на религиозной почве родителям мучить своего ребенка Его именем.

– Значит, вы совсем лишились веры?

Максим вдруг осознал, что все его тело мучительно затекло, несмотря на мягкое удобное кресло; он сделал глубокий вдох и расслабился.

– На рассвете родители ждали меня на том самом месте, где мы расстались. Они выполнили обещание. Сестра тихонько плакала.

Доктор незаметно взглянула на часы, стоявшие на столе у дальней стены кабинета, закрыла блокнот и улыбнулась – впервые за встречу.

– Это был наш последний сеанс, Максим. Я нахожу, что мы серьезно продвинулись и вы в моей помощи больше не нуждаетесь. Но если захандрите, сразу обращайтесь. У вас есть мой номер для неотложных звонков, можете писать на почту. Если захотите продолжить общение, я к вашим услугам…

Максим дослушивал стоя, читая сообщения, полученные во время сеанса. Он ответил доктору Катарини широкой улыбкой, пожал ей руку и устремился к двери.

Она сняла очки и спросила, нарушив ватную тишину кабинета:

– Последний вопрос, Максим, если позволите. Вам часто снится этот сон?

Он обернулся с порога и ответил:

– Это не сон – воспоминание.

3

Она выдохлась, пока бежала через лес к шоссе, и вынуждена была остановиться, чтобы перевести дух. Как ни странно, шум дороги успокаивал: осталось недолго.

Она растерла ладонями голые ободранные ноги, похожие на две былинки под джинсовой юбкой. Десятки мелких царапин от ежевичных колючек успели подсохнуть.

В нескольких метрах от пункта уплаты дорожного сбора нашлось место, показавшееся ей максимально безопасным; собираясь проголосовать, она вытянула руку и подняла большой палец, подав универсальный знак автостопщиков. Она пригладила длинную густую челку и одернула черную футболку. Лучше бы вырез был еще скромнее, но у нее не было возможности рыться в чемодане в поисках подходящей одежки.

Уже через несколько минут рядом с ней притормозила первая машина. Водителю оказалось не по пути, и он быстро скрылся из виду, забрав с собой частицу надежд, растворенных в воздухе этого странного утра.

Вдалеке, над острым гребнем гор, стояло холодное солнце, и молодая женщина на несколько мгновений закрыла глаза, подставила лицо бледному свету дня и сделала глубокий вдох, чтобы насладиться запахом выхлопных газов и горелой резины, приправленным ароматами леса ее родного края.

* * *

– Здравствуйте, куда направляетесь? – спросил мужчина, сидевший за рулем белой машины, перегнувшись через пассажирское сиденье.

Глубоко посаженные глазки, рот куриной гузкой – он смахивал на ночного грызуна; черные волосы с проседью на висках и круги под глазами, напоминающие выцветшие на желтой бумаге кляксы, свидетельствовали о жизни, полной забот, и хроническом недосыпе.

– Мне нужно в Тон, так что, если вам по пути и вы меня хоть немного подбросите, будет здорово, – ответила она не слишком уверенно.

– Мы поступим лучше – довезем вас до места! Мне придется сделать небольшой крюк, но я переживу. Не оставлять же вас одну на обочине.

Он улыбнулся, показав мелкие, тесно прижатые друг к другу зубы.

В кабине воняло табаком; порядок здесь явно наводили спустя рукава. Водитель торопливо убрал с сиденья стопку скрепленных листков и пластиковую коробку, – скорее всего, он брал с собой бутерброды, чтобы быстро перекусить в пути.

Она почувствовала, что добрый самаритянин рассматривает ее пустым, ледяным взглядом тускло-зеленых глаз, и внутренне поежилась. Она не стала отвечать на его улыбки, ограничилась коротким «спасибо», пристегнулась и уставилась на летящую навстречу асфальтовую ленту.

Повисшее молчание нарушали только гул мотора и выпуски новостей из включенного радио.

На дорогу смотри, придурок, подумала она.

– Если хочешь пить или есть, скажи, не стесняйся. Я с пяти утра за рулем, так что скоро сделаю остановку. Нужно передохнуть.

Она отметила неожиданный переход на «ты», и внутри у нее все сжалось, а в горле пересохло.

– Я Жеральд, а тебя как зовут?

– Жюли, – соврала она, не отводя взгляда от пейзажа за окном.

– Ладно, Жюли, скажи, если что понадобится.

Она кивнула и застенчиво одернула юбку.

* * *

Усталость победила, и она задремала, прижавшись щекой к холодному стеклу, не замечая, что ремень больно врезается в шею. Она открыла глаза, когда машина неожиданно остановилась рядом с выросшей как из-под земли заправкой – металлическим вонючим чудищем, к которому стекаются на водопой люди-рабы.

Дверца мягко захлопнулась, она посмотрела вслед водителю, входящему в магазинчик, и подумала, что он ничем не отличается от окружающих: дешевая белая рубашка, самые обычные джинсы, черные тупоносые ботинки. Безликие зомби курсировали между колонками и туалетом, не обращая внимания друг на друга. Она протяжно вздохнула, и стекло запотело.

Через несколько минут вернулся Жеральд с двумя стаканчиками из серого картона с логотипом АЗС. Висевший на правом запястье синий пластиковый пакет мерно покачивался в такт шагам.

– Кофе? – спросил он, садясь в машину.

– Спасибо, не стоило беспокоиться, – тихо ответила она.

– Берешь один – второй за полцены, так что я не сильно потратился.

– Спасибо, – повторила она, беря у него стаканчик.

– Ты чем по жизни занимаешься? – поинтересовался он.

Ее пустой желудок завязался в болезненный узел. Мысленно она готовилась к подобным вопросам и понимала, что, если промолчит, это покажется странным, но не успела продумать, что отвечать, – все силы уходили на то, чтобы справиться со страхом, терзавшим душу, и усталостью от бесконечной поездки.

– Я студентка.

– Вот оно что… Понятно. А я с учебой развязался в третьем классе[2].

Он переключил скорость, но руку с широкого центрального подлокотника не убрал, уселся поглубже и опустил плечи. Девушка напряглась, а он, кажется, чувствовал себя все свободнее.

– К родителям возвращаешься? От приятеля?

Вопрос подействовал, как удар током, и ей стоило неимоверных усилий это скрыть. Как лучше ответить? Сказать, что у нее есть мужчина? Даже дурак поймет, что она врет, потому и выглядит такой беззащитной. А если скажет, что едет домой, этот тип посчитает ее маменькиной дочкой. Ладно, сейчас главное – не показать, что она одиночка, пусть думает, что кто-то ее ждет. Не имеет значения, что по старому адресу, возможно, давно никто не живет…

– Собралась навестить родителей, – наконец сообщила она, наплевав на то, что теперь он решит, будто она в свободном полете, и продолжит приставать с нескромными вопросами.

Машина ехала мимо поросших лесом холмов и зеленеющих полей. Время как будто замедлилось, минуты уподобились песчинкам часов, оказавшихся в невесомости.

– Ты, похоже, редко голосуешь на дороге?

Какого черта он лезет к ней с разговорами? Всякий раз после очередного вопроса она закрывала глаза и прижималась щекой к окну, давая понять, что не расположена к общению.

Футболка на груди слегка сползла – ничего такого, но придурок все чаще косился на вполне скромный вырез. Она поправила футболку и сказала:

– Угадал.

– Ты красотка и одета… вызывающе… Нужно быть осторожней.

Что он там лепечет?! Неужели кого-то могут соблазнить джинсовая юбка чуть выше колена, несвежая бесформенная футболка и грязные кеды на исцарапанных ногах? Она никогда не поверит, что подобный, с позволения сказать, стиль одежды возбуждает мужиков и они расценивают его как приглашение к действию!

Она молча поднесла к губам картонный стаканчик в попытке спрятать лицо.

– Хорошо, что тебе попался я, а не какой-нибудь урод.

Он повернул к ней крысиную мордочку, забыв о правилах безопасности, и положил руку ей на бедро. Прикосновение влажной ладони обожгло кожу, точно кислотой, и от ярости у нее перехватило дыхание. Водила все не убирал руку, секунды превращались в столетия, сердце девушки, назвавшейся Жюли, рвалось из груди, и, когда он гнусно ухмыльнулся и подмигнул, она выплеснула кофе ему в лицо.

Он заорал, его рот перекосила гримаса боли, растопыренные пальцы пытались стряхнуть обжигающую жидкость.

Машина вильнула влево.

Шедший на обгон грузовичок зацепил их бампер, автомобиль резко развернуло, и он пробил ограждение центральной разделительной полосы.

Безоблачное небо стремительно опрокинулось им под колеса, асфальтовая лента оказалась над головой. Они перевернулись несколько раз; все, что лежало на полу, приклеивалось к потолку, как ржавые железяки, притянутые магнитом. Волосы молодой женщины то вставали дыбом, то падали на лицо. Ремень безопасности то душил ее, то отпускал. Сейчас все будет кончено, это точно.

Скрежет металла, панические вопли, брызги стекла разлетаются в стороны, жизненно важные органы сжимаются и расправляются. Потом становится очень тихо – на этот раз смерть прошла мимо, даже струйка крови на лбу вроде бы не предвещает тяжелых увечий.

Сначала звон в ушах не давал понять, что происходит вокруг, но вскоре она уловила голоса мужчин и женщин – одни ужасно возбужденные, другие очень спокойные, почти механические, как у роботов.

Она повернулась к водителю и вскрикнула от боли. Грудь Жеральда несколько раз содрогнулась, голова была опущена, как у тряпичной куклы, но он дышал.

Смятая крыша машины касалась ее макушки, разбитое окно напоминало ощерившуюся пасть адского пса. Капля крови упала с правого уха на ручку двери. Она наконец поняла, что машина – вернее, то, что от нее осталось, – лежит на боку.

Завывание сирен ударило по ушам, сине-красные вспышки проблесковых маячков замерцали в осколках, засыпавших кабину.

Прибыла кавалерия.

Вместо облегчения она почувствовала так хорошо знакомый ей страх.

4

Образы, разбуженные на сеансе у доктора Катарини, по-прежнему цеплялись за мозговые извилины, подобно ядовитым водорослям, опутавшим погибающий коралл.

Подъезжая к дому, Максим окинул взглядом травянистый участок соседа, престарелого и одинокого любителя копаться в земле.

И тут же резко затормозил посреди узкой дороги, тянувшейся между зданиями, вышел из машины, перелез через изгородь и, встревоженно хмурясь, медленно зашагал по идеально подстриженной траве к железяке, покрытой ржавчиной, красной, как марсианская почва. Вытащил из-под ближайшего деревца массивную подпорку и воткнул ее в центр железяки. Две острые челюсти с леденящим душу щелчком захлопнулись, и деревяшка переломилась.

– Эй, какого черта вы делаете на моей земле?! – крикнул появившийся из дома старик. Он шел прихрамывая и возмущенно жестикулировал.

Максим медленно повернулся, дожидаясь, когда тот приблизится, чтобы можно было разговаривать, не повышая голоса.

– Кто вы такой? – недовольно буркнул сосед.

– Можете объяснить, что это? – Максим указал на ржавую хищницу.

– Не ваше дело! Да еще подпорку сбили и…

– Я задал вам вопрос, – перебил Максим. – Что это?

– Капкан на лис. Мерзкие твари таскают у меня птиц из курятника! – Старик нелепо изогнулся и указал рукой на загон с клетками.

– Я вижу за вашей спиной еще один. Сколько их всего?

– Что вы ко мне прицепились, а? Давайте уходите, не устраивайте скандала.

Максим прищурился и посмотрел в глаза куриному защитнику?

– У вас есть разрешение на установку капканов?

