Анастасия Вячеславовна Мащенко
Карьерный спуск на дно
Проституция в царской России

Книга посвящается проститутке Авдотье Сувориной, солдатской дочери, работавшей под псевдонимом «Поля» в знаменитом московском публичном доме Рудневой в Соболевом переулке в 1860-х годах. И ещё десяткам тысяч таких же Авдотий, от которых не осталось ни имён, ни следа, ни памяти.

© Анастасия Мащенко, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

В середине XIX века, когда в Российской империи проституцию признали терпимой, её начали обозначать термином «необходимое зло». Государство всегда было против торговли телом, но в попытке хоть как-то контролировать распространение венерических инфекций приняло решение терпеть «необходимость» древнейшей профессии и постараться регламентировать её, лишь бы проститутки проходили регулярные врачебные осмотры. Правила, установленные врачебно-полицейским комитетом для жриц любви и хозяек домов терпимости, на бумаге содержали не только обязанности, но и права сторон. На практике же проститутки редко были защищены законом. Их судьба чаще всего им не принадлежала, а оказывалась в руках сутенёров, содержательниц борделей или сводней. Девушек покупали и продавали, отнимали почти весь заработок и «привязывали» к заведениям накрученными долгами. Многие из них не были обучены грамоте и счёту, чтобы хоть как-то противостоять беззаконию. Годами деградируя и привыкая к развращающей среде, они и сами не спешили выбираться из той пропасти, в которой оказались.

Личность, устойчивую к внешнему влиянию, формирует не только образование, но и воспитание и опыт. Публичные женщины в дореволюционной России зачастую не обладали ни первым, ни вторым, ни третьим. Подавляющее большинство из них были из бедных, подчас неблагополучных семей. Это была большая удача, если девочке, родившейся в условиях городских трущоб или глухих деревень, удавалось избежать насилия в детстве, не поддаться искушению алкоголем и развратом при пьющих и гулящих родителях, получить работу и заниматься честным трудом. Не все могли справиться с теми изначально сложными обстоятельствами, которые давили на ещё неокрепшие умы. И даже если молоденькая девушка сама выбрала путь благонравия, это не всегда уберегало её от воли случая. Приехав в крупный город в поисках работы и познакомившись на вокзале с дамой приличного вида, которая предлагала место няни или прислуги, они редко могли распознать обман. Их юность и неопытность проигрывали профессионализму сводней. Был человек, а потом… Отсутствие минимального образования, нищета, голод и предательство привели его в проституцию. Общество таким людям сочувствовало, жалело их, но человеком считать переставало.

В этой книге я не буду давать определение слову «проституция», искать её проявление в Древней Греции и Риме, сравнивать Россию с Европой, а прошлое с настоящим, не стану перечислять все законопроекты по теме с датами их публикаций и изменений (только самые необходимые). В первую очередь моя цель – рассказать о тяжёлой судьбе женщины в Российской империи, которая по несправедливости или по глупости стала публичной. И пусть вас не возмущает, что в книге по отношению к и без того униженным девушкам я употребляю слово «товар», точнее остальных описывающее, как за цену 30–50 копеек они теряли себя и переставали быть личностью. Почему они шли по пути разврата? Как относилось к проституткам общество, называя их «жертвами общественного темперамента»? И был ли у них выход?

Песни города
(Проститутка)

Я продаю тоскующее тело,
Когда зажгут вечерние огни,
Мою весну оплакала я смело…
Они прошли – обманчивые дни.

Иди сюда глупец иль яркий гений.
Возьми меня, отдамся палачу!
Я продаюсь и поздних сожалений
Не надо мне, любви я не хочу.

Когда-то я весенними лугами
Пришла сюда, сияла как весна…
Душа моя растоптана ногами,
И жизнь идёт, как мутная вода.

И надо мной блудливою толпою
Склонились юноши, седые старики.
Я прохожу печальною тропою
И вся горю от злобы и тоски.

Иди сюда глупец иль яркий гений.
Возьми меня, отдамся палачу!
И душу гордую оплаканных сомнений,
И молодость свою я растопчу[1].

Жизнь женщины на Руси

Как обстояли дела с проституцией вплоть до Петровской эпохи, нам практически неизвестно. Было бы очень наивно полагать, что её и вовсе не существовало, пока ох уж этот неугомонный Пётр I не завёз продажную любовь из развращённой Европы. Миф о целомудренной Руси, которую потом «испортил» царь-реформатор и иноземцы, появился, в частности, и из-за того, что летописцы и историки до XVII века редко писали о простом быте людей. В своих работах они отдавали большее предпочтение событиям государственным и духовным. Лишь немногочисленные заметки о народных традициях, среди которых и сексуальные, а также церковные сборники епитимий[2]проливают свет на интимную жизнь старой России.

В XVII веке, при новой правящей династии Романовых, о нравах русского человека начали писать активнее, в основном это делали иностранные путешественники. Их воспоминания были порой слишком эмоциональными. Для примера возьмём немецкого дипломата Адама Олеария. По его утверждениям, у московитов «постоянно на языке: б… сын, с… сын, собака и другие матерные и сквернословные брани и выражения, которыми бранятся не одни только взрослые и старые люди, но и малые дети, знающие эти слова прежде, чем они узнают название Бога, отца и матери. <…> Говорят о сладострастии, постыдных пороках, разврате и любодеянии их самих или других лиц; рассказывают всякого рода срамные сказки, и тот, кто наиболее сквернословит и отпускает самые неприличные шутки, сопровождая их непристойными телодвижениями, тот и считается у них лучшим и приятнейшим в обществе»[3]. Столь отрицательную оценку поведения, которую в обобщённой форме автор даёт жителям Московии, можно подвергнуть сомнениям, как и противоположное мнение, что раньше все на Руси были благочестивыми людьми. Наша задача в обсуждении нравов найти среднее арифметическое и в первую очередь посмотреть на них с точки зрения главной темы книги – проституции. Так как она в царской России считалась преимущественно женской профессией (хотя, конечно, и мужская присутствовала), то и рассматривать её начало стоит с исследования положения женщины в обществе в разное время.

