Венера Петрова
По тонкому льду

«Мы вообще живём для

того, чтобы наполнять картинки

из прошлого нашим собственным

смыслом».

Харуки МУРАКАМИ.

Писать – это, как ходить по тонкому льду. Всякий может придраться к любому написанному слову, вывернуть так, что слово твоё обернётся против тебя самого.

Своё всегда при тебе. Его не изменить, не измерить по трафарету подневольного времени. По тонкому льду, по меткам собственного прошлого на чужом языке в чуждой мне манере. Не век же мне писать в стол…

Странное утро

«Странная вещь память.

Она работает выборочно и не

всегда удачно».

Виктор ШКЛОВСКИЙ.

В детстве я была сто раз умнее, ведь знания не приобретаются, а даются изначально. Только не всем дано распаковывать внутренний багаж и распорядиться даром по назначению. Я слишком рано поняла, что ум не есть хорошо, равно, как и правда. Проще жить своим среди чужих, чем чужим среди своих.

Ума хватило, не торопиться взрослеть, насладиться вдоволь условностью, вседозволенностью, утренней свежестью и тем удивительным чувством, что всё только начинается. Было комфортно в той стране, которой на карте нет – стране детства. Благодаря долгому детству, мой «внутренний человек» до сих пор не чувствует себя возвращающимся с ярмарки. Пока тешат ярмарочные скоморохи да шуты, свежо предание.

Одна

Картинка мира начала строиться с того момента, когда я обнаружила себя писающей в штаны, вернее, на пол. Первая заявка на равенство полов.

Осколочные воспоминания самого раннего детства слишком хаотичны, нелогичны, но, наверное, важны, раз именно они остались в закоулках моего сознания.

Помню, что меня сбил велосипедист, а я даже не заплакала. Огромные цистерны на воде, плывущие прямо на меня, а я не испугалась. С тех пор мало что во мне изменилось. Не в моём стиле плакать при людях, даже, если очень надо. И я теряю способность бояться при реальной опасности. Тогда я была уже той, с которой до сих пор живу.

Помню блестящий чёрный ридикюль матери, её запах, её голос – молодую маму. Первые пазлы утра моей жизни подозрительно схожи с чёрно-белыми фотографиями из семейного альбома. Потому нет полной уверенности, что это я действительно помню, может, как всегда, вообразила себе из рассказанного мамой или ещё кем-то.

Странно с высоты сегодняшнего дня представлять себе тот мир вокруг меня. Это было в начале 70-х годов прошлого века. Ретроспектива возможна только по редким моим собственным закладкам в общей книге бытия. Эти закладки никак не совпадают с важными вехами истории. А сам день моего появления на свет совпал с обрушением Серебряного моста в Огайо в час пик, при котором погибло 47 человек. Видимо, я не очень-то и торопилась на этот свет, опять-таки чуя большой подвох. Отец поднял всех на уши, и, в конце концов, случилось то, что случилось. В пятницу. Суждено было мне родиться в этот исторически ничем не примечательный 1967 год. Страшно даже представить – как давно это было.

Не сильна в математике, с годами я так в Перельмана и не превратилась. Свой возраст порой на калькуляторе считаю. Например, вчера вдруг подумала, что паспорт давно просрочен. Посмотрела на дату выдачи – 2012 год. Телефонный калькулятор подтвердил, что на тот момент мне исполнилось 45 лет, и до смерти голова не должна болеть.

Из самого раннего помню только маму, соседского мальчика постарше и больше никого. Других людей я не видела, ибо от них я пряталась под кроватью. Этот навык сохранила на всю жизнь. Чуть позже я могла находиться под кроватью целыми днями, ибо там было интересно. Можно лизнуть болт на ножке кровати и ощущать вкус вертолёта. Я могла поклясться, что тот металлический привкус во рту, вкус ржавого железа был связан с вертолётом. Вертолёт садился совсем близко от нашего дома, так что я любовалась им не только по картинкам. Не могу сказать, что лизала его в самом деле, но вкус у болта был точно вертолётным.

Вертолёты и другие чудеса были намного позже. И подкроватная эпопея длилась долго. Будучи взрослой, пряталась за шторами, за шкафом, ибо под кроватью уже не вмещалась. Бывало, и в собачьей будке пряталась от первого мужа. Из самого позднего. Был один уважаемый старик, который докопался до меня: хотел, чтобы я за него книгу написала. А мне было лень. Он вдруг нарисовался у нас дома, я не успела спрятаться. Пришлось застыть, где стояла: за рассадами у окна, надеясь, что моя жёлтая футболка с логотипом «Справедливая Россия» сольётся с весёлым рисунком оконных штор жёлтого как раз цвета. Старик с моими родителями неспешно беседует: я, как замерла, в той же позе стою, надеясь, что он не заметит. Но не заметить меня, даже на восьмом десятке, невозможно. Было время, когда пьяная поэтесса укоряла такого же старика, только удостоенного почёта более высокого уровня, мол, что ты в ней нашёл, доска доской: ни попы, ни сисек. Так я ж раздулась, только не в тех местах, где надо, но это не важно. Старик не стал договариваться с застывшей статуей зазнавшейся дуры, плюнул на это дело и ушёл восвояси. Потом пару раз приставал со своей просьбой, да потом отошёл в мир иной. Туда и без книг принимают, равно как и без списка прочитанных книг.

У болта ножки кровати был явный вертолётный вкус. А у картинки с фруктами на обложке какого-то журнала никакого. Изо всех сил старалась «оживить» картинку, уже тогда богатое воображение отказывало мне в наслаждении. Иногда удавалось разнообразить скудное меню с помощью того же воображения. Тогда варёное мясо веселее поедалось.

Я слишком долго была одна. Другие дети были или за окном, или за стеной в другой квартире. Мир вертелся вокруг меня одной, затем и вовсе вместился во мне самой. Самое сладостное, радостное и счастливое из моего жизненного утра – это моя полная автономность. Когда казалось, что я знаю всё. Прав любимый мною ныне писатель, ни одного печатного произведения которого я ещё не прочла, что все знания и умения заложены в нас изначально.

Самые важные вопросы остаются без ответа. «Что такое смерть?» – вдруг спросила у бабушки, занятой больше протиранием полов, чем готовкой. «Видишь мясо, оно ничего не чувствует. Это и есть смерть». Мне расхотелось есть надоевшее варёное мясо, да и вопросы такого рода больше не задавала. Со своим собственным экзистенциальным ужасом научилась справляться сама.

«Красная Москва»

Помню переезд из районного центра в отдалённую богом забытую деревню. Долгая дорога в никуда, только тусклый свет фар авто разрезает встречную мглу, а одинокий след от машины заметает бойкая метель. Январь 1972 года. Жуткая холодина, полная неизвестность – опасное начало новой жизни.

Три маленькие комнаты выделенной нам квартиры без намёка на тепло и уют родного дома. Прихожая, она же кухня и столовая. В спальне я с родителями, в оставшейся комнате бабка со своим скарбом. Дровяная печь впечатляет только размером, тепла от него только, когда на плите что-то готовят. В то время у нас даже кипятильников не было. Потому жизнь крутилась вокруг этой самой печки. В первую же ночь мы всей семьей чуть не сгорели – угорели.

Потом я заболела. И без печи было жарко, а на мне все одеяла, ещё сверху что-то. Вижу всё в красном цвете. Или взрослые нарочно красное тряпьё надо мной вешали, чтобы исцелить корь. Вскоре после пролитого на руку сока «Неочищенных томатов» от «Булгарконсерва» на тыльной стороне левой ладони нарисовалась какая-то болячка вроде дерматита. Чем только пытались его вывести – ничего не помогало. Оно никак не беспокоило. Просто было противоестественно, что на руке у ребёнка отчётливый рисунок спирального узора. Помню, пытались «лечить» эту метку свежей кровью убитого зайца. Это было неприятно, плохо пахло, да к тому же не помогло. Долго ходила с такой рукой, даже фотографии есть. Прошло само, в отличие от красной родинки, которую сразу удалили хирургическим путём. В тот год многие дети родились с такими аномальными красно-синими родинками. Кому-то повезло меньше: у некоторых половину лица покрывало ярко-красное пятно или чёрная метка прямо на лице. С чем это связано, мне невдомёк.

Красный – цвет всего моего детства. В красные дни календаря алые флаги, лозунги на натянутой красной тряпке, красные уголки. Даже все мои платья на вырост все были красными и большинство игрушек с намёком на большевиков.

Мамины духи «Красная Москва». У меня до сих пор хранится флакон с этими духами. Детства нет, а запах остался. Мамы нет, а флакончик хранится. Чуть позже, когда мама долго лежала в больнице, я прятала голову в мамин пуховый платок с её запахом с едва уловимым ароматом духов вместе с папиросами «Беломорканал». Сейчас нет ни мамы, ни платка, ни запаха мамы. Только «Красная Москва»…

Болгария не Молдавия

В самую рань я была в полном подчинении у бабушки. Родители работали. Весь быт был на ней.

Она меня никогда не напрягала, не давала ничего делать. Просто она была маниакально чистоплотна, брезглива, любила всё делать по-своему, не доверяла готовку и уборку никому. Потому нам приходилось есть то, что она готовила. Суп сварит, и на том спасибо. Мама пыталась разнообразить наше неизменное меню, но, надо признаться, она готовить не умела. В детдоме этому не учили. Разумеется, и меня не учила, да я особо и не старалась. Любила в книжках читать описание кухни, процесс готовки и последующее поедание приготовленного, а на практике – ноль. Пару раз пыталась что-нибудь этакое приготовить, это сразу пресекалось: нечего изводить продукты.

Мы не голодали, всего было вдоволь. Что завезут в магазин, то у нас оказывалось дома и в большом количестве. Завезут раз в год, потом все эти консервы, развесное печенье и конфеты становились частью интерьера магазина. О том, что шоколадные конфеты бывают мягкими, свежими, пахучими, узнала, когда гостинцы от родственницы папа из города привёз. И в память о наслаждении клеила фантики от этих конфет в толстую тетрадь. Печенье всегда было с «привкусом старости». О том, что у всего есть срок годности, тогда никто и не думал. Зато на товарах красовался «знак качества». Всё, что привозилось в наши края, было или от «Булгарконсерва», или со знаком качества. И никому дела не было на то, что написано на этикетке неизменных неочищенных томатов, овощного огромного ассорти, сливовых компотов. Клейма качества на них не было, ибо Болгария – не Молдавия. Хотя я думала, что она тоже наша. В союзе нерушимых республик свободных… Всё нерушимо, неоспоримо, на долгие года, даже навсегда. Сказал бы кто-то, что и Молдавия станет не наша, может, жить было бы веселее.

Грязные подробности

На новом месте бабку будто подменили. Ей вдруг стало мерещиться, что я, единственная внучка, воплощение вселенского зла.

Она стала обвинять меня в каких-то, ей только известных, грешках. Ей это казалось или от скуки придумывала все новые козни, лишь бы мне жизнь усложнить? Отчитывала меня без свидетелей, только вот у тонких стен сельского общежития были глаза и уши. Соседи, наверное, думали, что я адское дитя. Я никому не рассказывала, всё держала в себе. Да кто бы мне поверил: моё слово против её слова.

Вначале я думала, что так и должно быть, у взрослых свои причуды, что все бабушки на свете такие. Позже, поняв, что это не так, есть бабушки очень даже хорошие, искала в себе тот самый изъян, из-за которого меня вдруг невзлюбили. С годами искала ответ в книгах. Только в какой-то медицинской литературе нашла описание почти схожего случая. Человек внешне вполне нормален, адекватен, только с червоточинкой. Какая-то разновидность шизофрении.

Бабка была себе на уме, злая только. Бывали дни, когда мы ладили. Куда нам деваться, целыми днями одни. Необразованная, дальше райцентра никуда не ездившая, но в то время многие как-то обходились без списка прочитанных книг. Жили по наитию, просто и понятно. Им было некогда утруждать себя поисками смысла жизни, себя в этом мире. Главное, ты при деле, трудом приумножаешь благосостояние страны. Всё светлое и прекрасное где-то впереди за горизонтом.

Она один раз даже в качестве гостинца привезла печенье без сахара. Летала на малую родину на самолёте, на «Антошке». Это было для неё событием века. Я однажды тоже села в этот самолётик с мамой и дядей. Не успела даже полюбоваться видом сверху, мама накрыла меня собой и всё время боялась. Как только самолёт сел на аэродром соседнего села, приказала нам выйти, и на том моё путешествие закончилось. Обратно на машине домой приехали. На другой день сами втихаря уехали, оставив меня на попечении всё той же бабки. Это она дядю возила в столицу, я же пролетела.

Мама всегда всего боялась. Особенно молнии. Когда начиналась гроза, пряталась в погребе. Не помню, чтоб бабка чего-то боялась.

Позже пыталась учить бабушку читать, по букварю. Безуспешно. Буквы я с малых лет знала, благодаря отцу. Только вот читать хотя бы по слогам не научил, терпения или времени не хватило. Впрочем, как всегда. Он у нас был героем труда, настоящим фанатом своего дела, ещё и коммунистом, секретарём ячейки.

Считать на пальцах научилась раньше. «Сколько тебе лет?» – спрашиваю я бабушку. «Вроде семьдесят», – отвечает она. Я на пальцах посчитала: «Тебе осталось жить три года». Почему-то думала, что все люди обязаны до 100 лет жить, а я умела считать на пальцах в пределах 10. «Как так?» – забеспокоилась бабка, но экзистенциальный ужас её не накрыл. Три, так три.

Позже в старом свинарнике впервые попробовала папиросу. Один пацан угостил, я не отказалась. Где-то читала, что одна папироса или сигарета укорачивает жизнь на 15 минут. Как же я потом страдала, что из своих положенных 100 лет я целых 15 минут отняла сама у себя. Позже этих минут считать перестала. Перельман из меня никакой.

Бабка деньги считать умела. Ей пенсию только под конец жизни назначили – 25 рублей. В один не прекрасный день она мне заявляет, что украла у неё эти 25 рублей. Я таких денег в руках-то не держала. Максимум давали 1 рубль. Она меня достала этими деньгами. День, второй, потом как большой палец правой руки вывернула, что я потом месяц не могла сама застёгиваться. Когда она весь мозг мне вынесла, пришлось в самом деле стащить у мамы эти несчастные 25 рублей, фиолетовую облигацию. Мама, конечно же, заметила пропажу. Теперь и она на меня стала наезжать. Вот тогда я точно решила, уж лучше грешным быть, чем им слыть. Раз и навсегда поняла, что правда у каждого своя, и она всегда в проигрыше.

Каждое утро, как только родители уходили на работу, начинался мой персональный ад. Судилище, где я узнавала все новые и новые свои грехи, о которых знать не знала. Бабка вначале только ругала меня последними словами, проклинала. Это был спектакль одного человека, роль свою играла очень даже хорошо. Она так свыклась со своей этой ролью, что под конец, мне кажется, она в эту выдуманную ересь сама и поверила. Грозилась пробить мне башку огромной кочергой, но убивать единственного ребёнка своего сына она бы всё же не стала.

Потом она начала мне мстить, когда я ходила в детсад, затем в школу. В моё отсутствие все мои многочисленные игрушки портились, ломались. Только вот тетради и учебники она почему-то не трогала. Это она делала в отместку, мол, я портила её вещи. Что у неё могло быть, только одежда. Обычно всё у неё было упаковано, уложено в мешки, затем в старинные чемоданы. Она же была дома 24/7, когда бы я успевала всё это распаковать, расшнуровать, чтоб под конец испортить? Она иной раз в больницу не ложилась из-за опасения, что в её отсутствие я расправлюсь со всеми её вещами.

У бабки одежды было много. Всё хранилось в чистоте и порядке. Большинство из вещей никогда и не одевалось.

Чуть позже бабку спалили. У неё был чёрный, почти, как мужской, выходной пиджак. По-моему, её в нём и похоронили. В отличие от остальной одежды, пиджак всё же одевался по большим праздникам. Она стала стирать каждый божий день этот злополучный пиджак, что даже вечно занятой папа обратил на это внимание. Поинтересовался у матушки, мол, чего это она каждый день его стирает. «Спросите у своей дочери!». Я распарываю подкладку и выдавливаю тюбик чёрной обувной ваксы. И так каждый день. Где бы я брала столько ваксы? Вакса не 25 рублей, чёрную воду после стирки мне не в силах обелить. В конце концов, до отца дошло, что ткань пиджака просто линяет, это никакая не вакса, а просто краска.

Бабка при них больше не заикалась о моих грехах. Рот открывала, как только за ними закрывалась дверь. Потому я смирилась, когда меня отдали в детсад, и школа спасала. Учёба давалась мне легко, но я ходила ещё на продлёнку, на все кружки, какие есть, лишь бы дома с бабкой не оставаться. А летом все дни проводила или на улице, или на берегу реки.

На глазах родителей я была реабилитирована, они были уже на моей стороне. Но было уже слишком поздно. Горький урок жизни я уже получила. А так детство было бы очень даже счастливым. Я была любимым, желанным, избалованным ребёнком.

Урок получила, только дочь свою от аналогичной ситуации не уберегла. Учителя с подачи завуча распустили слух, что она залетела, что мы ездили в райцентр делать ей аборт. На минуточку, ей и 12-ти в то время не было, и месячных. Я слышала, что теоретически, будучи целкой, можно забеременеть. Только вот какой врач в таком возрасте аборт будет делать и как? Но процесс был запущен, на каждый роток не закинешь платок.

Однажды мы с мамой провели следственный эксперимент, чтоб вывести бабку на чистую воду. Кстати, бабка её тоже терпеть не могла. Эту неприязнь автоматом перевела и на меня. Под конец жизни она начала утверждать уже прилюдно, что я ровно в 3 часа ночи, захожу к ней в комнату, чтобы сгрызть трусы у самого причинного места. Эти огрызки позже оказывались у меня в комнате в самых неожиданных местах. С высоты своих лет, будучи уже сама бабушкой, хочется предположить, что, может, у неё, таким образом, проявлялось сексуальное отклонение? Полжизни вдовой – это вам не шутки. Но в качестве анонса скажу, причина её неприязни была в другом, где секс тоже присутствовал.

Мы с мамой договорились, что уйду ночевать к подруге, но утром незаметно вернусь. Утром бабка, как всегда, запричитала, описывая со смаком, каким образом проникла я к ней в комнату, залезла опять в трусы и сделала своё чёрное дело.

Я никогда не возвращалась в детство, не вспоминала эти грязные подробности. Ради красного словца такого не придумаешь. Да и лень про какую-то тёмную бабку воображение напрягать. Non-fiction мне в помощь.

Кстати, так бывало не только в детстве. Вот совсем недавно я «узнала», что я, оказывается, и дочь свою убила, и отца родного сгноила. Так почему я до сих пор на свободе?! На этот чёрный рот не закинешь платок, а скринить, ума не хватило, поезд ушёл. Мы же живём в лучшей в мире стране с самыми справедливыми законами, да видать, не с самыми лучшими людьми. За базар, особенно гнилой, надо отвечать.

Раз я каждую ночь лезу к ней в трусы, почему она не сопротивлялась, не поднимала всех, не хватала меня за руку? Кстати, она в одной комнате со своим сыном, моим дядей, спала. «Не пойман, не вор. Пасть закрой, падла!» – сказала бы нынешняя я с высоты 2023 года. И не только. Но таким изощрённым матом, который усвоила за последний год, тогда я не владела. А жаль.

Не тот пазл

Игрушек у меня было очень много. Если бы не бабкины козни, они бы и моим детям достались. Им достались только маленький чугунный игрушечный утюг, кастрюльки, сковородки тоже игрушечные. Она их сгрызть не могла.

Сама я как сломаю кукле руку, если все мои игрушки – это мои детки. Даже мишка с оторванным бабкой носом и ею же измазанным какао мордой, несомненно был живой. В своих играх я с ними не разговаривала. Все действия происходили в моём воображении. Секретарь парткома, который жил напротив, удивлялся, как же я не мёрзну, часами стоя у сугроба. Он знать не знал, что таким образом я играю. И точно не в коммунистическую партию. Позже его сменил другой секретарь. Они с женой чаи гоняли и за нами наблюдали. Папа говорил про них наш «наблюдательный пункт». И охота было наблюдать за нами: у нас никогда ничего не происходило. Неподвижный очень тепло одетый ребёнок, да бабка, выносящая ведро. Может, считали, кто сколько раз в туалет ходил?

Позже я играла уже с парткомовскими детьми. У них был зимний игрушечный домик, бывший свинарник, то есть. Все они были старше меня. Они играли, я, скорее, наблюдала, чем принимала участие. Но от снежного торта не отказывалась. В то время я играла с детьми намного старше себя или они были сильно младше. В отрочестве своего возраста мальчиков за людей не считала. Чем старше становилась, тем чаще мужчины теряли и возрастное, и национальное различие. Я воспринимала их всех, как особей противоположного пола.

А пока мальчики меня не интересовали. Говорила, что у меня будет больше десяти детей. Количество кукол это подтверждало. Я их кормила три раза в день, одевала, выводила на прогулку, укладывала всех спать. Всё, как в жизни. Это игра не менялась. Помню, я говорила, что в куклы играть буду до окончания школы. Видать, наигралась. Десятерых не родила, страсть к кастрюлям осталась. Только к кастрюлям, готовить я не люблю. Так иногда, по вдохновению.

Я была хорошей мамой своим кукольным детям. Десять детей и ни одного отца. В этом вроде не было нужды. Ладно, в играх, позже в моих жизненных планах, даже в мечтах мужем и не пахло. И вообще до пяти лет я о мужчинах, ну, о мальчиках и не думала. Откуда тогда дети? На этот вопрос мама в шутку ответила: «Из жопы». Вы не поверите, я до вполне разумного возраста не знала, откуда берутся дети. Ну, это уже другая история, но мне не терпится до неё дойти.

Смерть – это конец, ты есть мясо, а саму тебя, выходит, высрали. Потому не удивительно, что в жизни столько говна, и в самих нас тоже.

Игры на улице были иными. Я там примеряла другие роли. Играла с детьми, только мне это быстро надоедало. Мне с собой было интереснее. А шумные игры не любила, но играть приходилось.

Не знаю, есть ли ещё на свете такие люди, которые в жизни не забили не одного мяча, ни одной подачи, ни одного попадания в корзину. Через этого долбанного козла ни разу не удавалось прыгнуть. Физкультура – мой сплошной позор. Только в одном классе у меня была нормальная заслуженная оценка по физре, когда преподавал её бывший заключённый. Мы во время урока только балду гоняли, с горки на санках катались. Скатиться вниз всякий может. Полюбила физкультуру намного позже, на то была весьма уважительная причина.

Так в детстве я копила силы на будущие великие дела, они мне пригодились. До сих пор быстро бегаю, легко по горам лазаю, по лесам хожу, по три-четыре месяца в году раком в огороде стою.