– Я на своей земле – что хочу, то и делаю. А вы что, из полиции?

Максим достал из внутреннего кармана удостоверение и помахал им перед носом собеседника. Тот разинул рот, и на оплывшем от удивления лице обозначились мелкие трещинки и морщины.

– Эти проклятые рыжие твари душат кур! У меня нет права защищать свое имущество?

– Так вы получили разрешение префектуры? – поинтересовался Максим и убрал удостоверение.

– Ну…

– Даже если бумажка имеется, – продолжил Максим и присел на корточки, – ловушки должны быть разрешенных моделей, а эти…

– Ладно, ладно, я все понял, – проворчал старик. – Уберу.

Максим поднялся, сунул руки в карманы и посмотрел по сторонам, чувствуя на себе опасливый взгляд соседа, явно прикидывающего, какое еще нарушение может отыскать въедливый инспектор.

– Очень хорошо, спасибо, – наконец произнес Максим, прошел по траве к деревянным воротам, отпер их и бросил через плечо: – Я живу совсем рядом, в доме на опушке.

Старик что-то проворчал в бороду. Он все понял без лишних объяснений.

Шины скрипнули по гравию стоянки, и тут Монсо увидел хозяйку своего дома, женщину с подсиненными седыми волосами и задиристым характером. Она за словом в карман не лезла и вечно появлялась в самые неудачные моменты, а ее лексикон мог шокировать добродетельных обывателей.

– Надо же, вот и вы наконец! – сказала она и пошла к нему, тяжело опираясь на трость.

Максим подозревал, что этот аксессуар ловко дополнял арсенал якобы беззащитной бабульки, позволяя ей казаться еще уязвимее, хотя летними вечерами, орудуя лопатой, она могла бы дать фору мужику-огороднику.

– Вы не на службе? – поинтересовалась она.

Тон недовольный – она сочла, что он ответил недостаточно быстро.

– Покормлю кошек и поеду.

– Вот что я вам скажу, мой милый: если бы о людях вы заботились так же хорошо, как о бродячих котах, стали бы матерью Терезой, ей-богу!

– Вы не слишком любите моих коллег-жандармов и меня в том числе, а ведь мы всего лишь делаем свою работу.

– Легавые… Мне больше по душе «Врачи без границ» и волонтеры, помогающие бездомным, ясно?

Максим усмехнулся: она обожала отпускать шпильки, зато, получая месячную плату за его двушку, бывала вполне довольна и полицейское жалованье не критиковала.

Хрустальный звон колокольчика сообщил о появлении рыжего кота. Пройдя между ногами Максима, он вопросительно поднял хвост, оставив на черных форменных брюках шерстяной след.

– Это Гарфилд, зверюга Денуайе. Вы его подкармливаете?

– Я всем рад, – ответил Максим.

Он тряхнул связкой ключей, дав понять, что разговор окончен, и не торопясь пошел к двери. Гарфилд нырнул в дом через кошачий лаз, который Максим соорудил, преодолев упорное сопротивление старухи.

– Господин Монсо! – Она взмахнула палкой, чтобы привлечь его внимание, словно не надеялась, что он услышит ее хрипловатый голос. – Хотела предупредить, что сегодня рано утром к вам приходила женщина.

Он вставил ключ в скважину и обернулся:

– Ну и?..

– Кажется, ей было… не по себе. Я бы сказала, что она была в панике. Что у нее не все ладно. Впрочем, я не врач, диагнозов не ставлю.

Максим попробовал повернуть ключ и обнаружил, что замок открыт.

– И вот еще что. Я ее пожалела и впустила к вам.

Он озадаченно нахмурился и чуть склонил голову к плечу:

– Но…

– Она вас искала! – Старуха не дала ему договорить. – Назвалась вашей сестрой, а поскольку вы похожи как две капли воды, сомнений у меня не осталось.

Слово сестра подействовало, как удар хлыста. У Максима помутилось в глазах, сердце загрохотало в висках, точно военный барабан, кровь отлила от рук и ног, и тело стало омерзительно ледяным. Домовладелица еще что-то говорила, но в ушах у Максима шумело так, словно вокруг головы метался рой обезумевших пчел.

Он неверной рукой толкнул дверь – медленно, как делает человек в испуге. Если старуха сказала правду, следующий шаг перенесет его на край бездны прошлого и отбросит на двадцать лет назад. Его сестра. Элоди. Теперь незнакомка. Иначе и быть не может, ведь их последняя встреча закончилась трагично. Готов ли он к такому испытанию сейчас, после сеанса у психиатра? Все приложенные усилия пойдут прахом, если он позволит чувствам захлестнуть душу, и демоны детства будут рвать его в клочья изнутри.

Максим попытался сделать дыхательное упражнение; он так крепко цеплялся за ручку двери, что побелели костяшки.

Голос домовладелицы возвращался постепенно, как волна, предвестница прилива:

– Вам плохо, господин Монсо?

По его щеке скатилась капля пота.

– Все в порядке, мадам Фаржас, со мной все в порядке, – солгал он.

– Ну и хорошо, оставляю вас с сестрой, не стану больше докучать.

Еще один удар кинжала в живот.

Он шагнул в свое жилище, как в зал суда, где ему вынесут смертный приговор. В гостиной притягивали взгляд французские окна, из которых открывался величественный вид на горы вокруг озера. Два кота вспрыгнули на столешницу вдоль левой стены, и принялись расхаживать, как львы в клетке, задрав хвосты наподобие антенн.

Справа, в неглубокой нише, на обтянутом тканью диване, заваленном подушками, – это была кошачья вотчина, – лежала женщина. Ее волосы уже начали седеть. Как только Максим показался в дверях, она проснулась и резко села.

Глаза гостьи наполнились слезами, рот искривила судорога печали.

С первого взгляда он не узнал Элоди; медленно, как канатоходец по проволоке, он зашагал к ней, и лицо ее пробуждало тысячи воспоминаний детства. То, что Максим описывал доктору Катарини, снова всплыло на поверхность. Ночь крещения, насильственное сближение с Богом, раненый лис, холод… И река. Из бурлящей воды то и дело выныривали тысячи голодных ртов – они накидывались на него, как апокалиптические стаи летучих мышей-кровососов, жаждущих напитаться его жизненной силы.

Колени дрожали, но, судорожно стиснув кулаки, Максим шагал вперед, к сестре, как по зыбучим пескам. Элоди встала, и подол цыганского платья коснулся пола; она раскинула руки в надежде обнять человека, которого не видела два слишком долгих десятилетия.

Максим остановился в шаге от нее. Взгляд его карих глаз, ставших почти черными, доставал до дна ее души.

– Максим… – выдохнула она. – Как же долго я молилась о том, чтобы увидеть тебя…

5

Максим слушал сестру, как дающих показания свидетелей. Время летело. Рассудочность и беспристрастность профессии подмораживали любое проявление чувств, не давали поверить, что он человек из плоти и крови и у него есть сердце. Элоди рассказывала, уронив руки вдоль тела и уже не надеясь на сердечные объятия, и ей казалось, что она обращается к незнакомцу. Встречи после разлуки никогда не оправдывают ожиданий. Тем более если люди не общались целых двадцать лет.

А потом плотину прорвало. Максим разрыдался, рухнул на колени посреди гостиной и спрятал лицо в ладонях, не обращая внимания на рыжего соседского кота, который терся об него, пытаясь утешить. Элоди кинулась к брату и крепко обняла, точно хотела защитить от всего зла мира, а он тонул и впервые с детских лет не боялся утонуть в сладкой печали пополам с… радостью.

Они заполнили пролетевшие часы тысячами ответов на тысячи вопросов о жизни в разлуке.

Максим и Элоди сидели за столом: чай был давно выпит, коты изгнаны, а прошлое осталось за закрытыми дверями. Возможно, на потом. Тем более что настоящее явило себя, не спрашивая разрешения, и напомнило Максиму о суровой реальности: позвонила Эмма.

– Слушаю.

– Возвращайся, мы эвакуируем заложников! Этого психопата прикончили.

На него нахлынули воспоминания о событиях последних нескольких дней. Захват заложников в начальной школе. Явившаяся на выручку опергруппа Национальной жандармерии взяла здание в кольцо. Эмма с коллегами расположились в одном из корпусов школьного городка, куда отводили освобожденных заложников.

Максим выслушал Эмму и посмотрел на сестру:

– Ты… Я… Мне придется уйти, дело срочное.

Она моргнула. Молча кивнула.

– Оставайся, Элоди, отдохни как следует, поспи. Спальня наверху. Я оставлю тебе ключи.

Так много нужно было сказать сестре, что он не мог позволить ей снова исчезнуть и даже подумал, не запереть ли ее в доме до своего возвращения. Надо же им наверстать потерянное время!

Максим копался в металлической коробке на столике у входной двери. Невозможно даже представить, как Элоди удалось сбежать из того мрачного места, где она жила. Он не спросил, что она намерена делать. Неужели заглянула повидаться, а теперь вернется туда?

У него участилось дыхание, руки задрожали. Он наконец нашел связку, с трудом снял с кольца ключ с треугольной головкой, обернулся и положил его на столик, боясь взглянуть на Элоди и прочесть в ее глазах подтверждение своих страхов.

Она прикрыла руку Максима ладонями и пообещала:

– Я буду ждать тебя здесь.

* * *

Асфальтовая лента выскальзывала из-под колес, дорожные указатели и светофоры мелькали за стеклом в такт биению сердца. Быстро, слишком быстро, стремительно. Мысли о работе, о сестре, вернувшейся в его жизнь, как солдат после долгой войны, воспоминания детства, от которых он с таким трудом начал избавляться с помощью доктора Катарини, – все смешалось у него в голове. Хищный поток вновь вознамерился утянуть его на глубину и утопить. Остановившись на красный свет, Максим поправил плетеный браслет, сбившийся, когда он снимал рычаг переключения передач с нейтрали.

Он то и дело обгонял фургоны телевизионщиков, разноцветные, но однотипные – со спутниковыми антеннами на крышах и логотипами информационных каналов на борту. Дурной знак – стервятники снялись с гнезд и кинулись на свежатинку.

У школьных ворот он предъявил удостоверение двум жандармам, охранявшим въезд на узкую дорожку к парковке. Один из них узнал Максима.

– Ты опоздал! – рявкнул Борис.

– Эмма только что мне позвонила, и… – начал было тот.

– Это не оправдание, людей следовало сменить час назад.

– Но ведь необходимость отпала?

Риторический вопрос: Эмма сообщила, что опергруппа Национальной жандармерии прикончила преступника. Борис со вздохом пожал плечами и скрылся в бетонном здании. Максим последовал за напарником на третий этаж. Из класса вышла молодая женщина: ее рыжие волосы были заплетены в идеально аккуратную косу. Бесконечно длинный коридор с голыми стенами заполнился успокоительным гулом голосов. Эмма Леруа встретилась взглядом с Максимом и радостно улыбнулась:

– Вот и ты наконец!

Счастливая развязка событий, начавшихся как трагедия и продлившихся целые сутки, по идее должна была бы толкнуть их в объятия друг друга. Эмма обожала бурные проявления чувств, но сейчас они не одни, лучше воздержаться, и она только звучно чмокнула его в щеку.

– Как прошло? – поинтересовался Монсо.

– Он подошел к окну, чуть-чуть отдернул занавеску, и бум! – ответила она, изобразив пальцами выстрел из пистолета.

– Странно, – насупился Максим. – Он же вел себя осторожно, настоящий параноик.

– Все допускают ошибки. Переговорщики пошли на риск – не общались с ним почти два часа, он запаниковал и поплыл. Знаешь ведь, как говорят: любопытство кошку сгубило.