У древних славян женщина была относительно свободной в своих правах. Этнограф Серафим Серафимович Шашков писал о том, что «любовь славян к свободе была столь общеизвестною, что в законодательных памятниках встречается выражение „свободен, как славянин“. Эту черту, столь естественную у первобытного и воинственного народа, мы замечаем и в характере древнеславянской женщины»[4]. Он приводит в качестве примера обряд умыкания невесты. Славяне сходились на игрища, которые устраивались между селениями. Молодёжь водила хороводы и веселилась, и вся атмосфера приобретала вид народных гуляний. Во время таких вечеров женихи крали (умыкали) невест. Это обычно происходило по обоюдному сговору, когда молодые были уже влюблены. Шашков заметил, что древняя народная традиция умыкания сохранялась вплоть до XIX века в Архангельской губернии и в некоторых местностях Сибири:

«Здесь женихи сплошь и рядом воруют любимых ими невест, родители которых не согласны на их замужество. Сговор об уходе между парнем и девушкой, как и во времена Нестора (XI–XII века), совершается чаще всего на игрищах. В этих хороводных играх и песнях, уцелевших от древних времён, мы также видим ясные следы тех свободных сговоров и обоюдного выбора женихов и невест»[5].

Пример с договорным умыканием, надо сказать, удачный, ведь именно внутри семьи становится понятно, на равных женщина с мужчиной или нет, добровольно она вступила в брак или была обречена родителями. Более того, если супружество оказывалось несчастливым, как и муж, жена могла быть инициатором разрыва отношений. Бить жёнку или ставить её в подчинённое положение и вовсе было не принято. Изборник 1076 года, наоборот, советует супругу беречь. В нравоучительных сочинениях вплоть до XIII века нет никаких упоминаний о телесных наказаниях[6], чего не скажешь о позднем Домострое XVI века, по которому следует «плетью постегать по вине смотря», но при этом «бережно бити» и целый ряд примеров, как не переусердствовать в своей любви к жене (ведь бьёт – значит, любит и уму-разуму учит).

Песня: «Во лузях, во лузях…»

1893 год, хромолитография В. Васильева

На игрищах происходили не только умыкания. Подобные народные увеселения у древних славян тесно переплетались с язычеством, в котором телесные, сексуальные связи воспринимались как естественные процессы. Празднества в честь «богов полового наслаждения» нередко заканчивались поцелуями, объятиями и «оргиями любви». Всё это считалось свободой, а не проституцией, ведь прямой продажи тела за материальные блага не было. Доктор Иван Иванович Приклонский в своей работе «Проституция и её организация» писал:

«Древние русские летописцы не упоминают о существовании проституции в России как об отдельном проявлении общественной жизни, и надо думать, что её и не было в первое время на Руси. Но это ещё не говорит, конечно, за то, чтобы на Руси в древности не было разврата; он, несомненно, был у наших предков, но выражался не в виде проституции. Что разврат существовал в России, это видно уже из того, что Владимир Святой до своего крещения, как свидетельствуют летописцы, имел целый гарем наложниц, которых можно было считать целыми сотнями. Итак, разврат был, но не было продажи каждому желающему тела женщины ею самою для разврата за определённое денежное вознаграждение»[7].

Конечно, наивно полагать, что никто никогда из древних славян не воспользовался возможностью заработать натурой. Однако ранние летописные источники не изобилуют информацией об этом. Проституция в дохристианский и раннехристианский период не носила повсеместный характер и была лишь примером частных случаев. Писатель Константин Иванович Бабиков, занимавшийся исследованием продажной любви как социального феномена, подчеркнул изначальное самобытное, изолированное от западноевропейских стран культурное развитие Руси. Он пишет о том, что торговые взаимоотношения с теми же греками не давали слишком близких связей, не проникали в семью и быт. Следовательно, и проституция, которая была уже широко распространена в Европе, в русских землях не имела публичного характера[8]. Зато и Приклонский, и Бабиков подчёркивали существование отдельного понятия «разврат», с которым потом начала бороться церковь как с пережитками язычества.

С крещением Руси и дальнейшим развитием религии на территории государства все сексуальные связи как внутри брака, так и вне его начала контролировать новая система церковного права. Когда дело касалось интимной жизни, сложность заключалась в том, что до XIII века (а в зависимости от местности и позднее) древнеславянская свобода на равных соседствовала с христианством, которое секс считало греховным, если он не преследовал своей целью зачатие ребёнка. Его влияние распространилось далеко не сразу, вначале ограничивалось только югом, а на отдалённом севере народ ещё долго и крепко держался за свои языческие верования, за своих кумиров и волхвов[9]. Новая для Руси религия со временем стала главенствующей, но в зависимости от того, к какому социальному классу относился человек, её постулаты трактовались и соблюдались по-разному.

Особое внимание начали уделять женскому образу. Теперь девица должна была беречь свою невинность для будущего мужа, чтобы чиста была «как из купели». Игрища церковью резко осуждались, ведь на них-то тот самый разврат и происходил. Девушки после таких гуляний нередко теряли девственность, а то и вовсе оказывались беременными. Чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, были выработаны методы наказания. С XV века появилось чёткое разделение «блуда осильем» (изнасилование) и «аще сама изволиша» (по согласию партнёрши). В первом случаев либо растлитель должен был вступить с потерпевшей в брак и тем самым смыть с неё позор, либо ему грозили отлучением от церкви или епитимьёй – четырёхлетним постом. Во втором случае обходились денежным штрафом, равным трети имущества, в качестве моральной компенсации[10].

Языческий обряд умыкания невесты незаметно трансформировался в форму купли-продажи, что отражало новое положение женщины в обществе, как зависимое от родственников и мужа, и утрату той самой свободы, которая была у неё ранее. Теперь жених везде назывался купцом, а невеста – товаром, и смотрины есть не что иное, как осмотр этого товара покупателями, то есть женихом и его роднёй[11].

Так как это скорее сделка, чем брак по любви, то и решение за молодых начали принимать родители, опираясь на свой опыт и желание подобрать для детей наиболее выгодную партию. Особенно это было распространено среди боярства, то есть у высших слоёв населения, где речь шла о большом приданом со стороны невесты и богатом доме со стороны жениха. У них же был установлен строгий порядок жизни внутри семьи. Барон Сигизмунд фон Герберштейн, оставивший записки об устройстве Русского государства, писал в 1556 году следующее:

«Положение женщин весьма плачевно. Они (московиты) не верят в честь женщины, если она не живёт взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит. Они отказывают женщине в целомудрии, если она позволяет смотреть на себя посторонним или иностранцам. Заключённые дома, они только прядут и сучат нитки, не имея совершенно никакого голоса и участия в хозяйстве; все домашние работы считаются делом рабов. <…> Весьма редко допускают женщин в храмы, ещё реже – на беседы с друзьями, и только в том случае, если эти друзья – совершенные старики и свободны от всякого подозрения»[12].