Кукол я не уберегла. Одной локоны бабка пластилином измазала, другой глаз выколола. Кстати, она сама была одноглазая. Рассказывала, что в детстве не тем ветром подуло, в глаз что-то попало. Говорила, что резко чем-то зловонным запахло, и нет глаза. Про такое говорят, что это и есть злой дух. Так-то она ни в бога, ни в чёрта не верила. И вообще мало что рассказывала из своей жизни. Я даже не знаю, есть ли на свете у неё родственники, как звали её родителей, и были ли они вообще. Может, она так на ровном месте нарисовалась. Но кто-то же кому-то «накапал», как она сама говорила о моём зачатии, раз она появилась на свет. Этого уже никто и никогда не узнает.

Когда после восьмого класса уехала к чёртовой бабушке от бабушки, и от всего остального, я успела насладиться новыми игрушками. В эпоху тотального дефицита игрушек было предостаточно. Никто их у меня не отнимал, не портил, глаз не вырывал.

Но вскоре стало не до игрушек. Меня больше интересовали уже живые люди. Новые люди, новая обстановка, новая я. Я оказалась там, где меня никто не знал. И мне выпал шанс кроить себя по-новому, по своему усмотрению. Но это совсем другая история, до неё ещё жить да жить.

В моей памяти столько всего, что с лихвой хватило бы на сто книг. Не дай бог, не с того пазла начав, забреду так далеко, откуда век не выбраться. Чем больше пазлов, тем сложнее вытащить тот самый, от которого собираешься плясать. Все они мои, не грех, если выйдет в свет не тот пазл – не с того года, не с того ряда. Раз они есть, значит, это кому-то нужно. Во всяком случае, мне в качестве шпаргалок, на случай проблесков в сознании, когда деменция накроет.

В чём подвох?

Нас переселили в новый дом: в одной половине мы, во второй половине другие. Рядом школа. Ну, изба, где учились первые и вторые классы. Совсем рядом был клуб. Там каждый вечер крутили «взрослое» кино, по средам и выходным это же кино показывали детям. На вечерний сеанс детей не пускали, кроме меня и ещё одной девочки.

Помню, в одном каком-то фильме готовились к свадьбе. Накрыли столы на улице, всё готово к приёму гостей. Вдруг пошёл дождь и размазал всю эту мишуру. Не помню, перенесли ли свадьбу, что было дальше, но в душе осадочек остался. Когда всё слишком хорошо, это подозрительно. Значит, есть подвох.

Наконец-то, всё совпало, и мы выбрались всей семьей на природу. На пикник. Секретаря парткома с собой прихватили. Не для солидности, просто по-соседски. Поставили палатку, разожгли костёр, стали готовить еду. Даже вечно недовольная бабка была вся в предвкушении.

В то время хорошо выпить и вкусно закусить было в порядке вещей. По большим праздникам и бабка была не прочь пропустить рюмашку-другую. Только вот праздников было не так много, как сейчас. Два дня подряд выходных было только в Новый год и на 1 Мая. Но это не мешало некоторым избранным месяцами пить. Этим обычно грешили мелкие начальники, специалисты. Рабочим же приходилось с бодуна идти на работу, иначе выговор, товарищеский суд и так по нарастающей.

В тот день ни выпить, ни закусить не успели. Начался такой ливень, еле успели всё собрать и уехать домой. Этот несостоявшийся пикник остался в памяти навсегда. Не съеденный шашлык вкуснее всех остальных шашлыков.

Когда тебя слишком любят, когда счастье длится дольше, чем обычно, начинаешь оглядываться вокруг: в чём подвох? Или, когда очень хорошо, когда везёт, когда прёт, тебе вдруг начинает казаться, что могло быть лучше. Планку ниже, только не ниже плинтуса, и ты никогда не разочаруешься.

«Нехорошая» тайна

В тему «откуда берутся дети», а то забуду. У нас в селе была одна хохотунья. Такая видная женщина в теле, с большим чувственным ртом. Ну, всё при ней. Такие, обычно, нарасхват. В наших краях женщин с такими пропорциональными грушевидными формами немного.

Довелось мне лежать в больнице вместе с ней. Больница, сильно сказано, конечно. Половина такого же общежития, где мы жили в первое время, была выделена медицине. Персонал: фельдшер, медсестра и няня. Тут и рожают, и зубы вырывают, как-то всех спасают, или умирают под чутким руководством медиков. Стационар маленький, но был. Сейчас больница побольше, в бывшей начальной школе, только вот стационар закрыли. Моя мама успела умереть в нём – в бывшей учительской, на моих глазах.

У хохотуньи ребёнок болел. Бойкая, ушлая мамаша со всеми лясы точит, а ребёнка на меня спихивает. Я до этого момента тяжелее кукол никого не укачивала, маленьких детей вживую не видела. Малыш такой упитанный, но такой подвижный, не укачаешь. Всё время прыгает, вырывается. Я понятия не имею, как с ним обращаться. Мамашка сильно занята, надо же всем всё рассказать, ещё и рассмешить. Хохот на всю больничку.

«Я детей люблю. Рожала и рожала бы, да только смущает то, как их делают. Смотрю на сына, а вспоминается один срам, с чего это всё начиналось». Потом вдруг обращаясь ко мне: «Вот узнаешь всё, когда будешь рожать. Все боли ничто по сравнению с той болью, через которую тебе предстоит пройти». Какой срам, как же делают детей? Как всё сложно в этой взрослой жизни. Что может быть больнее, чем зубная боль? Кстати, мне показалось в момент родов, что это намного приятнее зубной боли. О чём я поведала своей беременной приятельнице, которая залетела от женатого, когда она, пытаясь избавиться от ребёнка, поднимала то диван, то кровать. Впоследствии, она меня чуть не убила – рожать, не зуб вырывать, ей было больнее. Ну, всё в жизни относительно и субъективно.

Вот зачем взрослая женщина пыталась пугать меня в таком возрасте? Лучше бы поделилась со своим опытом в этом срамном деле. С того момента меня больше волновал вопрос «как делают детей?», чем «откуда берутся дети?».

Намного позже мы с мамой в лесу наткнулись на поляну с помятой травой, со следами пребывания явно не зверей. Мама намекнула мне, что здесь двое занимались «нехорошим» делом. Боролись что ли? Она, кажется, знала, кто эти двое. Сестра той самой хохотуньи, с такой же комплекцией. Перепихнулась в лесу с одним, по улице ходила с другим. Вот так она дружила с двумя братьями. Не знаю, как они договорились, за одного она вышла, другой ещё долго бобылём ходил. Что мешает им сойтись вновь, когда оба овдовели, история умалчивает.

Какая-то «нехорошая» тайна скрывалась за всем этим. Все молчат, как партизаны.

Уже почти в старших классах нам всё же приоткрыли страшную тайну: от поцелуев могут быть дети. Так я ещё до хохотуньи уже поцеловалась, не скажу, с кем. Все эти годы, пока я была в неведении, может, уже была беременной, да как-то всё само рассосалось? Потом, когда уже месячные пошли, стали говорить, что в эти дни даже от рядом стоящего можно залететь. Кстати, нам никто толком так и не объяснил природу этих нехороших выделений.

Тупо просто течка. Помню, та самая бабёнка, которая за глаза меня доской обозвала, хвасталась, что манит мужчин этим самым запахом. Однажды, сидя у неё на кухне, я сквозь землю была готова провалиться – вдруг остальные подумают, что это от меня так разит грязными прокладками. Мы же не просто так собрались: ели, пили, а запах стоял, хоть нос затыкай. Вдруг только сегодня познакомившийся с нами парень и хозяйка, не сговариваясь, встали, вышли и уединились в опочивальне. Мы остались трапезничать на фоне «нехороших» звуков за стеной. Её нет, а запах остался. Это вам не «Красная Москва», но мужчинам, судя по всему, он нравится.

Опять не тот пазл выскочил. А я ведь до детсада ещё не дошла. Вот там впервые воочию увидела причинное место у противоположного пола. Никакого там срама, ничего примечательного. Мы писаем сидя, они стоя.

Прелести запретного

В детсад я попала, минуя ясли, в довольно разумном возрасте. Сразу в подготовительную группу. В первый день во время «занятия» описалась, чего никогда не делала.

Я не была приучена к коллективному житию, будучи единственным ребёнком в семье. Надо руку поднять, проситься в туалет – выше моих сил и способностей. Вот и описалась. Чувствуя, как что-то родное, тёплое течёт по ногам, впервые испытала прелесть чего-то запретного. Такое же чувство было, когда мама ругала меня за то, что «ненароком забрала домой детсадовский кубик»: «Так нельзя делать! Отнесёшь завтра обратно и положишь на место». У меня самой дома игрушек, как в магазине игрушек. Мне этот кубик даром не нужен был. Но вкус запретного плода запомнила на всю жизнь. Нельзя, значит, можно, даже нужно. Воровать – это приятно опасно, волнительно, значит, восхитительно.

Сразу и навсегда

В детсаде я впервые влюбилась. Вдруг мне стало то ли хорошо, то ли плохо. То в жар, то в холод. Я просто остолбенела. Только вот не помню, это было с первого взгляда или чуть позже.

Обычно я влюбляюсь с первого мгновения. Сразу и навсегда. Всегда навсегда, но ненадолго. Страдаю, умираю, когда он рядом. С глаз долой – из сердца вон. Любовь полностью выносит мне мозг – я теряю способность адекватно воспринимать происходящее, думать, рассуждать. Половодье чувств, буйство красок и ни капельки ума.

Вот когда стихи писались – по наитию, по зову сердца, от души. Легко и небрежно. Я ведь к стихам никакого отношения не имела. Не любила, не читала. Если бы в школе не заставляли учить наизусть стихи всех этих классиков, я бы вообще пролетела. Но пришлось самой писать, ибо они сами шли. Но потом заставила себя не обращать внимания на зов из неведомых мне глубин. Закрыла шлюзы и стала жить по уму, в чём не очень-то преуспела. Сейчас я под дулом автомата и пару строк не напишу. Что тогда было? Или это была не я? Или мой «внутренний человек», таким образом, заявлял о себе? Сей пазл запихаем обратно – до стихов ещё дожить надо.

Как полюбила мальчика, так и разлюбила. Не хватило тайны, волшебства, ведь мы писали все в одной туалетной комнате. Всем всё видно, потому неинтересно.

В унисон

Вдруг в мой единоличный мир ворвался другой человек. Мы начали дружить с детсада. Да так сдружились, что чуть позже срослись мозгами, стали единым целым.

Все наши игры, позже книги и все незамысловатые увлечения, все печали и радости были общими. Теснее связь могла быть только у близнецов, и то сиамских. Мне кажется, что даже думали мы в унисон.

Хочется скорее перескочить на более интересные вещи, написав лишь: шли годы. Но дело в том, что в те совковые годы в маленькой деревне времени была уготована иная участь. Оно там сбавляло обороты, иной раз, вовсе застывая, застревая, замедляясь до невозможности. Или это было обычной иллюзией, присущей только детству.

Мы и не торопились взрослеть, нутром чуя, что где-то там, за горизонтом событий, есть некий подвох. Мы выжимали из одного дня всё, что нам нужно, превращая его в целую жизнь. Воображение компенсировало отсутствие всех доступных в то время благ. Оно не признавало ни временных, ни возрастных рамок. Воображение, подпитываемое извне только книгами, было важнее, чем сама жизнь.

Вот такое странное утро предстоящей большой жизни, к которой нас пытались готовить. Изо всех сил пытались все, кому не лень: родители, вожатые, учителя, старосты класса, учкомовцы, все взрослые. Мы не вписывались в общую картину сонного совка. Были непонятны, потому потенциально опасны. Попытки вразумить, поставить на путь истинный были безуспешны. Внешне мы ничем не отличались от всех пионЭров великой, могучей страны вечных совЭтов. Учились с охотой, играючи. За редкими исключениями не игнорировали бесчисленные коллективные мероприятия. Придраться не к чему, в мозги залезть нет возможности. Потому вскоре от нас отстали. Только иногда укоряли в том, что мы игнорируем коллектив. Так мы не против, мы только за – внешне мы со всеми, а что за кадром, вас это не касается.

Нас всегда сажали за разными партами, чтоб не шушукались. Вот это наше шушуканье выводило классную руководительницу из себя больше, чем безобразия других учеников. Так мы это делали всё остальное время. Во время перемены все остальные бегали по коридору, орали, смеялись, шумели, а мы где-то в уголке шушукались. По дороге из школы домой негромко обсуждали более важные дела, чем усвоенные на уроках знания.

Свежо предание

«Лучший в мире кинозал – это

мозг, и ты понимаешь это, когда

читаешь хорошую книгу».

Ридли СКОТТ.

Путь из школы домой – самая важная часть нашего дня. Мы всегда шли, как можно, дольше. Чтоб растянуть почти запретное наше общение.

Однажды решили пойти домой не по дороге, а напрямую в буквальном смысле. Умаялись – пришлось перелезать через заборы, беседку детсада. К счастью, по нашему «маршруту» не было домов. По стенам ходить мы не умели. Мы мало что физически умели. Были довольно-таки упитанными, закормленными, неуклюжими девочками. Дискомфорт от этого был – над нами смеялись, нас гоняли на уроках физкультуры. У меня была вечная тройка по физкультуре. Только, чтобы не портить показатели по школе, руководство давило на физрука, и тот исправлял тройку на «4» или даже «5», когда я стала отличницей. А с вечным «неудом» по поведению что делали, не помню.

Преодоление естественных препятствий было нашим новым приключением. Немало усилий ушло на преодоление детсадовского забора, ограждения беседки. Детсад – стартовая площадка для каждого ребёнка не только в нашей маленькой деревне, но и во всём Советском Союзе.

Нам было о чём говорить, мы никогда не скучали. Это сейчас иссякли темы, нет больше точек соприкосновения. На любой мой пазл из нашего общего детства ответ един: «Не помню, хоть убей, не помню». Я тоже много чего не помню, но детское в закоулках памяти занимает особое место. Беда в том, что большинство из пазлов мной уже где-то когда-то использованы. В каждой вещи, даже в самой абсурдной, есть отсебятина, где тот или иной пазл находит своё место и становится незыблемой частью какого-то файла.

Ключевой темой того дня была статья из журнала «Вокруг света». К тому времени мы уже переросли «Весёлые картинки», «Мурзилку», «Костёр» и «Пионер». Родители выписывали чуть ли не все газеты и журналы. Зачем «Пионер», если уже есть «Костёр», зачем «Работница», если есть «Крестьянка»? Но они все были, их подшивали строго по нумерации. Я терпеливо ждала, когда прочтут всё, что им нужно, чтобы вырезать нужные мне картинки. Для этого у меня были тематические альбомы, куда клеила я сначала картинки, затем и сами статьи.

Зачем это, кому это было нужно? Только недавно отправила их в топку вместе с остальными подшивками, заметками. Минимализм требовал больше – я сожгла большую часть книг, в основном советскую и партийную литературу. Вещи не должны ждать своего часа годами, книги пылиться на чердаке десятилетиями. В доме всё должно быть функционально и востребовано. Дом – не музей ненужных вещей, а для памяти существует голова.

Журнал «Вокруг света» был лучше «Огонька». Читать о разных странах, морях и океанах, о том мире, куда нам век не попасть, было сто раз интереснее, чем о достижениях страны Советов. Об этих достижениях лучшей в мире страны вещало радио с 6 утра до самого вечера, которое стало неотъемлемым фоном моего детства. Но иногда отец включал большую радиолу и ловил заветную волну «Голоса Америки».

Коммунисты – не зомби, даже они фильтровали однобокую информацию и искали ответы где-то на стороне. Простые рабочие, необразованные крестьяне были себе на уме. Если надо, могли любого секретаря райкома на место поставить. Хотя партия была всем, лучше всякой религии справлялась с народом. Самое страшное наказание – исключение из партии. Самая страшная угроза: «Партбилет на стол!». Семьи на этом держались, бабы с помощью парткома мужей домой возвращали. Мой отец стране и партии был верен до конца. Как только Союз распался, он отказался работать в новых реалиях, в непонятно какой стране. Не переобулся, не смирился. Так и не принял новые правила, противился прогрессу. В последние годы жизни часто говорил, что всё вернётся. Я этот бред пропускала мимо ушей. А так он почти дождался. Когда в России заработала машина времени, он сам был уже вне времени. Когда машина повернула время вспять, ему было уже всё равно. Опция «деменция» для всеобщего пользования, увы, уже была использована.

«Вокруг света» – не машина времени, нас особо не интересовало прошлое, не манило будущее. Если статью из волшебного журнала проиграть, вполне можно было телепортироваться куда угодно. В чём связь между статьей о Ливане и преодолением препятствий по пути домой, я, конечно же, не помню. Один экстрасенсористый парень из соседней деревни утверждал, что может воссоздать любой день из своего детства во всех деталях. Не только свой день, ещё и меня из того дня. Чудной он сам, и говорил чудно. Говорил, когда он лечит, ему «чёрные люди» помогают. Только родную мать не смог спасти, эти же тени её с собой уволокли. А в детстве никто его всерьёз не воспринимал. С виду дурак дураком, а тебя насквозь видит, и всё, что в жизни было, до мелочей помнит.

Кстати, о дураках. Мой издатель когда-то настоятельно советовал писать проще, жёстче, «чтоб дураку понятно было, и вообще для дураков». Писатель для писателей головная боль издателей. Я же безотказная, за месяц «шедевр» сварганила, они, не глядя, напечатали, потом сами же опечатали весь тираж. Страна дураков, описанная в той книге, оказалась не по нутру дураку или как? А я по инерции продолжаю в том же духе…

Дураки всякие нужны, они для всего годны. Им легче живётся, всё даром достаётся. В то далёкое время говорили «душа обязана трудиться», главное, чтоб человек был хороший. О том, что ещё и головой надо работать, это хотя бы полезно для самого мозга, никто не говорил.

Мы-то не думали, мы воображали, играли, подражали. За сто дней сто ролей. Жизнь понарошку, всего на один день.

Раз эпизод из детства как-то связан с Ливаном, слова писателя, философа ливанского происхождения Джебран Халил Джебрана будут в тему: «Людям надоедает детство, они спешат повзрослеть, а затем мечтают снова стать детьми. Они с тревогой думают, о будущем и забывают настоящее, поэтому не живут ни настоящим, ни будущим. Они живут так, как будто никогда не умрут, и умирают так, как будто никогда не жили». Привожу умные слова очередного гения, чтоб прикрыть свою приобретённую глупость.

В детстве я была сто раз умнее, ведь знания не приобретаются, а даются изначально. Только не всем дано распаковывать внутренний багаж и распорядиться даром по назначению. Я слишком рано поняла, что ум не есть хорошо, равно, как и правда. Проще жить своим среди чужих, чем чужим среди своих. Слиться с толпой, быть, как все – вот универсальная формула выживания в этом противоречивом мире. Жёлтая футболка с логотипом «Справедливой России» не совсем сливается со цветом оконных штор, но можно же застыть, поверить самой, что тебя вовсе нет. Стать невидимкой – тоже вариант.

Ума хватило, не торопиться взрослеть, насладиться вдоволь условностью, вседозволенностью, утренней свежестью и тем удивительным чувством, что всё только начинается. Нам с подругой было комфортно в той стране, которой на карте нет – стране детства. Благодаря долгому детству, мой «внутренний человек» до сих пор не чувствует себя возвращающимся с ярмарки. Пока тешат ярмарочные скоморохи да шуты, свежо предание.

На маленьком плоту

Было время, когда обычная лужа казалась чуть ли не морем. Море настоящее мы с подругой увидели только после шестого класса. Естественно, Чёрное.

О морях и океанах и не мечтали. «Вокруг света» удовлетворял наши тогдашние потребности. А ещё лучше Жюль Верн. Весенние лужи и ручейки давали возможность воплощать навязанные мечты в реальность. Лишь бы кем-то сделанный из старых досок плот выдержал нас обоих. Сильно сомневаюсь, что мы на самом деле плавали. Скорее, нам казалось, что плывём. Рябь да зыбь создаёт оптическую иллюзию движения вперёд. Юрий Лоза ещё свою знаменитую песню не написал, но она будто про нас:

«На маленьком плоту,

сквозь бури, дождь и грозы

Взяв только сны и грёзы и детскую мечту

Я тихо уплыву, пути не выбирая,

И, может быть, узнаю мир, в котором я живу».

Никакие другие корабли, быстроходные катера и шхуны не дарили потом такое же волшебство скольжения по тихой глади, приближения бушующих волн, преодоления встречного ветра или благословения попутного, как тот маленький плот, который застрял навеки в луже возле старого клуба далёкой деревни в конце 70-х годов прошлого века.

Когда лужа высыхает, плот превращается в кучу мусора. Нас на месте лужи больше интересует камень с датами жизни и именем покойного на старославянском. На месте клуба раньше стояла церковь, а вся территория вокруг была кладбищем. Старая начальная школа, интернат и наш второй двухквартирный дом были выстроены на могилах.

В эпоху воинствующего атеизма это никого не смущало. Но мы были в курсе, что играть в покойников чревато. Потому «наняли» для игры дня совершенного олигрофена, которого до второго класса пытались учить наравне со всеми, ибо он сын училки. Справился быстрее всех с заданием на уроке, помогай отстающим. Приходилось водить его дрожащую руку, пытаясь заставить его хоть слово написать. А он такой слюнявый и пахнет плохо.

Мы поймали его на перемене, велели взять выброшенную бывшую ёлку и идти за нами. Странно, но он понял, чего от него хотим. Стоя понуро у того камня, вполне искренне оплакивал своего сына, а мы только присутствовали. Не мы же хоронили ёлку, виноват исполнитель, а не подстрекатель. Блаженному же Бог простит. Впрочем, какой в то время Бог, когда религия – это только опиум для народа.

Все трое благополучно прогуляли целый урок. Не отличающему «А» от «Б» нашему товарищу по несчастью отсутствие буквы «Д» в своём вокабуляре ничего не предвещало. Каким бы он ни был, он был рангом выше, чем все остальные, ибо он учительский сын. Таким детям по факту рождения достаются особые привилегии. И тогда, и сейчас. Мы завидовали не только учительским детям, но и детям доярок и рабочих. Никто их не клеймил, не гнобил, не обзывал.

Девочки постарше, которым повезло родиться в рабоче-крестьянской семье, оставляли нас после уроков и пытались довести до слёз. Как выше я говорила, при людях я не плакала. Слёзы берегла для более важных дел. Лучшего средства для манипуляций и не придумаешь. Чтоб поднять мужа с дивана, лучшая моя угроза: «А то сейчас начнётся страшный плач…».

Не плакала и не жаловалась. Ябедой я точно не была. Зачем стучать, для мести есть более интересные средства. Начальная школа стояла подальше двух остальных школ. Часть начальной школы, ибо в избе было всего два класса. Выходит, эти девочки после уроков бежали специально, чтоб над нами поиздеваться? Между школами была построена трибуна для ораторствующих 1 и 9 мая, 7 ноября. В остальное время никто ею не пользовался. Зато я попользовалась – исписала её так, что приличные люди глаза прятали. Всем «врагам» достались названия «нехороших» органов. Надо было на передке образцово-показательной трибуны написать несмываемой краской, а не мелом.

