Иоланта Сержантова
Жизнь обретает смысл…

Ибо рыба…

Жалят напраслиной. Жалостью тешат душу.

А вот свою собственную или страдальца, -

то зависимо от привычки сострадать. Коли она есть.

Автор

Солнце ранилось о холодное лезвие горизонта, плавилось, растекаясь лужицами ржавых облаков, но само по себе небо долго ещё тлело после его исчезновения.

Нырок – большой, важный нервный от внимания к нему, подсвеченный софитом заходящего солнца казался почти чёрным, так ему было его жаль.

Чайки парили над волнами, стояли над душой моря в ожидании какой угодно подачки. Казалось, морю не было до них дела, оно занималось своим, отстирывая на камнях берега кружева, терзало их тонкую ткань без жалости. Чайки питали надежду на то, что те из мальков поглупее, которые, вместо того, чтобы если не помочь, то хотя бы уйти в глубину на время мытья исподнего, высунули носы, дабы поглазеть, отчего неизбежно застрянут между тех самых камней вместе с пеной волн и не сумеют выбраться оттуда. Станут после хлестать не повинную в их бедах гальку по гладким щекам, теряя вместе с чешуёй и надежду добраться до воды.

Чайки не доброхоты, если и помогут какой рыбёшке вернуться домой, к своим, так то не по своей воле, а по неловкости, – обронят, выпустят из клюва, да хорошо коли обратно в воду, а то и на камни. И оттуда уж обратной дороги нет. Коли дотянется до них волна, приберёт за собой, да только уж зря, не к чему, в пустой след…

Из-за шторма на побережье, вода плескалась в чаше бухты хлебным белым квасом. Рыбы жались друг к дружке, кормились почти наощупь. Бывало, что и сталкивались чуть ли не лоб в лоб, но входили в положение, не спорили, не ссорились, расходились миром.

А крупная рыба, что ловится в мутной воде, да там же и водится, держала себя плоше прочих, – сторонилась, пужалась всякого не то движения в её сторону, но взгляда, отчего бросалась из стороны в сторону. Рыба, та, что помельче и бывало попадалась крупной на зубок, не насмехалась над нею нисколько, но глядела с жалостью, как на увечную или больную…

Ибо рыба… ведь когда она рыба, не только если жарится или клюёт, но и когда жалится волне о других, как об себе.

Брошенный пёс

Брошенный пёс. Милый, лохматый, дружелюбный.

Он плетётся за отдыхающими, склонив голову к земле, извиняется будто, что ещё жив, и вызывает сочувствие, которое, впрочем, не распространяется дольше кинутого в пыль ему под ноги огрызка… Люди терпят пса подле, прячут жалость к собаке на самом дне души, а то и вовсе за её пределами. Хорошо, коли терзаются, отводят свой взгляд в ответ на его, – вот незадача, – доверчивый, всё ещё. Было б за что пенять, – на злобу, упрямство, иные пороки, да на это и списать все его беды. Так нет же. Как назло.

Брошенный пёс не отступается, поддерживает видимость того, что он домашний. Зачем ему это? Чтобы чувствовать себя нужным, любимым… А люди всё идут и идут мимо. Из их сумок пахнет жареной курицей и копчёными колбасками, тёплым хлебом и вязким от тепла сыром. Люди сторонятся его, обходят, брезгливо морща носы из-за его начёсанного, голодного, несчастного вида и чёлку в репьях.

Бывает что некто, размякший от жары и солода, опустит руку невзначай ему на затылок, почешет за ухом, сунет под нос задохнувшееся в кармане нечто, чему уж и названия-то не подобрать, да скажет:

– Мне некуда. У меня кот, работа, и шерсти от тебя, дружок, не на одни носки. Моя заорёт, скажет, что и так дом загадили, помочь некому, ну и прогонит меня заодно с тобой. Зимой у нас холодно, пропадём оба. А тут тебе юг, море, отдыхающие. Проживёшь как-нибудь… – и уйдёт тот некто жить кое-как свою жизнь дальше, оставив в недоумении бедного пса, не уразумев того, что, прихвати он его с собой, положи конец тому сиротству собачьему, так, может, и у него в судьбе всё переменится. Жена разглядит в нём человека, поубавится в ней корысти, вспомнит, полюбила за что, – за доброту и надёжность, за то, что ещё со школы ходил с набитыми сухарями карманами, для всех окрестных собак.