Внутренний быт подразумевал разделение палат на мужскую и женскую половины; церковь желательно иметь свою и рядом, чтобы боярыни не выезжали лишний раз далеко за пределы двора, а если всё же выезд был неизбежен, то только в закрытой колымаге.

Матушка, что во поле пыльно?

1897 год, литография товарищества И. Д. Сытина

На празднествах – раздельные столы, а то и вовсе разные комнаты. Гостю, которому хозяин желал оказать особое уважение, он показывал свою жену и дочерей. Они безмолвно приносили рюмку водки, ожидали ответного поцелуя и так же безмолвно уходили[13]. По большей части боярыни вплоть до конца XVII века не допускались даже до домашнего хозяйства, всем домом заведовал муж. Редкие случаи, когда с мнением влиятельных женщин в допетровской России считались, являются, скорее, исключительными. Общая же картина показывает нам жизнь богатую, сытую, но затворническую, теремную, где нет места свободе слова и выбора.

Грех – пока ноги вверх, а опустил – так Бог и простил

В Средние века под контроль церкви попадали даже сексуальные отношения между законными супругами. Связь телесная должна была происходить только с целью зачатия ребёнка, всё остальное считалось нечистым и греховным. Половое воздержание было обязательным по всем воскресеньям и церковным праздникам, по пятницам и субботам, а также во все постные дни. Историк Наталья Пушкарёва подсчитала, что при соблюдении всех правил в среднем выходило не больше 5–6 половых актов в месяц[14]. Связь дважды за ночь также была под запретом. Чтобы не впасть в грех, мужу и жене предлагалось спать отдельно. Если в боярской среде в хоромах количество комнат (и всё то же разделение на мужскую и женскую половины) позволяло иметь раздельные опочивальни, то у крестьян, конечно, это было малореально.

Как же священники узнавали, что творилось за закрытыми дверьми? И насколько строгими были наказания? Примерно с XIV века появляются исповедные вопросники. На исповеди духовники расспрашивали во всех подробностях о каждом прегрешении, и сексуальным уделялось особое внимание. Чин исповеди, как правило, расспрашивал у женщины: не сотворила ли с кем блуда до брака? С отроками или с женатыми мужами? Не посмотрела ли тайно на мужскую срамоту? Не давала ли кому себя хватать за грудь или за срамное место? От разжжения похотного в своё естество не сотворила ли блуда перстом или иным чем?[15]

Вопросы для мужчин содержали всё тот же смысл: как растлил девство своё? С отроками, или с жёнами, или девицами, или с животными чистыми или нечистыми, или содомски? До своей жены не блудил ли с кем? В руку блуда не сотворил ли или в свой проход чем? Не смотрел ли с помыслом блудным на кого, и не вступил ли кому на ногу блуда ради?[16]

«Ступить на ногу блуда ради» – это был интересный способ знакомства. Современные исследователи в шутку называют его пикапом на древнерусский манер:

«Вот как поступали мужчины. Прежде всего, требовалось высмотреть цель в наиболее подходящем для этого месте: „… во церкви стоя, взирал на жёны, и на девицы, и на лепыя отрокы, в мыслях блудя“. В нужный момент следовало „помигать“, то есть подмигнуть, „блуда ради“, а затем отдавить желаемой „чужой жене“ ногу. Но тоже не просто так, а „похотию“. А дальше уже самое время пускать в ход руки и держаться „за перси или за уста“. Однако прежде, чем в принципе соблазнять кого-то на блуд, нужно было помнить: „блудник, не имея жилища, где блуд творить, имет епитимью 3 лета“»[17].

Епитимьи, церковные наказания в виде длительных постов, молитв и земных поклонов, отличались своей строгостью, когда дело касалось сексуальных связей. Регламентировались даже позы при сексе, о которых также подробно расспрашивал на исповеди священник. Например, миссионерская считалась единственно правильной, что отразилось в народном шутливом высказывании: «Глазки вместе, а жопка нарозно». А вот позиция «женщина сверху» уже была греховной, ведь мужчина оказывался «в подчинении». За частоту её использования могли дать от 3 до 10 лет покаяния с многочисленными ежедневными земными поклонами. Поза «мужчина сзади» наказывалась ещё строже, называлась «скотским блудом» и могла привести к максимальной каре – отлучению от церкви. При этом к молодым парам относились с большим снисхождением, чем к зрелым. Рукоблудие, или мастурбация, рассматривалось как противоестественная форма удовлетворения, но из-за своей распространённости и безобидности грешник получал всего лишь 40–60 дней поста с земными поклонами[18].

Всё ли рассказывали люди духовникам на исповеди, когда дело касалось интимных связей, – вопрос, скорее, риторический. Зато благодаря таким расспросам со стороны священников подростки впервые узнавали сексуальные подробности, о которых до этого и помыслить не могли. Эффект выходил прямо противоположный, и у молодых людей соблазн только усиливался.

Если говорить о представительницах высших сословий, ведущих закрытый, теремной образ жизни, то у них практически отсутствовала возможность удовлетворить свой половой интерес. Зачастую брак был не по любви, а по воле родителей, и сам муж к жене мог заглядывать изредка. За пределы дома барыни без веских причин выходить не могли, да и внутри, на женской половине, где они проводили бóльшую часть времени, мужчин попросту не было. Приклонский, конечно, пишет о том, что женщины иногда заводили романы с прислугой[19].

Но из-за слишком большого количества дворни, лишних глаз и ушей тайные связи происходили редко и быстро переставали быть тайными. В таких условиях было сложно завести любовника, а уж о проституции и речи не шло. Другой разговор, когда дело касалось девиц непривилегированных сословий. К ним-то и захаживали богатые мужчины, которые точно так же, как и их жёны, не были счастливы в навязанном браке. С супругой близкие, тёплые отношения не складывались, поэтому утешение мужья искали на стороне:

«Прелюбодеянием у них считается только тот случай, когда кто-либо имел общение с чужой женой. Любовь между супругами по большей части умеренна, в особенности у мужей именитых и знатных. Это происходит оттого, что они женятся на девушках, которых раньше никогда не видели, а затем, занятые государевой службой, вынуждены бывают покидать жён и в это время пятнают себя позорными связями на стороне»[20].