Меня, может, и не вычислили бы, только нашлись свидетели этого страшного преступления. Первый мой «неуд» по поведению я заслужила. Каяться я не стала. А кличка «Писарь трибуны» была, наверное, предвестником корочки «Писатель России». Может, тут надо плашку ставить, типа, «запрещённый бывший писатель России»? С припиской «Не виноватая я, само прёт!».

В «расстрельном» списке

Как там у алкоголиков? После первой и второй перерывчик небольшой – вскоре второй «неуд» прилетел. Раз в полугодие в табеле об успеваемости в графе «Поведение» у меня всегда стоял он самый. Есть хулиганы, драчуны, но опаснее молчуны – неизвестно, когда рванёт.

Потому, я думаю, я изначально оказалась в «расстрельном» списке. Второй «неуд» влепили, когда вычислили автора «листовки», намертво приклеенной к столбу. «Листовка», естественно, была с «нехорошими» словами. На этот раз они предназначались учителю физкультуры. Этот предмет пора переименовать в физвоспитание, там культурой никогда и не пахло. Конечно, мне доставалось от преподавателя. Максимум, что я умела – это сделать кувырок вперёд. Назад – тоже не получалось.

Как они меня вычислили – свидетелей не было, камер видеонаблюдения тоже. Ах, да, я же в том самом списке, просто решили, что это я. Требую реабилитации! Проведите хотя бы почерковедческую, даже лингвистическую экспертизу. Физруку, который, будучи пьяным в стельку, будил среди ночи всех детей, строил их перед трудовым лагерем (не помню, зачем), выговор не давали. Да в то время было в порядке вещей, унижать, ударять. Физрук мог и печаткой припечатать, если что.

Потому, наверное, именно меня обвинили, что я смеялась во время линейки «в честь» смерти вождя Брежнева. Можно подумать, они сами плакали. Тогда я была постарше, давно научилась скрывать свои истинные эмоции. Смерть – не повод для смеха, если даже усопший – герой анекдотов. Не то время, не тот час – это сейчас желают здоровья покойнику, землю стекловатой. «Неуд» за это был или не был, этого я не помню.

Он точно был, когда я пропустила первомайскую демонстрацию – предпочла взрослую женскую маёвку с мамой. Зачем туда ходить? Мои шарики всё равно проткнут ненавистные наши мальчики. Их у меня всегда бывало много. Папа надувал и прикреплял к прутику с голубем мира. Только вот к той самой трибуне на праздник мира и труда я подходила только с голубем. Затем я пропустила торжественное мероприятие в честь 7 ноября, уже намеренно. Я не протестовала против советской власти – просто не хотела в очередной раз читать со сцены какой-то стих. Монолог слепой матери, потерявшей ребёнка, с надрывом – пожалуйста, даже первое место на районном смотре художественной самодеятельности заняла. А стихи – просто надоело с ложным чувством, с придыханием читать на публику.

Такого социопата, как я, публика почему-то не смущала. Я обречённо выходила на середину сцены, поворачивалась лицом к залу, деловито подтягивала толстые рейтузы или вовсе ватники, и начинала громкую читку патриотизма в рифму. Моё отсутствие только организаторы и заметили, наверное. Не сорвала же я весь праздник.

Со временем я привыкла к «неуду», как своему фирменному клейму. Без него уже никак. Стала уже систематически срывать номера, игнорировать мероприятия. Только вот ума не хватило прогуливать уроки, хотя бы опаздывать. Это всё наверстала в других учебных заведениях, являясь только на экзамен и сдавая его на «пять», естественно, со шпорой.

А так учёба мне легко давалась. Зубрить всё подряд я умела. Зачем надо было восемь лет торчать в школе, если все эти знания можно было дома вызубрить? Я на уроках в облаках летала, не понимала, не ловила суть. Это сейчас начинают говорить, не знания важны, а привитые навыки и умения, прежде всего, умение жить. Нужно понимать, а не запоминать. Нас учили запоминать, всё наизусть, будто от этих синусов и косинусов будет зависеть наше будущее. Учили и учат всему, на всякий случай, авось, пригодится. Вот ничего не пригодилось, по крайней мере, из точных наук. Сейчас я даже сдачу в уме посчитать не могу. Зачем, если в век умных машин, всё само считается, делится и умножается. Спрашивается, зачем математичка, пол урока плакала чёрными от некачественной туши для ресниц слезами, стараясь достучаться до одного только ученика, который, кстати, все эти восемь лет со мной за одной партой сидел. Он не только меня все восемь лет бил, деловито, не очень больно, правда, зато каждый день, он так издевался над всеми учителями женского пола. Не все красили ресницы тушью, потому запомнилась только наша классная руководительница.

Бог с ней математикой. Надо отдать должное, она пыталась учить нас, девочек, как жить. Приглашала домой, показывала, как лепить пельмени. Таким образом, она готовила своим обеды и ужины, спихивая на нас ребёнка. При этом всё говорила и говорила, обо всём на свете: о том, каким успехом она пользовалась у мальчиков, какой у неё муж хороший, но пьющий. Говорящий рот с дипломом математика, Молекула, до сих пор уверена, что она дала нам путёвку в жизнь в ущерб своей личной жизни. Я только в том последнем восьмом классе готовилась к экзаменам по-настоящему, ибо собиралась свалить оттуда и поступить в какое-нибудь училище, неважно в какое. Для этого на велике ехала в лес за деревню, чтобы где-нибудь под деревом, в тишине, где бабки с чёрным ртом нет, зубрить билеты. Молекула до сих пор уверена, что это я к приезжим строителям ездила, да ещё с рубиновыми серёжками в ушах.

Соседу по парте математика очень даже пригодилась. Он больше нас всех умеет считать деньги и вполне преуспел в жизни. «Вы, зубрилы, мне ещё завидовать будете», – сказал он однажды, так и вышло.

Пригодилось бы домоводство, но вместо него у нас был урок труда. Бывший учитель математики на пенсии учил мальчиков столярному делу, а в это время мы шили, что хотели. Я ему показывала наспех сшитый матрасик для кукольной кровати раз сто и получала свое заслуженное «5».

Не думайте, что мне в школе, да и дома было настолько плохо, наоборот, у меня было обычное советское детство со своими радостями и горестями. Не голодала, не бедствовала. Оно было таким, как у всех. Просто у всего обычного есть изнанка, где и кроются истоки фразы «не всё так однозначно».

Пожиратели чужого времени

У нас с подругой была феноменальная способность видеть в обычном неординарное, в заурядном особенное, превращать жизнь в игру, а игру принимать за жизнь. Казалось бы, вокруг ничего интересного, но мы умели удивляться. Могли бы и других удивлять, да публика смотрела сквозь нас.

Времени для раскачивания было достаточно. Мы наслаждались этим даром, не тратили его впустую. Гёте говорил: «Худшие воры – это дураки: они крадут и время, и настроение». То ли дураков было меньше, то ли они, нас самих дураками считая, не лезли.

На лето мы расставались, проводили его по отдельности. Моей вотчиной был берег реки, благо, она была в двух шагах от дома. Три долгих летних месяца целыми днями играла на камнях. Это был мой собственный мир. Без дураков и полоумной моей бабки.

По весне мы уже вдвоём гуляли у реки. Однажды мы обнаружили огромную нору в обрывистом берегу. Вернее, дыру. Мы решили, что это вход в подземелье. Мы изнывали от любопытства, но пролезть туда не решались. Из-за боязни перед неизвестностью или, скорее, из-за опасения тупо там застрять. Пролезть пролезли бы, только обратно вылезти точно бы не смогли.

Нашли мальчика помельче, поглупее. Засунули в нору и стали ждать. А вдруг что-то пойдёт не так: грунт обрушится или застрянет навеки. Неизвестность будоражит воображение, мы в предвкушении чего-то необычного, опасного. Удобно бояться со стороны, будучи уверенным, что тебе лично ничего не грозит. Хоть какая-то польза от пожирателей чужого времени. Ими можно заткнуть все дыры и пустоты – не жалко.

Тому мальчику не суждено было застрять в разломе того застойного времени. Уготовано было судьбой иная участь – спиться и слиться с тьмой в эпоху безвременья.

Список использованных мужчин

Это удивительно, что нас двоих не смогли одинаковить, обезличить. Всё наше детство могло бы раствориться во времени. В унисон со своим поколением могли бы с умилением вспоминать на склоне лет песни у костра, походы под конвоем, пионерские забавы, тимуровскую суету, комсомольские будни, всякие мелочи из копилки коллективной памяти. Ведь мы все родом из страны, которой нет.

Исток один, итог, слава богам, разный. Список прочитанных книг – одинаковый, методы воспитания – одни, среда – одна. Из этого месива получилось то, что получилось.

Наш список прочитанных книг отличался от списка рекомендованной и обязательной литературы для нашего возраста. Мы проглотили всю детскую литературу, имеющуюся в сельской библиотеке, что библиотекарша вынуждена была разрешить нам брать все остальные книги. Потому “взрослая” литература прошла через нас, не оставив следа. А перечитывать их нет ни времени, ни желания.

Есть пресловутый список прочитанных книг, который был обязателен для того времени (наверное, чтоб казаться умным). Но у нас были свои предпочтения. Пару книг я просто обожала. Эти книги и подруге навязала, чтоб черпать из них сюжеты для новых игр.

В списке моих жизненных потерь названия любимых книг занимают особое место. Когда поехала жить на родину первого мужа, по глупости вскоре туда перевезла все свои вещи. Ладно, мебель, одежду, зачем книги-то надо было везти? Видать, до гробовой доски собиралась там жить. Кто знал, что уже через полтора года сбегу оттуда. В чём была, с двумя детьми, оставив всё. Уж, конечно, не прихватив с собой хотя бы свои любимые книги.

Сейчас у меня только второй том книги Александры Бруштейн “Дорога уходит в даль” и пара других совсем уж неизвестных авторов. На чужбине осталась зелёная книга еврейского автора. Это был Исхок Лейбуш Перец. Каюсь, потом погуглила. В то время книги для нас были без авторов и даже без названий. Мы их читали не для того, чтобы восторгаться слогом, нетленными образами. Даже не ради сюжета. Книга для нас оживала, давала возможность прожить чужую, другую жизнь. Потому весьма странное сочетание любимой литературы. То, что Бруштейн является любимым писателем многих из нашего поколения, узнала совсем недавно. В том, что любимую книгу написал реальный человек, убедилась на кладбище в Москве, случайно увидев её скромную могилу. Чем околдовала нас эта книга, в чём секрет успеха? Наверняка, в деталях, в жизненной правде, ибо написана она от первого лица в стиле, как сейчас говорят, “non fiction». Да и Перец в своих рассказах тоже весьма убедителен. Воистину сила в правде.

В те времена мультиков-то не было. Нам после уроков на продлёнке показывали диафильмы. На белой простыне оживали вдруг сказки. Немая застывшая картинка менялась вручную, но мы всё же оказывались в сказке. Все эти книги, картинки давали волю нашему воображению.

Из детской литературы мне особо нравилась одна тонкая книжечка с красочными иллюстрациями. Она была библиотечная, сколько раз её на дом брала, не помню. Ума не хватило тупо стырить её. В памяти остались только картинки о том, как одна девочка-сирота батрачила в чужой семье: целыми днями готовит, убирает, а хозяева жрут и жрут, и никак нажраться не могут. Ни названия, ни автора не помню, но очень хотелось бы иметь сейчас сокровище моего детства.

В собственности был набор картинок в коробке со странными домами на курьих вроде ножках, с домом-деревом, где на ветках было развешано бельё. Книги до сих пор есть в отчем доме. Даже довольно потрёпанная большая книга «Дети-герои». Помню, местный алкаш, любивший умничать, выпячивая свою начитанность, после первых двух стопок говорил: «Ну, где они эти дети-герои? Кто их помнит? Кто чтит их память? Зря таскала огромные вёдра с молоком Мамлакат Нахангова, получается». Насчёт таджички Мамлакат ничего не могу сказать, а Павлик Морозов до сих пор в тренде. Вот кто нетленный герой. Все книги сохранились, а картонных тех картинок нет.

Говорят же, если на свете найдётся хоть один читатель, почитатель, значит, всё не зря. Я «Преступление и наказание» до конца не прочла, а ту книжку о бедной девочке сто раз, наверное, читала. Респект неизвестному автору.

Больше никого никогда не перечитывала. Прочла книгу, занесла в список прочитанных книг, и до свидания. С глаз долой – из сердца вон. Странная аналогия: список прочитанных книг наравне со списком моих мужчин. Список авторов методом тыка и список мужчин… Тут приходит ответное сообщение на репост начала этой пока мне непонятной вещи в Ж/Ж: «Что ты мне послала? Кроме рассказа ничего нет». «Это начало моей новой повести. Могу твоё имя занести в список использованных мужчин».

Вернее, в список использованных мужчин, где один тупой, другой ещё тупее. И оба списка, как доказательство впустую потраченного времени.

Кстати, мою запрещённую книжку одна девушка, как сама уверяла, читала раз 15. Мой издатель, советовавший мне писать только для дураков, далеко не дурак.

Психоанализ и список прочитанных книг

Мы себе давали слово не взрослеть, как можно, дольше, оттягивать время, чтобы не оказаться раз и навсегда в суровой реальности.

Всему экзистенциальному ужасу противопоставить было нечего. Агрессивный атеизм пресекал в корне всякие попытки поиска точки опоры в пустотах бытия. Наши игры давали возможность жить понарошку, не желая начать не с той строки автограф на книге жизни, оставляя на потом все промахи, ошибки, отчаяние и страхи.

А может, лучшая победа

Над временем и тяготеньем —

Пройти, чтоб не оставить следа,

Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах… Может быть – отказом

Взять? Вычеркнуться из зеркал?

Так: Лермонтовым по Кавказу

Прокрасться, не встревожив скал.

А может – лучшая потеха

Перстом Себастиана Баха

Органного не тронуть эха?

Распасться, не оставив праха

На урну… Может быть – обманом

Взять? Выписаться из широт?

Так: Временем как океаном

Прокрасться, не встревожив вод…

Оставленная на потом Цветаева в списке прочитанных книг занимает особое место. Остальных авторов без сожаления можно вычеркнуть.

Вначале в селе был только один телефон – на почте. Затем он появился в конторе сельского совета. Крутишь ручку – попадаешь в коммутатор, просишь соединить с кем надо. А дома неугомонное радио: он будит, развлекает, вместо колыбельной песенку поёт. Оно тоже развивало воображение. Местные новости начинались со звуков варгана. Мне всегда казалось, что это чай наливают. В памяти навсегда осталась заставка передачи «Радио-няня».

«Рассказы о бесчисленных трудовых подвигах товарищей из разных уголков необъятной страны так сильно меня волновали, что я воображала себя дояркой с орденом Ленина на лацкане единственного выходного пиджака, сшитого в местном быткомбинате…» – это явно не обо мне. Дояркой я точно не хотела стать. Я к коровам, равно и к младенцам относилась как-то прохладно.

Другое дело, «Голос Америки» с радиолы. Но голос оттуда всё время говорил о ядерной угрозе, гонке вооружений, о том, что может начаться третья мировая война. Оживала карикатура из «Крокодила» из серии «НАТО нападает» или «Проклятый Запад». Я знала, что такое Пентагон. Мне становилось не по себе от равнодушного голоса ведущего «Голоса Америки» только тогда, когда родителей дома не было, особенно по вечерам. Это были годы так называемой разрядки. Потому радио не было пугалкой.

Потом в деревне появился первый телевизор. Те счастливчики, которые купили ящик, поставили высоченную самодельную антенну. И все под каким-нибудь предлогом стали ходить к ним в гости. Я с мамой и папой тоже ходила однажды, когда папу показывали. Но его так и не увидела – всё мерцало, какие-то полоски мешали.

Со временем телевизор купили соседи за стенкой. Теперь я зачастила к ним смотреть фигурное катание. Остальные передачи иногда смотрела через щель в стене. Приходилось залезать на кровать родителей, заходить за пыльный настенный ковёр и, стоя на цыпочках, смотреть соседский телевизор. Он у них был не в комнате сразу за стеной, а в другой. Надо было, чтоб дверь в соседнюю комнату была открыта. Если у них резко открывалась входная дверь, в глаз могла соринка попасть.

У нас самих это чудо появилось намного позже, когда построили свой собственный дом. Потому успела насладиться жизнью без телевизора. Телевизор был черно-белым, с огромным задом, с ручным переключателем каналов. Каналов всего два, и вещали они оба в рабочее время. Первый советский «сериал» – многосерийный художественный фильм «Вечный зов» показывали только по воскресеньям. По мотивам фильма «Семнадцать мгновений весны» играли уже все дети. Появились у нас свои айсманы, борманы. А мы с подругой в такие игры уже не играли. У нас появились более важные дела. Мы влюбились в одного и того же. Не помню, кем его нарекли – Герингом, Шелленбергом, Гиммлером?

С соринкой в глазу, с пыльными от ковра волосами, но вполне довольная жизнью, я возвращалась в свою реальность. Или в иную параллельную плоскость.

Когда была совсем маленькой, я голову ломала – как этом в маленьком радио весь мир вмещается. Потом удивлялась мужеству людей из телевизора, как можно на весь мир вещать без стеснения. О том, что когда-то сама окажусь в телевизоре, я, конечно же, не предполагала.

Настенный ковёр играл важную роль в моих играх-сериалах. Каждый раз в его узорах находила все новые знаки. А колючее шерстяное зелёное покрывало на родительской кровати становилось цветущей лужайкой посреди лютой зимы.

Долгое время я боялась засыпать. Меня пугал тот самый миг между сном и явью, этот неконтролируемый переход в небытие. Мне казалось, что сон – это репетиция смерти, смерть понарошку. По сути, так оно и есть. Разница в одном: во сне могут быть сновидения, а смерть – это, «как варёное мясо», как говорила моя бабушка. Почему варёное? Любое мясо уже мертво. К тому же сон – это украденное у жизни время. Если одна сигарета сжирает 15 минут жизни, во сне мы проводим большую её часть. Я вот только сейчас погуглила: «Гипнофобия – это иррациональный страх заснуть, или боязнь сна. Её также называют клинофобией и сомнифобией. Она считается одной из самых опасных фобий, так как нарушает важнейшую физиологическую потребность человека – потребность во сне».

Потому я любила, когда папы нет, спать рядом с мамой. Мама читает мне вслух, я засыпаю. Не очень-то и хотела складывать из разрозненных букв слова, чтоб самой не читать. Мамин голос убаюкивал, заслонял от поджидающих в темноте демонов ночи. Даже бездарный текст какого-нибудь случайного автора с подачи мамы казался просто волшебным. Потом для пополнения проклятого списка прочитанных книг приходилось перечитывать эти толстые книги, но это было уже не то. А свою дочь научила читать буквально за день, чтоб только не читать ей вслух…

Ту меня, настоящую, слепили все эти игры, список прочитанных книг, «радио-няня», свежесть, яркость, новизна моей собственной утренней зари. Я бы тоже о себе могла сказать, как Карл Густав Юнг: «Я то, что я с собой сделал, а не то, что со мной случилось». Во мне той сидел скорее философ, нежели психолог и психиатр, как Юнг. Причём, философ экзистенциальный с эпизодическими наездами в космологию.

Помню, каждый год заставляли писать сочинение на тему «Кем быть». А я до сих пор не знаю, кем бы хотела РАБОТАТЬ. Лозунг «Все работы хороши, выбирай на вкус» понимала, как «Все работы плохи, лучше уж ничего не делать». Не хотела я делать что-то одно, изо дня в день, из года в год, и так до полной победы коммунизма. Но и при коммунизме предполагалось, что все должны работать: «Каждому по труду от каждого по способностям». Тратить одну единственную жизнь на что-то одно скучное дело не собиралась. Так оно и вышло. Не помню, что я в поте лица трудилась во благо отечества или на какого-то дядю. Приходилось, но с большими перерывами да перекурами, из-под палки. Первую запись в трудовой книжке получила из-за опасений попасть под статью за тунеядство. В первый раз вышла замуж, чтобы под суд не попасть за отказ ехать в сибирскую ссылку. Раз наш куратор, по совместительству секретарь партийной организации, потому гроза всего техникума Пиночетка заявила: «Не хочешь работать по специальности, ехать по распределению, выходи замуж, выбора у тебя нет», значит, надо брать. Неважно кого, плевать, что мне только 19. К слову, мама потом призналась, что писала руководителю группы, а письмо было адресовано ПИНОЧЕТКО Людмиле Григорьевне. Надеюсь, не дошло. Березина же не знала, что она Пиночетка.

Господи, где была моя голова, ну, не посадили бы меня. Условный долг висел бы, да и всё. Мол, я не отплатила Родине за бесплатное обучение. Так меня никто и не учил, я там даже не появлялась, потому не отличала теодолит от нивелира. Экзамены сдавала по шпорам, цифры на практике списывала у подруги. Этот долг до сих пор висит, уже, наверное, пени насчитано размером 1000 МРОТ. Может, мне умереть за Родину, чтоб смыть позор юных дней?

Кстати, во времена моего детства, модно было жалеть, что родились мы слишком поздно, нет шанса стать героем: лезть на амбразуру, подорвать собой танк, ну, хотя бы, как Павлик Морозов, настучать на своих родителей, ибо на их стороне суд и закон, а ребёнок – это никто. Ни революций, ни войн. Прожить жизнь так, чтоб «не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», можно было только путём упорного труда, строя БАМ, например.

Ой, не туда я, однако, завернула. У нас был справочник с перечнем всех учебных заведений Советского Союза. Чем старше становилась, тем чаще туда заглядывала, ибо надо было писать сочинение на заданную тему. Иногда методом тыка находила то или иное учебное заведение, примеряла на себе ту или иную специальность, главное, сочинение на «отлично» написать. Это у меня лучше получалось, чем решать задачи, чертить схемы, прыгать через ненавистного козла. В том справочнике не было специальностей, связанных с философией, космологией. Астрофизика или космофизика была напрямую связана с математикой, физикой. И везде надо было сдавать историю, это меня сильно смущало, ибо даты тоже не моё. Выбор сужался. Мне казалось, что специализация во многих вузах была связана с преподаванием. Это было точно не моё. Странно, все учителя были помешаны на профориентации, а толком ничего так и не объяснили. Что стоит за всеми опытами, решениями задач, схемами, таблицами, так никто и не сказал. Мало знать, надо ведь ещё уметь пользоваться этими знаниями. Потому все неиспользованные, не востребованные за всю жизнь файлы были с лёгкостью утилизированы.