– Максим! – крикнул Борис из дальнего конца комнаты по левую сторону коридора.

– Ну?

Две заплаканные учительницы пытались собрать вокруг себя с десяток бледных от ужаса учеников, чтобы вести их к родителям.

– Нужно заняться этими дамами и детишками, транспорт подан, – по-военному скомандовал Борис.

Жандармы с помощниками, направленными местными муниципалитетами, эскортировали освобожденных заложников. За широкими воротами собралась толпа, и это не предвещало ничего хорошего: чтобы вывести людей, придется сначала разобраться с журналистами.

Младший лейтенант Павловски, Максим и Эмма шли впереди, толстяк Алмейда предпочел стать замыкающим.

Борис энергично махал руками, то и дело рявкая «Посторонитесь!» журналистам, которые потрясали микрофонами, как обозленные селяне, грозящие вилами дикому зверю.

В центре разнородной орды двигалась к фургонам и автобусам высоченная женщина, гипнотизируя окружающих взглядом голубых глаз. Больше всего она сейчас напоминала старателя, шагающего против течения по дну золотоносной речки. Жгуче-черные волосы развевались на ветру. Мало кто остался бы равнодушным, увидев эту изящную красавицу с угловатым лицом и сказочной белозубой улыбкой, от которой исходило ощущение силы. Головы поворачивались сами собой, глаза от восхищения лезли на лоб, и даже тени словно бы укорачивались, чтобы уступить дорогу волшебному созданию.

Инес Зиглер.

Для широкой публики она была олицетворением крутой, властной женщины, которая пойдет на любой риск, но докопается до истины, а для полицейских и жандармов – занозой в заднице.

Разочарованные представители прессы провожали кортеж вспышками фотоаппаратов, что было абсолютно бессмысленно с учетом тонированных стекол. Машины ускорились, выехав на центральную улицу. Максим с Эммой не без труда закрыли ворота, а вошедший в раж Борис отогнал «четвертую власть» подальше.

Два капрала взялись огораживать периметр красно-белой лентой. Павловски крикнул коллегам:

– По машинам, встретимся в конторе!

Эмма отвела зачарованный взгляд от Инес Зиглер и повернулась к Максиму:

– Захватишь меня, красавчик?

Он кивнул, сделал несколько шагов в направлении парковки, остановился и спросил у Алмейды:

– Ты на колесах, Тома?

– Он приехал со мной! – ответил Борис, опередив коллегу.

Эмма с Максимом, оставив их разбираться с журналистами, тронулись с места, но она успела заметить, что Борис стоит рядом с Инес – они были почти одного роста – и они что-то обсуждают.

– Ты знаком с этой дамочкой? – с широкой ухмылкой спросила Эмма.

– Из Smartmedia? Само собой. Телевизора у меня нет, но живу я не в пещере.

– Я бы с ней приятно провела время! – хихикнула Эмма, прикусив губу.

– Не ты одна.

Эмма вздернула брови, и ее маленькие глаза заискрились смехом.

– Правда? Ты тоже?

– Да нет, она не в моем вкусе, если честно… – Он покачал головой.

– Прекрати! – Эмма шлепнула коллегу по плечу.

– Эй, я, между прочим, машину веду.

– Она великолепна, Максим! И спрячь в карман свою любимую ледяную маску.

Он усмехнулся, и у него вдруг перехватило горло. Близость, чувство локтя и понимание, объединявшие их с Эммой все эти годы, должны были бы присутствовать в отношениях с сестрой. Осталось ли в его сердце место для Элоди после пережитых в детстве ужасов? После того, как их судьбы были сбиты на взлете безумием, мракобесной верой, архаическими ритуалами и ханжеским образом жизни?

– Она безупречна по канонам современной красоты, – сказал Максим, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. – Но что скрывает этот холодный взгляд? Такое ощущение, что за сенсацию она и мать родную продаст.

– На сей счет можешь не волноваться: у нее вроде бы не осталось родственников, которых можно выставить на торги!

* * *

Застенчивое солнце ласкало горные кряжи, дул теплый ветер, когда Максим въехал на территорию казармы жандармерии Анси. Обширная асфальтированная зона была застроена разновысотными зданиями, похожими на вырвавшиеся из-под земной коры гранитные утесы.

Эмма вышла из машины, потянулась и с подвывом зевнула: ночь была тяжелая, она совсем выдохлась, но косу переплела моментально – ей приходилось делать это раз по десять в день. Максим вдруг подумал, что это бессознательное движение чем-то сродни тику. Они поднялись по ступенькам, прошли через тяжелую металлическую дверь в полутемный, аскетичный холл и повернули направо, к главному нервному узлу бригады – просторной зоне открытой планировки со множеством столов и металлических шкафов, где хранились папки с делами из прошлого века. Каждый сел на свое рабочее место, как хорошо вымуштрованный солдат или собака Павлова.

Максим вытащил из-под стопки бумаг любимый кубик Рубика и успел дважды собрать его, пока компьютер неспешно разгонялся под какофонию вентиляторов и потрескивание. Максим заканчивал третий подход, когда Эмма спросила:

– Может, кофе?

– Я угощаю! – ответил он, подмигнув.

– Благодарю за грошовый подарок! – съязвила она и снова зевнула.

– Не хами дяде, а то я возьму овощной суп.

Молодая женщина положила ладонь на живот и вывалила язык изо рта, изобразив омерзение.

Они направлялись в дальний конец зала, когда в двери как чертик из табакерки возникла Ассия. Весьма сексуальный чертик, подумал Максим.

Ассия притормозила в нескольких метрах от коллег и оглядела зал. Максим не спускал с нее глаз: микрореакции чуть изменили черты лица, на мгновение сделав его мягче и уязвимее.

– Вам уже приходилось слышать о деле Савиньи? – звучным голосом спросила она, и всем показалось, что свет померк, а время на несколько мгновений застыло.

Максим с Эммой переглянулись: в кровь выбросился адреналин, зрачки расширились от дурного предчувствия. Они, конечно же, слышали об этом деле, и Максима удивил вопрос Ассии.

Он быстро прикинул, когда началось это громкое загадочное дело, и решил, что в ту пору она уже перебралась в столицу, хотя наверняка видела сообщения в новостях. Однако, пока шло расследование, в Анси все жили затаив дыхание. В конце концов, подумал Максим, каждый регион имеет право на собственную чудовищную историю, и остальная Франция вовсе не обязана автоматически сопереживать страданиям жертв.

Жандармы ловили каждое слово руководительницы.

– Есть новости. Мы задействованы, напарники будут работать как обычно, соберут первые данные.

Новости? Волоски на шее Максима встали дыбом, как от статического электричества. Почему? Как дело десятилетней давности – закрытое дело – всплыло на поверхность?

В голову пришла мысль о сестре, и в животе у него похолодело.

Да, прошлое и впрямь решило напомнить о себе.

6

Она перешла из медицинского кабинета в такую же холодно-строгую допросную, чьи стены видели жизнь в ее худших проявлениях.

– Это маленькое чудо, – сказали ей. – Настоящее чудо, что вы не просто остались живы, но не получили ни царапины!

Ремни безопасности выполнили свою работу, железо погнулось в правильных местах, она и водитель остались сидеть в креслах как пришитые. Машина несколько раз перевернулась и в конце концов уткнулась в отбойник. Случилось маленькое чудо.

Ее вытащили из покореженной кабины, сделали кучу анализов и тестов и вкололи легкое успокоительное. Никто не спросил ни кто она, ни откуда взялась. Непредвзятая, справедливая Франция сначала врачевала раны, а уж потом задавала вопросы.

Действие успокоительных постепенно подходило к концу, приглушенная ватная атмосфера пусть медленно, но рассасывалась, отступая, как отлив, обнажающий влажный песок.

Возвращение к реальности.

– Скажите мне, если захотите чего-нибудь попить, договорились? – предложил сидевший напротив жандарм.

Длинное, гладко выбритое лицо придавало ему приветливый вид, а проглядывавшая сквозь редкие волосы лысина не позволяла точно определить возраст, как будто молодого мужчину заперли в старом теле. Она помотала головой, и он продолжил таким тоном, как будто ему неловко:

– Будьте добры, назовите вашу фамилию, имя, возраст и скажите, чем занимаетесь.

Фамилия. Как только она это произнесет – если осмелится, – мир рухнет и на нее накинется ураган небывалой силы. А может, и нет. Может, миру плевать на нее с высокой колокольни, нашлись другие занятия, все забыто и тема закрыта.

Рано или поздно каждый должен идти вперед, подумала она. Люди проявляют поразительную сопротивляемость, особенно когда речь идет о выживании. Она всегда считала, что человек способен справиться с худшим. Даже если миру больше нет до нее дела, она точно знает: стоит озвучить фамилию – и ее мир разобьется вдребезги.

– Зачем вам знать мою фамилию? – спросила она, нарушив наконец повисшую в комнате тишину.

Ей пришлось откашляться – после часов молчания от нескольких произнесенных слов заболело горло. Во время аварии она, видимо, орала как резаная и теперь жалела, что не попросила у любезного следователя стакан воды.

Мужчине в форме было так неловко, что он машинально ерзал на стуле.

– Дело в том, – начал он, – что водитель, который вас подвозил, подал жалобу.

Молодая женщина откинулась на спинку стула, изумленно уставившись на офицера, но ничего не сказала, и он продолжил:

– Вы хоть объясните, что произошло.

Капрал не повторил просьбу назвать фамилию, и она подумала, что выиграет немного времени, если расскажет свою версию. Это как отступить на несколько шагов перед прыжком. Так делают для верности, чтобы добиться лучшего результата. Она слегка помассировала шею, сделала глубокий вдох и сказала:

– Я голосовала на дороге. Он остановился, я села, и мы поехали. Он сказал, что может подвезти меня, что ему почти по пути. Сначала он в основном молчал, потом я уснула, а проснулась на заправке. Там мы пробыли недолго, поехали дальше и почти сразу попали в аварию.

Капрал что-то записал на листочке. Ее пока не попросили дать показания под протокол. Она знала, что потом придется подписать распечатанный экземпляр. Жандарм просто хотел услышать ее вариант истории, оценить его, но – чисто теоретически – не станет делать выводов, пока не наберется больше деталей. И все-таки странно.

– Он говорит, вы плеснули ему в лицо горячим кофе, что и стало причиной аварии. Это так?

– Он начал спрашивать, одна я живу или с парнем, а потом положил руку мне на бедро.

– Ясно. – Капрал снова откашлялся.

Жеральд Дюплесси, подвозивший девушку, получил ожоги второй степени некоторых участков лица, в том числе одного века. Болезненно, но не опасно. А вот авария могла бы закончиться куда как драматичнее.

– Описанное вами подпадает под определение сексуализированного нападения. Так гласит Уголовный кодекс. Вы можете выдвинуть встречное обвинение.

Она напряглась и потупилась. Прочесть то, что записал капрал, не удалось – слишком мелко. Ее молчание само по себе стало ответом на вопрос.

– Если он действительно трогал вас за бедро, нельзя это спускать. Вам обоим повезло выжить и не пострадать, ваш поступок можно легко объяснить, но придется пойти официальным путем и написать заявление.

Она скрестила руки на груди, подняла голову, встретилась взглядом с молодым сыщиком и успела почувствовать его дискомфорт, прежде чем он спрятал лицо за бумагами.

– Я… я не знаю… – пролепетала она, захлебываясь от волнения.

