Битвы за правду
Исторические миниатюры
Михаил Андреев-Амурский

© Михаил Андреев-Амурский, 2025

ISBN 978-5-0050-0003-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Гуманист в эпоху крови

Бартоломео де Лас Касас, писатель-гуманист эпохи Возрождения

…Ранним августовским утром 1502 года, когда над волнами Атлантики блеснули первые лучи солнца, от пирса, заставленного ящиками с рыбой в гавани Палое, недалеко от Севильи, отплыла флотилия из трех каравелл, взяв привычный курс на юго-запад. Пассажиром одной из них был неприметный юноша, по виду студент, с интересом оглядывавший всё происходящее живыми карими глазами. Так начался путь в истории выдающегося гуманиста, обличавшего зверства конкистадоров, епископа Бартоломео де Лас Касаса.

Будущий защитник индейцев покорённой Америки родился 11 ноября 1474 года в семье известного севильского судьи Педро де Лас Касаса. Семья Бартоломео не отличалась знатностью, а злые языки даже поговаривали, что дон Педро происходит из новообращённых в христианство евреев. Всё же его отца можно было назвать богатым – участвуя во втором плавании Колумба, он привёз из Нового Света немало золота.

Кроме денег, он привез с собой нескольких индейцев араваков, сделав их слугами, а одного, самого смышлёного, дон Педро даже приставил воспитателем к Бартоломео, давая своему сыну первые уроки рабовладения.

Бартоломео было восемнадцать лет, когда Колумб в 1492 году открыл Новый свет, впоследствии названный Америкой. Пылкий студент университета в Саламанке, влюбленный в городскую красавицу Беатриче, не мог тогда и подумать, что ему предстояла жизнь, полная опасностей, угроз врагов и инквизиции, неукротимой борьбы за интересы и права индейцев.

Общение с индейцами, их рассказы заронили в душу Бартоломео идею стать миссионером в Новом свете, привести туземцев к христианству. Его первая экспедиция в Америку состоялась под началом известного в то время коррехидора Николаса де Овандо, королевского представителя на завоёванных землях, который, не стесняясь, насаждал с помощью обмана, огня и меча испанское правление на Карибах. Бартоломео, как миссионеру, поручили посадку на корабли и отправку индейцев в качестве рабов в Европу, тем более что на Гаити он унаследовал от отца земельные владения и рабов. Вчерашний студент-богослов, постигший культуру индейцев еще в Испании, став невольным свидетелем самых разных зверств, возмутился до глубины души и проникся идеей остановить эти ужасные злодеяния.

В отличие от Колумба, твердившего, что индейцы – низшие существа, Святой Престол убеждал, что они – потомки общечеловеческих прародителей и им следует возвещать веру Христову точно так же, как это делалось в других языческих странах. Но в реальности Конкиста быстро превратила коренных жителей Нового Света в рабочий скот. Захватчики, устремившиеся на запад, чаще были военными, отвыкшими за годы борьбы с маврами от мирного труда. Грубые, жестокие и циничные, очерствевшие в ходе войн Средневековья, они пришли в Америку, по выражению Лас Касаса, «с крестом в руке и ненасытной жаждой золота в сердце».

Поэтому миссионер Бартоломео понял, что остановить потоки индейской крови ему одному будет просто невозможно. После восьми лет скитаний по островам и крепостям Нового Света в 1506 году он вернулся в Испанию для получения сана священника, наивно полагая, что это позволит ему лучше защитить несчастных индейцев.

Вернувшись на Гаити, Лас Касас нашёл здесь сторонников своих идей по защите индейцев. Это он понял, оказавшись 30 ноября 1511 года на воскресной службе в местном храме Санто-Доминго. Богослужение совершали приехавшие из Саламанки монахи доминиканцы, на нём присутствовали сын Колумба адмирал Диего, местная испанская знать. Взошедший на кафедру монах в поношенной черно-белой рясе – отец Антонио де Монтесинос – обратился с проповедью к молящимся, взяв в качестве темы слова наставника покаяния – Иоанна Крестителя: «Я – глас вопиющего в пустыне». Незаметно проповедь превратилась в гневное обвинение.

Когда проповедник умолк, в храме повисла гнетущая тишина. Звучавший голос священника показался многим гласом Страшного суда. Теперь возмущению прихожан не было предела: задеты их кровные интересы! А монах и его спутники тихо удалились. Жестокости была объявлена война. Сцену эту детально и живо описал сам Лас Касас, бывший ее свидетелем. Скорее всего, именно тогда в его сознании вспыхнул вопрос: «А законна ли сама Конкиста и дела её участников?» Но через три года, во время сопровождения карательного отряда на Кубе, он убедился: Конкиста —неправое дело, испанцы своими действиями унижают христианскую веру, а индейцы – несчастные жертвы произвола и жестокости.

Открыто выступать против короны и конкистадоров священник-вольнодумец не смог. Он стал бороться проповедями. В них он все чаще говорил, что колонизаторы должны относиться к индейцам, как к братьям и отказаться от рабства. Эти речи падре вызвали негодование конкистадоров. В папскую курию на него посыпались жалобы и доносы…

Лас Касас решил наступать – он отказался от своих земельных владений. А прибыв в Испанию в сентябре 1515 г., осмелился доказывать королю свою правоту в защите индейцев от истребления. Часть придворных – архиепископ Севильский Диего, регент Адриан и кардинал Испании Хименес – поддержала отца Бартоломео, одобрив его заступничество за индейцев. Кардинал даже назначил Лас Касаса экспертом по делам коренных жителей Вест-Индии с официальным званием «покровителя индейцев».

Наследник престола дон Карлос после беседы со священником посчитал бесчинства колонистов угрозой интересам метрополии. Так королевская политика и цели Лас Касаса случайно на время совпали: монархия не нуждалась в мёртвых индейцах, ей были нужны налогоплательщики. Но строптивого священника и это не устроило, взгляды отца Бартоломео стали более радикальными. От идеи облегчения участи индейцев он пришёл к мысли о законности военного сопротивления Конкисте, объявив его справедливым делом, так как индейские земли были захвачены силой. «Уроженцы земель в Индиях, – напишет он, – куда мы вступили, имеют право вести против нас самую справедливую войну и смести нас с лица земли. Это право они будут иметь до Судного дня».

Настойчивость Лас Касаса победила – в Америку прибыла комиссия для подтверждения террора против индейцев. Но колонистам тайными упорными интригами удалось её привлечь на свою сторону, и в 1517 году раздосадованный Бартоломео вернулся в Испанию. Убедив короля в верности своих идей, он вместе с другими монахами основал в 1520 году свободное поселение в Вера-Пас, где индейцы трудились на равных правах с испанцами. Потом создал такое же поселение в малодоступной Кумане на берегу Венесуэлы. Но местные испанцы не подчинялись королю, и отряды конкистадоров Гонсалеса де Окампо и Кастельяно жестоко истребили индейское поселение в Кумане и Вера-Пасе. Губернатор отказался мешать им.

Разочарованный в политике, Бартоломео нашёл убежище в монастыре Санто-Доминго, где и написал самые главные трактаты, обличавшие террор конкистадоров. В них он порицал рабство и убеждал монарха начать мирные переговоры с туземцами Вест-Индии. В 1537 году Папа Римский также поддержал идеи Лас Касаса. Авторитет защитника индейцев был так велик, что король Карл V после беседы с ним издал указ об отмене рабства в Перу, а позже подписал закон о реформе крепостного права в Вест-Индии, доставленный Бартоломео в Новый Свет.

Но эти перемены так и не осуществились: служа епископом Чьапаса в Мексике, Лас Касас пригрозил отказом в отпущении грехов испанцам-рабовладельцам, и вскоре от епископа отвернулись и колонизаторы, и духовенство, а через год и сам король забыл «апостола индейцев». Несмотря на угрозы инквизиции и крупной испанской знати, отец Бартоломео открыто и дерзко выступил в 1550 году, победив в диспуте при дворе короля сторонника колонизаторов Хуана де Сепульведу. Благодаря поддержке Лас Касаса законы против крепостного права в Новом Свете были приняты вновь. И до своей смерти в 1566 году Бартоломео де Лас Касас активно защищал права индейцев, всеми способами пытался повлиять в лучшую сторону на судьбу коренных народов Америки.