Из такого месива в те далёкие годы всё же сформировался мой «внутренний человек». Без синусов и косинусов, состоящий больше из вопросов без ответов, с зародышем вечного протеста. Я себя сто раз меняла, но того, кто внутри, особо не теребила. В любой непонятной ситуации, в любые смутные времена мог выручить только он. Нам, рождённым в СССР, никакой психоаналитик не нужен. Выговориться можно и собаке: она тебя выслушает, молча подскажет, как вырулить. Ещё говорят: «В любой непонятной ситуации читайте русскую классику. Там у всех всё гораздо хуже».

Фу, всё! Выговорилась. Бесплатно.

Бесполое детство

Пришло время, и мы влюбились. Как истинные сиамские близнецы одновременно в одного и того же. С этого момента что-то пошло не так. Я не скрывала свои чувства, а она… Типа, за компанию, по дружбе автоматом тоже.

До того момента я раз сто влюблялась. Это было моим естественным состоянием и не смертельным занятием. Вот для неё, наверное, это было в первый раз. А для меня любовь на двоих было в новинку.

Это нас нисколько не напрягало. Какая разница, он всё равно не наш. Да у баб вообще нет такого, чтобы делать что-то из серии «Так не доставайся ты никому». Или по жизни так везло – мне легко уступали партнёров, да и я сама «дарила» их или по доброте душевной, или в обмен на что-то. Намного позже выпросили любовника (в прямом смысле), обещав за него должность. В итоге, и им были недовольны (оказалось, он не соответствует её ожиданиям), и мне должность не досталась.

Итак, у нас случилась любовь – любовь на двоих, на расстоянии. Платоническая, ничем не обременённая. Эх, сейчас бы так… Нам было достаточно видеть его. И никаких эротических фантазий, словно мы были бесполые, бестелесные. Всухую же больно – а мы вовсе не страдали. Был некоторый дискомфорт, что мы пирожками заедали.

Наступил момент, когда всё-таки решили заявить о себе. Не век же ходить за ним хвостиком. Нас это немного утомило. В то время о своих чувствах принято было говорить в записках. Обычно мальчики писали, а не наоборот. Так Татьяна же Онегину писала. И, когда вас двое, не так стыдно, не так страшно. А ещё можно было звонить и дышать в трубку. В то время не только телевизор был в каждом доме, ещё и домашние телефоны появились. Не у всех, но были. У кого его нет, звонили от соседей. Обратная связь происходила так же.

И мы решились. Сочинили какое-то почти поэтическое послание, подписались губами. К тому времени могли и губы накрасить. Одна ушлая даже глаза подводила, да так незаметно, что никто ей за это «неуд» не ставил. А Молекула, наша классная, которая вовсе не классная, надо мной год смеялась, что я с завитой чёлкой на урок явилась. Она не стала ругать, а просто поинтересовалась, чем я её завила. Я честно призналась, что горячей вилкой. Можно было с мамиными бигудями спать, так и сказать.

Да, сука, я врать не умела, так краснела, что сразу вычисляли. Это теперь у меня ни стыда, ни совести. Может, мой «внутренний человек» за меня краснеет, да кто его увидит. Вы даже представить себе не можете, как кайфово жить вот налегке – без оглядки, без тормозов. Совесть – такая же ересь, как модное слово «эмпатия», а правда вовсе вещь крамольная. Спасибо тебе, жизнь, что научила обходиться без этой опасной вещи, заставила вовремя избавиться от пережитков совкового прошлого, как стыд, позор и совесть.

Хоть я и мчусь без тормозов, иногда хочется сорвать стоп-кран в вагоне, останавливая тем самым весь состав, увидев по пути баннер: «Из маленьких убийств совести рождается большое зло жизни» (Юрий Нагибин). И почему-то хочется сюда ещё и Цветаеву:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И всё – равно, и всё – едино.

Но если по дороге – куст

Встает, особенно – рябина…

Предотвращение катастрофы – это исключительная ситуация или штрафанут?

Подписались губами, а имена свои приписать воздержались. Как теперь доставить письмо? Хотели какого-нибудь глупого малыша попросить, но потом передумали. Или мальчик всё же был? Мы решились на креатив. Поймали его пса, на ошейнике прикрепили записку, дали пинка под зад для ускорения и стали ждать. Чего мы ждали? Что он сам догадается и всё само разрулится? Он, наконец, обратит на нас внимание, ответное чувство вдруг обнаружит? Он раздвоится или будет по очереди нас любить, или одновременно?

Мы придумали другой креатив. Учились уже в другой, новой школе. Из старых школ только одна уцелела, стояла, где стояла. Мы написали другую записку, спрятали под обломком кирпича в оконном проёме бывшей школы. Стали ждать. В упор не помню, как он должен был догадаться, что его записка в таком интересном месте ожидает? Мне кажется, он забрал её. И вообще он догадался. Но это было уже не важно, мы переключились на более важные дела. Зачем бесполым любовь, ещё и на двоих.

С высоты своего возраста и по сравнению с нашими реалиями это всё смешно, дико и убого. Какое-то бесполое детство. Но, погодите, не всё так однозначно. Мы прошли такое половое самообразование, что стыдно признаться. Если следующая глава будет об этом, бывшая подруга дней моих убогих, ей-богу, убьёт. Она ещё в теме, у неё, видите ли, репутация пострадает. Да ладно, когда это меня останавливало, поехали дальше. Всё самое интересное ещё впереди…

По второму кругу

В стране, где секса нет, половое воспитание подрастающего поколения ограничивалось намёками на что-то и полным запретом на это что-то.

Когда пазлы все сложились, маме оставалось только стращать. Если случится ЭТО, то всё, мир рухнет, я окончательно упаду в её глазах. Все мои «неуды», промахи и провалы по сравнению с ЭТИМ ничто.

Мир не только не рухнул, он заиграл всеми цветами радуги, только не в том смысле, о чём вы подумали. Полжизни ходила на цыпочках, говорила шёпотом, стараясь не будить, не задеть, не обидеть ненароком. А теперь, когда от дел можно было переходить к слову, жить без оглядки, без шаблонов, в своё удовольствие, без маски и даже без макияжа, приходится искать спасение в себе самой, искать свой давно усохший кокон. Со своими демонами легче договориться. Или стоит покататься с другими по тонкому льду?

Когда в комсомол принимали, нам весь мозг вынесли, повторяя одну только фразу: «Вы должны запомнить этот день на всю оставшуюся жизнь». Фразу помню, день – нет. Помню, что нужно было заявление писать, потом это заявление обсуждалось в райкомоле, и только после этого могли принять в ряды ВЛКСМ. Будто у нас выбор был – всё равно всех принимали. Оптом. Хочешь ли ты, иль нет. Так же становишься женщиной, хочешь этого или нет. День выпал из памяти, но факт, что я стала комсомолкой. Раз и я уже женщина.

Не только мир не рухнул, никто этого и не заметил, включая меня саму. Получается, у меня не было первой любви, а все остальные любови были. Не было первой ночи, а все остальные были. Негоже говорить о сексе, когда его быть не должно.

Чудно называть вещи своими именами, ведь нас учили деликатно умалчивать эту тему, если очень приспичит – говорить об этом иными словами. О чём ещё говорить, когда, прежде чем, на ушко шепнуть, надо сто раз подумать и рассчитать все риски? Если интеллект есть, он у меня не искусственный. А секс, если он натуральный, тем более, словесный, пока не преследуется законом. В стране, где секса нет, когда кровь играла, когда глаза горели, об этом не говорили. Дайте выговориться хоть сейчас, хотя бы об этом.

Да вот только говорить особо не о чём. Ведь секса не было, и быть не могло. Если он был, то законный, в качестве супружеских обязанностей. За мужчин не скажу, но я долгое время в своём кругу ни разу не встречала женщин в этом отношении шибко довольных. Не в своём кругу тоже. Женщина с аппетитными формами, с которой в больничке лежала в детстве, признавалась, что занималась этим неблагодарным делом постольку, поскольку надо было от кого-то детей рожать. В то время других способов ещё не было. Даже моя дальняя родственница, про которую говорили, что слаба на передок, признавалась, что это делала без особой охоты.

Об этом открыто начали говорить, как раз в то время, когда я из-за того, чтобы обойти закон, вышла замуж. В стране, как оказалось, секс был и есть. «СПИД-инфо» мне в помощь и флаг в руки, да муж пресёк в зародыше все мои робкие попытки как-то разнообразить это дело. И всё продолжалось по-прежнему. Как тяжкая дополнительная обязанность для юной хозяйки. От тоски по дому, по чему-то другому, чего меня лишили, готова была на стенку лезть. От того и стихи начала писать. Говорят, женщины становятся поэтессами из-за неудовлетворённости. Вся неиспользованная сексуальная энергия трансформируется в творческую. И вообще я мне кажется, счастливые стихов не пишут: не о чём и незачем.

Все, кто со мной были откровенны, говорили, что занимаются этим, чтобы только угодить, что так надо. Кроме одной. Той, которая меня за глаза доской обзывала. Из касты тех, кто слаб на передок. Она-то была очень даже сильна этим самым передком. Цепляла этим, держала этим – жим-жим, короче, вы поняли.

В стране, где все равны, в эпоху одинаковости и правильности, иногда картинка не соответствовала мифу. Во второй половине дома, где был телевизор, жила-была счастливая, образцово-показательная семья. Но не всё так однозначно. Я за их жизнью подглядывала не только через щель в стене. Однажды через окно увидела, как муж целуется с соседкой. И уж очень по-взрослому, почти, как в кино. Я поведала об этом маме, та, конечно же, не поверила, начала говорить, что это его брат целовался с той бабой. Бой-баба-то замужняя, всё равно картинка не соответствовала трафарету.

Я сделала вывод, что из любой ловушки есть выход. Главное, чтоб фасад был норм, а что за ним, неважно. Ещё раз убедилась, что правда не только неудобна, она никому и не нужна. Вот увидела в детстве настоящую змею, мелковатую, правда. Но никто мне не поверил, в наших краях змеи не водятся. Мужу первому не изменяла, но он не верил. Вначале искал меня повсюду, даже в собачьей конуре, затем, уходя, закрывал снаружи, приходя, заглядывал под кровать – искал моего любовника. А я на девятом месяце беременности.

Если бы по второму кругу всё пошло, мой передок был бы на передке, больно нужна она, верность, когда не верят. По второму кругу я бы наверстала упущенное, основной инстинкт затмил бы всю творческую хрень. Все членства в союзах, премии, местечковая слава ничто по сравнению с торжеством плоти. Хотя вдохновение и экстаз там и там почти одинаковый.

И это говорит та, у которой список использованных мужчин конкурирует со списком прочитанной литературы. Если бы моё нутро навсегда застыло в той стране, ей-богу, я бы застрелилась. Затянувшаяся прелюдия дала мне шанс быть в тонусе дольше.

Но я не хочу по второму кругу – назад в прошлое. Не хочу понарошку, с оглядкой и опаской, дайте жить по-настоящему, смачно, звучно. Не хотелось бы из страны, где секса нет, оказаться в стране, где всё нельзя. Даже, если так, нельзя – значит, можно, если только осторожно.

Кто-то только едет на ярмарку – весь в предвкушении, но и возвращаться с ярмарки тоже кайфово – немного пресыщенным, утомлённым, удовлетворённым. Негоже ставить жизнь на паузу перед самой ярмаркой. Надо вкусить, чтоб было послевкусие.

Ой, намудрила, а хотела рассказать, как мы с подругой впервые увидели голого мужчину. Оставляю вас в предвкушении…

Нет члена, нет дела и евнух на тракторе

Из всех возможных вариантов приемлемых, приглаженных только парочка похабных. Истина где-то рядом: за изнанкой, между строк. Эзоп снова в тренде. Иль молоком писать, как некто Вильям Фрей?

Первая ночь, первая любовь – пазлы вытащенные рано, не в том порядке всё идёт. Я вся здесь и сейчас. Раз молоком не умею я писать, возвращаться в безопасное прошлое, видимо, придётся не раз.

До первой порнографии ещё жить да жить. Нас с подругой спалил её отец. Я непотушенную сигарету спрятала в карман. Не минус 15 минут жизни, а 7. Подругу и так бы дома вычислили, чисто по запаху, а у меня мама сама курит. Вот откуда у нас сигареты, одну-две стырить не проблема. Родители, как правило, предпочитают не знать, раз не в силах предотвратить. И не убедительно ругать ребёнка за то, что в чём сам замешан.

Раз Бога нет, значит, он где-то есть. В книгах, например. Если бы не «Давид» Микеланджело из учебника истории в седьмом классе, мы бы понятия не имели о том, как выглядит обнажённый мужчина. Изваяние ветхозаветного героя послужило нам натурщиком. Мы нарисовали своего Давида мелом на доске. Долго мучились с членом – не член, а какая-то карикатура. На всякий случай, причинное место прикрыли тряпкой для вытирания доски. До сих пор не могу понять, как наши безупречные педагоги просмотрели такое безобразие? В классе средь бела дня на доске почёта красуется неумело нарисованный мужской член, и никто не в курсе. Если что, мы бы успели стереть это самое место, но всего мужика – вряд ли. Нет члена, нет дела.

Просмотрели они и кое-что похуже. Осенью вся школа должна была отработать на уборке картошки. В соседнюю деревню съезжались дети со всего района. Нас помещали в старом здании с гордым названием «Физзал». Все спали на матах: на одной стороне девочки, на другой мальчики. Надзорные учителя в раздевалке.

Мы с подругой больше заняты были собой, картошка нас особо не волновала. И даже мальчики из других школ. Для наших игр придумали новый сюжет. Нас, наверное, вдохновил сам Микеланджело Буонарроти. Если я не путаю, мы раздевались догола среди бела дня и прямо в углу физзала на матах играли в мужа и жену. Кто был мужем, кто женой, не помню. Скорее, мы менялись. И что смешно, при этом был кто-то третий, который закрывал нас от остальных большим павлопосадским платком. Это жесть! Где были учителя, да и дети постарше? И кем был третий лишний? Ему (скорее, ей) бы ещё свечу бы в руки…

Ну, мы же просто играли. Нет секса, нет дела. Позже мы в такие игры стали всем классом играть. Правда, без мальчиков. В летнем трудовом лагере – то есть, в заброшенной избе. Мы только целовались, некоторые даже взасос. Таким образом, тренировались друг на друге. Надо же уметь целоваться ещё до… К тому же шарфиком душили одну из девочек. Мол, когда так давишь на сонную артерию, можно одним глазком увидеть потустороннее. Никто ничего не увидел, и, слава богу, никто не умер. Нет тела, нет дела.

В качестве смотрящего был поставлен один деревенский дурачок. Так он, по-моему, в тот момент тупо спал. Наверное, этого асексуала в качестве евнуха к нам приставили. Правда, он был трактористом, косил, а мы убирали, стоговали скошенную им траву.

Евнух – это ради красного словца, мы в трусы не заглядывали.

В темноте и так сойдёт

В то же лето, когда мы под предводительством «евнуха» убирали сено за рекой, случилось нечто непонятное.

Приехала на побывку домой – а родителей почему-то не было. Зато гость из столицы был. Командировочный из Минсельхоза. Дядя ещё замечание мне сделал, что, мол, я так много смеюсь, заигрываю с этим мужиком. Вот именно – с мужиком. Нафиг он мне дался – ботан в очках с толстыми линзами. И что он мне, ребёнку, сделает. В то время в голову не могло прийти, что взрослый мужчина что-то может сделать школьнице.

Но спать легла почему-то в родительской спальне. Бабка с дядей за стенкой, рядом. Сплю я крепко. Вдруг просыпаюсь и вижу: мужик ползёт в мою сторону. Учуяв всё же нехорошее, я так вытаращила глаза, что ботан замер, затем отполз назад.

А я опять заснула. К тому времени уже избавилась от своих экзистенциальных страхов. С удовольствием спала, но не до полудня, как некоторые. Проснулась от того, что чьи-то шершавые пальцы в трусы уже лезут. Надо было так завизжать, чтоб бабка за стеной с кровати упала, и дядя с топором ворвался в комнату. А мужик ошибся комнатой. Бабке, которой всё мерещилось, что это я к ней в трусы лезу, надо было показать, как это бывает, когда реально в трусы лезут. Я, гадина такая, опять молчу, как партизан. На этот раз сама застыла, замерла, ожидая, что будет дальше.

У меня такой дефект – когда реально что-то угрожает, я молчу. Ни мольбы, ни слёз. Помню, в далёком городе, куда я от бабки и всей карательной системы школьного образования сбежала, на меня сзади напал мужик. Обычный грабитель. В кошельке пара рублей, он их деловито забрал. Я говорю: «Ты хоть билеты в баню оставь». Видать, в баню иначе не попасть, нужно заранее билеты брать. В баню ехала, да не в тот автобус села и вышла куда-то не туда. В пустыре он на меня и напал. Краем глаза видела, что мужик за мной идёт. Слышала приближающиеся шаги, а я шла, как шла. Он говорит: «Брать будешь?». Я тут же прикинулась дурочкой, несла какую-то ересь, что я ещё девочка-припевочка, что было правдой. И мужик сжалился, отпустил с билетом в баню. Или подумал о рисках, зачем зимой член оголять, дуру какую-то @бать. Он ушёл. Потом вижу толпа бежит. Их много, я одна. Только тут до меня дошло – затрепетала моя девственность. И я, бросив на землю сумку с банными принадлежностями, бросилась бежать прочь. «Эй, стой, дура, сумку зачем бросила? Мы – спортсмены». Я им о мужике том рассказала, они побежали в сторону, куда ушёл несостоявшийся насильник. Догнали или нет, не знаю. Но знаю, что мужик мужику подножку не ставит.

И тогда ничего не произошло. Как только я проснулась, мужик развернулся и вышел, уже не ползком, а на своих двоих.

Повезло нам с бабкой. Педофил легко мог бы переключиться и на неё. Какая разница – в темноте и так сойдёт.

Утром проснулась, его уже не было. Товарищ Томский (надо же, фамилию помню) пошёл проверять поля и посадки. Я бабке начала рассказывать, та только огрызнулась. Ни сочувствия, ни участия. Ну и фиг с ней. Зато есть, что рассказать одноклассницам, с которыми целовались.

Режь последний огурец или первый поцелуй

Натренированные, но всё ещё не целованные. Так тоже бывает. Вскоре воочию увидели, как это бывает. Подглядывать мы любили и умели.

Как всегда, до позднего вечера околачивались в школе. Оказалось, не мы одни. Двое уединились в столовой у окна. Мы давай подглядывать в дверную щель. Стоять в весьма неудобной позе пришлось долго – те двое уж очень долго приценивались друг к другу, всё никак не начинали целоваться.

Мы-то со стороны не могли их поторопить. Да мы даже не дышали, боясь вспугнуть парочку. Это, как у Достоевского – Раскольников никак не решится зарубить ту старушку.

Вот мы попали – ни уйти, ни дождаться. Прелюдия слишком затянулась. Это, как сейчас #слишкоммногобукв. Каюсь, в то время в книгах мы пропускали затянувшееся предисловие, описание природы, чтоб быстрее дойти до сути. Только вот в некоторых книгах из нашей сельской библиотеки вся суть была в пустом многословии. Кто знал, что со временем я сама начну этим грешить. Когда надо в день по несколько газетных полос сделать, ты начинаешь выстукивать на клавиатуре автоматом всякую хрень – лишь бы количество знаков довести до заветного количества. Когда толстые книги сулили больший гонорар, бедным классикам приходилось из кожи вон лезть, лишь бы растянуть текст. Сейчас же в тренде только короткие тексты. Когда очень прёт, ты бешеным темпом выдаешь такое количество слов, предложений, что потом столько же времени тратишь на их удаление.

Потому, скажу сразу – они поцеловались. Прильнули друг другу и будто застыли навеки. В столовой темно. Виден только их силуэт у окна.

Всё, кина не будет. И мы, как рванули оттуда, как будто чёрта увидели. Наверняка, вспугнули парочку. Такой момент испортили, ни стыда, ни совести. Чай, не маленькие, а ума нет. В таком возрасте другие бы уже рожали, а мы только козни устраивали.

Память навсегда зацепила этот чужой поцелуй, утаивая свой. Всему своё время. Он у меня, конечно, был. В ближайшем лесу за столовой, куда вываливали картофельные очистки, объедки, помои, одним словом.

Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец…

Голодные игры, бей слабого

Мальчики вечно воевали: то с деревянными автоматами бегали, то с такими же саблями носились. Девочки с куклами возились. В одно время был бум бумажных кукол, будто других не было.

У меня кукол хватало, но мне иногда больше нравилось с деревянными человечками играть. Раз полено, два полена – их не жалко, можно обращаться с ними, как батраками или рабами. Во всём художественном была одна идея: о классовой борьбе, о том, как могли бы мы жить, если бы не октябрьская революция. Примеряя на себя те или иные образы, приходишь к выводу, что не хочешь быть на стороне ни тех, ни других. Уж очень безобразно описывались буржуи, империалисты. Быть униженными и оскорблёнными тоже не хотелось. Бесчисленные образы революционеров, героев войны и труда тоже не впечатляли. Быть партизанкой, чтоб вешали, как Зою? Разведчиком, нет, лучше шпионом, но чтоб не убивали, как во всех фильмах в конце.

Бедность – не порок, вот основной урок, выученный на зубок. В ней была какая-то романтика, что-то далёкое, нам наяву не грозящее, потому столь манящее. Потому в играх мы сводили концы с концами, выкручивались, как могли, стараясь прокормить семью.

Мы наяву никогда не испытывали чувство голода. Сытыми были всегда. За этим строго следили наши мамы. Основная их забота – накормить досыта своего ребёнка. Никак от этого не отвертеться, не увернуться. Можно было закрывать глаза на многое, но следить за питанием ребёнка родитель просто обязан.

Иногда курево стыришь – ничего. Очередной «неуд» в табеле успеваемости принесёшь – да ладно, переживём. А попробуй оставить тарелку нетронутым – трагедия века. Не один день будут отчитывать. Всё должно заедаться хлебом и не одним куском. Неудивительно, что мы были слегка упитанными, что автоматически делало нас мишенью для насмешек, издёвок.

Мне позволялось даже пиво пить – из маленькой зелёной эмалированной кружки. Этот неизменный атрибут советского быта сейчас только в «Авито» за бешеные деньги можно найти, и то, если повезёт. На свалках можно найти дырявые вёдра разного цвета, бидончики. Предмет моих мечтаний – зелёный эмалированный совковый кувшин. Его у нас почему-то никогда и не было. Обычно всё, что появляется в магазинах страны, то появляется, если не у всех, то у большинства населения точно. Так что мы привычны к нивелированию – мы это уже проходили.