Что ты забыла в жандармерии? Она ни на миг не допускала, что все может закончиться вот так, даже при ее способности попадать в самые невероятные истории. Ирония момента едва не заставила ее улыбнуться, но она справилась с порывом: сидящий напротив офицер выглядит искренним, он пытается завоевать ее доверие. Может, этот человек – исключение из общего правила? Первый мужчина, которого она встретила после всего пережитого, потянулся своей мерзкой лапой к ее ноге. Она проклята, других объяснений нет.

– Боитесь, что этот тип найдет вас, когда узнает, что вы подали на него жалобу? Вы назвали адрес, когда сели в машину?

Меня может найти он… – повторила она про себя, и у нее заледенела кровь. Что, если так?

По ее щеке скатилась слеза.

– Дать вам воды?

На этот раз она кивнула.

* * *

– Повторяю – это она на меня напала! – проворчал Дюплесси, дотронувшись до повязки на правом глазу. – Из-за этой шлюхи пострадала моя тачка…

– Итак, – перебил его приземистый коренастый жандарм лет пятидесяти, – я еще раз зачитаю вам весь документ, и вы скажете, согласны с ним или нет.

Жеральд несколько секунд тер висок, потом кивнул. На лицо жандарма упал голубоватый отблеск компьютерного монитора.

– Вы заявили следующее: «Молодая женщина голосовала, сказала, что ей нужно в Тон, мне было по пути, и я ее посадил. Все время, пока мы ехали, она делала разные намеки, сказала, что живет совсем одна, что рассталась с парнем. Я заметил, как она одета, ну и сделал выводы. Сначала подумал, что она проститутка, но меня это не волновало – мне никогда не требовались услуги подобных… дамочек. В какой-то момент она…»

– Обязательно повторять все слово в слово? – насупился Жеральд.

– Я зачитываю только то, что вы сами заявили. Если хотите, можем начать заново, но…

– Ладно, ладно, давайте уж…

Жандарм откашлялся и продолжил:

– «В какой-то момент она протянула руку к моему… Моей ширинке, ну я и положил ей ладонь на ляжку. У нее снесло резьбу, или что там еще у баб в голове, и она выплеснула мне кофе в лицо. Я схватился за глаза, а дальше не помню».

– Моя машина, моя машина… – повторил Дюплесси, потупившись. – Как я домой-то доеду, на чем буду работать?

* * *

Вернувшийся в комнату капрал неожиданно показался ей выше, стройнее и моложе. Теперь ей не было видно, как поредели волосы у него на макушке. Она подумала, что при его росте люди вряд ли это замечают.

Он протянул ей прозрачный стаканчик с водой, она поблагодарила, выпила, дождалась, чтобы он сел за стол, и робко улыбнулась.

– Я поступлю, как вы сказали, и подам жалобу, – чуть увереннее объявила она.

– Мадам, я всего лишь хотел напомнить вам о ваших правах и ни в коем случае не настаивал. Вы описали поступок этого человека, я именно это характеризую как правонарушение.

– Вы правы. Хотя все не так уж и страшно – он же меня не изнасиловал.

– Уголовный кодекс определяет его поведение как сексуализированное нападение. Мадам, поймите, я смогу действовать, только опираясь на вашу жалобу. Я…

– Да-да… – едва слышно пробормотала она.

– Назовите вашу фамилию, имя, возраст и род занятий.

Ну вот. Приехали.

Она всегда знала, что этот момент настанет и она окажется там, где находится сейчас. А ты что думала? Что явишься из ниоткуда, как цветочек, и никто ничего не заметит? Не задаст ни одного вопроса? Ты собралась жить в стороне от людей?

– Савиньи. Виктория. Двадцать шесть лет. Безработная.

Фраза получилась рубленой, как будто ее произнес бездушный робот, набитый электроникой. Паузы между короткими словами призваны были замедлить неумолимый бег времени, оттянуть начало катаклизма, готового обрушиться на ее голову.

Зрачки капрала превратились в два ониксовых шарика, позвоночник, от копчика до затылка, пробил электрический заряд.

Виктория Савиньи.

Перед глазами на мгновение встал пожелтевший плакат, спрятанный за сейфом в кабинете шефа.

Виктория Савиньи здесь, перед ним? Нет, невозможно. Исключено.

7

Младший лейтенант Робье, некогда заставший начало дела Савиньи, как его окрестили журналисты, первым позвонил Мари и Жаку Савиньи и сообщил им новость. Он услышал на другом конце провода вой и стенания, какие издает умирающее животное, сердце его болезненно дернулось, но радостно-изумленное возбуждение возобладало.

Минут через тридцать супруги явились в жандармерию, Мари увидела Викторию в дальнем углу просторного помещения, и стены словно бы раздвинулись, давая ей дорогу. Зрение несчастной матери помутилось, слезы хлынули ручьем, и на усталом лице отразилась глубокая печаль пополам с неистовым восторгом.

Виктория стояла неподвижно, сунув руки в карманы джинсовой юбки, и как будто терпеливо ждала соприкосновения с двумя людьми, которых не видела больше десяти лет. Жак Савиньи держался сдержаннее жены: он шел, отстав от нее на несколько шагов, и кивал жандармам, а когда встретился взглядом с Викторией, едва заметно прищурился и на его лице мелькнула тень сомнения.

Она ведь так изменилась… Белокурые волосы потемнели, густая челка доходила до резко очерченных бровей. Пухленькая малышка из его воспоминаний исчезла, спряталась за стройной взрослой женщиной, которую с неистовой радостью обцеловывала его жена.

В свете исключительных обстоятельств Виктории позволили вернуться домой. Жандармы приняли две жалобы, которые позже рассмотрит судья. Младший лейтенант Робье предупредил родителей Виктории, что в скором времени ей, возможно, придется снова побывать в отделе расследований.

* * *

Молодая женщина устроилась на заднем сиденье подержанного «пежо», через несколько минут ее сморила усталость, и она уснула, прижавшись щекой к холодному стеклу. Всю дорогу до маленькой живописной деревни в горах, где на опушке леса стоял их дом, Мари наблюдала за дочерью в зеркале заднего вида. Она изучала складочки и выпуклости, как океанограф, пребывающий в экстазе от потрясающего открытия в морских глубинах.

Жак вел машину, не отвлекаясь от дороги. Этот молчун, человек темперамента скорее угрюмого – как большинство савойских крестьян, – просто не понимал, как реагировать на возникшую ситуацию.

Древний автомобиль сильно затрясло на ухабистой гравийной дороге, которая вела к дому Савиньи, и Виктория, проснувшись, заметила, что на стекло из уголка ее рта натекла тонкая струйка слюны. Жак поставил машину перед крыльцом на газоне, поделенном пополам дорожкой из плитняка.

Контуры старого каменного дома резко выделялись на фоне ярко-синего неба. Деревянные панели выцветшего коричневого цвета и поросшая мхом черепица придавали ему печальный и одинокий вид; на заднем плане высились прямые ели – как любопытные жирафы, наблюдающие за прибытием нового соседа. Терраса с парапетом из того же тусклого дерева, что ставни и двери, нависала над открытым гаражом, похожим на пасть голодного людоеда. Справа к дому лепилось что-то вроде амбара: чуть осевшая крыша и массивная каменная кладка выдавали его преклонный возраст – явно старше остальных построек.

Мари и Виктория прошли по дорожке к крыльцу, а Жак тем временем запер металлическую калитку. Мать погладила дочь по волосам, взлохматила челку, и Виктория тут же поправила ее, избегая сияющего взгляда Мари Савиньи. Жак прошел между женщинами, прервав краткий момент болезненной неловкости, и отпер входную дверь.

Внутри пахло медом, вчерашней едой и пылью. Взгляду Виктории открылась гостиная с массивным деревянным столом в центре. В глубине комнаты, слева, на полке над камином стояло несколько безделушек, а у стены справа, на темном комоде, плотно столпились статуэтки святых и иконки. Над комодом висело большое овальное зеркало, отражавшее бледный свет из застекленной двери и заполнявшее тишину комнаты унылыми тенями.

Жак бесшумно исчез на маленькой кухне, а Мари начала подниматься по лестнице, жестом позвав Викторию за собой на второй этаж, где находились спальни. Ступени откликались угрюмым скрипом.

На желтой, выцветшей от времени двери из разноцветных букв было составлено «Виктори»: последняя буква давно исчезла, от нее остался только старый клеевой след. Медленно и плавно молодая женщина нажала на ручку, как будто открывала доступ в святилище. Она обвела взглядом комнату и оказалась в прошлом. Оно словно бы застыло в этих украшенных фотографиями и постерами стенах – совсем как в «капсулах времени», которые закапывают в землю, чтобы достать годы спустя.

Кровать под кремовым покрывалом выглядела по-детски из-за множества плюшевых зверушек и кучи коробок и коробочек, перевязанных лентами.

– На каждое Рождество и все дни рождения мы что-нибудь тебе дарили, – сдавленным от волнения голосом объяснила Мари. – Люди до сих пор приносят для тебя игрушки, диски, книги и всякую всячину, а я все сохраняю. А еще есть куча писем – они в ящике.

Виктория посмотрела на белый письменный стол, над которым висела афиша поп-звезды Леди Гага, томно позирующей у бассейна в сексуальном латексном комбинезоне рядом с изумительным бело-черным немецким догом. В памяти молодой женщины тут же всплыл мотив «Poker Face»[3]. Музыка – как, кстати, и запахи – наделена невероятной способностью точно датировать этапы человеческой жизни. Голос Мари Савиньи заглушил первые ноты рефрена, зазвучавшие в голове ее дочери.

– Ты, наверное, проголодалась? Сделать кофе?

Виктория покачала головой:

– Больше всего мне сейчас хочется принять горячий душ.

– Ну конечно, дорогая, душ… Сейчас принесу чистое полотенце. Загляни в шкаф, там твоя одежда, я так и не решилась ничего отдать. Вещи наверняка вышли из моды, да и слишком маленькие, но как только захочешь, пройдемся по магазинам и все тебе купим.

Виктория молча кивнула и пошла к двери ванной.

Тусклая лампочка в пыльном плафоне освещала небольшой кухонный стол, за которым сидел Жак. Он налил себе вторую рюмку самогона и спросил у Мари, примостившейся на краешке стула и не спускавшей с него глаз:

– Дала ей полотенца?

– Да.

– Успела увидеть…

– Нет! – отрезала она, энергично покачав головой. – Я разложила одежду на кровати. Может, когда она будет…

– Мы должны знать! – рявкнул Жак, хлопнув ладонью по столу.

Мари вздрогнула и на мгновение опустила веки, как будто надеялась прогнать сомнения мужа.

У Виктории была родинка в форме вытянутого сердечка прямо над левой ягодицей. В детстве форма была почти идеальной – казалось, что это ангелы сделали татуировку. Сначала родинка очень всех забавляла, потом, как это всегда бывает в жизни, восторг первых месяцев сменился обыденным восприятием повседневности.

Мари не испытывала ни малейшего желания проверять. Ее драгоценная девочка вернулась после долгой разлуки, и сомнению больше нет места в их доме. Женщина пролила слишком много слез, ждала ночи напролет, уставясь в потолок, вздрагивала от малейшего скрипа половиц и дуновения ветра в лиственницах на опушке, каждый телефонный звонок разрывал ей сердце, каждое письмо было как удар ножом в живот. Каждое утро, стоило солнцу взойти над горизонтом, она упрекала Бога и весь мир за то, что не вернули ей дочку. Наплевать на родинку! Да и существовала ли она когда-нибудь? Господь смилостивился над Мари, все остальное не имеет значения.

Трубы загудели по всему дому, когда девушка выключила душ. Жак по-волчьи резко вздернул голову и молча повел подбородком. Жена в ответ неодобрительно поджала губы, но подчинилась.