Султан-звездочёт

Султан Улугбек, внук Тимура, выдающийся астроном Возрождения

Октябрь 1449 года в Самарканде выдался ветреным. Рваные тёмные облака закрывали яркие звёзды в бездонном небе. Ветер судорожно трепал голые ветви деревьев, вихрился мелкой пылью на дорогах. Несколько вооружённых всадников остановились возле крайнего дома в кишлаке недалеко от города и крадучись пробрались в жилище. Вскоре двое воинов вывели из дома старика со скрученными за спиной руками и потащили его к ближайшему арыку. Он бормотал молитву, но не смог сосредоточиться. Упав на колени возле потока воды, несчастный приоткрыл глаза, и последнее, что он увидел в своей жизни, были блеснувшие в водных струях яркие звёзды, погасшие под ударом сабли.

Так от рук наёмных убийц погиб султан Маравеннагра Улугбек, астроном, математик, энциклопедист, известный далеко за пределами своей области…

Любимый внук Тамерлана, он всегда находился с ним в боевых походах, радовал своего знаменитого деда талантами и способностями. Улугбек рано научился читать и коротал время за книгами, множество которых везли в обозе, общался с незаурядными личностями: мастерами, поэтами, учеными, следовавшими за войском.

Вечерами, лежа на кошме у костра, он глядел в черное небо с мерцающими звездами, пытаясь понять, как устроен мир. Кто знает, может, именно тогда у него зародилась страсть к астрономии?

В 1409 году 15-летний Мухаммед-Тарагай Улугбек волей отца Шахруха стал править целой страной – Маравеннагром со столицей в Самарканде. Придворные льстецы твердили: он должен возродить империю, созданную его великим дедом. Однако, провалив поход на север против узбекских племен, молодой правитель охладел к военному делу и занялся научными занятиями. Это оттолкнуло от него улемов – религиозных деятелей, ожидавших, что новый султан станет больше заботиться о мечетях и богословии, а не науке.

Внук Тимура, как и дед, продолжал строить гостиницы, бани, разбивать сады и виноградники. Но самым главным делом Улугбек считал создание вблизи столицы на холме Кухак астрономической обсерватории, равной которой тогда в мире не было. Ее центральное круглое трехэтажное здание уже тогда поражало своими размерами: высотой с 10-этажный дом (30м) и диаметром в 46 м. Горизонтальный круг для определения азимута светил имел диаметр 10 м, радиус окружности вертикального квадранта, наполовину заглубленного в землю, достигал 40 м, длина дуги – 63 м. Сориентированный с юга на север точно по меридиану, прибор, вырубленный из камня в скале на глубине 11 м, представлял собой вертикально установленную четвертую часть круга с двумя мраморными разделенными на градусы дугами. По обе стороны от квадранта имелись помещения для наблюдения за небесными телами, положение которых на небосводе учёные фиксировали с большой точностью.

Астрономические наблюдения стали настоящей научной страстью Улугбека, и он принимал самое активное участие в них, так как все любил делать сам. Например, помогал строить медресе, участвовал в военных походах (как правило, неудачных), обожал охоту, обильное застолье, хорошее вино, красивых женщин (у него было пять жен и шесть наложниц) … Сотканный из противоречий, султан Маравеннагра был человеком своего жестокого времени. Он не был тираном, но нужды народа его не волновали. И у своих подданных Улугбек не пользовался большой любовью. Далеко не все деяния учёного султана были оправданны. Разве не его именем брошенные на усмирение бунта воины грабили кишлаки вокруг Герата? Разве не по его указам облагались непомерными поборами дехкане? Это ему потом было стыдно за то, что на глазах у почтенного астронома Кази-заде Руми при строительстве обсерватории он избил плетью каменщика, возроптавшего на тяжкий труд и скверную пищу.

Занятый наукой, султан не смог воспитать своего старшего сына Абдал-Латифа, ставшего под влиянием придворных мулл его основным врагом, готовым поднять меч на отца в борьбе за власть.

Улугбек наблюдал за жизнью звёзд в обсерватории, делая настоящие открытия, равных которым мир тогда, да и сейчас, не знал. Он измерил положение более тысячи небесных светил. Эти данные составили основу научного труда огромной важности – «Новых астрономических таблиц» («Зидж-и джедид-и Гурагони») – каталога 1018 звезд, не только содержащего данные по светилам, но и рассматривающего различные летосчисления, методику астрономических наблюдений и вычислений. Учёный изложил теорию движения Солнца и планет (по Птолемею), показал, как вычислять моменты затмений Солнца и Луны. Есть и раздел, посвященный астрологии. В трактате Улугбека впервые очень точно указаны астрономические данные Земли – лучшие для всего периода дотелескопической астрономии.

Тем временем число врагов росло. Улемы султанского двора во главе с популярным в народе шейхом ходжой Ахраром – главой дервишского ордена накшбендиев – настраивали горожан против султана. Не было ни одного дня, чтобы на базарной площади, вертясь в бешеной пляске среди жаркой пыли, дервиши не призывали кары Аллаха на голову нечестивого книжника, посягнувшего на святая святых – небо. А в мечетях уже не было пятничного намаза, когда бы имамы не обращались к правоверным с призывом: «Султан – тень Аллаха на земле, но Мирза Улугбек изменил заветам деда своего, Тимура. Тамерлан ценил служителей веры истинной, а его внук нас унизил! Он выбрал путь еретиков». С нескрываемой злобой ему припоминали всё, что нарушало основы ислама, даже еретическую, по мнению учёных имамов, надпись на дверях бухарского медресе: «Стремление к знанию является обязанностью каждого мусульманина и мусульманки».

Занимаясь наукой, Улугбек не обращал внимания на подозрительную возню придворных. Его больше заботили отношения со старшим сыном Абдал-Латифом, который всё больше проявлял ненависти к нему, подозревая большую привязанность отца к младшему сыну Абдул-Азизу.

После смерти отца Шахруха в 1447 году Улугбек стал главой династии Тимуридов, и отношения между сыном и отцом обострились до предела. Мгновенно вспыхнула испепеляющая обоих вражда, быстро перешедшая в войну. Осенью 1449 г. армия Улугбека была разбита, и он бежал с поля боя вместе с младшим сыном Абдал-Азизом. А когда султан появился под стенами Самарканда, жители города, находясь под сильным влиянием имамов и дервишей, отказались открыть ворота своему повелителю, выдав тем его самым сыну-врагу.

Четыре десятилетия трудился султан Улугбек для блага Мавераннахра, но под давлением невежественных мулл был вынужден отречься от престола. Он просил сохранить ему жизнь, обещая в дальнейшем заниматься только наукой. Условия были приняты, но всё же для видимости бывшему монарху цинично предложили совершить хадж в Мекку для очищения от грехов. Улугбек не знал, что накануне на тайном совете мулл в присутствии старшего сына было решено его убить. Вечером 27 октября 1449 года Улугбек выехал из Самарканда и заночевал в ближайшем кишлаке, где был схвачен и убит.

Спустя три дня отцеубийца Абдал-Латиф без суда и следствия умертвил своего младшего брата Абдал-Азиза. Злодей не прожил и полугода – через пять месяцев был убит стрелой из засады воинами Улугбека. Голову убийцы выставили на шесте возле медресе, построенном султаном. Тело султана было с почестями похоронено в Самарканде рядом с Тамерланом в мавзолее Гур-Эмир.

Обсерватория существовала, но учёные Улугбека, опасаясь преследований, выехали из страны. Лучший ученик астронома, Али Кашчи, под видом паломника в Мекку покинул Самарканд, захватив с собой главный труд султана-ученого «Новые астрономические таблицы» («Зидж-и джедид-и Гурагони»). В Стамбуле Али перевёл рукопись на арабский язык и подарил Мехмеду II. «Таблицы» Улугбека, весьма точные для своего времени, быстро разошлись на Востоке и в Европе, где были напечатаны три раза. К сожалению, от всего научного наследия Улугбека-энциклопедиста сохранился только его звёздный каталог да развалины его обсерватории, ставшие памятником его смелой мысли.