У меня была персональная зелёная кружка. Даже чай пили больше из кружек, нежели из чашек. Большие «бокалы» берегли для гостей, они дожидались своего часа в серванте на видном месте. Однажды мне так понравилась большая алюминиевая кружка, из которой воду пил приезжий строитель, копая яму под столб. Пока копал, я спёрла эту кружку. Когда он, обнаружив пропажу, кричал мне вслед: «Стой! Оставь кружку!», я была уже далеко. Не столь нужна была мне кружка, просто на ровном месте захотелось, таким образом, похулиганить, испытать себя, может. Так же я воровала редиску у этих строителей. У них был временный огородик, там только редиска и росла. А у нас в парнике огурцы уже зрели…

Одну кружку пива точно разрешали. Бочковое разливное пиво только иногда в магазин завозили. Домой оно приносилось в розовой пузатой канистре. Как же оставить единственное дитё без пару глотков этого волшебного пенного напитка? Я могла и вторую пропустить, если никто не видит. Альтернативы не было – лимонад был в диковинку. Только когда любимый дядя стал работать кочегаром в кооперативе, у нас дома стали появляться компоты ящиками, лимонад тоже ящиками. И я ела, пила в одну харю. Если кочегару было позволено брать со складов такие яства, боюсь даже предположить, что могли покупать конторские с рабкоопа. В эпоху тотального дефицита даже простые продавщицы были главнее партийных секретарей и директоров совхозов. А в ближайшем промышленном городке всё это лежало на прилавках. Деревенские устраивали коллективные шоп-туры в этот городок. Кстати, это до сих пор практикуется. Хотя везде вроде всё есть, да цены кусаются. Вот когда наши голодные игры воплотились в жизнь.

Мечты имеют свойство сбываться. Мой эпизодический босс, который эксплуатировал мои творческие возможности 24/7, читал по утрам мантру: «Поэт должен быть голодным. Только на голодный желудок приходят гениальные мысли». Это он, наверное, чтоб зарплату мне зажать. А сам с бодуна умолял открыть одну лишь банку из моего стратегического запаса домашних консервов. Жаба давит, пусть наслаждается вожделенным чувством голода.

Но наступают такие времена, когда закрутки не помогут, холодильники бастуют. Я, чтоб сделать вид, что поела, жевала и выплёвывала в кулёчек из вырванных страниц журнала «Огонёк». Эти кульки потом мама находила и говорила мне, что еду выбрасывать грех. Ну, не грех, такое слово в эпоху тотального атеизма не употреблялось. Совестила меня, но я продолжала так делать, ибо вдруг захотелось похудеть. Жуёшь, жуёшь, вкус еды чувствуешь, а в желудок ничего не попадает. Это сейчас я понимаю, каково было это видеть маме, у которой отец умер с голоду, лёжа с ней в одной постели… Понимаю, ибо сейчас мне самой не очень сытно. Голодные поэты писали стихи от безысходности, может, надеясь на гонорар, на который можно раз сытно поесть. Свою мантру о творчестве на голодный желудок мой босс пусть засунет себе в задницу.

Во время уроков мы тоже играли. В тренде были уже не голодные игры, а бумажные человечки. Мы их рисовали, вырезали по контуру ножницами, затем рисовали весь гардероб, опять резали, одевали кукол. Это было в начальных классах. Училка нас спалила, наложила вето на такие игры. Я их прятала под обложкой тетради, вытаскивала и играла втихаря. Но безопасней было играть ручками и карандашами, воображая их тоже человечками. Позже стали записки друг другу писать и кидаться ими во время уроков. Готовы были играть во что угодно, заниматься «посторонними» делами, чтобы только не учиться. Чтобы перехитрить учителя, школу, всю эту долбанную систему.

Позже играли не только бумажными и деревянными человечками. Издеваться над настоящими людьми оказалось кайфовее, чем над куклами. Мальчики старались тумаками выбить из нас слезу. Фиг вам, а не слёзы. Я плачу только по собственному хотению, по своему велению. Вскоре до нас самих дошло: раз нас бьют, нас обзывают, можно самим кого-то бить. Бей слабого! Чтоб наверняка. Что мы и делали. Так-то драться я не умею. Только пару раз удавалось ощутить это чувство собственного превосходства. Били девочку-припевочку с тонким голосочком. Да и сама она была тоненькая, бледненькая, вся такая слабенькая. И мы её так и этак. Научились обзываться. Клички придумывали всем, учителям в первую очередь. Имена давно забылись, иногда могли по фамилии позвать. Одного мальчика до слёз, помню, довели. Тоже был какой-то слизняк. Зато сейчас такой себе толстяк, явно не голодает, шмотками приторговывает. Била подругу, она не сопротивлялась, ибо перебрала чуток. Это уже в другое время в другом месте. Из самого позднего: местного смотрящего пару раз ударила, так, за компанию, в основном подруга била. Естественно, не та, с которой в школе дружили.

В целом, всё, как у всех, только с некоторыми нюансами. И школа нормальная, и учителя обычные. Не доходило до того, чтобы с дробовиками по школе шастали. Никому в голову не приходило сказать: «Пора переводить детей на домашнее обучение». Хотя, если бы всё по второму кругу, я бы не отказалась от такого обучения. Ещё и экстерном, чтобы не тратить бесценные годы на то, что можно за пару месяцев выучить. И вообще, зачем учиться, когда есть Гугл?

Порча по почте, в поисках Бога

Игры разные бывают, но не все они развивают.

Попала я в лагерь труда и отдыха. Труд был не тяжелый. Вроде за капустой ухаживали. Жили все в одной хате. Только вот не помню, чтоб смотрящий был. Мы были, как бы предоставлены сами себе. Были старшие девочки, они и присматривали за нами.

Труд не напрягал, да вот с отдыхом проблема. Никакого активного организованного отдыха. Потому и дурью маялись. Старшие над младшими издевались. Когда им это надоедало, выдумывали какие-то игры.

По-моему, одна называлась «Череда заданий». Отдавали ведущему свою какую-то вещицу. Он усаживал кого-то спиной ко всем и по очереди вытаскивал вещи. Сидящий озвучивал задания. Прикол в том, что эти задания должны непременно исполняться. Задания совершенно тупые. Среди старших девочек была одна с богатой фантазией. Её задания были очень изощрённые, трудновыполнимые. До этого играли в другую игру. Один сидит, другие стараются его рассмешить. Так эту шибко умную, серьёзную, как ни старались, никак не смогли рассмешить. Даже трусы на голову одевали, мол, ты – космонавт. Она сидит, как сидела, будто аршин проглотила, и даже не улыбается. Во второй игре она всех нас поимела по полной. Ей было смешно, а нам как-то не по себе. А ещё отличница, на золотую медаль шла.

Это летом. А долгими зимними вечерами мы писали письма. Во все концы Советского Союза, и не только Союза. Был такой кружок – КИД, клуб интернациональной дружбы. Вот мы и дружили со всеми подряд. Или без кружка сами писали, как бы в деревню дедушке. Наугад выбирали любой населённый пункт СССР в справочнике почтовых индексов, писали «школа №1, 6 «а» класс, №1 по журналу и так далее. Наугад, на авось. И письма доходили, нам отвечали, завязывалась переписка, обменивались открытками, фотками. Помню, девочка из дагестанского села прислала фото, где она в платке, а рядом красивая девочка с косичками. Я просто спросила в письме, кто рядом с тобой. В ответ она меня прокляла, мол, есть у меня твоё фото, могу порчу навести на тебя. Тогда мы и не знали, что такое порча. О том, что на фото отражается энергетическая уязвимая сущность, стали говорить намного позже. Все джуны, кашпировские, чумаки будут потом. Наше же детство совпало с не агрессивным, но всё же атеизмом. Так что дагестанская девочка с порчой по почте вскоре забылась. Жизнь вскоре сама испортит, без всякой порчи.

Бога нет, значит, его надо придумать. Подруга где-то вычитала, что если просить у «зелёного павиана Джимми», то всё исполнится. Как ни странно, это работало! Где этот павиан, почему он Джимми, об этом история умалчивает. Раз это работает, значит, он есть. Бога же тоже не видно, но ему молятся.

У нас никто никому не молился. Разве что компартии, бессменному вождю. И то без фанатизма. Папа – истинный коммунист, это даже не обсуждается. Хотя, чёрт его знает… Мама, как жена, по умолчанию тоже была партийной. Я у неё не раз спрашивала, что ей это даёт, что такое коммунизм, но она ловко уходила от ответа. Скорее, сама не знала, зачем ей этот партийный билет. Кому-то он, как путёвка в лучшую жизнь – карьеру в совке без партии не сделаешь. А ей вместо бонусов лишние обязанности. Она по совместительству была заведующей парткабинетом. Так называемая общественная нагрузка. Выписывали много партийной литературы. Она их подшивала, складывала. Мне кажется, эту макулатуру никто и не читал. В газетах хватало этого дерьма, зачем ещё что-то читать, глаза портить.

На стеллажах стояли многочисленные тома работ Ленина. Один такой у нас дома был. Я лучше толстую книгу о Хрущёве полистаю, она хоть с фотографиями. А Ленина впоследствии я в первую очередь отправила в утиль. Помню, нас заставляли Брежнева учить наизусть. Слава партии, у него всего пара книг, вернее, брошюр. «Малая Земля», «Целина» – учить такой текст наизусть не каждый сможет. Если текст ни о чём…

Поиски Бога ни к чему не приводили. Мужское достоинство можно было вычислить по учебнику истории 7 класса, а Бога они то ли надёжно спрятали, то ли стёрли, равно, как большую часть исторической правды. Ни Христа, ни креста. Это сейчас у меня над изголовьем висит крест, больше, как часть интерьера. В детстве я хотела бы иметь такой, да не было. Не из прутиков же его сообразить. Вспомнила про крест, чисто по сюжету. Он у меня иерусалимский, оттуда же икона, нательный крестик, есть монахами сделанная маленькая иконка святой Екатерины. Они, скорее, сувениры, в память о святой земле, об Израиле. Кстати, я Богу молюсь только в самолётах, только при взлёте. Но записку на Стене Плача отставляю, на горе Моисея тоже, даже на дереве желания в Путтапарти, где медитировал бог русских и украинских, в основном, женщин Саи-Баба, буддийским святыням поклоняюсь, мусульманским тоже, языческие обряды иногда делаю. На всякий случай. Богов много, а вдруг того самого, кто готов помочь, пропустишь.

Повезло, может, что мы родом из страны, которой нет, без веры и правды, без царя в голове. А мне вдвойне повезло – нам молиться чужим богам не обязательно, у нас нет тысячелетней религии, нет касты, нет секты. Все страсти на религиозной почве обходят нас стороной.

Если бы вдруг колесо сансары позволили крутить по второму разу, я бы точно не хотела бы век медитировать, хранить свое целомудрие, и только в тревожных снах ощущать подобие сладострастия.

Порнография, «слово пацана» или однажды в Переделкино

Так хочется написать заветные слова «шли годы», чтобы поскорее закончить эту исповедь или словесный понос, как следствие ничегонеделания.

Скажем, это не совсем верно, что я так уж ничего не делаю. Всему своё время. Возможно, это будет не скоро. Как говорил обязательный автор для чтения в младших классах Корней Чуковский: «В России надо жить долго – до всего доживёшь!».

Если первая половина жизни – сплошные приключения, то во второй – одни испытания. У нас не скучно, что не перестаёшь удивляться. Для поддержания общего тонуса самое то. Чем дальше, тем интересней становится жить. Потому пора заканчивать с ревизией собственного прошлого, пока другие не добрались. Ведь сметут со всеми потрохами. Раз приговорён в утиль весь век с хвостиком, история отдельно взятого человека не в счёт.

Книгу запретили, а в универе на третьем курсе мне про меня лекции читали. По итогам семестра ещё экзамен сдавали. Параллельно писала за деньги курсовые и дипломные на тему моего творчества. Доцент кафедры, любимой фишкой лекций которой являлась личная жизнь писателей, про поэтесс знала всё. Правда, при мне обо мне не говорила ничего лишнего. Ничего личного. А ведь мы в одном союзе тусовались, не раз выпивали вместе. И хрен знает, о чём мы с ней говорили. Явно не об особенностях моей поэзии.

Не помню, по какому случаю была пьянка, скорее, это было продолжение банкета. Кучка писателей и доцент-литературовед решили оторваться по полной в дорогущем отеле региональной столицы. Писатели на трезвую голову обычно не кучкуются. Особенно поэты.

Собрались мы в номере одного поэта. За чей счёт сей банкет? Мы с другой поэтессой никогда не платили, мы были в тренде, нас охотно угощали. Платил за всех поэт. Он откуда-то с Севера вроде был. Наверное, год копил, чтоб шикануть разок. Все свои, кроме приглашённого гостя из Тывы, тоже поэта.

Пили, ели, ничего особенного. Только вскоре доценту наш писатель, не поэт, начал в любви признаваться. После этого, почему он не поэт, я никак понять не могу. Он, оказывается, любил её всегда. Это стало триггером всего безобразия. Поэтесса прямо в душе с тувинцем совокупнулась. Ко мне стал приставать сам спонсор всего банкета. Пришлось напрячь все свои филологические способности, чтоб поставить на место этого жирдяя. У мужчин один общий предрассудок – раз дала кому, должна достаться всем. А мужчины-поэты ещё и думают, что их талант в производстве словесного поноса, открывает все двери и все щели. Если даже он урод, стар и уже маразм рядом маячит.

Его отрезвило одно моё «признание» – я, мол, больна СПИДом, что одно лёгкое уже не работает. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. С горя вскоре он напился и отрубился. Последним аккордом этого хоррора стала следующая сцена: поутру все дружно стали искать зубы поэта-толстяка. Помню, угорали, приговаривая: «Ходят тут всякие, потом зубы пропадают».

Может, потом работники отеля нашли и пришли к выводу: «Ну, кутят же люди, что после них зубы остаются». Мы уже с другой поэтессой целый месяц отдыхали в Доме творчества писателей в Переделкино. Это были лихие 90-е, которые нас лично, так и не коснулись. Дом творчества содрогнулся, такого у них ещё не было. Один поэт из Казахстана грозился жаловаться на нас первому президенту. Мол, мы занимаемся всем, только не творчеством. Работники дивились: «Живут же люди, баулами вещи покупают». Мы в «Лужу» ездили, как на работу. Первая шуба, на вырост и на века, первый настоящий оргазм, после чего и мужчина не нужен. Хиромант нагадал, что нам ещё жить да жить. «Да у тебя на ладони написано, столько праздников, мужчин». Не помню, говорил ли он, что выйду я ещё раз замуж только в 45. Мне тогда было только 25…

После хироманта мы смело стали покорять Москву. Возвращались последней электричкой, шли в темноте через кладбище. А люди там даже днём с опаской ходили, Солнцево-то рядом. А нам пофиг, ведь сказано, что здесь точно не умрём. И вообще вся жизнь впереди. Только иногда вспоминали любовников, которым в своё время стихи посвящали. Стихи остались, а любовники канули в лету.

К чему это я? Жили мы по принципу: после нас хоть потоп. А в Переделкино после нас только кучка натурального на вид дерьма осталась. Потом долго угорали, представляя себе, как убираясь в комнате, наткнулись на этот популярный в то время сувенир. Парики не забыли. У нас была трагедия, обнаружив у себя первый седой волос. Всё, мы постарели, это конец. Затем купили парики и устроили фотосессию на «Полароид», что, конечно, не понравилось окружающим. Эх, хорошие были времена.

Так много смеялись, дурачились, на вырост, на всю оставшуюся жизнь. Обнаружив на территории целый бар, где встретили артиста Игоря Костолевского, весь вечер пели «Подмосковные вечера». Нас, с одинаковой мозолью на среднем пальце правой руки, сдружила Москва. Переделкино – для творчества, а мы не то творили. Чужую музу мы вспугнули, свою, впрочем, тоже. В итоге напарница написала всего лишь одно стихотворение, я ни одного.

Кстати, пожизненная мозоль, наконец, исчезла. От руки написанное за всю жизнь, если в километрах, сколько, интересно, будет? Ещё букв не знала, а начала писать, подражая отцу, который в свободное от работы и партийных дел, всё время или читал, или писал. Под конец он говорил: «Если бы мог писать, как ты, легко и небрежно, я бы только это и делал». А ведь говорили, что за меня отец пишет. Отец за меня задачи по математике решал.

Каракулями исписывала толстые тетради, с важным видом и упорством настоящего графомана. Потом меня сделали бессменным редактором настенной газеты, мол, у меня почерк хороший. Этот почерк до того видоизменился, что я сама не могу прочесть, что только что написала. Разве, что между строк. Когда стала редактором настоящей газеты, мозоль уже начала исчезать. Другой век, другие технологии. До этого на работу в телевидение взяли только из-за мозоли. Редактор прикинула, что раз мозоль, значит, человек пишущий, ей легче будет. На месте мозоли небольшая вмятина, от жизни той одна тухлятина?

Хотела про первую порнографию, получилось невесть что. Хотелось лучше, получилось, как всегда. Ха-ха.

А первую порнографию подсунул брат однокурсницы, учившийся на каком-то курсе пединститута. Будущий педагог и 16-летняя я. Порнография – это сильно сказано. Перепечатка, подделка. В духе начала 80-х годов прошлого столетия. Лучше, чем ничего. Микеланджело отдыхает. Явный прогресс в моём половом воспитании. Как женский главный орган называется в просторечии, узнала из надписи на стене в девичьей раздевалке физзала школы. Там говорилось явно не о голове жены очередного физрука, а о том, что ниже.

Это сейчас знакомые незнакомцы или просто случайные френды отправляют в личку фото своего члена, не очень-то и впечатляющего. Мне не 16 лет, уже можно. Это не порнография, просто фотография. Зачем мне чужие члены, будто «своего» нет?

Мужчины – странные существа. Они за базар отвечают, «слово пацана», затем и «за пацанов», а член свой налево-направо рассылают. Он бы пригодился в пору Микеланджело из учебника истории для 7 класса. Для кругозора, а не для чего-то другого. Честное пионерское, мы были невинны до невозможности. Но слово пионера – это не слово пацана, могут быть вариации.

Словоблудие

Только одно стихотворение написала напарница за всё время пребывания в Переделкино, и оно было посвящено Сергею Есенину. Мы были на открытии очередного памятника поэту на Тверском. Есенин – её любимый поэт. В цветаевский дом на Поварской она со мной за компанию сходила.

«Нужно ради будущего, завязывать с прошлым», – говорят, это есенинская фраза. Зачем завязывать, оно всегда с тобой. Чтобы уколы совести не мучали? Я вот не боюсь уколов. Судя по всему, совесть становится не популярной категорией. И почему совесть должна меня терзать? За какие грехи? Мне чужого не надо. Всё своё со мной, в том числе совесть, с собой я сумею договориться.

В себе самой не всё, так мрачно. Я не Есенин, поэма «Чёрный человек» не мой проект: «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен, сам не знаю, откуда взялась эта боль, то ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем, то ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь…». 25 декабря 1925 года Сергей Есенин попросил поэта Эрлиха остаться у него переночевать. Последнее стихотворение Сергея Есенина написано утром 27 декабря 1925 года в гостинице Англетер и называется очень символично «До свиданья, друг мой, до свиданья». 28 декабря нашли его повесившимся в номере того же отеля. Ему было 30 лет. Для настоящего поэта – это потолок, дальше писать, заставляя ускользающую музу оставаться дольше, бессмысленно. Ну, может, для кого 40-45 – потолок. Дальше уже словоблудие. Впрочем, это моё сугубо личное мнение.

В детстве мы стихов не читали. В детских книжках с хорошей иллюстрацией стишки Маршака, Чуковского, Михалкова приходилось. «А у нас на кухне газ. А у вас? А у нас водопровод. А из нашего окна Площадь Красная видна. А у вас? А из нашего окошка Только улица немножко». А у нас? Мы не знали, что такое газ, и водопровода тоже не было. Красная площадь видна была только на обложке «Огонька». А что изменилось? Михалков до сих пор в тренде. Он хоть бесов не гонял. Пиши себе стишки на самую нейтральную тему, для детей, слава не заставит долго ждать. Она будет преследовать и после смерти.

Может, это Михалков написал ту книжку, которую я любила за картинки? Названия не помню, автора, тем более, там текста было только пару строк. «Дядю Стёпу» помню. О том, что автором был Михалков, узнала вот только что. Кстати, у него есть стихотворение с запрещённым ныне названием:

Женя празднует рожденье —

Юбиляру восемь лет!

Подарили гости Жене:

Пушку, танк и пистолет.

И, совсем как настоящий,

Как бывает у солдат, —

Черный, новенький, блестящий,

С круглым диском автомат.

Гости кушали ватрушки,

Женя в комнате играл —

Он военные игрушки

По частичкам разбирал.

– Что же ты наделал, Женя?!

Все сломал? Какой кошмар!..

– У меня разоруженье! —

Громко крикнул юбиляр.

Разрядка и разоружение – знакомые до боли слова из детства. «Миру – мир» – привычные слова для лучшей в мире страны, которая борется за мир во всём мире. Деньги собирали для Фонда мира. Жалели голодных детей Кампучии, бездомных в Америке. На фоне бед и несчастий угнетённого проклятыми капиталистами класса наша собственная жизнь казалась раем. Ну, нам так говорили. Мы же не голодали, босиком не бегали.

Патриотизм – синоним пацифизма. Иначе быть не может. Так думали все, в том числе «пацаны» в конце 80-х прошлого столетия. Главный герой сериала «Слово пацана» так и говорит, что он пацифист. Хотя не очень убедительно, может, это было сказано в шутку.

Дьявол кроется в деталях, автор или режиссёр вклинил этот эпизод в сюжет намеренно? В России принято смотреть на изнанку, нежели на фасад, читать между строк, искать подвох. В этом определённый талант нужен. Зритель, читатель – соучастник, соглядатай. От него требуется усилие. Бывает, он так додумает данность, что автору и не снилось.

Спасибо, родина, за счастливое детство. Иначе заклюют, уроют. Моя сеструха (не родная, так, родственница) стыдит меня, что подаю всё в серых, блёклых тонах. «Было всё иначе. Самое лучшее, что у нас было, это наше детство». Да кто спорит, что в детстве было и небо выше, и звёзды ярче, и воздух чище и так далее. Главное, мы были моложе. Прошлое – есть данность, в угоду дня его не приукрасить, ни изменить. Видать, она забыла, что мать от синьки сгорела и все сопутствующие дела.

Потустороннее

Нас учили твёрдо стоять на ногах, жить без оглядки на прошлое, но с расчётом на будущее. Ибо будущее – наше всё. Воздастся всем и при нашей жизни.

Нет ничего по ту сторону, нечего туда и заглядывать. Но пару раз в год пытались связаться с потусторонним. В то, что блюдце само двигалось, указывало на определённые буквы, из них складывали слова, чтобы получить ответ на тот или иной вопрос, слабо верилось. Ну, я своими глазами видела, что оно крутилось. Если публика шибко честная, блюдце уходило в отказ. Помню, оно бойко крутилось, вертелось, но, когда ушла одна девочка из другого класса, резко остановилось и на этом представление закончилось. Говорили, вроде нельзя вот так уходить, тот, кто духа вызывал, должен его обратно проводить. И с девочкой ничего такого не случилось, и дух не давал о себе знать, может, сам ушёл.