Быт крестьян и ремесленников был куда проще и оставался близок к язычеству, хоть и неосознанно: большинство из них молились, крестились, ходили в храм, но наказы церкви исполняли выборочно. Например, совет иметь в доме две отдельные кровати или комнаты, чтобы соблюдать правила воздержания, ими игнорировался хотя бы потому, что в избе было мало места, а семейство при этом было большое. Всё из-за той же стеснённой обстановки уже с детства мальчикам и девочкам были доступны интимные подробности взаимоотношений между взрослыми. Общие совместные купания в бане или на реке обычно не сопровождались развратом, но при этом оголяли мужские и женские тела, поэтому о различиях в физиологии дети тоже знали с малых лет.

Баня.

Первая половина XVIII века

В крестьянской среде девичьей девственности, которая была так важна у господ, придавали мало значения. Это обусловлено в том числе и тем, что женщина в деревне вела хозяйство и тяжело работала наравне с мужчиной, поэтому трудолюбие ценилось куда больше, чем формальные признаки целомудрия до брака. Представьте себе, как опустели бы селения, если бы на «попорченных» девицах перестали жениться. Греховным связям не потакали, но и сильно за них не наказывали. Молодку от греха уберечь было трудно, ведь мужское общество деревенским девушкам было доступно. Все сельские гулянья проходили в общем кругу. Кроме того, для молодёжи устраивались так называемые «вечорки», «вечерницы» – это был один из видов посиделок в доме в осенне-зимний период, с танцами и песнями. Подчеркнём, что не всегда они носили сексуальный характер. Но встречались и такие вечера, которые доктор Михаил Кузнецов в своей работе «Проституция и сифилис в России» назвал одним из видов проституции:

«К разряду такого рода проституции можно отнести также существующий у нас в России обычай „вечерниц“. Преимущественно у малороссов, в начале осени, по окончании полевых работ, каждый вечер, в доме какой-нибудь безсемейной молодой вдовы или солдатки, собираются молодые парни (парубки) и девушки; каждый гость и гостья приносят что-либо хозяйке: деньги, водку, брагу, кур, яйца, сало, пшено и т. п., и до полуночи идёт общая пирушка, а потом все участвующие здесь же, в тесной хате укладываются спать попарно. Родители и родственники молодёжи смотрят на эти собрания как на дело очень обыкновенное и только тогда обнаруживают своё неудовольствие, когда то в той, то в другой семье оказываются беременные девушки»[21].

В условиях свободы простые девицы чувствовали себя раскрепощённее любой богатой барыни. К тому же в сексуальном плане они были ещё и опытнее, поэтому неудивительно, что «за любовью» господа обращались именно к ним. Того, за что знатные дамы раскаивались на исповедях и лишний раз боялись исполнить в постели с супругом, было добиться значительно проще от служанок, крестьянок и ремесленниц. За глубокими поцелуями, которые назывались «татарскими» и за которые наказывали 12 днями поста, шли к ним. За любыми позами и видами ласк – тоже. Русские женщины этого класса были не особенно стыдливы. Напротив, в них виделось молодечество, что, вероятно, очень нравилось мужчинам.

В средневековой России священники не всегда понимали, как регулировать взаимоотношения между господами и холопками, какие меры наказания следует применять. Хозяин ведь мог распоряжаться зависимыми крестьянами так, как он посчитает нужным. Но где пределы его возможностей? С одной стороны, со времён княгини Ольги, с середины X века, «право первой ночи» было заменено денежной компенсацией в пользу князя. А с другой, когда дело доходило до частных случаев, конечно, «первой ночью» многие охотно пользовались. К тому же ни для кого не секрет, что после вспышки страсти частенько рождаются дети! Как пишет историк Наталья Пушкарёва, на венчание и законное закрепление мезальянса его участники не могли рассчитывать: церковь поначалу пугала, что «от раб ведома жена есть зла и неистова» (то есть не женись на женщине, стоящей ниже тебя по статусу, – получишь сущее исчадие ада). Но сожительство «осподина» с рабою при наличии у него венчанной жены было вполне распространено. Холопок, приживших от господина «чад», называли на Руси меньшицами – вторыми жёнами. Блуд с рабою как пережиток многожёнства к XV веку стал представляться одним из наименее значительных и требующих внимания грехов[22].

«Правом первой ночи», да и последующих, мог воспользоваться не только барин. Михаил Кузнецов привёл в качестве примера традицию «снохачества», назвав её развратом семейным. О чём речь: отец, женив сына, начинал ухаживать за своей снохой, и между ними возникали отношения сексуального характера. Невестка не всегда противилась этому, потому что боялась свёкра и старших родственников, которые оказывались на его стороне. Жених же часто молча подчинялся, хотя драмы в таких историях тоже случались, и сын мог пойти против отца[23]. В той же работе «Проституция и сифилис в России» автор описывает историю, которая больше похожа на анекдот (достоверность оценивать сложно), но она ярко иллюстрирует, что снохачество не было такой уж редкостью:

«Воронежская губерния: в одно селение общество купило для церкви колокол, который не мог быть поднят на колокольню, несмотря на все усилия собравшихся крестьян. Дьячок, полагая, что колокол нейдёт от того, что между собравшимися прихожанами много грешников, предложил выйти из толпы снохачам и, к общему удивлению, отступила в сторону почти половина собравшихся крестьян (то есть снохачей)»[24].

Не стоит думать, что у тех же крестьян совсем не было представлений о нравственности, когда дело доходило до сексуальных связей. Да, относились к интимной жизни проще, но касательно ещё «несемейной» молодёжи. Замужество же подразумевало общий быт, хозяйство, совместный труд, и его важно было сохранить. Если на потерю девственности до супружества часто смотрели сквозь пальцы, то на измену в браке – уже строже. Церковь предписывала разводиться с неверной женой, но интересам крестьянства подобные радикальные меры не подходили, опять же из-за необходимости тяжело работать сообща. Прелюбодеяние со стороны женщины, скорее, наказывалось розгами (побои не были редкостью) и давало право членам семьи и соседям вести себя по отношению к ней пренебрежительно. Мужской измене уделяла внимание только церковь, и то формально. На практике же она считалась делом обычным. Да и в целом сексуальная жизнь простого народа редко подчинялась церковным законам. На епитимьи за блуд и прелюбодеяние смотрели снисходительно, с позиции «сами разберёмся», а о понятии греха говорили: «Грех – пока ноги вверх, а опустил – так Бог и простил».