Брошенный пёс. Это не мы его бросили, но он оставил нас однажды, как недостойных его безоглядной к нам любви…

Бриз… о любви

Удерживая мокрыми пальцами черноморского бычка1 заместо гусиного пера, бриз писал, и судя по его мечтательной полуулыбке, – о том, чем грезят, про что молчат, о чём поют, когда уж иссякают силы держать в себе это чувство.

На просвет, нанизанная на луч солнца, кой шарил остриём по дну, рыба была похожа на перо совы, и, кстати, не имела ничего против такого легкомысленного с собой обращения. Ибо, ежели тебя используют, творя непристойности, непотребства и беззакония, это и стыдно, и грустно, и неподобающе, но ежели наоборот, – то тут уж совершенно другой коленкор.

Тому, кто взял бы на себя труд поворотиться по сторонам, тот вероятно угадал бы причину, принудившую бриз к сочинительству.

Два рапана2, прижавшись друг к дружке, нежились на свободном от махрушек водорослей кусочке камня, твёрдого наощупь, мягкого на взгляд, того самого, ушедшего в небытие цвета экрю3. Тут же, на камне, мягкими ворсинками яркой щётки возвышались вольные или невольные плоды их искреннего друг к другу интереса.

Уединение этих двух, противу обыкновенного совместного праздника зачинания себе подобных4, могло бы вызвать изумление или стыдливую, затаённую от прочих нежность. Столь необычно было сие уединённое времяпровождение этих …переднежаберных брюхоногих моллюсков из семейства иглянок… Этих …влюблённых!

…Бриз пишет рыбьим пером, похожим на совиное, очередную историю любви. Быть может, однажды он напишет и твою… Как знать.

Мелководье

Рыхловязанное, некрашеной овечьей шерсти тёплое одеяло мелководья полно жизни и радости, ребячьей возни мальков. Даже там, где на первый взгляд чисто и пусто, кипит-таки работа, – крошечные, игрушечные рыбки трудятся вырасти скорее, дабы отсрочить участь попасться кому-то на колкий зубок.

А охотников на то много… И горе-охотников не счесть. Тех, что не от голодной неминучей гибели, но от праздности и недомыслия губят всё, что видится и движется. Не ими ли брошена на дно раколовка? Похожая на клетку для большого попугая, стала она последним пристанищем единственного на всю округу каменного краба5. Не не дотянул он до экватора своей единственной в судьбе семилетки. Позарился на кусок порченого мяса втрое больше себя самого, и это при изобилии всегда свежих морепродуктов и умелой стряпухи-природы на собственной кухне.

На каменной гряде неподалёку тревожится оставшаяся на хозяйстве мадам рапана6. Извелась вся, не пьёт не ест, ибо ожидает пропавшего с намедни супруга. Был бы рядышком, постукивая нежно раковиной об раковину переговаривались бы оне, сокрушаясь об судьбе краба, а вместо того приходится ей беспокоиться, – не застрял ли супруг где промеж камней, не снесло ли его течением на долгие дни пути назад7, не потешилась ли с ним рыбья стая, а то и вовсе – не оторвала ли его насильно от камня чья-то проворная рука, да злая воля, и не оставила ли после погибать вдали от родного берега, на недосягаемой суше. Ибо им если там и побывать, – только подарком «На память о море» или в беспамятстве, сбрызнутыми лимонным соком. Ведь они – «всего лишь» рапаны, мягкотелые моллюски с верным сердцем, скроенным из вены8, крепкой раковиной и чистой, как морская вода, душой. Правда, вот, – только там и тогда, когда её не тревожат посторонние.

Кстати же, в море у всех особые, отличные от прочих отношения друг с другом. Камни на дне и те не беспристрастны, неравнодушны и не безучастны. Бывают такие персонажи, – любо-дорого, глаз не оторвать. Один валун, к примеру, встряхивает казацким чубом водорослей, другой, женского полу, поправляет рюши падины9 на груди… Как не заметить сего обоюдного кокетства? Как уберечься от того, чтобы не попытаться досмотреть до конца – чем там у них всё закончится, да и сделается ли это когда-либо…

Рыхловязанное, некрашеной овечьей шерсти тёплое одеяло мелководья полно жизни до поры, пока не окажется оно вытоптанным без жалости, а кем, – догадаться немудрено.

Из глубины на мелководье…

Мелководье было похоже на дно самодельного аквариума, чьё засыпанное галькой дно облюбовали рыбы. Вытоптанное отдыхающими, оно не успевало зарастать, и рыбы, в отместку за испорченный вид, сновали подле лишённых глаз и осторожности ног, в надежде ущипнуть за раскачивающиеся в такт движению воды, волоски. При отсутствии оных, рыбы довольствовались невидными глазу, вполне съедобными кусочками кожи.