Мы с подругой, когда в летнем трудовом лагере под присмотром евнуха-тракториста были, один раз видели нечто. Правда, краем глаза, и то не уверена. Но подруга сказала, что тоже видела. Значит, не привиделось. Только вот я тогда подумала, это она стоит в чёрных шкерах, а она, как потом оказалось, в синих. Видела силуэт – и автоматом подумала, что это она. Только вот силуэт был только наполовину, то есть, я видела только шкеры, а туловища не было.

Одну знакомую где-то далеко на Севере черти за ноги таскали, пытаясь вытащить из палатки. Чудно в чуме в полярную ночь. Мама говорила, что у неё, наверное, белая горячка была.

Узнать свою судьбу можно было без блюдца. Нужен стакан с водой, обручальное кольцо, две свечки и зеркало. Как ни странно, это работало. В детстве, что я там видела, не помню. То, что видела позже и при свидетелях, наводит на размышления. Как-то с сожителем были в гостях у одной журналистки. Все гадали, и мы не отказались. Сожитель спросил у кольца – что нас ждёт в будущем. Нарисовалась какая-то амёба. Я тогда подумала, значит, нас ничего не ждёт. Так и вышло – вскоре за компанию во время бума разводов кинула чувака, да ещё натравила на него группу захвата. А меня что ждёт? Показался чел, похожий на Дзержинского! Ну, в КГБ я бы по конкурсу не прошла. И ментовки не было в моих планах. Но резко переметнулась туда. Ещё был вопрос – отчего я умру. Ответ был, какой, не скажу, чтоб не сглазить. А сожителя нет в живых, задавал ли он аналогичный вопрос, не помню.

Один поэт хотел, чтобы я с ним сходила к шаману, с которым он был на ты. Вместе выпивали и всё такое. Я на такой душевный «рентген» не согласна. Ладно, доступ к телу, это можно стерпеть. Для дела иногда не жалко тела. Но, чтоб в душу лезли иль в голову… Я наотрез отказалась.

Шаманы разные бывают. В каждом селе по шаману, а в последнее время по десять штук писателей. Меня просили записки тому главному шаману передать, я поэту отдала. Так вот, одна записка была от знакомого, который, по его словам, лечил с помощью двух чёрных помощников. В итоге шаман взял его в подмастерья. А про знакомую, которая слыла экстрасенсом местного разлива, сказал, что ей голову лечить надо. Поэт, кстати, про себя говорил, что тоже не от мира сего. Поэт зрит в корень. Говорил: «Ты тоже шаманка, только не хочешь в этом признаваться».

Тот шаман, который главный, рассказал поэту в деталях, как, где и что. Даже фамилию жениха озвучил, довольно редкая фамилия, между прочим. Ещё и про марку вина верно сказал, с которым мы на смотрины ездили. Посему, шаман был не только главным, но и настоящим.

Однажды у нас гостили два шамана сразу. Один из них по совместительству мент. Пили, выпивали, много чего болтали. Про будущее детей тоже. Вдруг один из них захотел меня взять в ученики, ассистентом, короче. Мама запричитала: «Это моя единственная дочь, не надо, ей и здесь хорошо». Кстати, в это время без работы осталась, потому, если бы не мама, я бы не отказалась.

И тут я сглупила. Показала фото любовника. На что он усмехнулся: «Ты думаешь, что именно с ним состаришься?». Шаман видел ближайшее будущее или посодействовал раскладу дел – вскоре любовника сослали на Север. Шёл дождь, и я рыдала. А дочка маленькая смеялась: «Наша мама громко плачет». Дождь закончился, я успокоилась и началась совершенно новая жизнь.

Была одна поэтесса. Как все истинные поэты, пьющая, при чём, сильно. Месяцами уходила в запой. Она тоже говорила про дочку, почти так же, как тот шаман. Предсказание под этим делом, как-то не очень впечатляет. Но вскоре всё совпало. Неужели они оба видели будущее в деталях? Поэтесса о другой поэтессе тоже много чего говорила, ещё не сбылось. Скорее, она её проклинала, выдавая желаемое за действительное, как некое предсказание. Ибо та её унизила. Таланта таланта издалека видит, возле себя терпеть не может. Может, потому и пили сильно, что сложно было выживать в гадюшнике, где все кому-то завидуют?

Я никому не завидую, никого не слушаю ни с этого мира, ни с того.

Счастье в моменте

Список прочитанных книг не обновлялся лет десять. Но мы в силах это исправить при любых обстоятельствах, будучи даже в тюрьме, чего не скажешь о другом списке – списке использованных мужчин.

Если верить Рэю Брэдбери, непрочитанные книги умеют мстить. Особенно, если это уголовный кодекс или инструкция по использованию бензопилы.

Мою свекровь шокировала сцена сжигания книг. «Ты как-нибудь по-другому напиши», – просит она, ибо эта сцена оскорбляет её чувства. Извини, дорогая, это не в моих силах, при большом желании не могу переписать свою биографию. Это историю можно переиначить, переделать, исправить под себя, а не собственную жизнь. «Есть преступления хуже, чем сжигание книг. Например – не читать их». Тот же Брэдбери, который давно есть в моём списке прочитанных книг. Это ещё не совсем книга, но будет преступлением не читать её. Хотя бы для того, чтоб лучше понять свою великовозрастную невестку. А понять меня она в состоянии, разница в возрасте несущественная. К тому же она – поэт. Свекрови: «Вы привыкли читать книги в бумажном виде, но на это у меня нет ни денег, ни желания». Мне кажется, немного аморальным издавать свои книги на собственные деньги. Это, как детей напрокат или телом торговать. Хотя писательство – это труд, ремесло, книга – товар.

Написанные книги тоже могут мстить. Ладно, автору, за слова нужно отвечать. Некоторые фантазии особо одарённого автора могут воплотиться в жизнь, меняя ход самой истории. Тогда последствия могут быть непредсказуемыми.

Бывают книги, которым суждено быть написанными. Вот почему надо читать книги, чтобы быть готовыми к предстоящим событиям, чтобы смиренно принять предлагаемые обстоятельства. Как говорит Рэй Брэдбери, они сшивают лоскутки вселенной в единое целое. Если всё, что происходит в моменте, кажется настолько абсурдным, противоестественным и бессмысленно хаотичным, стоит тоже обратиться к книгам. Во вселенной нет ничего случайного, чужеродного, они – часть задуманного, целого.

Если быть нескромным, я считаю, что некоторым моим книгам тоже суждено было быть написанными. Не написала бы я, написал бы кто-то другой. Но, увы, им не суждено быть прочитанными. Может, это к лучшему. Потому я не сильно огорчена по поводу того, многим написанным вещам не суждено быть не изданными. Ну и фиг с ними. Главное, в своё время я получила удовольствие. Счастье в моменте, смысл в процессе, когда не писать уже невозможно, всё прёт, само идёт. При этом ты, естественно, не думаешь о товарно-денежных отношениях на книжном рынке.

Смешно представить, что какой-то поэт выжимает из подобия вдохновения всё, что возможно, чтобы понравиться публике, чтобы кто-то песню на стих написал, чтобы заработать не только деньги, но и славу, честь и почёт, народным поэтом, наконец, стать. Кто-то на это обречён, кто-то в другом силён…

Как бы там ни было, лишь бы стихом не подписать самой себе приговор:

А в комнате опального поэта

Дежурят страх и Муза в свой черёд.

И ночь идёт,

Которая не ведает рассвета.

АА. 1936. Посвящается ОМ.

Даже, если вечная ночь, музы сильнее страхов.

Вот и моё счастье в моменте. Переключаюсь на другую вещь, где я – не я, и подпись не моя.

Скелет в шкафу давно истлел…

Настал момент, когда нужно выложить тот самый ключевой пазл, с которого всё и началось. Скоро скелетов-то в шкафу не останется. Этот уже давно истлел – вытащишь на свет – тут же распадётся.

Одна бабка сказала моей бабке, что я от другого мужчины. Та бабка, если со свечой и стояла, то за два года до моего рождения. Говорят, у женщины остаётся ДНК от каждого партнёра. Ещё говорят, что кур доят. Женский организм – не банк спермы, там нет жидкого азота.

Ладно, моя полоумная бабка, без одного класса образования. Так учителя с высшим вроде образованием то же самое говорили. Ладно, год поговорили, ну, два, так они ещё много лет то же самое в лицо говорили.

Однажды со своими учителями забухали в школьной библиотеке. Они – люди привычные, я-то каким боком в их компанию втиснулась? Значит, достаточно повзрослела, вошла в доверие. Не каждый день квасишь со своими учителями. Сколько ни пей, в компании бухла всегда мало. Мы требуем продолжения банкета, да время позднее, и у нас в деревне это дело не продаётся. ЗОЖ, но все пьют. Без этого у нас в стране нельзя, а вдруг прозреем?

Одна училка меня к себе домой позвала. Начала жарить караси. Я вся в надеждах – раз позвала, значит, есть что выпить. Жарит свои караси и разговоры ведёт странные. Издалека, исподтишка. Затем: «А знаешь, что ты им не родная?».

Это что-то новое. Такую предъяву я явно не ожидала. Зачем через столько лет вбивать в голову бывшей своей ученице всякую хрень? Чтобы я засомневалась в своём происхождении, и пошла на ДНК-тест слюну сдавать? Мама мне давным-давно про всё уже рассказала. Да там и рассказывать-то было нечего. Она в 30 лет замуж вышла. Даже в совковое время до такого возраста себя не хранили, и не хоронили себя, раньше времени. Любила, была любима. В конце концов, есть живые свидетели того, что она меня сама родила. Не своровала же меня в роддоме.

Я рыбу сроду не ем, смертельная аллергия. Потому ушла, так и не поняв, для чего учительница меня к себе позвала и зачем всё это мне говорила. Она всегда была какой-то странной, мужеподобной. Не хватало ещё быть изнасилованной собственной учительницей…

Любят люди в чужом грязном белье копаться, будто своего нет. Раз пошла такая пьянка, на каждого второго компромат найдётся, да кому это интересно. Жизнь одна, ешь, молись, люби, ведь в этом счастье.

Однажды мы ждали машину на переправе. Родители меня обратно в город провожали. И нарисовался тот типок, мой «настоящий» отец. Мама не захотела с ним говорить, отошла в сторонку. Негоже показываться мужчине, которого не видела больше тридцати лет. Зато мой папа разговаривал с ним. Какие разборки через столько лет – просто поговорили о том, о сём. И чего разбираться, если женщина в итоге досталась ему.

Мои родители прожили вместе более полувека. И ни разу друг другу не изменили, в отличие от многих любителей покопаться в чужом белье.

Надо было в харю харкнуть, или карасями кинуть да воспитание не позволило. Хорошие были учителя да воспитатели.

Я – не улица

«Скромность и добросовестность вознаграждаются только в романах. В жизни же подобные качества, пока они кому-то нужны, используются до конца, а потом на них просто плюют» (Эрих Мария Ремарк). Совок ловко нам впаривал эти два качества, что не удавалось другим проповедникам. Операция «Назад в СССР» идёт по плану, но в тренде вместо скромности покорность. Или это одно и то же?

Потому покорному слуге сегодня позвольте быть чуток нескромным. 19 декабря 2013 года. «ОДИН против ВСЕХ: Пресс-конференция Путина. За кадром.19 декабря в Центре международной торговли в Москве состоялась девятая по счёту пресс-конференция президента России В.В. Путина.

1319 российских и зарубежных журналистов разных мастей, уровня, почти 4 часа прямого эфира, к которому готовились 6 дней и ночей. Стоп! Об этом и таким образом написали все информационные агентства мира. Я же попытаюсь передать словами ту атмосферу, которая на самом деле царила в тот день в стенах ЦМТ, рассказать немного о том, что осталось за кадром.

Начну с себя любимой, ибо для любого журналиста, тем более регионального, лестно получить аккредитацию на такое мероприятие, тем более, минуя все инстанции (подала заявку по форме, что было на сайте Кремля, а добро дали только за два дня). Чему удивилась корреспондентка канала «Россия-1», взявшая интервью до начала конференции. Я же понятия не имела, кто ещё сюда приехал из нашей республики. Зато поспешила озвучить свой вопрос, правда, на другой лад. И девушка с российского канала задала свой вопрос в стиле «между нами девочками» – не хотела бы я задать вопрос о личной жизни Владимира Путина. Она – о чём именно: об его жене, об отношениях с Кабаевой. На что я – спасибо, что напомнили, почему бы и нет: Кабаева – красивая женщина, ВВП – свободный мужчина. Услышав вкратце о том, как я накануне добиралась сюда из Питера, как я рвалась к Путину, как ни к кому другому не рвалась (это отдельная история), девушка пожелала мне удачи.

Итак, шоу состоялось. Шоу одного человека с участием 1319 человек (плюс многочисленная охрана, обслуга) под прицелом сотен камер. Они лесом выстроились сбоку и сзади, что потом не выйти, не зайти обратно было почти невозможно. Шоу без дублей, без подставных лиц. Никто не подсказывал заранее, что спросить, под каким соусом это подать. Хотя кто знает, может, был режиссёр, в лице того же Пескова.

Главный человек страны, пожизненный президент России, окрещённый тут же на пресс-конференции прославившейся на прошлогодней конференции, и отличившейся на этой журналистки из Приморья Марии Соловьенко, явился с опозданием. Единственный раз в году журналисты выдерживают больше трёх часов общения с одним и тем же действующим лицом. Не выдержала одна я, сбегав за это время в буфет, благо там всё было бесплатно (и меню соответствовало этому). Обед – дело святое, и президент мне не указ. Халявы на всех не хватило, после прессухи многим не досталось даже кофе.

Шоу одного человека, где первое лицо государства виртуозно уходит от острых вопросов, превращая всё в фарс. И под тон всего этого журналисты, шутя, любя, одаривали Лучезарного вопросами. Это было и их шоу – засветиться на пресс-конференции, тем более отличиться, много значит. Дружно смеялись над очередной шуткой Путина. Царила атмосфера доброжелательности. Но оказалось, что под масками мягких и пушистых многие прятали свой хищный оскал. Ибо в этот же день весь эфир, пространство интернета заполонили едкие комментарии.

Да, это было заметно, когда Путин с напряжением выслушивал женщину с тремя «риторическими» вопросами (М.Соловьенко), камеры хором брали крупным планом это первое ЛИЦО. Каково было Путину в этот момент, история умалчивает, этого мы никогда не узнаем. Камеры беспощадны, журналисты кровожадны – а он один. Было по-человечески жаль его – он ОДИН и против ВСЕХ. Ему в лицо говорят одно, за спиной – другое. Впрочем, это удел всех правителей. Это – плата за успех, за власть, за деньги.

Не все жаждали задать свой вопрос. Тем было всё равно. Отсидеть, потом отписаться, ибо комментариев по этому поводу будет предостаточно – бери, не хочу. Да вся страна была свидетелем и, может быть, участником этого шоу. У всех свой комментарий. А Путин – единственный персонаж современности, на которого можно валить всё, которого можно обвинять во всех грехах, спасибо ему за свободу слова, спасибо его предшественникам за гласность. И будто бы он один в ответе за всё, что происходит в огромной стране. Один.

Что ещё осталось за кадром? Как хвастались ребята из охраны президента, кто ближе к телу Самого. Сказать, что Путин держал зал в напряжении все эти три часа, сложно. Лично мне от его пространных ответов клонило ко сну. Все до того привыкли к его голосу, что уже не вникаем в то, о чём он говорит. Шутки бодрят, а суть ускользает. И этот убаюкивающий голос уводит всё дальше и дальше от нашей неприглядной действительности.

И пока он не уехал с территории ЦМТ, никого не выпускали. Уставшая пресса толпилась в вестибюле, и вяло комментировала сегодняшнее событие. Будет ещё повод для комментариев, ибо наша жизнь продолжается. Они-то без работы не останутся. И те «счастливчики» из кремлёвского пула, которым первым дают слово, и все остальные. Одним хвалить Путина, другим клеймить. Такова жизнь.

Венера ПЕТРОВА, главный редактор газеты «Алтан Сэргэ», Москва».

Если что, это партийная газета, якутский вариант «Справедливой России». Меня крышевала партия, которую крышевала другая главная партия. Потому я ни при делах, предъявы не ко мне, а партии.

Это было в 2013-м – ровно десять лет назад. Год, после которого мой список прочитанных книг не обновлялся. Ушла в жизнь, которая ничего общего не имела ни с Путиным, ни со всем остальным. И мне понравилось. Жизнь – это не только список прочитанных книг, количество написанных строк.

Прошёл год. О том, что я аккредитована на очередную прессуху Путина, узнала, находясь в «стране мужчин» среди арабов.

«У Ахмеда в магазинчике прохладно и темно. Пахнет ароматическими маслами, кальяном и ещё чем-то неуловимым. Магазин походит на музей. Каждый россиянин считал своим долгом оставить тут частичку себя, что-нибудь на память. Кто рубли с автографом, кто свои фотографии. На самом видном месте футболка с Путиным, «ЛДПР» и флаг «Единой России». Надо бы для полноты картины оставить ему желтую футболку «Справедливая Россия». Очередь за КПРФ. Мы пока оставили газету «Алтан Сэргэ» с автографом.

Когда уходили, парень с соседнего магазина как-то подозрительно на нас смотрел. Ходят тут всякие, потом… Один лавочник кричал нам издалека: «И меня рекламируйте, и меня!». Ахмед ещё возгордится. Когда у него маску для ныряния покупала, скинул два доллара, при этом слегка небрежно сказал: «Подумаешь, два доллара». Да ещё так манерно. Ох, Россия, ты плохо влияешь на арабов…

А у нас сильный ветер, море штормит уже сутки. Пришлось в бассейне искупаться. Но мы загорали. Моя муза купила местные какие-то таблетки, и ей вмиг стало лучше, что даже небольшую фотосессию устроили на закате дня. Тут не только восход, но и закат особенный. Или мне так кажется? Солнце-то одно на всех, хоть тут и щедрее.

А на районе всё пучком. Нас каждый пытается заманить в свой магазинчик, будто, если мы о них напишем, что-то изменится. Ну, будете в этих краях, около Dessole Sea Beach, заходите к Мухамеду. Он знает толк в маслах, феромонах и в женской психологии. Как говорилось в одном из отзывов, умеет впаривать. Масло чёрного тмина, которое все хвалят у него фабричное – есть сертификат, чем он безмерно гордится. И цена божеская. В другом «районе» то же масло стоило намного дороже. А нам он продал… Впрочем, это большой секрет. И ароматическим маслом натёр – мол, оно с феромонами. Да мы в стране мужчин, нам и без дополнительных феромонов уделяют слишком много внимания. Предложили выкурить кальян: «Не бойся, там гашиша нет». Кто знает, вас, арабов, есть он или нет. Как-то не пристало «татарке», как они меня окрестили, курить наравне с мужчинами кальян. А вдруг после этого мне захочется навсегда остаться в этой стране песка, кактусов…

Ну, всё, пора нам баиньки. Завтра долгая дорога в дюнах. Мы едем в Иорданию. А между тем дискотека в разгаре, виски, ром, коньяк и всё остальное.

ПыСы: Ночью какой-то арабек вслепую бился об окно. Затем вроде успокоился, посидел, подумал о жизни и смылся. А ведь через лужайку вроде охрана сидит… Однако тут не скучно. Что-то боязно идти или глубоко ночью или очень рано через территорию, чтоб ловить вайфай, но надо.

Масло с феромонами так действует на окружающих? А ведь сегодня у меня день рождения, а я понятия не имею, где я буду сегодня вечером…

Так, кто же бился об окно? Тот, которого мы больше всех подозреваем, нас буквально преследует.

– Доброе утро! – это, независимо от того, день ли, ночь ли, и по нескольку раз в день.

– Все хорошо? – приходится уверять его, что у нас нет никаких проблем.

А вот у него есть проблема, да ещё целых два.

– У меня есть проблема…

– ?

– У меня есть два халата…

– ?!

У него есть два халата, которые он, видимо, стырил, и он предлагает нам… тоже стырить, то есть увезти втихаря домой. Сделка не состоялась. Если мы из России, это не всегда означает, что нам нужно брать всё то, что плохо лежит. А халаты бы пригодились, тут реально холодно.

А он со своими халатами буквально преследует, за углом поджидает. Нам же приходится окольными путями пробираться к себе в номер, иногда и вовсе через окно ходим. Лишь бы не видеть, не слышать эту арабскую проблему. Видели бы вы его глаза, причём они у него зоркие, издалека увидит нас и, как всегда:

– Всё хорошо?

Только не это, только не это – и мы бежим на пляж. Наконец, в Египте потеплело. А вчера какой дубак был, что мы чуть ли не купили длинный утеплённый халат из верблюжьей шерсти. Это в Иордании. Да и в Израиле было не жарко. Кстати, верблюд стоит полторы тысяч долларов. Хотя какой верблюд, когда буквально вчера я была без доллара в кармане и страдала от жажды в пустыне…

Но как бы холодно, голодно было в Иордании, там не было такой ПРОБЛЕМЫ. Те же арабы с пожирающими глазами, но без проблем.

Я пишу под Путина. ВГТРК транслирует пресс-конференцию Путина по всему миру. Кстати, только перед отъездом в Израиль я узнала, что я прошла аккредитацию на это шоу года. Путин, конечно, он Путин, но я же не закажу чартер спецом для этого. Березкин и Ко даже вопрос готовили по этому поводу, я должна была не только записки в Иерусалим везти, а ещё неудобные для руководства республики вопросы озвучить. Но я выбрала Египет. Была мысля – поехать на пресс-конференцию, и дальше в Египет. В прошлом году объявили о том, что я прошла на ту пресс-конференцию только 16 декабря, когда я уже была в Москве. Ждать до 16 не захотели, ибо доллар неустойчив, страну штормит».

14 декабря 2023 года. Владимир Путин в Москве проводит 18-ю большую пресс-конференцию. Мероприятие объединено с 20-й прямой линией. Это сегодня. Вся страна с вожделением ждёт… продолжения банкета под названием «Слово пацана. Кровь на асфальте». Я тоже.

И снова седая ночь,

И только ей доверяю я.

Знаешь седая ночь,

Ты все мои тайны.

Но даже и ты помочь

Не можешь, и темнота твоя

Мне одному совсем,

совсем ни к чему.

Хотя я не пацан, уж, конечно, не пахан, по жизни я истинный чушпан. Я – не улица. И по@уй, что за глаза пацаны и не пацаны говорят: «Что за человек, ни говна, ни ложки».

Хожу по тонкому льду – он вот-вот и треснет. Да пофиг, я каждый день ледяной водой обливаюсь.

Острый туалетный вопрос, и вновь Мураками: я в предвкушении

Всё своё при мне, чужого мне надо. Скелетов в шкафу всё меньше, что скоро себя саму в список прочитанных книг придётся занести. Хотя, это был шкафчик из детского сада.