Врач, опередивший время

Андрей Везалий, выдающийся врач эпохи Возрождения

…Глухой осенней ночью, когда на узких улицах Лувена, маленького городка в средневековой Фландрии, затихли шаги патрульных солдат, к рыночной площади тихо скользнула худощавая фигура. Подобравшись к виселице с повешенным, человек выждал момент и незаметно для караульного снял тело казнённого. С жуткой ношей на плечах похититель удалился на окраину города, где в небольшом домике при тусклом свете свечи принялся препарировать труп, тщательно зарисовывая результаты своего труда. Этим человеком был средневековый хирург Андрей Везалий.

Семья Андрея Везалия, родившегося в 1514 году в Брюсселе, была тесно связана с медициной – отец был придворным аптекарем, а дед – врачом. Поэтому Везалий с юных лет наблюдал многие проблемы медицинской науки Средневековья и дал обет их решить. Обучаясь врачебному делу в Лувенском и Парижском университетах, он понял, что устаревшими методами Галена болезни человеческого тела не излечить. Запрет церкви на вскрытие человеческого тела заставил Везалия практиковать исследования на похищенных телах казнённых.

Он был глубоко верующим человеком и, по свидетельству друзей, принимавших участие в таких делах, перед каждым вскрытием горячо молился, обращаясь к Богу. Этим он просил прощения за то, что в интересах науки искал в смерти людей тайну жизни.

Так, украдкой практикуясь на трупах, Везалий создал первый в Европе анатомический препарат полного скелета человека, что явилось настоящим потрясением для множества возненавидевших его врачей и, главное, для церковной инквизиции. Святой престол стал получать всё больше доносов на строптивого медика, который совершенно не боялся религиозных запретов, вскрывал человеческое тело, нарушая главные Божьи заповеди.

И всё же большие знания и опыт, обретённые таким путём, позволили ему получить в 1537 году докторскую степень. Однако открытые подозрения папской инквизиции в ереси заставили Андрея Везалия уехать в Венецию, правительство которой, поощряя развитие наук о природе, привлекало молодых ученых для работы в Падуанском университете. Блестящий врачебный талант Везалия привлек внимание венецианского Сената, и двадцатидвухлетнего учёного приняли на кафедру хирургии с обязанностью преподавать анатомию.

Во время чтения лекций, на которые, к неудовольствию профессоров, толпами сбегались студенты с других факультетов, он демонстрировал потрясённым зрителям анатомические таблицы, срисованные с препаратов мёртвого тела, объясняя, правда, их происхождение Божьим провидением.

Эти рисунки уже в следующем, 1538 году он и решил напечатать, несмотря на предостережения друзей о пристальном внимании к нему суда инквизиции. В своих лекциях Везалий старался по возможности следовать учению Галена, но на основании собственных наблюдений, полученных при вскрытии трупов, все чаще делал вывод, что многие сведения древнеримского хирурга, не имевшего доказательств в виде препаратов человеческого тела, ошибочны.

Везалий понял значение анатомического рисунка и приступил к созданию оригинального иллюстрированного руководства. Он считал, что включенные в книги рисунки «способствуют пониманию вскрытий и представляют взору яснее самого понятного изложения».

Середина XVI века стала для Европы не только временем жестоких войн, эпидемий, но и эпохой Возрождения, в которой яркой звездой блеснул этот неизвестный до того времени врач. Не успела зарасти травой могила Парацельса, знаменитого швейцарского алхимика, как в 1543 году типография Иоганна Опоринуса в Базеле осмелилась выпустить в свет семитомный анатомический атлас «О строении человеческого тела». Автор книги бросил вызов самому Клавдию Галену, великому древнеримскому врачу, утверждая, что методы его анатомических исследований полны грубых ошибок и написаны скорее на основании наблюдений животных, чем человека. Это сочинение не на шутку рассердило инквизицию и Святой Престол, так как церковь препятствовала развитию естественных наук и запрещала вскрытие тела человека, считая это небывалым кощунством.

Создателем объёмного и дерзкого по смыслу труда, с точными рисунками органов тела и их объяснениями, полного критики утверждений древних ученых, был, конечно, Андреас Везалий. Сочинение, в котором вместо отживших догм излагались новые научные взгляды, отразило культурный подъем человечества в эпоху Возрождения. Его книгу украшают прекрасные рисунки художника Стефана Калькара, ученика Тициана.

Характерно, что изображенные на рисунках скелеты стоят в позах, свойственных живым людям, а пейзажи, окружающие некоторые костяки, говорят более о жизни, чем о смерти. Труд Везалия предназначался для пользы живого человека, изучения его организма, чтобы сохранить его здоровье и жизнь. Каждая заглавная буква в трактате украшена рисунком, изображающим детей, изучающих анатомию. Так было в древности, когда искусство изображения тела, анатомирования преподавалось с детства, знания передавались от отца к сыну. Великолепная художественная композиция фронтисписа книги изображает Андреаса Везалия во время публичной лекции и вскрытия трупа человека.

Пять лет упорного труда понадобилось учёному, чтобы создать большое сочинение по анатомии. Доходчивость книги, ее убедительность определялись в значительной мере качеством рисунков, которые были составным элементом книги. Везалий сам работал над рисунками, а также готовил для зарисовки большое число анатомических препаратов. Многие рисунки в книге символизируют живой дух эпохи Возрождения. Мышцы человеческого тела изображены в динамике. Позы тела заставляют думать о мудрости жизни и драматизме смерти. Везалий исправил свыше двухсот ошибок Галена, в особенности картины строения внутренних органов.

Анатомические труды предшественников Везалия почти не содержали рисунков. Низкий уровень изобразительного искусства Средневековья, трудности воспроизведения рисунков в рукописных книгах и пренебрежение действительными анатомическими знаниями, почерпнутыми при изучении трупа, – вот причины, сделавшие анатомические рисунки скорее курьезной, чем удивительной редкостью. Исключение составляли зарисовки скелета в трудах Леонардо да Винчи.

Проявив великолепную проницательность ума, Везалий предложил метод графического воплощения натуры. Случайные анатомические зарисовки анатомов XIII—XVI веков и достижения изобразительного искусства Возрождения помогли понять познавательную ценность анатомического рисунка.

Везалий не просто подключил рисунок к тексту. Иллюстрации превратились в часть его анатомического труда, стали его основным методом обучения. В книге Везалия впервые преодолевались технические трудности сочетания текста и рисунков.

На почве анатомии Везалий хотел объединить все отрасли медицины. Это было совершенно необходимо, так как многие передовые врачи того времени были слабыми теоретиками. Знаменитый хирург и алхимик Парацельс, новатор в практической медицине, революционно настроенный по отношению к современной ему схоластике, был непоследователен в построении теории медицины. Анатомия вызывала у него величайшее презрение. Он начисто отвергал изучение строения тела, само вскрытие трупов и создавал свою «анатомию сущности человека», которая доказывала, что в «теле человека соединились мистическим образом 3 вездесущих ингредиента: соль, сера и ртуть». Сторонники Парацельса также пытались раскрыть строение тела с помощью алхимии. Упражнения на трупах они воспринимали как «мужицкий метод», как нарушение Божьих заповедей, называя их «недостойными упражнениями итальянских фокусников».

Везалий больше всего внимания посвятил работе над сердцем и мозгом, а также критике ложных идей. И это было неслучайно. Везалия приводило в негодование лечение, пришедшее в упадок: клиническое исследование больных приобрело уродливые формы, логический диагноз у постели больного подменялся предвзятым, бездоказательным выводом, наподобие тому, как определяли воспаление лёгких: «жилы, коими душа соединяется с телом, наполнены мокротами». Современные ему врачи не знали и анатомии костной системы, мышц, нервов, артерий и вен и не хотели их изучать. «Даже наиболее одаренные из медиков, – писал Везалий, – начали поручать слугам то, что им полагалось делать для больных собственноручно… оставили за собой только назначение лекарств и диеты при недугах особого порядка».