Притча о девице, умершей в блудном грехе без покаяния.

Первая половина XVIII века

Проституция на Руси

Всё сказанное в предыдущей главе относится скорее к разврату, нежели к прямой проституции. Исследователи рубежа XIX–XX веков, анализируя развитие древней Руси, писали о том, что для продажной любви не было трёх составляющих, которые в Европе уже существовали: аристократии, рабства и солдатчины. В европейском средневековом обществе, развивавшемся на почве римской культуры, гораздо раньше появились признаки феодализма с расщеплением населения на многочисленных феодалов и рабов. Там, где было ярко выражено сословное неравенство, гнездилась и проституция: бедняки пытались заработать на хлеб, господа чувствовали вседозволенность, а у зависимых людей порой и вовсе не было выбора. У нас же феодальные отношения зародились позже. Князья с дружиной изначально владели землями, а не людьми. Рабство существовало, однако было только среди пленных[25]. Да, крепостное право обладало признаками рабовладельческого строя, но оно вводилось постепенно и окончательно оформилось только в XVII веке.

Что касается солдатчины, то имелось в виду регулярное войско, которое в Московском государстве также отсутствовало. В случае войны из боярских детей и служилых людей составлялось народное ополчение, которое тотчас же расходилось по домам, как только военные действия заканчивались. Среди солдат проституция всегда активно распространялась, но то появляющиеся, то исчезающие войска не могли способствовать долговременному развратительному влиянию[26].

Первые попытки организовать постоянную военную службу были предприняты при Иване Грозном. Это были стрельцы и отчасти опричники. Приклонский писал о том, что начало публичного блуда можно условно обозначить как раз со времён Ивана IV, и опричнина здесь особо отличилась:

«Но никто столько горя не принёс русским женщинам и так не развратничал, как Иоанн Грозный и его сподвижники. Учреждённая им для охраны его особы опричнина была, можно положительно сказать, одной из главных виновниц начала публичного разврата. <…> Александровская слобода, где жили в то время опричники, была одною сплошною клоакой всяких подобных безобразий. Ужасные, часто кровавые оргии разврата являлись почти ежедневными событиями этой слободы, и картины всех этих явлений носят почти сказочный характер»[27].

Не умаляя того, что время правления Ивана Грозного считается жестоким, тем не менее некоторые воспоминания действительно «почти сказочные». Всё тот же Приклонский, продолжая свою мысль о насильственных действиях со стороны царя и его приближённых, ссылается на следующие исторические заметки иностранного путешественника Петрея де Ерлезунды (заметим, что шведский мемуарист бывал в Русском государстве позже смерти Грозного, в 1600-х годах):

«В блудных делах и сладострастиях, говорит Пет-рей, Иоанн Грозный перещеголял всех. Он часто насиловал самых знатных женщин и девиц, после чего отсылал их к мужьям и родителям. Если же какая-нибудь из этих женщин хотя чем-нибудь давала заметить, что блудит с ним неохотно, то он, опозорив, отсылал её домой и там приказывал повесить нагою над столом, за которым обедали её родители или муж; последние не смели ни обедать, ни ужинать в другом месте, если не хотели распрощаться с жизнью таким же образом. Трупы висели до тех пор, пока мужья и родные по усиленному ходатайству и заступничеству не получали позволения похоронить их. Грозный всегда менялся любовницами со своим сыном Иваном и не боялся огласки всех его подобных дел»[28].

Доверять подобным воспоминаниям или нет – вопрос открытый, оставляю его исследователям эпохи Ивана Грозного. Однако простой вывод, который на их основе можно сделать в контексте нашей темы, – это публичность сексуальных связей, которой даже в высших сословиях более не стыдились. Общественность к мужским вольностям и до этого не была строгой, но негласно похождениями ранее кичиться было не принято. Время царствования Иоанна IV, с его вседозволенностью для ближайшего окружения царя, напрямую повлияло на нравы населения. Спрос на секс-услуги стал ощутимым, а он, как вы знаете, рождает предложение. При трактирах, питейных заведениях, банях и прочих общественных местах в XVI веке появилась проституция в своём прямом значении – продажа тела за деньги, поставленная на поток. Это ещё не были «профессиональные» публичные дома, где главный заработок осуществлялся за счёт продажной любви, но первые зачатки таковых начали возникать. Для людей побогаче уже работали сводни, которые подбирали клиентам здоровых молодых девиц. Промышлявших бесхитростным делом женщин во времена Грозного следовало наказывать розгами, но неизвестно, как часто именно разгульная жизнь являлась причиной наказания при столь открытом отношении к блуду.

Тогда же размножилась проституция «гостеприимная». Исследователь Михаил Кузнецов сначала приводит пример античных времён, когда у древних греков и римлян приём всякого рода путешественников считался священным долгом хозяина. Чужестранец был принимаем за посланника неба, и ему предлагались и кров, и обед, и раб, и рабыня, и жена, и дочь. Этим обычаем часто злоупотребляли бродяги. А дальше на контрасте он пишет об уже средневековой России, где гостеприимство преследовало свой корыстный расчёт. На севере страны хозяин, отдавая в наём комнату на постоялом дворе, предлагал жильцу свою супругу или дочь, увеличивая, разумеется, при этом квартирную плату. Со сменой квартиранта женщина переходила к следующему мужчине[29]. Приклонский упоминал о чём-то подобном среди служилых людей, которые, отправляясь на дальнюю службу и имея долги, часто закладывали жён товарищам и вместо процентов давали им право пользоваться своими супругами. Если должник не выкупал её в срок, то заимодавец продавал бедную для блуда другому, другой – третьему и так далее[30].