Поутру вода была прозрачна и чиста, глубина манила к себе определённостью, не напускала мути, будто важности, открывала взгляду дно, словно душу…

Ну и ведёшься, наивный,позабыв про тех, кого оставил метаться в волнении об тебе на берегу.

И глубина уж не рада, что подействовали её бесхитростные, в общем, чары и посулы. И сбивает тебя волной да течением, а ты уж себе не принадлежишь, – идёшь всё дальше и дальше. Меняются стаи сопровождающих рыб, что бок о бок с тобой рассекают морские воды. Иные заглядывают в глаза, прочие считывают душу не глядя, и стремятся туда же, где возжелал оказаться и ты.

Выискивая неведомо что, ощупываешь внимательным взглядом дно и натыкаешься на удивлённый – краба. Вы замираете, оба. Глаза в глаза. Краб изумлён тобой, как явлением и выпускает рыбку из клешней, коей вознамерился было перекусить. Та, скоро сообразив, что поймала удачу «за хвост», примыкает к стайке , от коей отбилась, засмотревшись на другую рыбу, краб же… Боком-боком забирается поскорее под камень. Он не трус, этот краб, но даже крабу известна пословица о том, что бережёного…10

Уразумев вдруг, сколь неуместно моё появление именно здесь и теперь, разворачиваюсь и гребу к берегу. По дороге встречаю рыбку с порванной рыбаком губой. Она кривится, обиженная, но заметив сочувствующий взгляд спешит успокоить, – моей вины в её увечье нет. Дабы я убедился в том, рыбка зовёт меня поглядеть, как некая рыба-мать кормит своих ребятишек. Я польщён доверием и сильно удивлён, – рыба не птица, но взаправду кормит своих детишек. Взбаламучивая песчаный участок дна или встряхивая букетом водорослей, рыба указывает на съедобное, мешает малышне ухватить то, что негоже совать в рот, даже если это хрупкая скобка рыбьих губ.

Тут же неподалёку греется, будто ящерка, на камешке бычок. Обнаружив, что замечен, он прячется за плотной ширмой водорослей. Рапан, что попался ему под плавник, поторопился спрятать нежное своё тело подальше от греха…

Поспешил на берег и я, но не топтал, как прочие, мелководья, ибо знал уже что, за что и почему…

…Было так хорошо и славно на душе, но лишь до той поры, пока я не заметил военный вертолёт, что низко летел над водой. Было ли ребятам на его борту дело до жизни рыб, медуз или дельфинов. Всматривались ли они через иллюминаторы , пытаясь разглядеть что-то в толще воды.

Не знаю. Не уверен. Скорее всего они думали о доме. Заставляли себя не представлять, как ревут жёны по ночам и рвут наволочки на тонкие полоски, как враз постаревшие родители перестали узнавать себя в отражении оконных стёкол, подле которых стоят подолгу, в ожидании возвращения сына домой…

Страшно даже думать об этом, и совестно, ибо доподлинно известно, что этим ребятам есть дело до нас с вами. До тех, кто спит под тёплым одеялом, пьёт чай, когда только захочет и замечая птичку не ждёт от неё беды, а любуется ею, без опасения и страха.

И в радости, и в горе…

Там, где заканчивается береговая линия чаши моря, начинается её, личное, куда или по приглашению, или никак, ибо, хотя душа нараспашку, а повсегда заперто. Шагнёшь лишку, всего чуток, тут же ловишь на себе изумлённые взоры рыбьей братии, и соображаешь, что сделалось с тобою что-то не то, пытаешься отступить, отпрянуть, так тебя за плечи, за фалды гребка:

– К-куда!?! Назад! Нечто можно, непрошенным?

– Ды-к, я не нарочно… – пугаешься также, как в детстве боялся темноты коридора, – до немоты, до невозможности идти или вскрикнуть, будто прикладывал некто невидимый холодную ладонь к спине и держал там, покуда не позовут: «Ну, чего ты там встал, иди уже, не боись…экий ты…храбрец…»

А тут вроде и другое всё, а тоже самое.

– Врёшь про не нарочно… Что за надобность такая, совать свой нос в чужие дела?

– Ну, интересно, что там…

– Интересно – иди, смотри.

– Так страшно, темно.

– А коли пужаешься, сиди дома или барахтайся на мелководье, где наказано тебе пребывать судьбой, а сюда не суйся! Понятно тебе?

– Да…

– Ну и греби отсель. Сам-то сумеешь или подмогнуть?

– Не-не, спасибо, я сам.