На втором этаже Виктория открыла дверь ванной, выпустив облако пара, и вернулась в свою комнату, завернутая в полотенце, с еще влажными волосами. Мари улыбнулась и спросила:

– Дать тебе фен?

Виктория покачала головой – нет, не стоит.

– Я приготовила тебе трусики и лифчики, – добавила Мари.

– Спасибо… – застенчиво сказала девушка, сбросила полотенце, скользнувшее вдоль спины, повернулась и посмотрела в лицо матери, стоявшей в дверном проеме. Яркий свет подчеркивал жесткость черт ее лица. Виктория протянула руку и резко толкнула дверь. Мари осталась в темном коридоре и не успела увидеть, есть на пояснице пресловутая родинка или нет.

8

В их тандеме за рулем служебной машины всегда сидел младший лейтенант Борис Павловски. Максим с удовольствием уступал ему эту скучную обязанность: сам он, глядя на мелькавшие мимо пейзажи, впадал в гипнотический транс.

Следственная группа, принявшая Викторию Савиньи, немедленно связалась с прокурором республики, и уже через час назначили судью, который будет курировать дело. Вслед за этим задействовали бригаду Анси, и Ассия Ларше отправила следователей домой к молодой женщине. Вторая группа – группа Б, состоящая из Ахмеда и Эммы, – присоединилась к коллегам младшего лейтенанта Робье, чтобы выяснить, что они накопали в связи с утренней аварией.

Борис и глазом не моргнул, когда руководительница бригады заговорила о деле Савиньи. Причину такой реакции Максим понял, когда коллега наконец нарушил молчание:

– Никогда не слышал об этой Виктории Салиньи. Это что, местная знаменитость?

– Савиньи, – поправил Максим, не отводя взгляда от дороги.

Борис понял, что продолжения не будет, и добавил:

– Тебе это дело знакомо? Может, просветишь?

– Это было то ли в две тысячи восьмом, то ли в девятом, – выдержав паузу, сказал Максим. – В то лето Виктории исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет. Как-то раз в первой половине дня она пошла на озеро, но домой не вернулась. В первые месяцы все единодушно считали, что девчонка сбежала, но расследователей насторожили некоторые странные факты и противоречивые свидетельские показания. Если не ошибаюсь, на пляже нашли сумку со всеми ее вещами – это во-первых; во-вторых, родители Виктории входили в одно мутное религиозное сообщество. На озеро отправили аквалангистов, чтобы проверить дно, поисковая группа обследовала окрестные горы, по всей округе провели повальные обыски, но жандармерия потерпела фиаско.

– Хочешь сказать, не появилось ни одной мало-мальски вменяемой гипотезы исчезновения девушки?

– Не то что гипотезы – даже намека на след. Мне казалось, материалы об исчезновении Виктории печатали на первых полосах центральных газет, но я ошибался. Ларше эта история тоже неизвестна…

При упоминании начальницы у Бориса едва заметно дернулся уголок губ. Максим натренированным глазом уловил этот тик, который другой человек мог бы и не заметить. И подумал, что на будущее ему следует быть еще сдержаннее при общении с Ассией.

Голос Бориса вывел его из задумчивости:

– Подобные исчезновения, будь они прокляты, происходят по всей Франции. Я вернулся сюда всего три года назад. У меня такое впечатление, что этим делом интересовались только местные следаки и некоторые самые упертые журналисты.

Максим ответил не сразу.

– Ты прав, но над ним витала тень истории Наташи Кампуш[4]. Ее восемь лет держал в заточении один псих, а после освобождения дотошные журналисты докопались до правды: австрийская полиция совершила массу грубейших ошибок в ходе расследования. У них был шанс задержать преступника на начальном этапе, так что все наши боялись повторения.

– А вот это я как раз помню, – кивнул Борис.

Они миновали пересечение дорог, откуда начался подъем в горы, и вскоре внизу справа мелькнула синеватая гладь озера Анси.

– Представляю, как странно себя чувствуют родители после всех этих лет, – задумчиво произнес Борис и взглянул на напарника. – Ты только подумай, дочери не было десять лет – и нате вам!

Максим вспомнил, как этим утром смотрел на сестру, спавшую на диване в его гостиной, и у него сжалось сердце.

За лесом открылся вид на замок, стоящий на холме над озером.

Будет ли Элоди дома, когда он вернется?

– Пообещай мне одну вещь, – сказал Борис. – Нам пока неизвестно, что пришлось вынести этой молодой женщине, поэтому во время допроса не включай менталиста, уж будь так любезен.

Кто такой менталист? Человек, который с помощью дедукции, а иногда и внушения создает у окружающих впечатление, будто он наделен паранормальными способностями, совсем как талантливый фокусник на представлении, если публика отвечает ему взаимностью. Нет, Максим ни в коем случае не был шарлатаном – он учился синергологии и стал дипломированным специалистом в науке, изучающей невербальное общение. Ничто не высечено на мраморе, ничто не определено на сто процентов, но эта дисциплина обострила наблюдательность Максима и очень помогала во время тяжелых допросов. Борису было, что называется, не дано, и он терпеть не мог, когда напарник пользовался подобными методиками.

Неуместное замечание разозлило Максима. Борис хотел самоутвердиться, но оба знали, что синергологический инструментарий можно использовать и без ведома окружающих.

Сейчас Максим не кивнул – изменив собственным правилам, он дал отпор старшему по званию:

– Не знаю, пугают тебя мои методы или дело в чем-то другом, но явно раздражают. Я и представить не мог, до какой степени.

Пальцы Бориса, сжимавшие руль, побелели.

– Пугают! Ха-ха. – Он разразился саркастическим смехом и одарил напарника взглядом, в котором было все, кроме веселого задора. – Пока ты не двигаешь предметы силой мысли и не воспламеняешь распятия, я могу спать спокойно. Я всего лишь прошу не демонстрировать твои так называемые методы ни родителям, ни девушке. Повторюсь: мы не знаем, как сильно она травмирована, нельзя вламываться в ее жизнь на манер стада бешеных слонов.

И это заявляет почти двухметровый блондин с квадратным подбородком, стрижкой полубокс и в грубых ботинках. Какая ирония.

– Если Викторию действительно похитили и держали взаперти, мы должны как можно скорее узнать максимум деталей, и я пущу в ход все методы, которыми владею! – категоричным тоном объявил Максим.

– Я вроде бы не просил у тебя луну с неба. Ты прекрасно понял, о чем речь! – Борис смотрел недобро.

– Это приказ? – с долей изумления поинтересовался Максим.

Павловски разъярился до такой степени, что его грудь под черной ливайсовской тенниской заходила ходуном.

– Ты сидишь рядом только потому, что я согласился на твое возвращение в бригаду, вот и делай, что говорят, и не выдрючивайся!

После того, что нынешняя охрана труда называет burn-out[5], аджюдан Монсо некоторое время отдыхал, нет – отсиживался в запасе. Они с Борисом чуть не подрались, и Максим полагал, что сейчас администрация вернула его в строй, получив согласие младшего лейтенанта. Теперь же он подумал, что стоит поговорить об этом с Ассией, но сразу отмел эту идею и сосредоточился на созерцании елей, зеленеющих по обе стороны извилистой дороги. Его молчание Павловски посчитал согласием, с чем себя и поздравил.

* * *

Стоявший в конце ухабистой дороги дом Савиньи напоминал заштиленный в песках корабль, выброшенный волнами на берег. Росшие вокруг высокие деревья словно бы защищали его и не давали навечно затеряться во влажной тени леса. Машина жандармов проехала мимо черного внедорожника «пежо», который Максим сразу опознал как автомобиль своего дяди, капитана в отставке Анри Саже, бывшего руководителя бригады, где Максим с Борисом теперь служили.

– Какого черта он тут делает? – сквозь зубы процедил Борис.

Максим удивленно вздернул брови. Неужто Борис с Анри так близко знакомы, что напарник тоже опознал его машину с первого взгляда?

– Кто? – спросил он.

Борис выключил двигатель, вылез из машины, дождался, когда подойдет напарник, и ответил:

– Сам прекрасно знаешь кто.

На несколько долгих секунд Максим затаил дыхание: до него дошло, что Павловски много чего от него скрывает.

Они медленно пошли по дорожке к крыльцу и вскоре увидели Жака Савиньи – тот пытался наладить газонокосилку, не желавшую включаться. Травы перед домом не было, остался только захваченный сорняками участочек между деревянными ульями. Отец Виктории махнул им рукой, не удостоив даже коротким приветствием, и вернулся к строптивой косилке.

Максим изумлялся: что творится в голове у этого отца, если он предпочитает стричь лужайку, вместо того чтобы наверстывать десятилетнюю разлуку с дочерью? Впрочем, такие вот простые занятия, каждодневные дела по дому иногда помогают совершенно растерявшимся людям справиться с душевной травмой или избытком эмоций. Возврат к тривиальным обязанностям – единственный способ добиться подобия контроля над ситуацией.

Мари Савиньи встретила жандармов гораздо радушнее, но улыбка не могла замаскировать заплаканное лицо женщины. Максим и Борис согласились выпить кофе, и тут из кухни неожиданно вышел Анри Саже, который пожал им руки, как совершенно незнакомым людям. Осунувшееся лицо отставного капитана было непроницаемым. Он либо блестящий лжец, либо умело скрывает свои эмоции – спасибо профессии и многолетней практике.

По спинке дивана, стоявшего перед камином, рассыпались пряди каштановых волос – Виктория даже не обернулась, услышав, что кто-то вошел. Возможно, ее пугало, что придется снова и снова говорить о мучениях, выпавших на ее долю за последние десять лет?

Мотор косилки устало чихнул и снова затарахтел, стайка воробьев вспорхнула в воздух. В комнате голос Анри нарушил тишину:

– Господа, мы с Мари уйдем в кухню, чтобы не мешать вам общаться с Викторией.

Максим с Борисом неслышными шагами, как коты по гребню крыши, приблизились к молодой женщине.

– Виктория? – Борис обошел диван и встал перед ней.

Она встряхнула головой, как человек, вырванный из сна наяву, встала, скрестив руки под грудью.

– Простите, я… Добрый день.

Максим заметил ее позу, не стал протягивать руку для приветствия и просто улыбнулся. Синергологическая подготовка заставила его провести короткий визуальный осмотр, прежде чем приступить к беседе. Начал он, конечно же, с общего – хотел понять, как она держится, как слушает. Выдвинутые чуть вперед плечи свидетельствовали о робости и подчиненности. Не пропустил он и складку, обозначившуюся под подбородком и характерную для людей, которые часто плакали. В обычное время Максим после этого начал бы изучать внешний облик Виктории – цвет и марку одежды, прическу, макияж или украшения, – однако, учитывая обстоятельства возвращения к родителям, без этого пришлось обойтись.

– Разрешишь присесть рядом? – спросил он, интуитивно перейдя на «ты».

Она еще раз кивнула, и расследователи взяли два бежевых пуфа и устроились напротив. Когда предстоит разговор с потерпевшим, следует находиться с ним на одном уровне – считается, что это создает климат доверия. Борис тихонько вздохнул и начал:

– Не возражаешь, если перейдем на «ты»?

Девушка снова кивнула, и он продолжил:

– Я понимаю, как много тебе нужно нам рассказать, и мы не станем торопиться, а сейчас, если можно, опиши в деталях последние часы перед тем, как ты оказалась здесь.

Виктория тяжело сглотнула и опустила взгляд на свои руки, сцепленные в замок на коленях.

– Я сегодня утром уже все рассказала вашим коллегам, – произнесла она тихо, почти робко.

Борис плавно повернул голову к напарнику, уголок его рта слегка дернулся.