Везалий предвидел, чем обернётся опубликование его трактата «О строении человеческого тела». Труд Везалия взволновал умы ученых. Смелость его научной мысли была настолько необычна, что наряду с оценившими его открытия последователями у него закономерно появилось много врагов. Немало разочарования испытал анатом, когда его стали покидать даже ученики. Знаменитый Сильвий, учитель Андреаса, назвал Везалия «Везанус», что означает «безумный». Он выступил против ученика с резким памфлетом, который назвал «Защита против клеветы на анатомические работы Гиппократа и Галена со стороны некоего безумца». Он не погнушался обратиться к самому императору Карлу V, требуя наказать Везалия: «Я умоляю Цезарское Величество, – писал профессор Якоб Сильвий, – что необходимо жестоко побить и вообще обуздать это чудовище невежества, неблагодарности, наглости, пагубнейший образец нечестия, рожденное и воспитанное в его доме, как это чудовище того заслуживает, чтобы своим чумным дыханием оно не отравляло Европу».

Многие именитые медики поддержали Сильвия, требуя наказать Андреаса Везалия, посмевшего критиковать великого Галена. Такова была сила признанных авторитетов в Средневековье, когда всякое новшество, смелое выступление, выходившее за рамки установленных канонов, вызывало настороженность, расценивалось как вольнодумство.

Вскрыв десятки трупов, тщательно изучив скелет человека, Везалий доказал ложность мнения врачей, будто у мужчин на одно ребро меньше, чем у женщин. Но это мнение дерзко выходило за рамки средневековой науки, также оскорбляя и церковное вероучение. Не посчитался Везалий и с другим заблуждением – о наличии в сердце человека несгораемой и неуничтожаемой косточки, в которую заложена таинственная сила, помогающая человеку воскреснуть в день страшного суда, чтобы предстать перед Богом. И хотя косточку эту никто не видел, ее описывали в научных трудах, в ее существовании не сомневались.

Везалий же прямо заявил, что, исследуя сердце человека, он не обнаружил таинственной косточки. Он ясно отдавал себе отчет в том, к чему могут привести такие выступления против учения Галена.

Ученый продолжал преподавать в Падуанском университете, но с каждый месяцем атмосфера вокруг него накалялась все больше, подсказывая мысль об отъезде. Ему было горько расставаться с Венецией, с университетом, прерывать свою работу, исследования. Но иного выхода он не видел. Травля со стороны профессоров, давление властей, грозившие костром инквизиции, заставили Везалия покинуть Падую. На несколько лет обосновавшись в Аугсбурге, он подготовил второе издание своей анатомии. «Атлас», появившийся в 1555 году, в течение двух столетий во всей Европе была единственным учебным пособием по медицине для студентов.

Популярность красочного учебника была так велика, что студенты платили большие деньги, чтобы только просмотреть запрещённую папским престолом книгу, которой грозила участь быть сожжённой рукой палача. Вспыхнувшие в Европе религиозные войны заставили учёного скитаться из страны в страну. Он чувствовал большую опасность от деятельности Жана Кальвина в Женеве, и тем более от Ордена иезуитов. Везалий физически ощущал жар костра у себя за спиной, меняя один университет на другой.

Большой опыт врачевания и связи позволили Везалию занять пост придворного врача императора Карла V. В Брюсселе у него теперь не было кафедры, и он перестал заниматься со студентами. Место придворного лекаря, бывшее не душе Везалию, имело свои преимущества: императорский двор служил для него надежным укрытием от преследований церкви, оставляя возможность заниматься анатомией. Однако смерть коронованного покровителя спутала все планы учёного.

На престол в Мадриде вступил его сын Филипп II – желчный и злопамятный человек, видевший во всём ересь. Двор и папская служба сделали всё, чтобы молодой король невзлюбил Везалия и открыто высказал ему свою неприязнь. Снова посыпались доносы и кляузы. Отношение нового монарха к Везалию ухудшилось ещё более: друживший с инквизицией властитель не желал видеть рядом с собой явного кандидата на костёр.

При Филиппе II суровые запреты церкви анатомировать трупы вновь коснулись Везалия. Нарушить их значило снова конфликтовать с церковью. Везалий с горечью писал об этом времени: «Я не мог прикоснуться рукой даже к сухому черепу, ещё менее возможности я имел производить вскрытия». Но как ни старался Везалий не давать повода церкви для каких бы то ни было обвинений, это оказалось не в его силах. На него вновь полились потоки клеветы: ему было предъявлено ложное обвинение в том, что он анатомировал ещё живого человека. Везалий тщетно пытался доказать свою невиновность.

Стремясь выглядеть «добрым королём», Филипп II убедил суд инквизиции не казнить своего врача «без пролития крови»: сожжение еретика бросило бы явную тень на короля. Костра придворный медик избежал, но приговор суда инквизиции был категоричен: Андреас Везалий должен был во искупление своих смертных грехов отправиться в паломничество по «святым местам» и ко Гробу Господню для покаяния… Папский престол зорко следил за учёным, давая точные инструкции церковным властям о нежелательности его возвращения в Европу.

В 1564 году Везалий с женой и дочерью покинул Мадрид. Оставив семью в Брюсселе, он отправился в далекий путь. По дороге в Иерусалим ученый посетил любимую Венецию, где он провел лучшие годы творческой жизни, подумывал о возвращении к занятиям любимой наукой. Есть мнение, что сенат Венеции снова предлагал ему занять кафедру в Падуанском университете. Но мечта ученого вернуться к науке не осуществилась. На обратном пути из Иерусалима капитан судна высадил больного Везалия на острове Занте (Греция), где в 1564 году Андрей и умер. Миру неизвестно место его погребения, но лучшим памятником ученому служит его великий труд о строении человеческого тела.

Пламя на Кампо ди Фиори

Выдающийся мыслитель Возрождения Джордано Бруно

…В тюрьме Папской области города Рима завершался 1593 год. Ноланец обессиленно прислонился к скользкой от плесени стене камеры. По впалым щекам скользнули и тут же угасли морщинки. Узник улыбнулся слабо и кротко. совсем не как тот Джордано, которого так любили женщины. Пусть их кардинал Беллармино совсем не тот человек, который сможет изменить что-то в науке и его, Джордано Бруно, мнении о Вселенной. Ноланец будет упорствовать. Сколько же ещё ждать приговора? Этих сорока дней так мало, так мало..

Тогда, в Венеции, сидя в жарких и прокалившихся от солнца казематах со свинцовыми крышами, сделанными специально для упорствующих еретиков, он мечтал о свободе, о новых книгах. И сбежал! А здесь – Рим! Святая служба и губернаторская стража зорко стерегут своих пленников. Более семи лет назад Джордано встретил начало мучений в застенках сорокачетырёхлетним и не замечал седин в остатках тонзуры, а сейчас он уже не тот беспокойный и горячий Ноланец, готовый опровергнуть неверные идеи о космосе на любом диспуте.

Ему дали сорок дней. Сорок мучительных перемен солнца и луны над папской тюрьмой, чтобы он раскаялся перед приговором. Время его космоса пришло, и вот этим днём, сменившим душную апеннинскую ночь, на одной из площадей при огромном стечении народа ему прочтут приговор, отлучат от церкви, проклянут, но не выбросят из правды жизни, из науки. Сколько раз повторял Джордано имя смерти и всегда знал: страх перед нею во много раз хуже её самой. Он знал, ради чего жил, и потому, стоя на костре, мог плюнуть в лицо палачу, презирая насилие. У него вырвали признание в ереси, но не заставят отказаться от всех его открытий космоса и Вселенной.

Доказательства и убеждённость Ноланца всегда побеждали на диспутах, и пусть они всегда были горячими и бурными, как тот, самый главный, в Коллеж де Комбре, где его друг Энникен так отважно защищал его «Сто двадцать тезисов», но самонадеянным софистам и мракобесам нельзя позволить освистывать его идеи о бесконечности Вселенной и её миров. Ведь ещё Аристотель сказал: «Необходимо, чтобы не единожды и не дважды, а постоянно и бесконечно возвращались самые лучшие воззрения». Нет, он не имеет права признавать ложью всё сотворённое им. Только любовь к истине, счастье и страдание необходимы в жизни.