В XVII веке начали встречаться первые случаи, когда и сами женщины создавали дома непотребств. В основном это были молодые вдовы, не желавшие уходить от мирской жизни в монастырь, при этом нуждавшиеся в средствах к существованию. Они держали небольшие притоны с несколькими девицами. Всё это должно было быть хорошо замаскировано под постоялый двор:

«Главными притонами разврата были корчмы или ропаты, где вместе с женщинами продавались табак и водка и шли запрещённые игры. Содержатели и содержательницы получали столь выгодные барыши, что считали их достаточным вознаграждением за кнут, которым били их, как скоро начальство узнавало о существовании корчмы»[31].

К слову, начальство с радостью пользовалось доходами таких заведений, а то и вовсе само организовывало «бизнес». Шашков приводит в качестве примера енисейского воеводу Голохвастова (1665 год), который отдавал на откуп помесячно «зернь и корчму и безмужных жён на блуд, и оттого брал себе откупу рублёв в сту и больше, и тем блудным жёнкам велел наговаривать на торговых и проезжих и промышленных людей, напрасно, для взятки»[32].

В том же веке появляются многочисленные воспоминания иностранных путешественников, описывающих русских девиц с неприглядной стороны:

«При этом даже женщины не уступают мужчинам в невоздержании: весьма часто они первые, напившись чересчур, безобразничают, и почти на каждой улице можно встретить эти бледно-жёлтые, полунагие, с бесстыдством на челе существа»[33].

Проституция и интимная жизнь московитов в записках иноземцев мелькала с завидной регулярностью, в то время как наши источники допетровской эпохи продолжали упорно молчать. Отсюда и взгляд на нравственный облик страны складывался однобоким. Все последующие исследователи проституции как социального феномена, открыто изучавшие её в XIX – начале XX века, ссылались в большинстве своём на тех же иностранных авторов, ярко описывая блуд со всей грязью, какую только можно себе представить. Русский народ, по воспоминаниям европейских путешественников, был чрезмерно распущенным, диким, не знающим стыда и целомудрия. Но даже из столь эмоциональных иллюстраций нравов старой России можно вычленить интересные, нейтральные заметки по теме. Например, Адам Олеарий писал о простом бирюзовом колечке как признаке проститутки:

«Перед Кремлём находится самый большой и лучший рынок во всём городе, полный по целым дням торговцев, мужчин и женщин, рабов и праздношатающегося народу; недалеко от площади торговки имеют свои лавочки с полотняным товаром; некоторые из торговок, стоя, торгуют мелкими вещами, держат во рту перстни, обыкновенно с бирюзою, продают их, причём, как сообщали мне, некоторые из них торгуют ещё и кое-чем другим»[34].

«Кое-что другое» – пока только намёк, а прямо об этом же скажет другой чешский путешественник – Бернгард Таннер (1678 год), описывая торг в районе Китай-города:

«Любо в особенности посмотреть на товары или торговлю стекающихся туда москвитянок: нанесут ли они полотна, ниток, рубах или колец на продажу, столпятся ли так позевать от нечего делать, они поднимают такие крики, что новичок, пожалуй, подумает, не горит ли город, не случилось ли внезапно большой беды. Они отличаются яркой пестротой одежды, но их вот за что нельзя похвалить: весьма многие, и по преимуществу пожилые, с летами утратившие свою красоту, имеют обыкновение белиться и румяниться – примесью безобразия подделывать красоту либо юность. Некоторые во рту держали колечко с бирюзой; я в недоумении спросил, что это значит. Москвитяне ответили, что это знак продажности бабёнок»[35].

Позднее к воспоминаниям о бирюзовом колечке обратятся деятели искусства, и оно станет неким символом продажной любви старой России:

«А над всем этим срамом
Та церковь была —
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту, —
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту…»

Дмитрий Кедрин, «Зодчие»[36].

Как Пётр I государство развратил

Наш ответ иностранным путешественникам, утверждавшим, что для русского человека приятное общество – это там, где «наиболее сквернословят и отпускают самые неприличные шутки, сопровождая их непристойными телодвижениями»[37], активно стал звучать в начале царствования Петра I. Критикуя политику нового царя, смотревшего в сторону Запада, боярство возмущалось, что именно развращённые иностранцы к нам блуд и завезли. Счёт 1:1. Произошедший раскол среди элит, одни из которых были за старые устои, а другие, наоборот, за налаживание тесных взаимоотношений с Европой, и породил миф о том, что проституция впервые была завезена в Россию Петром. Особенно досталось немецкой слободе, ведь там юный царь и подцепил «европейскую заразу»:

«Иностранцы, приезжавшие в Россию, привозили с собою все те пороки, которыми отличалось тогдашнее европейское общество. Они селились преимущественно в немецкой слободе, а потому мы можем предположить, что первые публичные дома разврата основались именно в ней, хотя на это нет никаких прямых указаний. Но немецкая слобода была настоящим притоном людей, искавших каких бы то ни было развлечений»[38].

Мало того что Пётр связался с компанией иноземцев (простите мою иронию), так ещё и наделил женщин, привыкших к закрытому образу жизни, некими правами: знатным дамам стало доступно образование, участие в ассамблеях, мужское общество, открытые, срамные по меркам старого боярства, наряды. Бывшие теремные барышни заводили внебрачные отношения с иностранцами, аргументируя это религией: с ними можно, потому что родившееся дитя пополнит православие, а вот если мужчина с иноземкой согрешит, то ребёнок по матери будет в чужой вере – и это уже должно быть непростительно! По воле Петра, синод в 1721 году объявил браки с иноверцами (с католиками и протестантами) не только законными и дозволенными, но и похвальными, если они клонятся к благу государства. Муж был обязан не обращать супругу в свою веру, а детей воспитывать в православии[39]. Прежде русские бояре только некоторым из посещавших их гостей показывали своих вечно безмолвных жён; теперь же гости уже непременно представлялись хозяйке, даже и тогда, когда она болела и не выходила из своей спальни[40]. Из записок дневника Фридриха Вильгельма Берхгольца (1721 год):

«Русская женщина, ещё недавно грубая и необразованная, так изменилась к лучшему, что теперь мало уступает немкам и француженкам в тонкости обращения и светскости, а иногда, в некоторых отношениях, имеет пред ними преимущество»[41].

Ах, чёрный глаз, поцелуй хоть раз!

Тебя, свет мой, не убудет, а мне радости прибудет.