Перед тем как отправить напарников к Савиньи, Ассия Ларше в общих чертах описала обстоятельства дорожной аварии, в которую попали Виктория и подвозивший ее водитель. Она сообщила и о поданных жалобах, добавив, что это не их забота. Максим мысленно отметил для себя, что нужно будет изучить все рапорты коллег, принявших Викторию.

– Нас интересует, что было до того, как ты начала голосовать на дороге, – сказал Борис.

Максим молча наблюдал за Викторией, подмечал малейший жест, чтобы собрать базу жестикуляционных ориентиров. Если жесты повторялись слишком часто, он их отметал как поведенческие привычки, своего рода рефлексы, не поддающиеся интерпретации. Для получения хороших результатов наблюдения за невербальным языком требовалось фиксировать все, что выходило за рамки обыденности и отличалось от этих рефлекторных движений.

Она подняла голову, размышляя.

– Я… Столько всего было… – Ее глаза увлажнились.

Воспоминания переполняли душу – воспоминания о десяти годах крестной муки.

– Будем двигаться назад во времени поэтапно, – очень спокойно произнес Максим, – и тебе не придется выкладывать все одним махом. Сделай глубокий вдох и подумай о том, что происходило прямо перед тем, как ты села в машину. Как ты оказалась у пункта уплаты дорожного сбора?

Виктория пригладила челку и сказала:

– Я шла по лесу.

– Как долго? – спросил Максим.

– Не знаю… Полчаса, может, час…

– А что было до леса?

Максим совершал обратный путь по памяти молодой женщины, подобно Тесею, ведомому нитью Ариадны. Борис принял расслабленную позу, как бы подавая напарнику сигнал: «Ладно, приятель, солируй…»

– Я была в машине, – дрожащим голосом сообщила Виктория.

– Кто-то тебя подсадил? Помнишь где?

Переплетенные пальцы девушки побелели от напряжения.

– Я была в багажнике. Связанная.

Максим и Борис прилагали неимоверные усилия, чтобы не спугнуть ее: они двигались в тумане к краю утеса, до пропасти оставалось несколько шагов.

– Почему? Кто это с тобой сделал? Зачем?

Он сразу пожалел, что задал три вопроса подряд, поняв, что это может спровоцировать у собеседницы страшные воспоминания и настроить против него. Нужно сдерживаться, взвешивать каждое слово, обращаться с Викторией как с раненым животным. Он сразу вспомнил лиса из своего детства – тот угодил в волчий капкан, но не понял, что человек хочет ему помочь. Сейчас Максим разделял с жертвой похищения боль мучительного прошлого, шрамы на ее душе.

– Ну…

Хлопнула входная дверь: вернулся Жак. Виктория вздрогнула, по щеке скатилась одинокая слеза.

– Не торопись, мы подождем… – сказал Максим.

Виктория часто задышала, хлюпнула носом и продолжила:

– Я не знаю, кто запихнул меня в багажник. Наверное, он был с тем… с тем, кто меня… похитил.

Им показалось, что время замерло. Слово прозвучало. Оно содержало в себе чудовищные коннотации, несло с собой такой вал жестокостей и отчаяния, что у Максима оборвалось сердце.

Виктория долго молчала, и воцарившуюся в комнате тишину нарушало лишь дыхание их троих.

Максим осторожно подался вперед, как будто хотел подуть на бесценный кристалл, и прошептал:

– Значит, тебя похитили? И все эти годы ты находилась в плену?

Губы Виктории дергались, из глаз неостановимым потоком текли слезы. Она судорожно вздохнула и часто затрясла головой:

– Да.

9

В одном из частных салонов отеля «Империал Палас», где обосновалась группа журналистов-расследователей Smartmedia, три женщины и один мужчина молча сидели перед своими ноутбуками. Айя дорабатывала статью, покусывая ручку, Камилла грызла ногти на левой руке, а правой листала интернет-страницы, Илена беззвучно повторяла слова песни, звучавшей в наушниках, а Тома, то и дело поддергивая рукава любимой джинсовой рубашки, просматривал заметки о захвате заложников, случившемся несколько часов назад.

Инес Зиглер, в расстегнутом бежевом плаще, ворвалась в комнату как яростный смерч. Под мышкой она держала картонную папку и планшет, в руке – стаканчик кофе. Айя вздрогнула – только что не подскочила, Илена сдернула наушники и захлопнула ноутбук, а Камилла и Тома замерли на стульях, выпрямившись, как примерные первоклашки при виде главной наставницы.

– Итак, – нарушила тишину Зиглер, – не стану скрывать, что хочу побыстрее закрыть историю с захватом заложников.

– Значит, забудем о статье, которую собрались печатать в нескольких номерах? – с досадливым недоумением спросила Айя.

– Именно так. Даем ее в сегодняшний вечерний выпуск и переходим к другим делам! – ответила высокая брюнетка, присев на краешек стола. – Я по горло сыта этими террористическими заморочками. Чтобы не сказать грубее.

– Но на этот раз у нас совсем другой сюжет. Беспрецедентный, – вмешался Тома.

Идеально очерченные брови Инес взлетели, подчеркнув красоту фиалковых глаз.

– Ну давай расскажи, что в нем такого необычного?

Тома откашлялся и заговорил:

– Преступник сделал все, чтобы выставить себя исламистом, которым ни в коем случае не являлся. Мой информатор в службе общей безопасности подтвердил, что у них ничего на него нет. Жалкий тип, давно без работы, вот и слетел с катушек.

– Теперь она называется не так, Тома.

Он пожал плечами.

– Зачем он тогда заявил о «верности делу ИГИЛ»? – спросила Айя, упредив следующий наскок шефини.

– Камилла записала обрывки его разговора с одной из заложниц, какой-то преподавательницей, – ответил Тома, повернулся к коллеге и продолжил: – Поправь меня, если ошибусь, Кам, но в общих чертах так: мужик просто хотел как можно быстрее привлечь к себе внимание, вот и пустил в ход пресловутый «Аллах акбар!», понимая, что журналисты сбегутся со всей Франции.

– Ну и болван! – воскликнула Илена, взмахнув золотистыми косами. – Чтобы привлечь внимание, вполне хватило бы заложников в школе.

Тома воздел руки к потолку:

– Ко мне не апеллируй, я спорить не стану. У того, кто берет в заложники детей, точно мозгов маловато.

– Если вообще имеются! – вмешалась Зиглер.

Раздались смешки, потом заговорила Камилла:

– Преступник безработный, жена от него ушла, забрав ребенка, он много месяцев не платит за жилье. Этой учительнице он признался, что завидует тюремной жизни «всех этих террористов, воров и насильников», а еще сказал, что хочет, чтобы весь мир запомнил его лицо, хоть бы и по такому поводу.

Наступила тишина. День был хмурый, но в высокие окна проникал ослепительный свет, зеленый газон тянулся до берега озера, с поверхности которого только что тяжело взмыли вверх два лебедя.

– Лишняя причина разделаться со статьей сегодня. В свете сказанного, Тома… У нас будет эксклюзив, это пойдет в плюс Smartmedia. Айя, Камилла, будет просто отлично, если вы пришлете мне первый вариант текста до семнадцати ноль-ноль.

– Первый вариант в…

– Первый вариант в понимании Зиглер, – отрезала Инес. – Чтобы осталось поправить лишь пару запятых.

Тома резко закрыл ноутбук и сухо хлопнул в ладоши.

– Освобождаем номера и по домам? – спросил он с широкой улыбкой.

– Черта с два! – рявкнула Инес, подняв вверх палец с идеальным маникюром (предмет зависти Камиллы). – Здесь нас ждет другое дело, гораздо интереснее.

Журналисты обменялись удивленными взглядами. Илена и Айя выглядели озадаченными, а вот Тома был явно обеспокоен, прикидывая, под каким соусом их сожрет эта хищница. Ему нравился комфортабельный отель и сногсшибательный вид с балкона номера, но он слишком хорошо знал Зиглер, понимал, что от этой акулы может достаться и чужим и своим, и жалел, что пообещал новой подружке, что они поужинают вечером в Париже.

– Виктория Савиньи, – объявила Инес. – В две тысячи девятом бесследно исчезла, расследование много лет топталось на месте, жизнь шла своим чередом, фактов много, а толку ноль. Рассматривались все гипотезы, но никто не мог сказать, почему и каким образом пятнадцатилетняя девочка бесследно испарилась средь бела дня. И вот, не далее как сегодня утром, после одиннадцати лет неизвестности, она появилась из ниоткуда.

Инес расхаживала вокруг стола, стуча шпильками, и слушателям казалось, что она рассчитала количество слов, чтобы конец фразы точно совпал с возвращением в исходную точку, к стулу. Она не торопясь села и оглядела свою команду, уделив каждому несколько секунд.

– Остаемся, все отсматриваем, переворачиваем каждый камень, вытаскиваем все бумажки из всех мусорных баков. Я хочу знать все! Мы на пороге крупного дела а-ля Наташа Кампуш. По счастливой случайности мы оказались здесь в нужный момент, хотя я, как вам известно, в случайности не верю. Камилла, с тебя все, чем можно соблазнить эту Викторию Савиньи, чтобы она пошла на контакт. Мне нужен договор со Smartmedia на публикацию, я хочу права на эксклюзивные интервью, а если понадобится – и права на фильм!

– Ее держали взаперти одиннадцать лет? Она сбежала? – спросил Тома тоном, в котором восторг смешивался с недоумением.

– Именно так, – подтвердила Инес.

– Это сильно! Если похититель на свободе, значит открыто дело? Откуда ты все узнаёшь?

Инес протянула руку к его чашке и сделала глоток кофе. Тот успел остыть, но она не разозлилась, выпятила роскошный бюст и сказала, одарив Тома ослепительной улыбкой:

– У меня свои источники.

10

Старший сержант Ахмед Буабид и аджюдан Эмма Леруа сели в служебную машину и отправились в бригаду, куда попала Виктория после автомобильной аварии. Здесь она дала первые показания младшему лейтенанту Робье, и в результате Жеральд Дюплесси, согласившийся ее подвезти и подавший на девушку жалобу, был задержан.

Эмма предложила Ахмеду сесть за руль (он счел это приказом), а сама уткнулась в экран смартфона.

– Все еще торчишь в «Тиндере»? – дружески поинтересовался сержант, и его голос перекрыл звук радио.

Она улыбнулась, не отводя взгляда от экрана:

– Не угадал! Я разгадываю кроссворд.

– Не надоело? Занимаешься этим, как только выдаются пять свободных минут. Мы вот действительно отдыхаем, выходим проветриться. А ты остаешься в офисе, сидишь на стуле как приклеенная.

– Ладно, извини, ты прав, – сказала она, убрала телефон в бардачок, как будто он вдруг обжег ей ладонь, повернула голову к напарнику, взмахнула густыми ресницами и жеманно попросила:

– Расскажи мне о себе, Ахмед.

От его веселого хохота вся машина содрогнулась. Они пока не достигли такого взаимопонимания, как с Максимом, однако после прихода Бориса и смены напарников, проведенной Ларше, Эмма постаралась лучше узнать Ахмеда и начала его ценить. Этот добросердечный, сдержанный, даже робкий любитель английского бокса рос с четырьмя сестрами, что частично объясняло, почему ему комфортнее с Эммой, чем с дуэтом Тома де Алмейдой и Патриком Гора. Последние вдвоем составляли больше двухсот кило мускулистой плоти.

Внезапно Ахмед насторожился, как охотничий пес, прислушался, выключил радио и понял, что́ его встревожило. В бардачке тихо вибрировал телефон Эммы.

– Кажется, тебе звонят.

Она поспешила ответить.