Над Римом нависло серое мглистое небо. Сырой воздух сильно холодил ноги Джордано, и узник с тоской думал о тепле. Инквизиторы не оставили ему даже шерстяного плаща. А старая ряса разве согреет? Из тюремной церкви доносилось заунывное пение. Сытая монастырская братия стояла на вечерней молитве. Звуки песнопений плыли в узких коридорах, растекались по мрачным казематам келий и узким переходам. «Каиновы песни и его дети», – неожиданно вспомнил вдруг Ноланец, вглядываясь в серую пелену тумана за решёткой. «Фра Челестино отпустили и даже не пытали, —напряжённо думал Джордано. – Странно всё это. Неужели он меня тогда предал? И кто, кроме него, мог донести о том последнем разговоре?.. Если так, тогда понятно, почему инквизиция к нему так мягка…»

Джордано ещё не знал, что ему хорошо знакомый монах фра Челестино уже был сожжён рано утром. Раскаявшись в общении с еретиком-профессором Джордано Бруно с целью добыть у него секреты философского камня, он подписал себе смертный приговор. Святая служба и суд инквизиции не терпят свидетелей. Но Джордано об этом так и не узнает и смятённо будет думать о своём временном попутчике на дороге познания.

«Они потратили на тебя, Ноланец, целых семь с лишним лет, – размышлял Джордано, – и только теперь решились на приговор. Будет ли только он? Или всё же решатся на казнь?» Он почувствовал, как засаднило на сердце: ледяные камни тёмной, заплесневелой камеры всё сильнее вытягивали тепло из его исхудавшего тела, когда-то лёгкого и пружинистого. «Сгорят книги, вещи, я сам. А мысли? Нет, они останутся навсегда. Выдуманные небесные сферы опрокинуты, и люди пойдут дальше. Но поймут ли они меня? Может, лучше спасти жизнь и закончить её в глухом монастыре? О нет, только не это! Слишком дорогая плата за этот единственный путь, чтобы не бояться упрёков. А досужие философы, тайком рассуждающие на еретические темы, никогда не были им верны».

Джордано знал о тюрьме всё: цепи кандалов, вонючую похлёбку, от которой судорогой сводило желудок, плесневелый сухарь в серые монотонные дни и удивление свежему пахучему хлебу в церковные праздники. И не знал только одного: кто будет бороться против этого мира отступников от истины, продающих всё и вся за дешёвую чечевичную похлёбку? Кто мог обвинить его в измене самому дорогому – философии о бесконечности Вселенной и многочисленности её миров.

Он не скупился на презрение, когда писал о низменных страстях, движущих этими людьми на пути ошибок и самомнения, насмехался над их любовными стишками, жалел глупцов, тративших жизнь на воздыхания по смазливым личикам и хорошеньким ножкам. Нет, он знал, что его любовь не рассудочна, и обещал, что она будет крепче дуба и не позволит ему согнуться ни при какой буре. И теперь за это – костёр?

«Ради науки я шёл на компромиссы, – думал Джордано. – В Германии выдавал себя за лютеранина, и мне верили, с горечью унижался в кальвинистской Женеве, каялся перед венецианским трибуналом. Но никто и никогда не заставит меня отречься от самого дорогого – от учения о бесконечности миров Вселенной».

До казни оставалось всего восемь дней. Его больше не водили на допросы и отказались от изнуряющих пыток. Ноланец догадывался, что испанский сапог, дыба и прочие «прелести» палача остались теперь позади. «Неужели теперь Святая служба придумала что-то иное», – размышлял Джордано. Его ожидания оправдались. Через несколько минут после окончания утренней молитвы порог его камеры перешагнули двое инквизиторов, которых он совсем не ожидал: генерал ордена отцов-доминиканцев Беккариа и прокуратор Изарези. Не доверяя отцам-иезуитам из Святой службы и для ускорения дела, они решили сами склонить еретика к раскаянию. Но напрасно. Джордано Бруно с горячностью, как на диспуте, и всё с той же твёрдостью в голосе снова и снова доказывал своё, оставаясь глухим к увещеваниям. Отступившись от него, нежеланные посетители узника ушли, так и не закончив беседы.

Стихли в коридоре шаги. Солнечное утро заглядывало в окно отсыревшей за много лет камеры. Лёгкий вчерашний дождь уплыл за горизонт и уже оттуда грозил косматыми лапами туч. Горячим свинцом влилась в тело узника тоска по небу… Сколько же лет он не видел его? Ноланец отнял руки от толстых прутьев решётки. Прислушался. Шарканье ног по тюремному коридору приближалось.

Шестеро солдат во главе с префектом привели Бруно во дворец кардинала Мадруцци, где всё время проходили заседания суда инквизиции, а в подвалах держали и пытали узников. В дверях Ноланца на время остановил гудевший зал, наполненный знатью, но ближний конвоир, усатый подвыпивший арбалетчик, грубо толкнул его вперёд, обдав густым перегаром.

Святая конгрегация мало распространялась об этом суде, но слухи о приговоре над знаменитым еретиком быстро облетели город, и разодетые кавалеры, дамы, сановники поспешили посмотреть на того, кто осмелился опровергнуть божественное творение мира. Они уже сидели там, в глубине амфитеатра, тихо переговариваясь, ожидая небывалого зрелища. Джордано толкнули в спину и поставили на колени. В распахнутых дверях зала показался нотарий инквизиции Адриан Фламиний в четырёхугольной шапке и фиолетовой шёлковой мантии – одеянии святого суда. Развернув обеими руками слегка шуршащий пергаментный свиток, нотарий, высокий, неестественно прямой, упиваясь своим минутным величием, свысока глянул на Бруно, стоящего на коленях, и принялся читать решение суда инквизиции. Солдаты папской гвардии в блестящих испанских шлемах, держа огромные двуручные мечи, рядами теснились за нотарием. Кардинал и его свита привстали на балконе при чтении приговора.

«..называем, проклинаем, осуждаем…» – то громче, то тише голос читал нотарий, успевая бросать по сторонам взгляд. Всех, казалось, придавила железная латынь приговора, слова которого каменно падали в гробовой тишине.

У Ноланца гулко колотилось сердце. Оно будто зашлось в своей ненависти к этим куклам в рясах, мантиях, золотой парче. То, чего так долго добивалась папская инквизиция, преследуя непокорного Джордано, было ею достигнуто: лицемерно прикрываясь передачей еретика в руки светских властей города, она столь же лицемерно просила не наказывать еретика слишком жестоко, а… наказать примерно, без пролития крови, путём сожжения на малом костре».

Нотарий закончил чтение. Бруно, медленно поднимаясь с колен, оглядел зал судилища. Его молчание пламенило душу Ноланца. Сотни глаз не отрывались от фигуры еретика, словно ожидая чего-то необычайного. И оно произошло. Палач выхватил из руки Джордано зажжённую свечу и погасил её в знак того, что земная жизнь осуждённого уже закончилась. Тогда в зловещую тишину зала внятно и грозно впечатались слова Ноланца: «Вы с большим страхом объявляете мне приговор, чем я выслушиваю его».

…Снова одна из башен тюрьмы Тор ди Нона поглотила мрачную процессию. Инквизиторам было мало пыток и проклятия еретика. Здесь, предавая проклятию его имя, палач по указанию епископа сорвал с Джордано одежду священника и наголо выбрил голову, уничтожая следы тонзуры, чтобы казнимый не оскорбил святой церкви.

Пришло последнее утро Ноланца. После отпевания ещё живого Джордано, длинная вереница монахов в чёрных рясах с низко опущенными капюшонами медленно потянулась из монастырских ворот к городской площади Цветов – Кампо ди Фьори. В первый и последний раз шёл Джордано Бруно в середине между палачами. Ноги его твёрдо ступали по скользкой булыжной мостовой. На заре выпала обильная роса и капельки маленьких солнц чудом повисли на ресницах Ноланца.

«Тогда, в Лондоне, был настоящий бой», – он усмехнулся, вспомнив страницы «Пира на пепле». «Если придётся Ноланцу умирать в католической римской земле, то шагай он даже средь бела дня, в свете факелов не будет недостатка». Думал ли он тогда, когда выводил эти строки, что они так быстро сбудутся?