XVIII век

Мужчины, в свою очередь, не церемонились и уже не прикрывались семейным благочестием. Часто они формально заводили содержанок. Тогда же в стране появились «камелии» (вид элитной проститутки). Из воспоминаний всё того же Берхгольца:

«Жены у него [тайного советника П. А. Толстого – А. М.] нет, но есть любовница, которой содержание, говорят, обходится ему весьма дорого. Он принял Его Высочество чрезвычайно учтиво и повёл в свою комнату, где они долго разговаривали с помощью графа Пушкина, служившего им переводчиком. Его Высочество тотчас же обратил внимание на две совершенно различные картины, повешенные в противоположных углах его комнаты: одна изображала кого-то из русских святых, а другая – нагую женщину. Тайный советник, заметив, что герцог смотрит на них, засмеялся и сказал, что удивляется, как Его Высочество так скоро всё замечает, тогда как сотни лиц, бывающих у него, вовсе не видят этой обнажённой фигуры, которая нарочно помещена в тёмный угол»[42].

А вот и ещё один из примечательных признаков Петровской эпохи – европейское искусство, которое начало активно проникать в Россию. До этого изображение наготы считалось верхом неприличия. Ярким примером является Спасская башня Московского Кремля. В 1620-х годах русский архитектор Бажен Огурцов и английский мастер Христофор Галовей украсили её верхом, похожим на шатёр. Среди прочего декора были установлены четыре обнажённые фигуры – «болваны». Царь Михаил Фёдорович указом повелел сшить им «для приличия» суконные кафтаны разных цветов1. Статуи одели! Простояли недолго: в 1628 году (по другим источникам, в 1654-м) они обгорели при пожаре, и их убрали с башни. Не прошло и 100 лет, как при Петре отношение к наготе поменялось. Берхгольц пишет, что у Толстого картина с голой женщиной мало того, что висела напротив святого, так её уже особо и не замечали. Правда, повесили изображение в тёмный угол, но когда это останавливало внимательного зрителя, если дело касалось прелестей обнажённого тела![407]

– Была стена голая, – прикрыл картиной, – ещё голей стала!..

Рис. Ивана Малютина, журнал «Будильник». 1911 год, № 25

Преобразования Петра, коснувшиеся семьи и взаимоотношений между полами, в первую очередь подхватило высшее общество. Стоило чуть отойти от столицы, как петровские реформы сталкивались с народом: купцами, мелкими чиновниками, мещанами, представителями духовенства, которые ещё твёрдо держались за традиции «Домостроя» и менять свой быт не желали. Внутри узкого семейного круга указы государя игнорировались, а борьба дам за свои права была, скорее, делом единичных частных случаев. Так, девиц продолжали выдавать замуж по воле родителей, редко считавшихся с их мнением, тогда как указ 1702 года предписывал, что если «жених невесты взять не похочет, или невеста за жениха замуж итти не похочет же, и в том быть свободе»[43]. И тем не менее первые значительные шаги государства в сторону женской независимости были сделаны именно при Петре I:

«Реформа разрушила терем – эту темницу, построенную родовым началом и патриархальным деспотизмом для женщины, и сделала последнюю членом общества. Вышедши на свободу из терема, она сравнялась с европеянкой и получила возможность вместе с нею действовать в пользу дальнейшей своей независимости»[44].

Конечно, новый уклад жизни не мог не вызывать ропот среди тех, кто был не готов быстро к нему приспособиться. Поэтому как у европейских путешественников были свои цели для слишком эмоционального описания развращённой России, так и у русского человека появились свои. И чтобы подчеркнуть всю трагедию того, куда в нравственном смысле катилась страна, оппозиции нужно было показать, что проституция проникла даже в святая святых – в церкви и монастыри. Эту точку зрения подхватили и более поздние исследователи:

«…даже и монашество не являлось примером добродетели и предавалось почти открыто всевозможным безнравственным порокам и разврату. И бывали случаи, что на улицах встречались полупьяные монахи, предававшиеся здесь же удовлетворению своего сладострастия. Проституция проникла в монастырские кельи, как женские, так и мужские. Дело обыкновенно устраивалось так: в монастырь нередко приезжали на богомолье светские лица и часто ночевали здесь в кельях, а под этим предлогом некоторые предавались там разврату, так что всё это и вызвало ряд указов со стороны епархиального начальства»[45].

Это были не первые случаи разврата внутри монастырских стен, иначе бы мы не нашли упоминания епитимий для священнослужащих, датируемых допетровской эпохой. Историк Наталья Пушкарёва пишет о том, что, например, «осилие» девушки, совершённое мнихом, попом, а тем более епископом (видимо, казусы встречались, если правовые памятники не исключали этого исповедного вопроса) считалось издревле серьёзным преступлением. За него черноризцы и священники получали многолетнюю епитимью – 12–20 лет, а епископы и вовсе немедленно лишались сана. Она же цитирует отрывки из требников XV–XVI веков о блуде с обитательницами монастырей, где устраивались пиры и творились «невоздержанье, нечистота, блуд, хуленье, нечистословье». Особенно греховным было совокупленье тех, кто должен был являть «добронравие святительского подобия» – то есть черноризцев с монашенками: их блуд приравнивался к кровосмесительству (инцесту духовных родственников)[46]. Раз имелись наказания, значит, имелись и прецеденты. Но в петровское время описание подобных случаев часто было гипертрофированным, так как использовалось ещё и в политических целях у тех, кто выступал против правления царя-западника и подчёркивал якобы завезённую им проституцию.

Дрегер. «Интермедия»

Журнал «Пробуждение». 1912 год, № 14

Пётр I и сам давал достаточное количество поводов для пересудов. Его ассамблеи действительно не отличались нравственностью, а подчас даже были насмешкой над старыми традициями. Вспомним хотя бы «всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор», шуточное общество, состоявшее из ближайшего круга лиц, сподвижников царя. Даже само название «собор» – это пародия на церковь. Они пили, кутили, сопровождая свои увеселения неприличными прозвищами, связанными с духовным саном (диакон, архидиакон, архиерей и так далее). Новичкам задавали вопросы, например, «Пьёшь ли?», изображая при этом церковный – «Веруешь ли?». Конечно, люди старых порядков такое не прощали. В 1715 году Пётр женил 70-летнего князя-папу Зотова на 60-летней Пашковой. Они были обвенчаны в Петропавловском соборе под крики толпы: «Патриарх женился! Да здравствует патриарх с патриаршею!» У истории есть продолжение:

«Когда этот „всешутейший патриарх“ от пьянства умер и на его место был избран старик Бутурлин, Пётр женил его на вдовой патриарше Зотовой, отпраздновав их свадьбу с новыми потехами. Брачная комната была ярко освещена изнутри, а постель обложена хмелем и обставлена бочками с вином, пивом и водкой. Молодые были невообразимо пьяны. В заключение потехи их оставили одних, но в стенах спальни были проверчены отверстия, в которые желающие могли свободно смотреть»[47].