– Попрошу без секс-намеков, Максим, ты на громкой связи, Ахмед рядом, – сказала она, кладя гаджет на приборную панель.

Раздавшийся в ответ звук напоминал то ли вздох, то ли смех.

– Вы едете к Робье?

– Так точно.

– Окажите мне услугу.

Эмма нахмурилась. Подобные просьбы от Максима часто подразумевали нарушение процедуры.

– Слушаем тебя, – ответила она.

– Мы беседуем с Викторией, она не идет на контакт, все время касается пальцами шеи. Попросишь ее вспомнить что-нибудь неприятное, сложное – и жест повторяется. Что-то вроде тика. Я подумал, может, она носила цепочку или медальон.

Он сделал паузу, и Ахмед вопросительно вздернул брови.

– Поинтересуйтесь у тамошних жандармов, не находили ли они чего-нибудь такого. Лучше всего было бы обыскать машину, но…

– Не беспокойся, все сделаем, – пообещала Эмма.

– Было бы здорово, спасибо, держите меня в курсе.

Ахмед убедился, что Максим дал отбой, и спросил с некоторой опаской:

– Что еще придумал наш менталист?

– Буабид, перестань! – осадила его Эмма.

– Да ладно, я знаю, он твой протеже, но, между прочим, он уже совершеннолетний. Пусть хотя бы нос сам утирает.

Она похлопала его по плечу, а он недовольно отпихнул ее руку и глянул то ли с иронией, то ли с хитрецой. Напарница улыбнулась в ответ, села поудобнее и, глядя в окно, задумалась о чем-то своем.

Через несколько секунд она вдруг схватила телефон, нашла что-то в контактах и заговорила:

– Добрый день, это аджюдан Леруа, жандармерия Анси. Я направляюсь к вам, чтобы задать вопрос одному из ваших задержанных. А как вы поступили с машиной, попавшей в аварию?

Выслушав короткий ответ, она поблагодарила, вывела на экран навигатор и скомандовала:

– Первый поворот налево, да, здесь!

– Ты рехнулась? – возмутился Ахмед, обругал водителя, который вознамерился обогнать их, не включив поворотника, а когда с недовольным ворчаньем выполнил указание Эммы, сам заслужил бурное неодобрение других водителей.

– Заедем на спецстоянку, взглянем на эту тачку.

– Это не наше дело, Эмма! Сама знаешь, нельзя…

– Делай, что говорю, – отрезала она тоном, не подразумевающим дальнейшего обсуждения, и ее лицо омрачилось.

Эмма смотрела не на Ахмеда, а в окно, и ему показалось, что температура в салоне внезапно резко упала, но он все-таки рискнул спросить:

– Ты расстроилась?

Она ответила не сразу. Ахмед не знал, что делать дальше, сбросил скорость и решил было остановиться на обочине, но напарница встрепенулась и велела ехать прямо.

– Прости… Тяжелые воспоминания… – Ее голос готов был сорваться.

Она пальцем подхватила крошечную слезинку, не позволив ей выкатиться из уголка глаза.

– Мой брат… – Она откашлялась. – Он погиб в автомобильной аварии… Был в любимой бейсболке, которую я ему подарила, когда… Мне хотелось во что бы то ни стало ее забрать, но мне сказали: «Невозможно, то, что осталось от машины, находится в опечатанном ангаре, должен прийти эксперт…» А на следующий день один из жандармов не побоялся нарушить протокол и вернул мне бейсболку.

Ахмед вздохнул, поджал губы и сказал:

– Командуйте, штурман.

Эмма коротко улыбнулась и опустила голову.

* * *

Сбоку от национального шоссе, за густыми зарослями и ржавой вывеской, на сколько хватало глаз, громоздились каркасы самых разных автомобилей – эдакое кладбище металла и пластика под открытым небом. Ахмед припарковался у высоких белых ворот, тоже проеденных ржавчиной, и они стали пробираться между грузовиками и прицепами эвакуаторов, занимавших площадку у входа. Их встретил высокий парень с короткой стрижкой и трехдневной щетиной, тщетно пытавшийся оттереть грязной тряпкой почерневшие от смазки руки.

– Добрый день! Жандармерия, – уронила Эмма.

Произнесенное слово как по волшебству заглушило все раздававшиеся внутри звуки.

– Вы сегодня утром забрали машину с места аварии, так? – спросила она.

– Да… и не одну… – робко произнес молодой человек.

Ахмед стоял позади Эммы, уперев руки в бока, и озирался, как робот, сканирующий гигантский гараж.

– Белый «фольксваген», – уточнила Эмма.

– А, эта… Там, сзади, – сказал парень и ткнул грязным указательным пальцем в это самое «там».

Эмма крутанулась на каблуках и зашагала.

– Эй, подождите, я не знаю…

– Ты здесь главный? – обернулась Эмма.

– Вообще-то, нет, главный – Серджо, но он на вызове. Может, стоит…

– Как тебя зовут? – перебила его Эмма.

– А… Алексис, почему вы…

– Отлично, Алексис. Я – аджюдан Леруа, он – капрал Буабид. – Она достала из внутреннего кармана куртки удостоверение и показала собеседнику. – Мы только взглянем на колымагу в интересах расследования, твой патрон в курсе, так что не нервничай.

Алексис закатил глаза и пожал плечами:

– Ладно, ладно, без проблем.

Он исчез за капотом машины, и какофония в помещении зазвучала с новой силой.

* * *

– Ух ты! Чудо, что они не погибли, – заметил Ахмед, раскрыв от изумления рот.

В искореженной груде металла с трудом можно было признать автомобиль. Крыша опасно прогнулась сантиметров на тридцать, передок так съежился, что мотор вдвинулся в кабину и оказался между двумя сиденьями, а правое переднее колесо задралось перпендикулярно.

Жандармы молча созерцали этот обломок кораблекрушения.

– По-моему, техосмотр она не пройдет, – с привычной иронией бросила Эмма.

Каждый заклинает судьбу на свой манер, подумал Ахмед, в качестве амулета носивший в бумажнике сложенную пополам фотографию сестер.

– Так, начнем с визуального осмотра, – сказала Эмма. – Ты проверяешь корму, я – нос.

– Ну, если тебе удастся хоть что-нибудь разглядеть, – откликнулся Ахмед.

Он наклонился, обводя взглядом кабину, Эмма вытянула шею, через окно с пассажирской стороны обозрела сиденье и после долгой паузы спросила напарника:

– Результат?

– Внутри все вверх тормашками, на полу бумажки, на заднем сиденье пластиковый пакет. Ветровое стекло разбито, видно плохо. Что у тебя?

Эмма не ответила, заметив среди осколков стекла на коврике под бардачком какой-то желтый блик, наклонилась через раздавленную дверь, едва не порезав живот об острые, как зубы бешеного волка, остатки стекла.

Кончиками пальцев она подцепила тонкую золотую цепочку, напоминающую уснувшую змейку. На ней висел овальный медальон с изображением Пресвятой Девы с надписью «SANCTA INFANTIA»[6] печатными буквами по ободку. Максим был прав: украшение наверняка принадлежит Виктории. Эмма торжествующим жестом вскинула руку с добычей. Ахмед отреагировал спокойнее, бросив:

– О’кей.

– Поехали допросим нашего задержанного, – скомандовала Эмма, обходя машину, чтобы присоединиться к напарнику.

В этот момент она заметила сквозь заднее окно легко узнаваемую картонную коробочку и вгляделась повнимательнее, чувствуя, как от волнения стянуло затылок. Эмма нахмурилась, отпихнула Ахмеда, засунула руку в пластиковый пакет с цветным логотипом АЗС и между пачкой печенья, продырявленной бутылкой газировки и столбиком жвачки нашла жирный липкий чек. Она просмотрела его сверху вниз, и у нее свело челюсть, а кишки завязались узлом. Задержанный соврал, и у Эммы Леруа будет с ним серьезный разговор.

11

Сыщики решили сделать перерыв, чтобы дать Виктории отдохнуть, – если верить ее рассказу о пережитом, она точно это заслужила. Вряд ли кто-то хоть на мгновение сумеет представить этот ужас. Полжизни какой-то псих держал девушку под замком, она пребывала в отчаянии. Однако сейчас нельзя допускать проволочек, надо действовать стремительно: каждая потерянная секунда дает фору палачу. Время не на стороне жандармов, а шансы похитителя растут: он летит вперед со скоростью ста километров в час, а они все еще распутывают узлы и не знают, в какую сторону обратить взгляд. Сутки спустя преступник может оказаться в двух тысячах километров от последнего места, где был замечен. В данном случае прошло от восьми до десяти часов с того момента, как Виктория выбралась из багажника. Максим сделал быстрый подсчет в уме, достал смартфон и открыл «Гугл. Карты». Теоретически получалось, что похититель мог из Франции добраться до Испании, Италии, Польши, Словакии, Сербии, Боснии, Дании или до любой промежуточной страны. Поле вероятностей кружило голову, и Максим сунул смартфон в карман, чтобы заглушить зловредный голос, нашептывавший насмешливые слова.

Жак Савиньи вышел к Максиму и Борису с джезвой в руке. Кухня выглядела старомодной, среди мебели темного дерева сумрак только сгущался. На одной из стен, среди изображений Христа и Пресвятой Девы, висела пробковая доска с фотографиями белокурой, застенчиво улыбающейся девушки.

– Это Виктория? – спросил Максим, ни к кому конкретно не обращаясь.

Хозяин дома подошел к нему, кивнул и спросил бесцветным голосом:

– Еще кофе?

– Спасибо, с удовольствием.

Максим сделал глоток, не сводя взгляда с фотографий, запечатлевших симпатичную девочку-подростка с почти кукольным лицом, довольно пышными формами и золотистыми волосами. За стенкой, в гостиной, на старом неудобном диване сидела другая Виктория – стройная, худенькая шатенка с длинной челкой.

Максим насторожился и незаметно подал знак Борису, привлекая его внимание к этой странности. Они молча переглянулись.

Неожиданно в дверях появился Анри Саже, бросил недобрый взгляд на Бориса и заговорил веско и торжественно, обращаясь к жандармам:

– Не стану вам мешать, господа, делайте свою работу. – Он повернулся к Савиньи. – Мужайся, Жак.

Максим не помнил, как он при встрече обратился к дяде – на «ты» или на «вы», – да это и не имело значения: рано или поздно Борис узнает, что они родственники. А может, уже знает… Незачем хранить секрет теперь, когда Анри вышел в отставку. Ладно, пусть будет «ты».

– Я тебя провожу.

– Пожалуй, присоединюсь к вам, хочу продышаться. – Борис двинулся следом.

Они пересекли прихожую, где висели другие портреты Виктории в детстве, спустились с крыльца и ступили на покрытую росой свежескошенную траву. Борис достал телефон и отошел, Анри и Максим не торопясь шагали к машине, и как только они оказались вне зоны доступа Павловски, Саже вполголоса спросил у племянника:

– Блондин не слишком тебя достает?

Максим кинул на коллегу быстрый взгляд через плечо и ответил:

– Он до ужаса прямолинейный, этакий крючкотвор, но сыскарь хороший.

– Не позволяй ему совать нос в твои дела, Максим.

– Он выше по званию, Ассия сделала нас напарниками, придется привыкать.

Дойдя до своей машины, Анри повернулся к племяннику:

– Тебе известно, что…

– Что ты здесь забыл, Анри? – резко перебил его Максим.

Седовласый бывший сыщик закатил глаза, потом обхватил Максима за плечи сильными руками.

– В две тысячи девятом, в год исчезновения Виктории, я руководил бригадой, много дней общался с ее родителями и все время боялся момента, когда придется сказать, что их дочь так и не нашли, а следствие приостановлено. Меня это раздавило, мой мальчик, ты даже представить не можешь насколько.