– Вот и ладно, бывай.

Ощутив едва, что отпущен и вроде даже прощён, дабы не показаться ещё более смешным, не торопишься назад, дышишь ровно, смотришь по сторонам, присматриваешься ко дну, а рыбёхи, что бывало сторонились, окружают стайками, щекочут и вопрошают на многие голоса:

– Ну, как там, ничего, вольно?

А ты ещё и важничаешь:

– Ничего, простор, глубина, по осени, как подрастёте немного, всё сами узнаете, там ваш дом, а я так – в гостях, куда посадили, чем угостили, тому и рад.

– Да слыхали мы, что желанный да званный ты у нас гость, только храбрости в тебе не по силам, горько было б морюшку, коли б не углядело оно за тобой, печалилось бы долго, горькими солёными слезами своими закапало бы и берег, и скалы, и небо само.

От взморья до моря почти что рядом, от отмели до глубины – рукой подать, от осуждения до суждения, – малость, пустяк, одно лишь чувство признательности, что до тех самых слёз, кой солоны и в радости, и в горе.

Под стёганным одеялом волн…

.

Под стёганным одеялом мелких волн, и под скрип сточенных о воду пеньков зубов стекающей в море скалы, кипит работа. Волна токает11 из солнечных лучей мохнатое, в залысинах мелкого песка дно, а кроме того – рыб, рыб, рыб, рыб, – что кружат, зависают огромными шарами у поверхности, переливаются элегантным алмазным блеском или зависнув над неким одиноким камнем поодиночке, прыснут когда смешком, ровно чихнут придонным песком, кой набрали перед тем, дабы при случае лучше смолчать.

Некие рыбы нюхают под хвостом друг у друга по-собачьи. Они же ловко управляются с косяком, меняясь друг с дружкой пастушьими повадками, дабы не растерялись по дороге, не попались на зубок той, настороже неподалёку рыбе, что поувесистее.

Рапаны притворяются камнями, коих много рядом на том же дне. И не то чтобы, следуют их примеру или примеряют стороннее степенное существование за собственную неторопливую жизнь, но всё же… Так спокойнее и больше шансов дожить до отпущенных им пятнадцати лет.

Краб спускается по отвесной стене, на самом виду, да не боком, как обыкновенно, но смело, открыто, по прямой. И чего это он так расхрабрился? Куда торопится? Старый рапан для него мальчишка12, небось успеет чего за его-то малую малость, которого другим и за больший век не суждено.

Бычок, испуганный направленным в его сторону взглядом, кинулся было с треугольника камня в подводный куст, по-лошадиному встряхивающий густой гривой, да разглядев движение руки, сходное не с мановением, но приветом, возвернулся к месту, на котором обретался перед тем, одарив притом полным благодарности взглядом.

Бледная с лица рыбка носится с лоскутом чёрного кружева солнца, коим то щеголяло накануне. Не от того ли она заметнее прочих, ибо хватило у неё стати13ухватить тот лоскуток, да не как постыдный трофей, но скромный знак сопричастности с общим делом бытности, что есть отличие тех, которые признают сосуществование единственно верной возможностью прожить свою долю. Каждый своё, созвучное прочим, пусть даже в малой его части.

НЕДЕЛЯ

Понедельник

Понедельник. В небесах разборки с самого утра. Гром и молнии, насылаемы Провидением, принуждают смертных не казать носа, покуда не будет велено или возможно.

Полное негодования, нахмуренное чело небес взглядывало на неровную, в мелкий зубчик, линию горизонта над морем. Шумно, цепляясь ножками за вощёный солнцем паркет, сдвинувши со своего места резной трон морёного дуба, принялось оно грозно выговаривать за небрежно оторванный листок дня.

Некто, безмолвно перенося упрёки, не сдержался и вскоре запричитал, зарыдал, да так тяжко, что от нешуточного его горя море покрылось не гусиною кожей, но больными кавернами.

Искренние слёзы повсегда горячи и безутешны, видать от того-то щёки прибрежного камня все в оспинах.

Ну и я-таки горяч да дерзок. Не сдержался, не смог стоять в стороне, кинулся в пучину морскую, принялся уговаривать каждого не ссорится, не терзать друг дружки по пустякам. Да коли когда что всерьёз, и тут надо держаться рядом, опорой быть, а не ставить подножки недоверием с распрями.

Пока суть да дело, ухватился я рукой за обрывок рыбацкой сети, вытащил на берег, отнёс подальше. Находил всякое, ходил не единожды, утомился при той работе, но чувствую – тепло на сердце делается, радостно.