Процессия зазмеилась по узким римским улочкам и направилась к площади. У развалин древнего театра Помпея уже был подготовлен костёр для казни еретика. Медленно светлела утренняя мгла, обрывки ночного тумана таинственно таяли в розовеющем утреннем небе Вечного города. Тем зловещей казались шипящие смолой факелы и высокие кресты в руках заспанных, равнодушных ко всему, монахов.

Костёр мрачной деревянной горой возвышался в глубине площади. Чтобы зловредный еретик не смущал горожан своими речами, палачи быстро прикрутили его к столбу металлическими цепями и, сорвав одежду, набросили на приговорённого мерзостное рубище сан-бенито – кусок холста, пропитанный смолой, с нарисованными на нём пляшущими чертями в аду. Книги Джордано свалили к его ногам и стали разводить огонь. Слёзы навернулись на глаза Ноланца: они сожгут его книги, тело, но душу и идеи – никогда.

И вот огонь подбирается к ногам, лижет колени. «О, люди, разве вы не видите, что нельзя, невозможно остановить человеческую мысль, затмить истину?»

Сквозь стену пламени к его лицу качнулся на длинном шесте крест святого распятия, но Бруно последним усилием, сверкнув глазами, отвернул обожжённые губы…

Глухо скорбел колокол на церкви св. Агнессы. Небо меркло. А когда солнце встало, чёрный дым не смог затянуть яркой синевы небосвода.

В Риме стоял февраль 1600 года.

Уильям Кидд – пират поневоле

Уильям Кидд, капитан корсаров

Вторая половина XVII века отметилась в истории не только революциями и войнами. Среди событий ярко блеснула судьба капитана Уильяма Кидда и его сокровищ.

Он не хотел быть пиратом. Но судьба распорядилась иначе: славный мореход закончил свой путь на виселице. 23 мая 1701 года по старой доброй английской традиции Кидд и шестеро его подручных, признанных пиратами и осуждённых за морские разбои, были повешены в Уоппинге на берегу Темзы. Несмотря на то, что верёвка при казни их предводителя дважды обрывалась, приговор был приведён в исполнение, а труп бывшего капитана, хорошо просмоленный и опутанный цепями, долгое время висел на берегу в назидание морякам, а потом еще несколько веков беспокоил живых, являясь им по ночам в кошмарах.

Но многие историки до сих пор считают казнь несправедливой, совершённой для выгоды британской верхушки. Кидд стал пешкой в большой политической игре, своей жизнью заплатив за интересы знатных покровителей. И тому есть веские доказательства. Один из видных мореходов был казнён как пират, потому что властям Британии потребовалось скрыть компромат на многих знатных особ. Это как раз тот случай, когда преступником оказывается государство, а суд становится явно предвзятым и зависимым от воли знати и чиновников.

В 1695 году каперская война Франции против Британии возле американских колоний резко усилилась. Английская верхушка, обеспокоенная огромными убытками, решила подорвать французскую торговлю в Индийском океане с помощью опытных мореходов. Действия капитанов-каперов должны были защитить интересы Британии, а заодно ликвидировать и пиратов, безнаказанно подрывавших торговлю с Индией.

Глубоко сомневаясь, что парламент даст деньги на эту опасную миссию, знать и лорды решили вести дело за свой счет, надеясь неплохо поживиться. Душой грязного замысла стали сэр Ричард Кут, граф Белломонт, новый губернатор Нью-Йорка, первый лорд Адмиралтейства адмирал сэр Руссель, граф Орфорд, статс-секретарь герцог Шрусбери, хранитель большой печати сэр Джон Соммерс и другие высокопоставленные особы. Джентльмены решили, что будет лучше отнять у пиратов награбленное, но не для возврата его законным владельцам, а чтобы пополнить свои карманы.

Исполнителя в лице Уильяма Кидда, капитана с весьма тёмной биографией быстро нашли по рекомендации графа Белломонта. Бравый моряк в то время находился под следствием по делу о подтасовке результатов выборов в местные нью-йоркские органы власти. Это был прожжённый делец и опытный «морской волк», владелец нескольких кораблей, торговавший с Вест-Индией.

Предложение стать «охотником за пиратами» Кидд счёл как очень опасное и сомнительное, но губернатор Нью-Йорка быстро ему объяснил: или Кидд соглашается, или глубоко пожалеет об отказе. И капитан после долгих раздумий принял это предложение. Уильям, родившийся в семье пастора-шотландца, с юности мечтал о море. К 40 годам стал опытным мореходом, побывал в самых опасных переделках. За его плечами были захваты французских судов в Атлантике, нападения на форпосты Франции в Америке, покровительство и дружба с пиратами на Карибах и прочие мутные сомнительные дела, из которых он успешно выбирался. Но английские адмиралы, отмечая храбрость Кидда, закрывали глаза на его разбойничьи подвиги.

К тому времени в награду за службу британской короне Уильям получил захваченное французское судно, поселился в Нью-Йорке и в 1691 году выгодно женился на Саре Коксуорт – одной из самых богатых леди Нью-Йорка, чем вызвал большие и неутихающие сплетни. Тем не менее Кидд присягнул на верность новому королю Вильгельму III и, войдя в круг богачей города, получил покровительство губернатора города графа Белламонта.

Дав согласие на каперство в Индийском океане, Кидд не мог знать, что роль охотника за пиратами быстро превратит его в морского разбойника и волею покровителей быстро приведёт на позорную виселицу.

В 1695 году в Лондоне он получает два каперских патента. Один документ от имени короля Вильгельма III давал право грабежа судов противника или его союзников в Индийском океане. По другому патенту «Верноподданному и возлюбленному капитану Уильяму Кидду» поручалось преследовать «пиратов, флибустьеров и пенителей морей». «Экспедицию» Кидда одобрили в палате лордов, королевская казна денег почти не дала, и львиную долю составили взносы знатных особ-организаторов авантюры, а также губернатора Нью-Йорка. По контракту основную часть добычи должны были получить вкладчики, десять процентов шла королю, а Кидду и команде оставалась лишь пятая часть. Доход от узаконенного грабежа должен был покрыть затраты и принести прибыль, иначе Кидд обязывался возместить убытки.

Для выполнения миссии Кидд получил 34-пушечный быстроходный фрегат «Приключение», который по тем временам давал отличную скорость в 14 узлов. В мае 1696 года, едва «Приключение» вышло из Плимута в Атлантику, начав свой гибельный путь, как его остановил королевский фрегат «Герцогиня», чтобы его офицеры отобрали из команды Кидда лучших матросов в британский флот. Кидду не помогли ни протесты, ни предъявленные им охранные грамоты.

Первой добычей каперов в Атлантике стало маленькое французское судно с грузом соли и рыболовного снаряжения, шедшее к о. Ньюфаундленд. Первый захват обрадовал моряков, и 4 июня 1696 года они с удовольствием бросили якорь на нью-йоркском рейде. Но здесь капитана ожидали неприятности: команда нуждалась в пополнении. Из нужных 150 человек у него на судне было всего 70.

Матросов удалось набрать, но это была очень опасная публика, взятая наугад из портовых кабаков, готовая хоть завтра грабить и убивать. Шестого сентября Кидд вышел из Нью-Йорка в Южную Атлантику. На пути к Африке команда стала проявлять открытое недовольство отсутствием добычи, так как встреченные корабли союзников Англии нельзя было грабить. Под давлением будущих пиратов из своей команды капитан решил за добычей идти в Индийский океан, к Красному морю.

На Мадейре корабль остановился для пополнения запасов продовольствия и пресной воды. Обогнув Африку, судно вышло в Индийский океан. В порту Ходейда – короткая остановка: на корабле назрел новый мятеж. Отпетые головорезы потребовали от Кидда захватывать корабли. Он и не спорил, понимая, что его просто выкинут за борт. С другой стороны, пираты-вожаки знали, что без Кидда управлять судном они не смогут. Долгое плавание у малабарского побережья тоже ничего не дало. Кораблей не было, кончался провиант. «Капитан-неудачник! С ним мы ничего не добудем», – открыто и не боясь шептались в команде. Разбойникам хотелось действовать. Но грабить было некого. Капитану не доверяла ни команда, ни индийские власти, которых он известил о миссии.

В один из таких неудачных дней канонир Мур в ссоре с капитаном был убит ударом ведра по голове, и эта нелепая смерть отпетого разбойника станет первой ступенькой на пути капитана к виселице.