Петровское время было противоречивым. Кардинально менялся привычный образ жизни, а значит, и отношение населения к подобному перелому просто не могло быть нейтральным. В этих условиях всегда есть место преувеличению, преуменьшению, поиску виновных, домыслам и яркой окраске происходящего. Сразу в обществе активно начинают обсуждать пороки: пьянство, разврат, общее падение нравственности и тому подобное. Но возвращаясь к нашей теме, всё же не стоит наивно полагать, что проституцию к нам завезли впервые из Европы при Петре I, а до него Русь совсем не знала продажной любви. Но вот что при царе-реформаторе и правда наконец сделали, так это подробно отразили её в законе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дембская-Россинчукова, С. В защиту женщин: (К проституции) /[Соч.] С. Дембской-Р. – 1-е изд. – Тифлис: тип. «Гермес», 1911. – С. 14–15.

Вернуться

2

Епитимия (епитимья) – вид церковного наказания для мирян в христианской Церкви, имеющий значение нравственно-исправительной меры. – Прим. ред.

Вернуться

3

Олеарий А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах / А. Олеарий. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1870. – С. 175, 178.

Вернуться

4

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 702.

Вернуться

5

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 703.

Вернуться

6

Адамович Н. Интимная Русь. Жизнь без Домостроя, грех, любовь и колдовство / Н. Адамович, Н. Серегина. – Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. – С. 127–128.

Вернуться

7

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 48.

Вернуться

8

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 131.

Вернуться

9

Бабиков К. И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К. И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 130–131.

Вернуться

10

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 25.

Вернуться

11

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 721.

Вернуться

12

Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А.И. Малеина и А.В. Назаренко. Вступительная статья А.Л. Хорошкевич. Под ред. В.Л. Янина. – Москва: Изд-во МГУ, 1988. – С. 112.

Вернуться

13

Маскевич С. Дневник Маскевича. 1594–1621 / Пер. с польской рукописи. – Санкт-Петербург: тип. Императорской Академии Наук, 1859. – С. 52–53.

Вернуться

14

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 45.

Вернуться

15

Кон И.С. Сексуальная культура в России / И.С. Кон – Москва: Издательство АСТ, 2019. – С. 38–39.

Вернуться

16

Там же.

Вернуться

17

Адамович Н. Интимная Русь. Жизнь без Домостроя, грех, любовь и колдовство / Н. Адамович, Н. Серегина. – Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. – С. 222.

Вернуться

18

Кон И.С. Сексуальная культура в России / И.С. Кон – Москва: Издательство АСТ, 2019. – С. 38, 40.

Вернуться

19

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 49.

Вернуться

20

Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А.И. Малеина и А.В. Назаренко. Вступительная статья А.Л. Хорошкевич. Под ред. В.Л. Янина. – Москва: Изд-во МГУ, 1988. – С. 111.

Вернуться

21

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 13.

Вернуться

22

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 35–36.

Вернуться

23

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 14.

Вернуться

24

Там же. С. 14.

Вернуться

25

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 131–136.

Вернуться

26

Бабиков К. И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К. И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 135.

Вернуться

27

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 50.

Вернуться

28

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 50.

Вернуться

29

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 12–13.

Вернуться

30

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 52.

Вернуться

31

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 790.

Вернуться

32

Там же. С. 790.

Вернуться

33

Корб И.Г. Дневник поездки в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к царю и великому князю Московскому, Петру Первому, в 1698 году /И.Г. Корб. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1867. – С. 56.

Вернуться

34

Олеарий А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах / А. Оле-арий. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1870. – С. 110.

Вернуться

35

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году / пер. с лат. И. Ивакин. – Москва: Университетская типография, 1891. – С. 62.

Вернуться

36

Кедрин Д.Б. Стихи / Дмитрий Кедрин. – Южно-Сахалинск: Дальневосточное кн. изд-во. Сахалинское отд-ние, 1976. – С. 70.

Вернуться

37

Олеарий А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах / А. Оле-арий. – Москва: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1870. – С. 178.

Вернуться

38

Бабиков К.И. Продажные женщины. История проституции: Античный мир. Средние века. Новейшее время. / К.И. Бабиков. Изд. стереотип. – Москва: ЛЕНАНД, 2023. – С. 149.

Вернуться

39

Законодательство Петра I / Отв. ред. А.А. Преображенский, Т.Е. Новицкая. – Москва: Юрид. лит., 1997. – С. 719.

Вернуться

40

Кузнецов М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования / М. Кузнецов – Санкт-Петербург: тип. В.С. Балашева, 1871. – С. 54.

Вернуться

41

Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Ф.В. Берхгольца. 1721–1725 / пер. с нем. И.О. Аммона. – Москва: Университетская типография, 1902. – С. 70.

Вернуться

42

Там же. С. 66.

Вернуться

43

Хавский П. О наследстве завещательном, родственном и выморочном, на основании всех Российских законов, существовавших и доселе существующих по сему предмету / П. Хавский. – Москва: тип. Правительствующего Сената, 1818. – С. 110–111.

Вернуться

44

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 807.

Вернуться

45

Приклонский И.И. Проституция и её организация / д-р И.И. Приклонский – Москва: издание А.А. Карцева, 1903. – С. 53–54.

Вернуться

46

Пушкарёва Н. Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков. Коллективная монография / Н. Пушкарёва, А. Белова, Н. Мицюк – Москва: Новое литературное обозрение, 2021. – С. 33.

Вернуться

47

Шашков С.С. Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция. История русской женщины / Собрание соч. С.С. Шашкова. – Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1898. – С. 818.

Вернуться

407

Бондаренко И.А. Красная площадь Москвы / И.А. Бондаренко. – Москва: Стройиздат, 1991. – С. 56.

Вернуться