Так вдруг оказалось – не только мне тепло, но само небо прояснилось в минуту, мигнуло солнечным зайчиком, отразившись от зеркального боку летучей рыбы. Гроза же… Вдруг ей не остановиться никак. Ну и пошла метать молнии в другие края, туда, где печалятся токмо об себе самих.

Только улыбнулся я солнышку, чую – трогает кто-то за плечо. То морской карась по прозвищу сарга звал отобедать. От угощения, впрочем, я отказался, но натешился всласть видом честной компании, налюбовался тому, как откусывают рыбы от большого клубка водорослей. Да с таким аппетитом! Не иначе – макароны по-флотски. Кушают и на меня оглядываются, улыбаются.

Килька, что проплывала мимо, – была б у неё слюна14, подавилась бы ею от разыгравшегося аппетита. Кинулась она в поисках закусить, не глядя почти, ну и перепутала медузу с животиной, гребневика15с аурелией16, хорошо – осеклась вовремя, отпрянула. Едва сама не попалась медузе на обед.

Понедельник. В небесах были разборки с самого утра, а к полудню так распогодилось, что лучше, кажется ещё и не бывало…

Вторник

Краб был похож на заправского картёжника. Он постукивал по столу камня невидимой колодой, перекусывал чем-то, лежащим перед ним, не вынимая изо рта веточки водоросли, но лишь сдвигая её в угол рта.

Казалось, то не краб, а повидавший на своём веку моряк, не знающий, – понимающий цену жизни и не жалующий трепачей. Он просыпался загодя тряски по рельсам на мостовой первого трамвая, ровно от корабельной качки и уже больше не мог заснуть. Впрочем, коли по чести, даже и не пытался, жалел времени на сон.

Недолго, но тщательно умывшись, стряхнув с усов остатки сна, он наводил порядок в своей холостяцкой комнатушке, «драил палубу», после чего шёл в кухню, где выпивал крепчайшей заварки чёрного чаю вприкуску с чёрным же хлебом и белым рафинадом, а потом выходил во двор.

Соседка по коммунальной квартире неизменно придиралась к его расточительности:

– Василий Семёнович, чего это вы всё рафинад покупаете? Песок дешевле!

На что наш моряк только хмурился, а коли женщина допекала его чересчур, взглядывал ей прямо в глаза и произносил единственную, на все времена фразу, не к месту, на первый взгляд, но тем не менее, приводившую соседку в ярость и немоту:

– Ну, конечно, кто знает про рыб больше, нежели не торговка с Привоза.

…Каменный краб17. Мы впервые повстречались под водой в нынешний вторник. И припомнилось мне, как гордился я в детстве тем, что ношу на шнурке из кожи розово-жёлтую его крупную бугристую правую клешню с коричневым ноготком, который звучно щёлкает при ходьбе. И не знал я доселе ничего о привычках и нраве каменного краба, да только встретившись с ним взглядом, понял – не пожал бы он мне руки, не счёл бы достойным, не списал бы на младость то невольное бездушие к судьбе его собрата.

Каменный краб. Вторник. Я становлюсь взрослее.

Среда

Среда пришла – неделя прошла

Пословица

Недоеденные рыбами медузы дрейфовали с мелководья в открытое море, надеясь на живительную силу природы и последующее собственное чудесное преображение, что обещало случиться не долее, чем через два-три дня18. Ну, а покуда следовало поберечься, сохранить хотя видимость своего облика, кой угадывался слегка в ломкой, облупившейся на ветру слюде поверхности воды.

Тем временем, некто швырял без счёта со дна плоские, неправильной формы, но всё одно совершенные жемчужины пузырьков воздуха. Ловко выброшенные прямо в горсть волны, они не спешили растаять, а долго ещё отражались из-под голодейки19моря в лунообразных серебряных зеркалах морских карасей.

Как ни взглянешь на рыбье царство, а там всё тоже – рыбы по все дни кто запросто, по домашнему – в пижамах, кто в купальниках на старинный манер, закрытые от подбородка до пят.

Малышня трусовата, следует за взрослыми, не гляди, что мальки, хватает ума не отходить далеко, а силёнок – не отставать. Сеголетки беспечны более прочих – играют мячом из водорослей, не заботит их то, что с трибун валунов за ними наблюдают рыбы позубастее и покрупнее.

Каменный краб20 и каменный окунь21, что ни день, что ни волна, – мерятся не силами, а «чей чорт22старше»23:

– Подвинься. – требует окунь краба и тот сдвигается в сторонку безропотно, не из робости, но из вежливости. – Как там тебя по батюшке? – ёрничает окунь.