Что в моём шкафчике было нарисовано? Наверняка, томат. «Вот тайцы все уехали, в кибуцах некому работать. Я б туда поехала по рабочей визе», – мечтаю я вслух. Удивлённый таким поворотом муж: «Зачем?». «Черри там, говорят, гниёт, некому убирать. Хотя бы наелись томатов». «Будто своих помидоров нет», – муж укоризненно, качая головой. Чужие вкуснее…

Есть ещё другие шкафы. Там наверняка скелеты есть. Это, не считая сундуков. С мамиными любовными письмами, моими дневниками, записями, письмами писателей, других личностей, черновиками. Минимализм пока не дошёл до черновиков. Всему своё время. Если совсем буду на мели, они пригодятся. Сами догадайтесь, для чего.

У меня не было выпускного. Потому сей повторный реверанс через 38 лет. Я вначале хотела написать 50. Молекуле надо было мне математику лучше преподавать, чем про мои золотые серёжки с рубином болтать. Пришлось на телефоне посчитать.

Известной режиссёрке только недавно перестало сниться, что она голая посреди школы стоит. Она от этого страдала или как, стоило бы интервью-то посмотреть, но это же на канале иноагента! Иноагентов боюсь, проще голой по улице пройтись, не во сне, а наяву.

Мне тоже школа перестала сниться. Обычно снилось, что я опять в школе за партой сижу. Каждый раз пытаюсь объяснить, что я уже взрослая, нечего меня учить, а никто не верит. Большего разочарования и не придумаешь. Не хочу в школу, не хочу в детство, назад в прошлое. Разве что разок, чтоб маму молодую увидеть.

Бывают сны с одним и тем же сюжетом, как говорится, основанные на реальных событиях. Я у соседей, играю с их детьми. Увидела из окна, как проезжают мама с папой на мотоцикле. Выбегаю на улицу, кричу вслед, чтобы взяли меня с собой. Но они уже далеко. Это они меня искать поехали. Ещё днём в лес ходили землянику собирать. Потом я за оградой играла, кому-то из взрослых сказала, это я, мол, землянику собираю. Услышав это, мама подумала, что я обратно в лес пошла. Такая движуха без меня. Я тоже хочу искать, но не судьба.

Такая несправедливость, что каждый раз плакать хочется. Ведь не каждый день, на ночь глядя, они куда-то вот так выезжают. И в деревне никогда ничего не случается, всё изо дня в день повторяется. Из года в год. Я даже не надеялась, что когда-нибудь что-то да поменяется, что можно вырваться их этого заколдованного круга. Была рада любому кипишу, даже неприятному. Вот откуда богатое воображение, которое лучше любого фильтра отретуширует убогость и серость окружающей действительности.

Мама потом рассказывала, как она обрадовалась, увидев мои сандалии у крыльца. Так и не дождалась родителей, спать завалилась.

В своих снах голой посреди школы не стояла, но в одной футболке часто. В общественных местах, везде и всюду почему-то только я без трусов. Без пафоса, без трагедии делаю свои дела, ведь никого этим не оскорбляю, не шокирую. Люди же не обращают внимания. Или я опять пользуюсь своим трюком – сливания с окружающим. Быть под стать фону, притвориться невидимкой – и это работает!

Если доживу до своей деменции, наверняка, попытаюсь оголиться на публике. Излишняя стеснительность в детстве ведёт к патологической раскованности в очень зрелом возрасте. Писать при свидетелях почему-то ниже моего достоинства, лучше голой побегать вокруг дома. В лагере мы так и делали, отрабатывая фантики, выполняя «задание» претендентки на золотую медаль. Или лежать обнажёнными на мате в физзале, пока кто-то прикрывал нас павлопосадским платком. Написались мы в совок в общественных уборных, в школьных туалетах. Чтоб мальчики и девочки вместе, было только в детсаде. И во Вьетнаме. Выбегаешь вместе со всеми из автобуса в джунгли, чтоб быстренько облегчиться. В наших краях, обычно, женщины в одну сторону, мужчины в другую. Или кто за машиной, кто перед машиной. А там все вместе. Все, так все. Чего стесняться, меня там всё равно никто не знает. Только вот как садиться? Передом к публике или задом? Вьетнамки быстренько сели, мужчины, естественно, стоя, всем пофиг. Пофиг, да на меня пялились.

Туалетный вопрос встаёт остро почему-то в поездках. А ведь я собиралась писать совсем о другом. О карательной гинекологии, например. О том, что впервые за десять лет, взяли в руки книгу. Но вместо того, чтоб начать читать «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий» моего любимого Харуки Мураками, пишу о туалетах давно минувших лет. Думала, что все книги мэтра уже прочла, оказалось, нет. Я в предвкушении. Не факт, что я начну, скорее, фильм посмотрю. Чтоб себя взбодрить, вдохновить на читательский подвиг, открыла последнюю страницу, чего я никогда не делала. Так не честно, знаю.

«Самой важное не утопает в потоке Времени. У нас было то, во что мы верили очень сильно. И у нас были мы сами, которые умели в это верить. А этого у нас никакому Времени не отнять». Наконец успокоившись, он закрыл глаза и уснул. Последний сполох сознания, как уходящий ночной экспресс, прибавив скорость, растворился в бездонном мраке. И осталась лишь песня ветра меж белых стволов берёз».

Заинтригована. Каждая вещь Мураками – событие, его имя – гарантия. Я чую, что на этот раз он удивит, прежде всего, тем, что достиг других высот. Мураками надо читать в особой атмосфере, ведь предстоит погружение в другой мир, созданный воображением Гения, творчество которого опережает само время.

Я так и не начала читать. Вместо этого погуглила: «История не просто покорила меня. Она заставила меня переживать мое собственное детство, в котором у нас была своя собственная компания, и связанные с ней определенные ритуалы поведения»; «Отпустят ли потрясения прошлого главного героя Цкуру Тадзаки в новое счастливое будущее? Все непросто и очень-очень интересно, как всегда у Харуки Мураками. Погружаешься молниеносно, и не освободиться, пока не дочитаешь до конца!»; «Цкуру нужно докопаться до истины, какой бы горькой она не оказалась. А главное – найти себя, хватит прятаться, уже и так полжизни прожито. Ещё один странный и завораживающий роман Мураками Харуки. Пронзительный и удивительный рассказ о дружбе и одиночестве, о том, как выжить, когда ты совсем один и понять, что пока ты не предал сам себя, то не всё потеряно и ты совсем не Бесцветный, а Разноцветный».

Я ещё больше заинтригована. Это то, что мне нужно. Вот где я найду подсказки, может, даже готовые ответы. А то я застряла в своём детстве, куда не планировала возвращаться. Казалось, что детство – это место, где безопасно, близко и понятно. На деле не всё так однозначно.

Ладно, закроем тему туалетов, чтоб вычеркнуть сей пункт из списка намеченных дел.

Я в жизни так не хотела писать, как в то раннее утро, когда спускались с горы Моисея, куда накануне в жуткий холод в темноте поднимались с большим трудом. Минус 50 – это терпимо, даже купание в проруби при минус 40. Если бы добрые люди не подсказали взять с собой вполне зимний пуховик, я бы окоченела. Этот холод даёт бедуинам заработать лишних денег. Впарят тёплую вещь из верблюжьей шерсти, чай предложат за доллар. Чем выше, тем труднее подниматься. Ещё и темень такая, непонятно где начинается пропасть. А над всем этим безобразием такие близкие холодные звёзды, от того более яркое, но чужое небо. Бедуин берёт за руку, ведёт тебя, помогая подниматься все выше и выше. В конце требует за это деньги. «Наши мужчины счастливы нас на руках носить, а ты просишь денег», – и он пристыженный отстаёт. Подниматься было тяжело, а спускаться утром ещё сложнее. Ноги дрожат, жрать хочется, но ещё больше писать охота, хоть ты провались. Спуск длился вечно. С горы в пустыню. Ни кустика, ни холмика. В одном месте предприимчивый бедуин предлагал платный туалет – за одним большим камнем. Да чтоб тебя… И стоило такое удовольствие явно больше одного доллара. Пришлось дальше терпеть. До монастыря святой Екатерины. Святая спасла мой мочевой пузырь. В 15 лет мы сели перед ж/д вокзалом за кустиком, и кто-то пристыдил: «Пусть лопнет мой мочевой пузырь, чем такой позор». Что мне мешало опорожниться даже перед тем бедуином?

Ладно, на сегодня всё. Надеюсь, навсегда туалетный вопрос закрыли. Хотя… Лучше про туалет, чем про долгожданную 7 серию сериала «Слово пацана. Кровь на асфальте». Полный отстой – так не бывает. В угоду избранной публике взяли да пересняли две последние серии. Надеюсь, первая версия когда-нибудь всплывёт. Чтоб я ещё телевизор смотрела, сам бог велел читать Мураками, разбирайтесь со всем дерьмом сами.

Поздравь меня ты с днём рождения, отсрочишь дату расчленения

«Женщина-Стрелец – это натура, сука, приятная! Мечта романтика и извращенца, потому что она такая, какой её хочет видеть мужчина, если, конечно, она хочет его.

В сексе неистощима, специально рождена для мужиков, которые любят одновременно умных, красивых и весёлых!

Как и все представители знака обожает свободу, приключения и всегда следует своему сердцу, куда бы оно ни вело. Это настоящая женщина-драма – сексуальная и уверенная в себе, с активной жизненной позицией и постоянно отрабатывающая какой-то сценарий, в котором она непременно должна быть в центре внимания и на гребне полномасштабного успеха».

Григорий ТЕР.

Декабрь. Конец года. Время подведения итогов, время строить планы. Второе можно отложить на потом. На 31-е или на начало года. Ибо в самый последний момент год добирает – на всё есть квота – небеса не исключение.

А как строить планы, если горизонт планирования день?

Это сейчас ставят ёлку уже 1 декабря. Кое-кто может и 1 ноября. Раньше ставили перед самым Новым годом, чтобы ель до Старого Нового года простояла. Обычно в ведёрко с водой, чтобы наверняка. Или на самодельную крестовину. У нас была специальная подставка, и ёлка наша крутилась, светилась.

Я ждала больше свой день рождения, чем Новый год. В то время не принято было баловать подарками друг друга. Жене подарок полагался только 8 Марта, а мужу – на 23 февраля, детям – на день рождения. Праздников-то было намного меньше, но жить почему-то веселее…

На Новый год детям подарки дарили – с конфетами и обязательно с яблоками. Таких пахучих яблок большинство ели только раз в году. Вот в Деда Мороза мало кто верил. Ибо надо было в школу приносить сшитые мешочки для подарков, эти свои мешочки возвращались уже со сладостями. Задолго до Нового года начиналась суета с собиранием денег на подарок. На утреннике с работы родителей переодетый отец одноклассницы раздавал такие же мешочки. Если стишок прочитать или песенку спеть, можно было и второй заработать. Оплачивал профсоюз или с зарплаты вычитывали, этого я не знаю. И после этого какой дурак будет верить в существование Деда Мороза?

Я яблоки иногда и в будни ела, а конфеты и тогда не любила. Приходилось вынужденно их поедать ещё месяц. Мне больше фантики нравились, если конфеты привозные, не магазинные. У магазинных просроченных не только вкуса не было, но и фантики шаблонные. Когда совсем маленькой была, яблоки хранили в подполье. Тогда и холодильника не было, он появился чуть позже. Я устраивала сидячую забастовку на крышке подполья, выклянчивая яблоки. Мандарины появились намного позже. Потому запах Нового года в детстве был хвойно-яблочным.

Просыпаешься утром, ещё не открывая глаза, чуешь запах настоящей ёлки, и ждёшь маму. Раньше мамы появлялся пёс, которого в морозы запускали по утрам домой. У него была привычка, прежде чем, подойти к своей миске, обойти весь дом, обнюхать всех, а меня облизать.

В это время мои ватные штаны грелись на обогревателе. Печь топили три раза в день, да в морозы было всё равно холодно. Потому я поднималась только тогда, когда мама подходила с тёплыми штанами. Все мамы в то время строго следили, чтоб дочери одевали несколько рейтуз или такие ватные ужасные штаны. Валенки, шубка или зимнее пальто, беличья или заячья шапка-ушанка, варежки на резинках, лицо полностью закрыто шарфом – каждый выход на улицу, как выход в открытый космос. Все говорят, в то время трава была зеленее, небо ярче. Я добавлю свои пять копеек: во времена нашего детства зима была намного холоднее. Каждый второй ребёнок ходил с обмороженным лицом, ибо, по мере приближения к школе, шарфики убирались. Заставляли меня одеться по-зимнему раньше всех, и снимать тёплые вещи позже всех. И я ходила, как настоящий чушпан, вся укутанная, утеплённая.

В начале нулевых поступила учиться. Вспомнила – второй шаман, который мент, нагадал мне, что я стану учёным. Учёным стать, минуя вышку, нереально. Я решила подыграть гадальщику, чтоб судьбе легче было осуществить задуманное. Училась с 18-летними, выпускниками школ. Когда мы уже сдружились, определились, кто с кем, нарисовалась одна девочка, будто с конца 80-х – в клетчатом зимнем пальто. И у нас появился собственный чушпан, объект для насмешек. Каково было наше удивление, когда она появилась на втором курсе в совершенно другом образе. Но всё равно чушпан – ибо это 90-е. Ну, а на третьем курсе она нас самих перегнала – объявила себя лесбиянкой. А теперь она экстрасенс, бабки пилит, словно в бане чилит.

Насчёт учёности, мент мимо нагадал или сама прозевала свой шанс. Хотя предлагали аспирантуру в институте языка. Это было явно не моё. Мой язык прежде ума глаголет, чтоб его ещё догонять, расчленять и подавать это, как новое в науке, выше моих сил. «Ещё никто у нас в науке не излагал суть столь литературно. Потому ставлю «4», а не «5»», – вердикт препода был верен. Основываясь только на фактах, цифрах, сказать что-то новое в науке, которое в итоге никому и не нужно, не моё, мне это чуждо.

Хотела про свой день рождения, получилось чёрт-те что. Я – истинный Стрелец. Что о себе писать, всё сказано в гороскопах. Других стрельцов не встречала: ни в качестве друга, ни в роли мужа или любовника. Да мы бы и не ужились. Был один Стрелец мужского рода, да не совсем. Потому считали тоже чушпаном. Он меня потом долго благодарил: «Стрелец Стрельца спасает, как никто, его понимает». Сидели мы в гостях у моих соседей по общежитию, которые через комнату жили. Там была женщина из соседнего дома, приятельница хозяйки.

Сидели мы мирно, ели, пили, никому не мешали. Вдруг открывается дверь и два амбала оказываются посередине кухни. Они пришли за своей матерью. И почему-то с обрезом. Вместо матери вывели чушпана на расстрел. Я за ними. Отводила обрез от Стрельца, ублажая палачей разговорами-уговорами. Увели нас за дом. Чушпан: «Ну, всё, нам хана. Два Стрельца, а смерть одна». Но нас не расстреляли, даже пальцем не тронули. Это потом чушпана другие пацаны окончательно опустили, из-за чего он повесился. Выходит, чем такой грех на душу брать, лучше бы тогда его застрелили. Не надо было мне лезть в пацанские разборки.

Дни рождения разные бывали, и подарки разные дарили: от красного пластмассового космонавта до трёхкомнатной квартиры.

С подругой, как настоящие сиамские близнецы, решили однажды день рождения вместе справить. Пригласили одних мальчиков. Выбор был странный, какой они кастинг проходили, не помню. Но среди них был один, которому записку с собакой посылали.

Самым шумным был день 18-летия. Готовились к нему без меня. Я в отказ, ибо у меня горе. Жизнь – боль, я уже старая. Но они насильно усадили во главе длинного накрытого стола. Подарили красного плюшевого волка. Я с горя напилась. И смутно помню, что в конце застолья один мудак с ножом бегал, крича: «Так не доставайся ты никому!». Получается, я ещё не совсем старая, раз парни без меня меня делят. Весь год был таким шумным, пёстрым, что вскоре позабылось, что старость – не радость. Раз через год выскочила замуж, наверное, всё равно пришла к выводу, что бабий век недолог. Хоть бы кто тогда сказал, что он ещё как долог, возможно, всё было бы иначе.

В честь моего 25-летия в ДК торжество устроили, тоже без меня. Я опять пошла в отказ, ибо 25 – уже точно запредельный возраст. И вообще я не в настроении. Прозаик, инициатор праздника, искал меня, звонил родителям: «Как так можно избаловать дитя?». «Дитя» пряталась под кроватью у родственницы. Потом как-то нашлась, уговорили, уломали, квартиру новую подарили. Эмалированный бак жаркого от родителей остался стоять у родственницы дома, там всё и скисло. Спортивная сумка со спиртом «Рояль» пригодилась после застолья. Гуляли все: гаишники, начальники, родственники и не родственники. Никто с ножом не бегал. Одна, правда, мужу изменила, да как-то неудачно, ибо чем-то заразилась. Но муж не узнал, узнал бы, всё равно бы простил.

Сейчас, слава богу, никто с ножом не лезет. Я на заслуженном отдыхе, и это в кайф. Но время от времени потомки пацанов 80-х, как истинные чушпаны, шлют вместо открытки фото своего члена. Может, и не своего. Член, что не в своей руке, не совсем член. Смело можно в спам этот чужой срам.

Стрельцы, со всех концов света и разной степени известности:

Иосиф Сталин,

Уинстон Черчилль,

Леонид Брежнев,

Пиночет Аугусто,

Георгий Жуков,

Александр Суворов,

Мария Стюарт,

Жак Ширак,

Людвиг ван Бетховен,

Юрий Никулин.

«…С годами жизнь отнимает у человека главное – предвкушение. Предвкушение любви, предвкушение богатства, предвкушение удачи, предвкушение славы… Она отнимает тот счастливый озноб, пугливое сердцебиение, мучительно-сладкое преодоление мига, часа, дня – на пути к предвкушаемому…

Нет, Господь милосерден, у человека и в старости могут быть свои подарки. Он и в старости может быть счастлив, богат, удачлив… И ему даётся, даётся с годами многое из того, о чем он мечтал… Господь отнимает только одно… И если ты спросишь меня, что есть молодость, – я отвечу тебе: сладостное и безбрежное предвкушение…». Дина Рубина, «Синдикат».

Вслед за ускользающей метафорой

(“И в мире нет таких вершин, что взять нельзя”)

“И в мире нет таких вершин, что взять нельзя”. Вершина горная покоряется тобой раз и навсегда. Подниматься на эту гору ещё раз смысла нет. Отметка уже вписана в список личных побед.

Я, конечно, не альпинист, но и у несостоявшегося скалолаза есть личные рекорды. С учётом боязни высоты, скромный результат тоже результат.

Речь сегодня не о том, но о не менее важном лично для меня. Я это сделала! Преодолела свой страх, свою лень, непонятную робость. Впервые за десять лет вновь стала читать книгу. Мне проще самой её написать, чем читать.

Десять лет забвения – ни строчки от себя, ни в себя. Ушла в отказ, ибо смысл вдруг исчез. Ушла в себя, вернее, в жизнь. Зачем искать смысл в бессмысленном, если в себе всё есть. Зачем писать по мотивам своей совести, если лучший автор – сама жизнь. Проза жизни вытравила поэзию.

Сплошной non fiction, с каждым днём круче и запутаннее сюжет, что всё больше людей от автора в а@уе. Потому в списке прочитанных книг сплошная фантастика да готика, даже реанимированная Чебурашка. Меняем телевизор на книгу, одну нереальность на другую. Кому бежать некуда.

Вершины ещё выше. Со дна их и не видно. Чтоб покорять какие-то высоты, вначале надо выбраться из ямы. Тому, кто сам не в курсе, что он в яме, вершины – это иллюзия в чьей-то больной голове.

Я вчера в почти один присест прочла целую книгу! Ушла в другую реальность. Оказалось, я не только быстро пишу, но, как и прежде, быстро читаю. Мастерство не пропьёшь – будто и не было этих десяти лет. Может, книга зацепила, автор давно в списке избранных. Мураками, который Харуки – это для меня высший пилотаж. С ним хоть к дьяволу на поклон. Дьявол у него по-другому называется, но он в сюжетах обычно имеется.

«Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий» хорошо зашло, до сих пор под впечатлением. Если бы книга была в собственности, то метки ставила бы на многих страницах. Но меток было бы явно меньше, чем в книге автобиографических очерков «О чём я говорю, когда говорю о беге». В своё время я зачитывалась его «1Q84», «Послемраком». «Бесцветный» «достоин» моего чтения. Ведь никого и ничего не читала, а тут за день целую книгу.

Ушла в тройную реальность, созданную мастером на все времена. Безусловно, это знак. Что-то подсказывает мне – список прочитанных книг будет обновляться регулярно. Первый роман Мураками за последние шесть лет «Город и его ненадёжные стены» вышел только в этом году. Сюжет книги пока не раскрывается издательством Shinchosha, однако уже известно, что издание содержит 1200 страниц, а краткое описание на обложке гласит: «Чистый, 100-процентный мир Мураками, который потрясает душу». Книга доступна только в Японии и только на японском языке, переводов пока нет, даже на английский. Раз гений целых шесть лет работал над текстом, значит, он превзошёл самого себя.

Если альпинист, стоя на очередной вершине, получает высшую степень наслаждения, то писатель чувствует в себе только опустошение. Ему важнее дорога, ведущая в даль, чем сама даль. Куда приятнее само стремление, преодоление, чем достигнутая цель. Не потому ли он так долго работал над своим романом?

А моя собственная непривычно объёмная не вмещается в «столе», рвётся в бой, увлекая меня за собой. Хочется поставить заветную точку и отпустить её в свободное плавание. Обычно на одну вещь меня хватало на месяц. Потом мы устаём друг от друга, прощаемся навсегда.

За эти десять лет нечитания, неписания и отрицания я пропустила целый роман в двух частях любимого Мураками. «Убийство Командора»: часть первая «Возникновение замысла»; часть вторая «Ускользающая метафора». Замысел и метафора уже зацепили, заинтриговали. Я уже в предвкушении.

Накануне конца света, обычно, полы не моют. Я из тех, кто моет. Помыв полы, хотелось бы напоследок оказаться в мире Мураками. Мой собственный созданный мир слишком тесно связан с этим предапокалипсисом. Лучше сгинуть вслед за ускользающей метафорой, чем с экзистенциальным ужасом ждать всеобщего конца.

Харуки Мураками называют подлинным страдальцем нобелевской премии. Он вечно входит во все топы из года в год, и награду всякий раз получает кто-то другой. Уж трижды прав Бальзак: «Многие великие гении опередили века, некоторые таланты опережают только годы».

В мире нет вершин, что взять нельзя, не гениям мерещатся другие – недосягаемые, непокорённые, неведомые.

В моём возрасте с зеркалом не дружат

Вениамин Каверин о Борисе Пастернаке: «У него в крови было чувство счастья, что он существует». Очень интересное выражение – чувство счастья, что он существует. Если оно в крови, человек просто обязан быть счастливым. А это не каждому дано. Счастье в моменте. Оно у нас или в далёком прошлом, или где-то там за горизонтом, там, где нас нет.