Саже помолчал, посмотрел зелеными глазами в черные глаза Максима.

– Когда выяснилось, что девушку зовут Виктория Савиньи, Робье позвонил мне, и я сразу поехал к ее родителям.

Максим пытался осмыслить дядины слова; в голове царил хаос. Он вспомнил о сестре, и ему до ужаса хотелось рассказать Саже об Элоди, но сначала нужно выяснить, почему она вернулась. Еще неизвестно, застанет ли он сестру дома. Расследование важнее всего.

– Ты ведь сегодня видел Викторию? – спросил он. – У тебя наверняка сохранились фотографии тех лет? В доме Савиньи их полно. Теперь девушка выглядит совсем иначе, это невозможно не заметить. А что, если Виктория, которая находится сейчас в доме, – не та, которая пропала много лет назад?

Анри тяжело вздохнул, открыл дверцу, сел в машину и опустил стекло.

– Не знаю, Максим, ничего я не знаю. Похоже, сегодня возможно все.

* * *

Жеральд Дюплесси вернулся в кабинет для допроса. Часы, проведенные в камере, истощили его терпение. Повязка, прикрывающая глаз, запачкалась, придав ему облик солдата, раненного на поле боя. Снежно-белые стены, освещенные больничным светом неоновых ламп, отчетливо намекали на палату военного госпиталя. Сидевшая напротив Эмма перечитывала показания Дюплесси, Ахмед стоял, скрестив руки на груди, и сверлил задержанного мрачным взглядом.

Внезапно Эмма хлопнула папкой по столу и резко отъехала назад на стуле.

– Ладно, будем разбираться поэтапно и во всех подробностях.

Дюплесси нервно дернул головой, раздраженно выдохнув. Он не понимал, почему снова должен оправдываться. В конце концов, в этой истории он – пострадавшая сторона. Да еще и бабу-сыскаря прислали, тут уж точно добра не жди. Он считал, что, после того как возникло гребаное движение #MeToo[7], слово мужчины в делах о сексуализированном нападении ничего не стоит – мужчину слушают в последнюю очередь. Действительность между тем свидетельствует об обратном: во Франции ежегодно совершается сто тысяч изнасилований (вместе с попытками), а обвинительных приговоров выносится чуть больше тысячи. Движение, зародившееся в соцсетях, дало свободу высказывания, но обеим сторонам непросто было принять инерцию реальности.

– Я вас слушаю, – объявила Эмма.

– Все уже зафиксировано на бумаге, – не скрывая досады, ответил Жеральд.

– Я хочу это «все» услышать в вашем изложении. Сами знаете, жандармы глуповаты, иногда приходится повторять нам по два раза.

Мужчина не купился, но убрал с лица недовольное выражение.

– Эта девушка голосовала, нам оказалось по пути, мы ехали почти час, она делала мне авансы, а потом слетела с катушек, плеснув мне в рожу горячим кофе… – сказал он и указал пальцем на повязку. – Вот я и потерял управление.

– У нее в руке был стаканчик с кофе? Появился как по волшебству или у нее с собой был термос? – тоном наивной простушки поинтересовалась Эмма.

– Я сам ее угостил – купил на заправке.

– Надо же, какая галантность! Ладно, продолжим. Значит, она голосовала и вы ее подобрали, а что потом?

– В каком смысле?

– Вы поехали за кофе?

– Да нет же! – выдохнул Дюплесси, сгорая от желания закончить неприятный разговор. – Она сказала, что ей нужно в Тон, я ответил, что могу немного подвезти, и она села. Минут десять или пятнадцать мы болтали, потом она вроде бы заснула. Во всяком случае, умолкла. А через полчаса, не больше, я остановился на заправке, чтобы…

– Зачем вам надо было в Тон? – неожиданно вмешался Ахмед.

Ну вот, теперь за меня возьмется араб, подумал Жеральд. Он ясно видел, что легавые с ним играют, хотят вывести из равновесия, но сдаваться не собирался.

– Я не говорил, что еду в Тон. Сказал: «Нам по дороге…»

– Теперь понятно. Так куда же вы направлялись? – Ахмед был вполне приветлив.

Жеральд почесал макушку:

– В Анси. Я распространяю пищевые добавки, у меня были назначены встречи.

– Не очень-то по дороге, – встряла Эмма.

– Оттуда, где я ее подхватил, можно проехать и через Тон…

– Ничего себе крюк! Непрактично ехать в город по горным дорогам, вам так не кажется?

Мужчина опустил плечи и мешком осел на стуле.

– Ладно, ладно, я хотел проявить участие. Девчонка выглядела потерянной, а ближним надо помогать. Да если бы я ее не посадил, она бы до сих пор маялась на обочине!

– Зато вы вовремя попали бы на деловую встречу.

Одна из неоновых трубок мигнула, погасла и снова зажглась. В комнате повисла тишина.

– Перерыв на кофе случился до или после «авансов»? – сменила тему Эмма, вытянув шею, как готовая напасть хищница.

– Что… О чем вы?

На лице задержанного появилось странное выражение. Будь в допросной Максим, он бы его разгадал.

– Вы сказали, что девушка делала вам авансы. До или после заезда на заправку?

– Да какое это имеет значение? Не помню! Может, до, может, после, а может, и до, и после…

– Вы показали, что после того, как девушка села в машину, вы проговорили с четверть часа, а потом она уснула. Так когда же были эти самые «авансы»?

– Ну… Думаю, после.

– Думаете или уверены? – грозно спросил Ахмед.

– После! В тот же момент она передумала и плеснула в меня горячим кофе.

Эмма снова откинулась на спинку неудобного стула. Пристально глядя на задержанного, она привычно ловкими движениями поправила косу.

– Вы планировали трах? – продолжила она.

– Что-о-о?

На этот раз изумление Дюплесси было совершенно искренним.

– На назначенной в Анси встрече вы планировали иметь сексуальный контакт?

– Да что вы себе…

– Отвечайте на вопрос – он простой, как трусы!

– Я действительно не понимаю…

Эмма повернулась к Ахмеду:

– Ты вот намерен с кем-нибудь перепихнуться ближе к вечеру?

– Как тебе сказать… Нет, – невозмутимо ответил Буабид, совершенно не понимая, чего добивается напарница.

Эмма снова посмотрела на задержанного:

– Сами видите, вопрос простой. Повторяю: на встрече в Анси вы планировали сексуальный контакт?

– Нет, – едва слышно ответил Жеральд.

Эмма вытащила из кармана смятую бумажку – кассовый чек, который днем нашла в машине Дюплесси, положила его на столешницу и припечатала ладонью. Стол жалобно скрипнул. Всем троим показалось, что звук отражается эхом от стен целую вечность.

– Не хотите объяснить, для чего человек, подсадив попутчицу, покупает презервативы?

Эмма почти выкрикнула эти слова, обвиняющим жестом ткнула пальцем в строчку чека, и ее глаза гневно сверкнули: кассирша пробила Дюплесси упаковку из двадцати презервативов. Застигнутый врасплох Жеральд застыл, изумленно разинув рот, но тут же понял, что влип, попытался взять себя в руки и начал оправдываться:

– Я ведь сказал, она сама первая начала, я решил, что…

– Все, довольно! Хватит с нас твоей брехни! – взревела Эмма.

Ахмед молча поднял брови. Напарница перешла с задержанным на «ты» – сейчас она сожрет его с потрохами.

– Ты рассказал, что она уснула, что ты остановился на заправке, где купил ей кофе. Не виляй и не морочь мне голову. Резинки просто так, на всякий случай, не покупают. Ты что, ясновидящий? Предугадал, что она захочет перепихнуться в твоей жалкой тачке на обочине?

Жеральд в энный раз дотронулся до повязки, как будто допрос оживил воспоминания и его лицо снова ожгло огнем. Эмма заметила на его левом безымянном пальце белую полоску – след от обручального кольца, которое он наверняка снимал, когда отправлялся колесить по дорогам Франции, далеко от семейного очага.

Она решила рискнуть:

– Что об этом скажет твоя жена? Решит, что ты затариваешься презиками и балуешься с автостопщицами?

Жеральд поплыл, закрывая лицо трясущимися ладонями. Эмма встала и кивком позвала за собой напарника.

– Сейчас сюда придет кто-нибудь из местных жандармов, – холодно бросила она Дюплесси. – Советую забрать жалобу. Как бы то ни было, мы с тебя не слезем: ты под подозрением в рамках расследования похищения и насильственного удержания человека.

12

Максим вернулся в пустую гостиную. С крыльца доносились голоса Бориса и супругов Савиньи. Виктория ушла в ванную, чтобы привести себя в порядок перед следующим раундом. Монсо был один, и его вдруг осенило: нужно аккуратно пристроить смартфон между фигурками святых и рамкой с фотографией на тяжелом комоде справа, чтобы в кадр попала та часть комнаты, где состоится беседа с девушкой. Выполнив задуманное, он отступил на несколько шагов, убедился, что телефон не видно, и перевел взгляд на фотографии. Жак Савиньи с ружьем в руке позировал с друзьями-охотниками у туши убитого оленя, перед деревянной хижиной в лесной чаще. В горле у Монсо появился комок. Прекрасное, величественное и гордое животное, полное жизненной силы, никому не сделавшее зла, стало жертвой кучки кровожадных мужчин, почему-то считающих охоту благородным видом спорта. Максим был убежден, что индивидуум, равнодушный к мысли о том, что его поступки могут кого-то заставить страдать или даже стать причиной чьей-то смерти, легче переходит к агрессии и способен совершить кровавое преступление. Подобные мысли очень мешали сохранять беспристрастность, предписанную тем, кто охраняет закон, и отрицали презумпцию невиновности. Увы, реальность часто их подтверждала.

Дверь скрипнула и закрылась, голосов стало не различить. По кафельному полу холла кто-то прошел; Максим, включив режим полета, нажал на экран, чтобы запустить запись, и быстро убрал руку.

– К нам гости! – сообщил Борис с другого конца комнаты.

Максим нахмурился, и напарник счел нужным пояснить:

– Я только что заметил в конце дороги белый фургон с логотипом Smartmedia. Нужно оградить периметр лентой.

Максим гадал, как журналисты узнали о возвращении девушки. Эти проныры все время нас обгоняют. Мы напоминаем неповоротливых коров, которые пасутся на лугу и равнодушно наблюдают за металлическим чудищем, стремительно проносящимся мимо

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кристиан Чарльз Филипп Бейл (р. 1974) – британский актер, лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус», известный широтой своего артистического диапазона и способностью к физическим перевоплощениям. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Во Франции после третьего класса коллежа, в четырнадцать лет, учащиеся получают диплом и выбирают дальнейшую специализацию.

Вернуться

3

«Poker Face» – композиция с первого альбома американской поп-звезды Леди Гага «The Fame» (2008).

Вернуться

4

Наташа Кампуш (р. 1988) в марте 1998 года была похищена неким Вольфгангом Приклопилем, который около восьми лет держал ее в маленькой потайной комнате на глубине 2,5 метра под землей. В 2006 году ей удалось бежать, а ее похититель покончил с собой.

Вернуться

5

Выгорание (англ.).

Вернуться

6

«Святое младенчество» (лат.), иначе – маленькие дети. Христос говорил: «Позвольте маленьким детям приходить ко Мне» (Мф. 19: 14).

Вернуться

7

Движение #MeToo – широкая общественная кампания против сексуального харассмента и культуры изнасилования, набравшая обороты в соцсетях в 2017 году и открывшая миру глаза на прежде замалчиваемые масштабы проблемы.

Вернуться