– Каменный я. – хмурится краб. – Тёзки мы.

– Не ври! Ты – Ерёма!

– Не Ерёма, а Ерифиа!

– Без разницы! – упрямится окунь и вновь надвигается на краба, вынуждая его уступить ещё пядь почти бесконечной гряды, что тянется от скалы берега до той глубины, где морская вода меняет свой цвет.

Тем же утром среды, промежду сорокой и сойкой затеялась не то ссора, не то спор. Обе нацелились на обронённый кем-то кусок сдобы, но неряшливая спросонок сорока оказалась проворнее празднично наряженной сойки. И покуда та пеняла соседке её неубранным, небрежным видом, сорока невозмутимо лакомилась, отламывая по кусочку от ломтя, щурила глаз на восток, ибо привыкла совмещать пользу телесную с усладой для души.

Весь облик сороки говорил о том, что нет большой беды в её непреднамеренной неряшливости, почистить пёрышки – это всегда успеется, а вот булка того и гляди превратится в сухарик. Летай после, размачивай её в солёной воде. Невкусно, и не ровён час – чайки отберут.

Дятел, что по всё время присутствовал при том, занёс было барабанную палочку клюва над стволом дуба, да так и не решился опустить его, покуда не разрешиться дело промежду сойкой и сорокой. А когда то случиться, в который именно день и час выйдет срок тому спору, нам невдомёк. Одно понятно, что для пущей ясности стоит, пожалуй, обождать до четверга…

Четверг

Посвящается Олегу Новикову

Бывают дни, озарённые солнцем, или те, что проходят в беспамятстве и онемении горя. Но есть, к счастью, ещё и другие дни, согретые добротой. Мало кто подозревает, что одной только капли добра довольно для хорошего дня.

…Она обратилась ко мне с ласковой, испуганной немного улыбкой:

– Вы мне не поможете?

– Помогу. А что надо сделать? – с готовностью отозвался я, и она протянула ко мне руку. На её указательном пальце я заметил тёмное пятно. Приглядевшись внимательнее, я улыбнулся. Маленький краб крепко держался за палец девчушки и в крошечных его глазках не было ни тени страха, но одна лишь надежда, что всё закончится хорошо.

– Я отняла его у мальчишек. Они хотели отнести его в школу.

– Зачем?

– На урок биологии!

– В классе есть морской аквариум?

– Нет, мальчишки хотели получить «отлично» за экспонат для класса.

– Мда… Отметка в журнале, сантиметр чернил…и жизнь этого малыша… Несравнимо. Немыслимо… Но ты, ты храбрая девочка. Так чем я могу тебе помочь?

– Мне нужно отпустить его назад в море.

– Так отпускай!

– А здесь не слишком глубоко для него?

– Нет, здесь нормально, и много водорослей среди камней, ему будет где спрятаться и что пожевать.

Девчушка отпустила руку в волну и маленький краб спланировал на дно. Нам было хорошо видно, как он осмотрелся по-хозяйски, и выбрав себе уютный каменный грот с видом на сад из водорослей, отправился подремать.

У маленького краба был тяжёлый день, а у нас – удивительно добрый …четверг.

Пятница

Она вошла в воду прямо так, в чём была, оставив на берегу только туфельки. Лёгкие, ажурные, они казались сплетены из пены морской волны, что, заворожённая женской прелестью, навечно застыла у ног.

Волна бережно касалась её тела, а она лишь нежно улыбалась в ответ. Солёный гребень цвета Чёрного моря, грозно надвигавшийся издали, тушевался загодя неё, блекнул и таял, склонившись до безобидного, прозрачного до дна бриза.

Если бы было в тот час кому пренебречь правилами приличия и оглядеть её всю, то не остались бы незамеченными султанки24, что вились у ног, в ожидании шага и сдвинутого им камня, под которым непременно нашлось бы для них нечто привлекательное.

Однако она была так стройна, тонка, почти бестелесна, что морское дно не ощущало прикосновений её маленьких ног, и это отзывалось в нём некоторой обидой, из-за чего волна вскоре перестала чересчур сдерживать своё всегдашнее утреннее настроение.

Странным образом ощутив причину перемены к ней, женщина облюбовала себе камешек на дне, чем дала, наконец, рыбам пищу для суеты, а сама принялась рассматривать голыш со всех сторон. С одного его боку обнаружился начертанный тысячелетиями рисунок рыбы.