Счастье везде: оно или материально, или эфемерно, но оно не в нас. Мы боремся за счастье, мечтаем о нём, ищем его, а счастье всегда было и есть в нас. Счастье в самом факте существования самого себя.

Каверин, который не прогнулся, не предал, о Борисе Леонидовиче, иноагенте иного времени: «Разговоры с Пастернаком были для меня очень затруднительны, он мыслил совершенно особенно, чем я и всё остальное человечество, За этими «прыжками через пропасти» уследить можно было, ну, 15-20 минут, а потом я уставал, я не мог просто поспеть за ним».

Роман «Доктор Живаго» писался в течение 10 лет. Фоном для текста стали исторические «катаклизмы»: первая мировая война, революции и гражданские войны. В 1957 году этим произведением заинтересовался итальянский издатель Фельтринелли, который никак не мог дождаться выхода книги в России. Когда появилась точная информация, что на родине писателя роман публиковаться не будет, Пастернак сам тайно передал итальянцу права на печать перевода «Доктора Живаго». Дело в том, что роман был не допущен к печати в СССР из-за критического отношения его автора к событиям Октябрьской революции, а само произведение получило клеймо «антисоветского». Именно за этот роман Пастернак получил Нобелевскую премию по литературе в 1958 году. Решение присудить престижную награду Пастернаку обернулось гонениями со стороны власти. А негативный настрой переняли и «собратья» по перу. В итоге было принято решение исключить Бориса Леонидовича из Союза писателей, а его тексты и вовсе перестать печатать в советских изданиях. Его даже хотели выслать из страны за якобы шпионскую деятельность. А его любимая женщина была арестована по таким же надуманным обвинениям. Все те люди, которые боготворили творчество писателя, решили резко изменить ход своих мыслей и отвернулись от него. Пастернаком было перепробовано множество вариантов решения такой проблемы. Он даже отослал в Швейцарию письмо об отказе присуждённой ему премии: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от неё отказаться, не примите за оскорбление мой добровольный отказ». Однако это не повлияло на гнев тех, кто начал по-настоящему травить поэта. Он отчаялся. Большего унижения для гения и не придумаешь. Я даже подозреваю, что сама жизнь вытравила из него врождённое чувство счастья. И поэт написал стихотворение «Нобелевская премия»:

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,

Ели сваленной бревно.

Путь отрезан отовсюду.

Будь что будет, все равно.

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,

Верю я, придет пора —

Силу подлости и злобы

Одолеет дух добра.

Гений ошибся. Сила подлости и злобы неистребима. Зато нет претендентов на Нобелевскую, чтоб от неё отказаться. Нам она и не нужна, чужого нам не надо…

А было ли у меня то чувство счастья, что я существую? Помню момент понимания о том, я существую. Особой радости, тем более, счастья только от факта существования не было. Я есть, значит, это кому-то надо. Вы подвиньтесь, а то задену. Нет, вру, было дело. Только один раз и очень давно.

Кстати, тут на днях подняла свой «архив», чудом уцелевший от набегов минимализма. Для чего-то я хранила его все эти годы. Вот и настал момент истины. Надо использовать шпаргалки памяти. Мы, которые родом из СССР, не только письма писали, ещё и дневники вели. Только вот не помню, вела дневник я в школе или достаточно было дневника с оценками и «неудами» по поведению. Сохранились записи только с 1985 года и то в качестве «сводной тетради», где ссылки на даты и ключевые события. Но и этого достаточно, чтобы оживить в памяти свою юность. В деталях. В 1985-м мои одноклассники выпускались, а я на третьем курсе училась. Всё уже давным-давно началось, я уже не наивная тепличная девочка из периферии.

Почему тетрадь сводная? В целях конспирации. Большинство любовных писем и фотографий поклонников мной было уничтожено. Чтобы как-то успокоить шибко ревнивого мужа. Будто этим я могу обелить свою биографию. Какая, на хрен, биография до 19 лет? Стандартный набор для девочки с некоторыми перекосами.

В жизни как-то всё само шло. В моём лексиконе, как у гейш, отсутствует слово «нет». По велению судьбы плыву я по течению, но вдруг ни с того, ни с сего делаю крутой разворот. У меня нет прыжков над пропастью, скорее, прыжки в пропасть. В неизвестность. Долго думать – не про меня, точно. Моё дело выпускать стрелы вперёд, не целясь, наугад, на авось. Думать при этом не обязательно. А выпущенную стрелу уже не остановить.

«Человеку нужно два года, чтобы научиться говорить, и шестьдесят лет, чтобы научиться держать язык за зубами». Евреи дело говорят. Пока остальные говорят, они дело делают. А мой не еврейский язык своею жизнью живёт. Если надо, на меня он первым донесёт. До 60-ти ещё дожить надо, чтоб научиться держать язык в узде. С таким языком есть риск, что и не доживёшь.

Радость от самого факта существования испытала как раз в том самом 1985 году, стоя ночью перед зеркалом у себя дома. Это зеркало в отчем доме навсегда запомнила меня такой: юной, свежей и красивой. Никогда до и уже тем более после я никогда себя красивой не считала. Мама моя пресекла самолюбование уже в зародыше, внушая мысль, что я серая мышка, пустое место. Нам всем навязывали скромность, что в одиночку мы никто, сила только в единении, в общности. Эту патологическую скромность несла через всю свою жизнь, как некое достоинство.

Мне не раз говорили, что я не дотягиваю до своей мамы. А мама таковой себя не считала, она сама страдала этой самой скромностью. Буквально на днях моя родственница обрушила на меня столько новых пазлов, о существовании которых, я и не могла знать. Говорила, что помнит маму юной, что она была намного красивее, чем на фотографиях. О том, кого она любила, и кто её любил, как она за отца вышла, что при этом было. Скажем, готовый сюжет для любовного романа. Она, в отличие от меня, много с мамой говорила и о ней самой, и обо мне тоже. Мама мне про себя мало что рассказывала.

Даже через призму навязанной скромности в зеркале в ту ночь отражалась мое лучшее «Я». Помню, я долго собой любовалась, но особого счастья в моменте не ощущала. Было острое сожаление, что такую красоту уничтожит время. И мне захотелось остановить это самое Время, застыть в моменте, хотя бы запомнить навсегда миг откровения. В итоге получилось. Как видите, я помню тот миг, себя в моменте. Себя, которой давно нет. Даже зеркало то, с которым я долго дружила, которое вселяло уверенность в себе, нацеливая на новые победы на любовном фронте, спрятано подальше. Интерьер другой. Да и времена иные. В моём возрасте с зеркалом не дружат. Оно же без фильтра…

В параллельной группе на базе 10 класса училась моя землячка. Любимое её выражение «А @ули нам, почти красивым» работало безотказно: она пользовалась бешеным успехом у противоположного пола.

Про карательную гинекологию и про мою самую страшную фантазию, которая никогда не подводит, позволяя в любой ситуации, в любом моём возрасте делать не только пируэт, но и элевации, опять не рассказала. Начать с Пастернака, с его прыжков через пропасти, и закончить, а ля явно naturalis, прыжками на собственной постели, это слишком даже для меня.

У края пропасти

С детством пора распрощаться. Многое так и не удалось реанимировать. Я же не аутист, чтоб всё помнить. Оно и не нужно, даже мне.

Кадры из старой хроники иногда будут повторяться в беспокойных снах – как я бегу за родителями, которые поехали на мотоцикле меня искать. Не прочь себя поискать по закоулкам прошлого. Меня настоящую, наивную, невинную, не по годам умную.

Оригинал хроники давно истлел, отправлен в утиль, возможно, сожжён. Остались только кое-какие копии.

Я всё собиралась оцифровать бобины с записями, на которые отец записывал меня с самого рождения. Они были истлевшие, изъеденные временем, да и такого магнитофона давно не было. В детстве мы часто прокручивали записи. Папа иногда записывал поверх старых записей. Наверняка, новых плёнок не было. Потому мой лепет, смех, даже плач записывался поверх речи маршала Малиновского. По всей видимости, это была речь маршала Советского Союза Малиновского на первом послевоенном параде Победы 9 мая 1965 года. После 1965 года полномасштабные военные парады проводились в значимые юбилейные годы – 30 лет Победы (1975), 40 лет (1985) и 45 лет (1990). Знаковое, историческое событие, потому отец и записал. Выходит, парад победы у нас в деревне был в 1975 году, когда мы в первом классе учились. В честь этого события и была построена та самая трибуна, с которой началась моя писательская эпопея. Всё сходится. Помню, вечернее факельное шествие, когда зажигали тряпочки с керосином в жестяных банках. А в 1985 году мы участвовали на этом параде уже в дальневосточном городе, будучи третьекурсниками. Сохранились фотографии. Я как-то об этом не задумывалась. Казалось, парады были всегда. Значит, нас гоняли на 7 ноября и 1 мая.

Папа был в курсе всего. После работы читал, писал, фотографировал, во время отпуска охотился, ездил по стране. В раннем детстве я поимённо знала многих значимых руководителей стран, политиков. Вот моя родственница говорит, что всю жизнь боялась, что война начнётся, такая была атмосфера, потому и детей не завела. А я вот не помню, чтобы нас что-то угнетало, что угроза войны так сильно ощущалась. Помню карикатуры в журнале «Крокодил», высмеивающие НАТО, Пентагон, Запад. Да там и своих линчевали: тунеядцев, пьяниц. Два коммуниста под боком, но это не напрягало. Это было просто обязаловкой, общественной нагрузкой, которую домой не приносили. Всю работу делали на работе.

Помню, я знала, кто такой Иосип Броз Тито. Югославский коммунист, революционер и государственный деятель, служил в различных должностях с 1943 года до своей смерти в 1980 году. Занимал пост президента Социалистической Федеративной Республики Югославии с 1953 года до своей смерти 4 мая 1980 года. Да я много чего «знала», ловила всё подряд, любую доступную информацию. Знала, да вряд ли понимала.

А бобинные ленты пришлось выбросить. Кто знал, что бобинные магнитофоны станут снова в тренде, и при желании всё можно восстановить. Живая память, живая речь исчезли без следа. Хотя это никому не нужно. Я для своих родителей была центром вселенной, теперь же даже самой себе, увы, неинтересна.

Но один эпизод из моего детства навсегда остался в памяти. Занимает особое место и до сих пор играет ключевую роль. Если ключ к сердцу давно утерян или у кого-то в потайном кармане широких штанин, ключик к моей страстной натуре находится в соседней деревне. Вернее, в памяти, как напоминалка для похоти.

В той соседней деревне мы летом работали на капусте. Типа трудового лагеря, только без смотрящего. Это, когда трусы на голову одевали, чтобы рассмешить старшую девочку, голышом по улице бегали, отрабатывая задание той же девочки.

Мы жили в какой-то избе, от нас начинался спуск к реке. Почти рядом был дом, где жила по нынешним понятиям слегка неблагополучная семья. Многодетная, причём. Слышно было, как поддатая мать воспитывала своих детей.

Мы с подругой как-то подошли поближе к дому. Дверь была открыта. Было видно, как женщина отчитывала провинившегося сына, при этом порола его ремнём. Мальчик визжал на всю округу, а мать и не думала останавливаться. В чём так можно было провиниться, чтоб буквально сдирали с ребёнка кожу?

Мы ещё долго стояли, заворожённые этим небывалым зрелищем. Я тогда ещё не понимала своё девичье тело, от чего трусы мокнут. Не знаю, как подруга, что она при этом испытывала, но было видно, что это ей тоже нравится.

Мать–героиня давно спилась, её на свете нет. Выпоротого её сына тоже. Но эта незамысловатая сцена воспитания подрастающего поколения навсегда осталась в моей памяти. И как бы ни старались мужчины угодить мне, ничего у них не получалось. Ну, я делала вид, что в восторге, старалась сама угодить, но ЭТОГО не было. Долго считала, что дело в мужчинах, меняла их, надеясь, что следующий точно будет тот самый, который превзойдёт мать-героиню из соседнего села. Но безрезультатно, пока не нашёлся такой же помешанный на этом деле, с которым можно всё. Просто надо было говорить, а не шевелить булками. У каждого ведь свои тараканы в голове. У меня вот такие.

Почему именно эта алкоголичка сыграла огромную роль в моём половом воспитании, не знаю. Несмотря на отсутствие в то время детских пособий, льгот, материнского капитала, нарожала кучу детей. Вспомнишь про карательную советскую гинекологию, невольно приходишь к выводу, не то, что рожать, ноги раздвигать не надо было.

Сейчас в отдельной палате с анестезией можно рожать. Мужу даже позволено присутствовать, что не желательно. После такого стресса он ещё долго будет отходить. А женщины про все ужасы тут же забывают.

Рожай, не хочу, хотя бы ради денег. А слабо рожать в советском роддоме? При поступлении отбирают всю одежду, белье. Трусы нельзя одевать. В качестве прокладок дают огромную пелёнку, которая стирается и кипятится в общем котле, что вонь стоит на весь роддом. И как прикажете ходить с этой пелёнкой между ног? Не потому ли все няни были злые? Медсёстры вели себя хуже, чем в гестапо. Попробуй, пикни. Мне повезло – мои роды принимали мужчины. Они лучше себя вели, чем женщины-гинекологи.

Все бабы при этом ругали своих мужчин: «Чтоб я ещё раз с ним… Да ни за что!». Но всё равно рожали или аборты делали. Раз бабой уродилась, без этого вонючего конвейера никак.

Помню, в молодости мечтала вслух: «Скорей бы на пенсию, чтоб никто ко мне приставал». Чтоб оставили, наконец, в покое. Как там у Мураками? «После каждого захода солнца он никому ничего не должен». Сансет начался, но ничего в жизни не поменялось.

Автор знаменитой концепции сценарного программирования и теории игр Эрик Берн уверен, что жизнь каждого человека программируется до пятилетнего возраста, и все мы потом живём по этому сценарию. Он считает, когда ребёнку исполняется шесть лет, его жизненный план уже готов. План на будущее составляется в основном по семейным инструкциям. Не зря психотераптевты в первую очередь спрашивают: «Что родители говорили вам о жизни, когда вы были маленьким?». Да ничего особенного. Надо хорошо кушать, хорошо учиться, быть не хуже других, но и не шибко лучше. Они нас учили одинаковости. Отчего тогда я такая шершавая? Сценарий жизни строится исходя от сценария жизни своих родителей. Они у меня были слишком положительными. Мне же положительное кажется подозрительным.

Мама часто говорила: «Ну, в кого ты такая?». Вот и весь укор, упрёк. Она была посвящена во все мои тайны, проживала со мной другую жизнь. Какая-никакая, я у мамы с папой одна. Больше она не рожала. По словам родственницы, она ей говорила, что не захотела ещё детей, боясь оставить меня сиротой. Она меня-то чудом родила. Не спешила я явиться в свет. Да и карательная гинекология сделала, наверное, свое дело. Когда я уже в школу пошла, хотела одну сиротку удочерить, да побоялась, что это плохо повлияет на мою психику. И правильно сделала. Я даже представить себе не могу, чтобы кроме меня ещё кто-то был. С кем-то делить мамину любовь и папину заботу? Эгоистом я не стала, а надо было.

«Солнце падает в пропасть за океаном. Ведь выплывет оно завтра вновь с другой стороны нашей Земли. Ему тоже не вырваться из своей сансары, вписанной навечно во многие другие. Может, ему тоже нужна своя мокша, и каждый раз падая в пропасть за океаном, оно надеется окунуться в нирвану… Когда-нибудь и оно погаснет, получается, это вовсе не трагедия, а ожидаемый логический финал. В той пропасти, которая ждёт нас всех, и должна быть нирвана… Мир един, но почему-то кажется, что только там солнце особенное, мандалообразное. Судьбу не проведёшь, из замкнутого круга собственной сансары не вырваться» («Путь в Варанаси». Автор: я).

Стоя у края пропасти, любоваться дивным сансетом, которого нет. В это время у нас дни без рассветов и закатов. Хорошо, хоть не полярная ночь.

Зелёный павиан Джимми

Наша виртуальная знакомая по Индии снова в Путтапарти. После нескольких лет в родной Белоруссии момошки и даже кёрт кажутся пищей богов. И вообще переждать тяжелые времена лучше в ашрамах Путтапарти, где до сих пор крышует Саи Баба. Русскоговорящие женщины со всего бывшего Советского Союза особо почитают Шри Сатью Саи Бабу. Сам гуру умер в 2011 году, но число почитателей растёт. Можно верить или не верить, но вреда от этого явно нет. Главное, в ашрамах буквально за копейки можно жить. И вообще в Индии нереально умереть с голоду. Потому в карте будущих моих путешествий присутствовал пункт Путтапарти, город в округе Анантапур индийского штата Андхра-Прадеш. Для меня один существенный минус – в ашраме нельзя курить. Так везде нельзя, да всё равно можно.

Так вот, Катюша, как все её называют, по доброте души, сообщила, что готова опять отнести письма с желаниями к дереву желаний, где медитировал сам Саи Баба. Это работает лучше, чем желания на Новый год. Проверено на себе. Помню, тогда я буквально выжала из себя эти три желания. С годами исчезает не только блеск глаз, острота чувств, но и способность мечтать, даже желать что-либо конкретно. Ну, можешь желать здоровья себе и близким, мира для всех, благополучия. Но это так не работает. Желание должно быть сформулировано конкретно, в деталях. Лучше желать что-то материальное, а не эфемерное, чтоб потом предъявлять претензии, если что-то пойдёт не так. Потому я в тот раз очень долго думала, чтобы такого пожелать. Чем старше ты становишься, тем меньше желаний сугубо для себя. Обычно ты желаешь что-то своим детям, потом внукам, может, даже мужу или наоборот всем добра и сметаны. Желание должно быть для себя лично. Только тогда это работает. В тот раз машину описала, вплоть до цвета. Машину купили, по моей инициативе, боюсь, Саи Баба не при чём. Правда, другого цвета, чем на записке.

В тот год у всех было одно желание – чтобы поскорее закончилась пандемия. Короновирус вроде отступил. Саи Баба подсуетился? Опять-таки желание не конкретное, не для себя лично, не материальное. В прошлом году некого было просить отнести записку к дереву. Желание тоже одно на всех – не совсем материальное, но вполне конкретное. С именем и фамилией, с местом проживания. Но с такими желаниями обычно к Богу не обращаются, особенно к индийским божествам. Но гуру – не Бог, он обычный человек. Если кто и писал от имени большинства, то оно не исполнилось. В этом году можем повторить, писать не только к Бабе, но и Деду Морозу тоже. А вдруг прокатит? Чем чёрт не шутит. Того, кто с дьяволом в сговоре, сам Бог не в силах одолеть. Потому, пусть разбираются сами. Будем писать что-то своё, вполне материальное, реальное.

Только вот что? Нет у меня желаний, таких чисто материальных. Кастрюлю хотела, но это было осенью. Холодильник желала, но потом подумала – на кой чёрт мне большой холодильник, если старый, что поменьше, наполнить нечем.

Нарисовалась проблемка – срочно надо придумать желание. Денег, бля, побольше. Без них никакое желание не исполнится. Но их не нарисуешь. Саи Баба, если даже всесилен и всемогущ, он не пойдет с того света грабить банки персонально для меня. Может, кто подскажет, кто покажет – что же пожелать мне.

В детстве было всё проще. Придумай себе Зелёного Павиана Джимми, попроси у него хороших оценок или какую игрушку, и вуаля: всё тут же исполняется. Проще у мамы просить эту самую игрушку, она ведь не откажет. Последний раз я просила обезьянку, и она купила. Это было не так много лет назад. Обезьянкой внучка играет, а мне она зачем? Зелёная обезьяна тоже была. Обезьяна Нона была ростом больше сына. Но к сожалению, она осталась вместе с моими любимыми книгами в другой жизни. Почему Нона, надо было её Джимми назвать.

Не роскошь, а просто треш

«Чем больше я стараюсь быть честным, тем глубже тонут во мраке слова». Мудрый Мураками на все случаи жизни. Но что-то мне подсказывает, что он сам про себя всегда лукавит. Вернее, о себе он никогда и не говорит. Он весь мир готов использовать, но только не себя самого. Ведь этого и не требуется.

Автор не должен раствориться в тексте. Если есть источник вдохновения в себе самом, флаг тебе в руки, но лучше Гугл. Завершённый текст начинает жить своей жизнью. Хоть ты продолжаешь считать его плодом своей фантазии, нужно иметь мужество отпустить его. Свидетельство о рождении ребёнка не даёт права на вечное владение, то же самое и с авторскими правами. Потому приятен сам процесс работы над текстом – пока он не завершён, он только твой. И ты вправе менять, корректировать, здесь ты немножко Бог.

Тут не так, как при рождении ребёнка. Ты не в силах менять его суть, судьбу, это всё уже было вложено. В тексте всё иначе. Но при этом он не твой, тебя самого там нет и не должно быть. Претензии на вечность не принимаются.

«Ещё один день – и всё то же самое. Будто где-то ошиблись, загибая складку». И так не должно быть – уходить далеко в прошлое или оказаться в далёком будущем, чтоб только уйти от серой реальности.

Что-то много Мураками, чужих умных мыслей. А что делать, раз своих нет? Устами других, держа свой рот на замке. Быть собой ныне непозволительная роскошь. При этом ещё и думать, это уже не роскошь, а просто треш. Ты можешь вольно или невольно понаставить самой себе ловушек. Зачем? Кому надо, пусть сами ищут. В этом сумасшедшем мире, где каждый второй АНОНИМ…

У меня не только список прочитанных книг, ещё имеется цитатник, где записывала умные мысли умных и не так уж умных, но ушлых. Кстати, одна блогерша из Швеции, подводя итоги года для себя лично, в список своих достижений внесла чтение книг. Она признаётся, что в детстве не так охотно читала, можно сказать, не читала совсем. К чтению пристрастилась во время службы в израильской армии. Она говорит, что чтение реально меняет человека в лучшую сторону. Может, она права? Раз пишутся книги, значит, это кому-то надо. Я тоже внесу в список своих достижений за год чтение. Одной только книги, зато какой.

Мой цитатник из прошлого изобилует высказываниями Харуки Мураками. Читая их, вспоминаю себя в ту пору, когда я писала, как дышала. Мне очень даже понятно, о чём это Мураками: «Обычно я начинаю какую-нибудь историю, не представляя, что будет дальше. Потому что я просто пишу главу, потому другую и стараюсь продолжать в том же духе. Я не знаю, что должно случиться впереди, это приходит автоматически». Вот о чём я хочу сказать, когда говорю: «Само прёт!».

«Я – это просто я. И писать хочу так, как пишу я. Мне уже сорок шесть, я женат; но когда я пишу, могу превратиться в 25-летнего холостяка. Могу влезть в чью-то шкуру и ходить в этой шкуре… Так писательство становится вторым «я». Это здорово». Мэтру уже 74 года. И он до сих пор пишет. Только он превращается не в 25-летнего, а в 34-летнего холостяка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.