В ноябре 1697 года Кидд с командой захватил два небольших судна, а затем и богатую роковую добычу – купеческий корабль «Кедахский купец», принадлежавший Ост-Индской компании. При обыске Кидд нашёл у пассажиров на корабле два французских паспорта и, разграбив товары, высадил экипаж на берег.

Окрылённый успехом, Кидд прибыл в Санто-Доминго и известил своих хозяев о большой прибыли – 500% от вложенного капитала. Но к тому времени в Англии многое изменилось: войны закончились, и парламент занялся делами страны. В Лондоне началась борьба партий, вспыхнули политические интриги, а Ост-Индская компания, потерявшая барыши, сделала всё, чтобы найти и сурово наказать Кидда. Его объявили пиратом. Спрятав сокровища на Лонг-Айленде, 28 июня 1699 года Кидд прибыл в Бостон, не зная, что идёт на виселицу. Парламент начал расследование дел Кидда, обвинив его в пиратстве, а его хозяева, толкнувшие на разбой, предпочли скрыть своё участие в этом грязном деле. Ост-Индская компания потребовала от правительства вернуть «украденные» Киддом сокровища Великого Могола.

Министры короля Вильгельма III пожертвовали Киддом, сделав его козлом отпущения в образцово-показательном процессе. Его бывшие покровители выбрали позорное молчание. Прокурор изо всех сил старался доказать, что существование французских паспортов – досужий вымысел, последняя и неуклюжая попытка обвиняемых избежать позорной виселицы. Но по странному стечению обстоятельств, главное оправдание капитана —французские паспорта – оказались не в руках адвокатов, а в архивных папках Морского министерства. Правда, на допросах многие свидетели обвинения не отрицали, что им приходилось слышать об этих паспортах, но никто не мог их предоставить. В апреле 1701 года британский парламент принял резолюцию о предании капитана Уильяма Кидда суду, который, скорый и неправый, состоялся 8 мая того же года, определив печальную участь некогда знатного капитана и отчаянного мореплавателя.

«Светя другим, сгораю сам..»

Дмитрий Иванович Менделеев, великий русский химик

Серый ноябрьский день 1892 года для Дмитрия Ивановича Менделеева выдался особенным. Ему предстояло опровергнуть выводы учёного из Баварской Академии Петтенкоффера о том, что холерой заболевают не от заражения, а от ослабленного иммунитета организма и плохих почвенных вод. Вдохновлённый опытами профессора по заглатыванию холерных вибрионов, он собирался доказать на себе важное уточнение: микробы холеры подавляются кислой средой желудка и теряют свою опасную силу. Дмитрий Иванович развёл для питья соляную кислоту и выпил подряд два стакана. Затем медленно поднёс ко рту сосуд с холерным «бульоном»…

Три дня подряд он тщательно записывал все показатели состояния организма: температуру, цвет кожных покровов, аппетит. Ухудшения в самочувствии не наступило. И к концу недели признал: его идея о гибельном влиянии желудочной кислоты на бактерии холеры была верной. Обрадованный исходом эксперимента, он сообщил о результатах друзьям – И. И. Мечникову и Н. Ф. Гамалее, которые повторили опыт Петтенкофера и не заболели.

Великий химик сделал важный вывод – для профилактики заболевания холерой и более лёгкого течения болезни необходимо давать обильное подкисленное питьё.

Опыт Менделеева на себе – один из многих подвигов известных учёных, рисковавших собою ради людей и науки. Но мало кто знает, что даже небольшие успехи в раскрытии тайн недугов сопровождались настоящими подвигами врачей. Они рисковали при лечении больных, испытывали заразу на себе, проводили опасные хирургические эксперименты, пробовали различные яды, снотворные вещества, внедряли в себя паразитов и различных возбудителей. И всё только для того, чтобы доказать или опровергнуть своей жизнью или смертью конкретную теорию, взгляд на лечение или ход болезни.

Массовым экспериментам подверглись инфекционные болезни как самые распространённые и смертельные. Чума, холера, различные лихорадки, проказа (лепра) с незапамятных времён заставляли отчаянных исследователей раскрывать свои тайны самой высокой ценой – ценой жизни.

Нет большего счастья для учёного, чем знать, что твоя жертва оказалась ненапрасной и ты еще при жизни увидел большую пользу от своего открытия. Но сколько было жертв ненужных! Сколько врачей умерло, так и не узнав, что их теория работает. Но это до сих пор никого не останавливает.

Великим Луи Пастер стал не только потому, что изобрёл пастеризацию – способ сохранить различные жидкие продукты, предварительно обработав их при 80°С для уничтожения болезнетворной микрофлоры. Он прославился ещё и созданием в 1885 году вакцины от бешенства, справедливо рассудив, что её можно безвредно вводить для предупреждения заболевания и здоровым людям. Спор Пастера и Коха разрешил никому не известный до той поры врач Эммерих Ульман. Обратившись к великому изобретателю, он смело предложил испытать на себе новый препарат. «Меня не кусала никакая собака – ни бешеная, ни здоровая, – сказал Ульман. – Сделайте мне прививку, и мы увидим, умру ли я от этого. Я убежден в правильности ваших изобретений и готов к любым экспериментам». С этими словами он безропотно закатал рукав рубашки. Пастер согласился. Тотчас была произведена первая прививка. В последующие дни Ульману сделали серию из 10 прививок, и он остался здоров. Вакцина благодаря такому испытанию получила широкое распространение. Доктор Ульман стал профессором и впоследствии прославился в области трансплантологии. В начале своей карьеры он пересадил козе в область шеи почку собаки; правда, коза через две недели погибла ради науки, зато медицина узнала о возможности сшивания сосудов при пересадке органов.

Бичом первооткрывателей тропических стран были разные виды лихорадок, но одна них – жёлтая – была самой страшной и беспощадной по своей силе. Высокая температура, желтуха и кровавая рвота за несколько суток превращали заболевшего человека в лежачий скелет без всякого права на жизнь. Врачи терялись в догадках: зная, что это инфекция, не могли определить способы заражения человека. Доктор Поттер из Балтимора 20 сентября 1797 года проспал всю ночь, обернув голову мокрым от пота платком умирающего от желтой лихорадки. И не заболел. Потом врач надрезал себе кожу и втер пот больного в это место, желая сделать себе прививку по образцу оспенной. Но и это ничего не дало. Тогда он сделал третью попытку: ввел себе гной из абсцесса больного желтой лихорадкой, и тоже не заболел. Лишь после этого он прекратил опыты.

Врачам было известны места, сезоны и время распространения этой страшной болезни. Многие считали причиной возникновения эпидемии желтой лихорадки испарения почвы, неизвестные пары и ядовитые вещества. Но никто, кроме Карлоса Финлея, не догадался, что переносчиками желтой лихорадки служат комары Stegomya fasciata. В 1881 году он высказал свою гипотезу в Парижской Академии наук, но его осмеяли. Никто из мировых светил науки не мог подумать, что какой-то комар может быть столь опасен. 20 лет он боролся, отстаивая свои взгляды: ставил опыт за опытом, сажал к себе на кожу комаров, насосавшихся крови больных желтой лихорадкой. Но и он сам, и другие участники опытов оставались здоровыми. Сегодня известно, что Финлей был прав. Желтую лихорадку – вирусное заболевание – действительно разносят комары после того, как с кровью укушенного ими больного получат вирус. Но комар не сразу становится переносчиком желтой лихорадки. Лишь через двенадцать дней, за которые вирус успевает развиться в теле насекомого, укус комара станет причиной заболевания. Но Финлей не знал этого или не додумался провести опыты, и хотя стоял на правильном пути, так и не разгадал тайну желтой лихорадки.

Лавры победителей достались четвёрке армейских врачей – Аристиду Аграмонте, Джеймсу Кэрролу, Джессу Ласеару и Вальтеру Риду. В мае 1900 они работали в армейском госпитале маленького городка Пино-дель-Рио недалеко от Гаваны. Зная, что никто из персонала не заболел при уходе за больными жёлтой лихорадкой, они обратили внимание на непонятную смерть одного из восьми заключённых, сидевших в одной камере городской тюрьмы. Сегодня уже нельзя установить, кому из этих врачей пришла в голову мысль об экспериментах с комарами на себе.