– Каменный окунь25… – прошептала женщина с лёгкой улыбкой, поглаживая камень по скоро теряющей лоск щеке. И чем меньше от моря оставалось на камне, тем труднее было угадать рисунок, а когда тот совершенно просох, то сделался одним из многих простых, пыльных солоноватых булыжников, коих не счесть и под ногами, и на многих сердцах.

– Нет! Так не годится! – рассердилась женщина сама на себя.

Немедля наклонилась она над водой и выпустила из рук камень заодно с той каменной рыбкой на волю. И…

– Э- э- э… – раздалось издали то ли пение волны, то ли нотка счастья, прозвучавшая в душе, как только рыбка вернулась на своё прежнее место.

Голыши, морские камушки, – яркие, причудливые, сияющие, – вне солёных волн неизбежно теряют они своё лицо, как человек, лишившийся Родины, навсегда теряет своё.

Суббота

Ящерка чуть толще спички метнулась из кустов и расположилась на широкой, почти горячей ступени лестницы, ведущей к морю. На удивление она не была пугливой, даже несмотря на едва отросший хвост26. Тот, кто наступил на него недели три назад, сделал это не нарочно, сослепу, после заката, ибо, провожая за море солнце невозможно оставаться зрячим. Нужно время, дабы привыкнуть обходится одной только луной.

На стоптанных, морщинистых от солёной воды ступнях прохожих налипла мелкая галька, похожая на сытные хлебные крошки. Их жаль стряхивать для удобства или даже ради ровного загара. Они словно напоминание о детстве, когда вернуться с прогулки домой, вывозившись в чём только возможно и даже не отряхнув с колен песок, означало оставить в прошлом ещё один удачный, весёлый день, наполненный играми со старыми навек друзьями.

На ящерку указывали детям и неловким взрослым, просили ступать осторожнее и вдругорядь не отдавить ей хвост. А маленькая ящерка нежилась под градом сыплющейся с ног гальки, как под дождём, глядела на всех доверчиво и даже позволяла себя погладить.

Сытая в этот день сорока, – от разомлевшей по жаре торговки ей перепало вдоволь переспевших слив и винограда, – тараща осоловелые навыкате глазищи, следила за ящеркой даже с некоторым умилением. Хотя в иной час не преминула бы попытаться ухватить ящерицу поперёк юркого тела.

Всякому нужен повод, дабы дозволить проявиться в себе хорошему, не дать ему пропасть втуне. И прохожему, и даже сороке.

Воскресенье

Воскресный вечер. Прежде, чем прикрыть за собой дверь горизонта, солнце, спрятавшись за прозрачной почти, не дающей разыграться воображению ширмой облаков, принялось натягивать на полные, жаркие свои бока чёрный ажур белья. Это вам не экрю27от Ливерса28, но заманчивее до дерзости, вызывающе даже.

Впрочем, солнце недолго дозволило любоваться своим изысканным неглиже29, менее, чем желалось воздыхателям, кои собираются обыкновенно поглазеть нА море закат, не считаясь с тем, что сразу, как только он канет в прошлое, добираться до ветхих избёнок, кои сдают дачникам на юге под видом благоустроенных квартир, придётся почти в полной темноте. Всполохи фосфорных спичек и сияние женских глаз в расчёт не идут, те освещают надежды и сердца, но не извилистые тропинки с побережья на гору.

Сменив собой солнце, луна появляется на небе крадучись, стесняясь будто. Так постепенно высвечиваются очертания фотографического снимка в ванночке с проявителем. Луна идёт вровень с выцветающим от жара вечерней зари небом. Белесые её брови поднимаются в такт неспешным волнам, тем только и выдавая в ней извечное изумление происходящему внизу, у неё на виду.

Тень загара, что ровно ложится на побережье, скоро сменяется сумраком, что сглаживает острые углы и несовершенства округи, которой хватает рассудка не придавать им значения. Округа не мирится с ними, это выдавало бы в ней недовольство, но принимает, как данность, с которой следует обращаться бережно, ибо всё для чего-то да и сгодится в свой срок.

Всю неделю, мучимые тяготами собственной жизни, мы надеемся на воскресенье, в течение которого выскажется недосказанное, сделается недоделанное, забывая о том, что этот день закончится, как и все прочие, едва успев начаться. Зори, утренняя и вечерняя, не одно ли это тоже, как изнанка бытия, которая не может быть плоше лицевой стороны. Не должна.

Малая часть большого мира

Это всего лишь малая часть из подсмотренного.

А сколь ещё, умышленно сокрытого

от человеческого глаза.

Ибо завистлив человек,

да чаще всего – себе во вред.