Первым после укуса заражённого комара погиб Ласеар. Ещё находясь в сознании, он попросил позаботиться о семье и оставил друзьям записи о ходе болезни. Кэррол написал впоследствии доклад о заболевании Ласеара: «Я никогда не забуду озабоченного выражения глаз тяжело больного коллеги, когда на четвертый день я видел его в последний раз. Судорожные сокращения диафрагмы показывали, что предстояла пресловутая кровавая рвота, и больной знал эти симптомы слишком хорошо…» Вторым в эксперименте стал Кэррол. 27 августа 1900 года, незадолго до смерти Ласеара, его укусил комар и несколько дней спустя со всеми признаками болезни он оказался в палате. В течение нескольких дней Кэррол находился в смертельной опасности, но затем наступило улучшение, и он был спасен. Рид и Аграмонте, подробно описав ход болезни, вернулись в США. Переносчик недуга был выявлен, но врачам ещё предстояло открыть возбудителя.

В 1860 году родились миллионы людей, но лишь маленький Бердянск может гордиться выдающимся бактериологом Мордехай-Зеэвом (Владимиром) Хавкиным, который изобрёл вакцину от чумы и холеры и тем самым спас миллионы людей. После Одесского университета его приняли в институт Пастера библиотекарем, и он по ночам работал с микробами. Когда же Хавкин посчитал, что такая вакцина им найдена, то испытал ее на себе: тайком от сотрудников ввел себе её большую дозу. И выжил. Через сутки был получен результат – холера нестрашна привитому от неё! Пастер и Мечников сердечно поздравили Хавкина с выдающимся успехом. Парижские газеты восторженно писали: «Русскому врачу браво!»

«Маленькие великие люди» – так называл Максим Горький эту категорию незаметных, самоотверженных, совершающих свои подвиги не по приказу, а по велению сердца личностей. Забыв о них, история медицины, история человечества вообще поступила бы несправедливо. Трудно сказать, кто, когда был первым. Ясно одно: история героизма врачей в борьбе с болезнями никогда не закончится.

Ледяная тюрьма Виллема Баренца

Выдающийся мореплаватель русского Севера Виллем Баренц

Открытие в 1498 году Васко да Гамой морского пути в Индию привело к переделу мира между Испанией и Португалией по Тордесильясскому договору. Европейцам других стран пришлось искать иные пути к сокровищам Востока, обратив внимание на Север. Отчаянный голландский мореход Виллем Баренц был одним из тех, кто решил искать путь в Индию и Китай через Ледовитый океан.

В 1594 году идею нового маршрута – через льды Севера – предложил известный путешественник и картограф из Амстердама Петер Планциус. Голландские купцы, выслушав правителя, герцога Оранского, выделили деньги на экспедицию для поиска путей в Азию. Её участникам предстояло добраться до Китая сквозь льды Ледовитого океана, обогнув Сибирь.

Рано утром 10 июня 1594 года три небольших судна отошли от причала Амстердама. Самое большое из них – «Меркурий» – вёл капитан Баренц. Другие должны были для надёжности искать свой путь. 22 июня у острова Кильдин голландцы познакомились с населением мурманского побережья – русскими и лопарями-туземцами. Через неделю экспедиция разделилась на две группы. Судно Баренца взяло курс на север Новой Земли, другие корабли пошли к проливу Югорский Шар. Но первый поход в суровые моря закончился довольно быстро: за короткое полярное лето моряки успели достигнуть только Новой Земли. Наступившие морозы, нападения белых медведей, голод и огромные ледяные торосы вынудили экспедицию вернуться.

Но купцы Амстердама ещё надеялись на близкий путь в Китай. На следующий, 1595 год, неутомимый Планциус убедил купцов организовать новую экспедицию. В июле семь судов во главе с Баренцем отплыли на поиски восточного пути. Но с самого начала путешествие не заладилось. У скандинавских берегов в тумане два корабля столкнулись, и несколько моряков утонуло. Продолжая путь, Баренц решил исследовать о. Вайгач. Но обрадованные матросы, высадившись на остров, нарушили наказ своего капитана не ссориться с местными племенами. Они принялись собирать шкуры песцов и моржовые клыки, оставленные русскими поморами. Адмирал Ней, помощник Баренца, наказал мародёров: одного бросили на необитаемой отмели, другого протащили под килем судна. На острове пришлось зазимовать: уже в августе начались сильные морозы, и на пути экспедиции встали целые горы льда. Путь в Сибирь был закрыт. Русские поморы, повстречав мореходов Баренца, посоветовали им вернуться. К тому же моряки, питаясь мясом выброшенных на берег китов, начали умирать от непонятных болезней. Обратившись к аборигенам за помощью, голландцы оскорбили их, отказавшись менять свои товары на шкурки песцов и моржовый клык. Туземцы изменили отношение к пришельцам, грозя войной. Но мореходы берегли товар, надеясь на барыши в Индии.

Поняв опасность для экспедиции, 2 сентября 1595 года Баренц вернулся в Амстердам. Всё же голландцы сделали огромное открытие: нашли на острове святилище самоедов из 400 деревянных и каменных статуй. Древнейшее сооружение было уничтожено в 1820 году миссионерами, боровшимися с язычеством.

Третья неудача Баренца

На этот раз первопроходца встретили недовольно: он зря потратил деньги и не нашёл пути в Китай. И всё же неутомимый Планциус убедил купеческий совет Амстердама выделить деньги на очередное плавание. В этот поход вышли только два корабля. Баренцу доверили лишь должность старшего штурмана.18 мая 1596 началось его последнее путешествие.

Следуя на северо-восток, корабли через две недели встретили первые айсберги. В июне открыли остров Медвежий. Спустя несколько дней перед моряками показались западные берега Шпицбергена, но его ошибочно приняли за Гренландию. Нужно было повернуть к Карскому морю, где было меньше летних льдов. Но тут авторитет штурмана Баренцу не помог, и экспедиция разделилась. Один корабль пошёл вдоль берегов архипелага, надеясь по совету Планциуса найти путь в Китай. А два судна Баренц повёл с дрейфующими льдами к Новой Земле. Через три недели тяжёлого плавания корабли вышли к западному побережью Новой Земли. Баренц решил искать путь среди островов архипелага и двинулся к полюсу. Из-за тяжёлого льда суда шли до северного мыса Новой Земли целый месяц. Обогнув острова, корабли не смогли двинуться на восток и встали на зимовку в заливе Ледяная Гавань. 11 сентября 1596 года начался самый тяжёлый период экспедиции.

С большим трудом моряки построили зимовье, собирая на берегу брёвна, вынесенные в Карское море сибирскими реками. К концу сентября стены дома были готовы. Но плотник умер от цинги, и строительство замедлилось. Чтобы быстрее возвести дом, крышу и вход сделали из досок каюты корабля. Своё жилище, похожее на бревенчатую избу, моряки отапливали дровами и углем из корабельных запасов. Спустя месяц они чуть не погибли от угарного газа, заснув у очага в одну из холодных ночей. Незадачливых путешественников спас дежурный, помощник Баренца капитан Фер, вовремя открывший дверь. Зимовщики охотились на песцов и белых медведей, которые их часто беспокоили. Свежее мясо разнообразило пищу, шкурами они укрывались от холода, а медвежьим жиром освещали своё простое полярное жильё.

Тяжёлая зимовка раскрыла лучшие качества Баренца. Несмотря ни на что, вместе с капитаном Фером он проводил научные исследования: почти каждый день отмечалось состояние погоды, велись астрономические наблюдения, проводилось определение магнитного склонения. Именно Баренцем в ту зиму были сделаны первые наблюдения за знаменитой новоземельской борой. Суровые морозы наступившей зимы 1596—97 годов не обещали ничего хорошего. Да и относительные потепления не приносили облегчения, они сопровождались сильными снегопадами и ветрами. С появлением полярного солнца зимовщики могли выходить работать наружу, чтобы хоть как-то укрепить здоровье. Однако даже приказы капитана не могли поднять людей. К весне из 18 моряков осталось пятнадцать. Баренц решил возвращаться домой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.