Автор

На фоне задника из новогодней мишуры водорослей, в свете софитов солнца актёрствует на пропитанных морской солью подмостках полупрозрачный, невеликий зверь гребневик30. Он представляется то медведем, то принимает образ рыцарского щита, но в любой из ипостасей сиятелен, прекрасен, ибо воодушевлён приливом и подводным течением. Но лишь до поры, покуда рыбы не заметят в нём некоего изъяна. И тут уж – только держись. Останется заместо его великолепия один только промокший от слёз лоскут.

На месте жаберной крышки каждой пятой сельди хорошо видна бляха городового.

– Разрешите… – без тени возражения, не меняя курса, рыба идёт в лоб, принуждая отстраниться и дать ей пройти.

И ведь не возмутится никто, мол, – что вам, в воде места мало, что ли, а почтут за честь проводить взглядом, пока вовсе не отгородится та рыба от прочих серой занавесью глубины.

Ну, а как скроется персона из виду, тут уж вновь примутся кавалеры за прежнее – увиваться за некой прелестницей, полной рыбьей стати. Она сама с ног до головы в серебре и поклонники в сияющих доспехах.... Те не дают ей проходу, а она брезгливо выпячивая окрашенную закатом перламутровую нижнюю губу, дозволяет-таки ухаживать за собой. И всё – не глядя ни на кого или свысока, что от небрежности, которую, подчас, просто спутать с чувством собственного достоинства.

И покуда она в разгаре, та рыбья игра, подставляя лоснящиеся спины солнцу, к берегу следуют один за другим дельфины. Далёкие от сантиментов, чувствительности и слащавого вздора, они глушат рыбу с разбором, окружают, собирают в котёл и выхватывают из него поочерёдно. Гребневики же, с извечной их страстью быть на виду, идут на закуску, как грибочки, что парят, распаренные густым соусом.

Испуганные мальки прячутся под моею тенью. Дельфин стрекочет прямо в моё ухо знакомую песнь, но я плююсь солёной водой через трубку и довольно внятно гужу:

– Мои! Не отдам!

– Ты их все съешь? – иронично ухмыляется дельфин.

– Не твоё дело. – грублю я ему и с сожалением гляжу на удаляющийся треугольник хвоста.

Как бы мне хотелось обнять дельфина, тронуть бережно полные щёки, провести ладонью по согнутому в крюк плавнику… Но не могу. Рыб я вижу чаще, они верны мне и моему ванильному сухарю, что доставляю по утрам на глубину в промасленной бумаге, дабы тот раньше времени не размок.

Это малая часть большого мира, в котором нам трудно ужиться даже с собой.

Подальше от греха…

Спускаясь на побережье по крутому склону однажды поутру, я не мог думать ни о чём, кроме как про то, что бьётся снизу мне навстречу сердце моря. И облизывая быстро сохнущие губы отмели, кой покрываются тонким слоем мелкой соли, улыбаются волны при мысли о первом, столь долгожданном объятии, когда, охватив нежно, прижмёт меня море к чистой своей груди, и безмолвно поверит все помыслы и тревоги, надежды и тайны… Так что не останется на моей душе ни занозы, ни пятнышка, один только покой и безмятежное счастие.

Впрочем тропинка, скользкая из-за проступающей после дождей глины, мешая предвкушению, то и дело одёргивала меня, подставляя либо гладкую ножку или вострый камешек, чем удерживала от расслабленных мечтаний, заставляя внимательно смотреть себе под ноги, дабы не завершилось моё путешествие к морю, едва ли начавшись.

Спустя некоторое время, сквозь заросли дубов и крымской сосны, уступом ниже, я расслышал голоса, судя по тону, один принадлежал мужчине, другой – мальчику. Они спорили о чём-то или ссорились, пользуясь прибрежной вольностию, ровно тет-а-тетом.

– Я не могу разобрать! – сердился дисконтом мальчик.

– Что ж ты такой неловкий… Да вон же она, вон! Склони голову пониже! – срывался на крик мужчина.

– Не вижу! – судя по звуку, топнул ногой ребёнок, и едва не упал, так как мужчина, не сдерживая досады, повторил опять:

– Да что ж это такое! Нелепый ты человек! Вот же он, гляди сюда, вот! Вот! Вот!

Приблизившись, я разглядел яркую, как неоновую свечу цвета лайма31или свежего салата, крошечную змейку. Мгновение назад их было две. Одна, наполовину затоптанная, придавленная мужскою туфлёю, замерла навечно в полупоклоне, а вторая, в ужасе от произошедшего, трепетала подле, не в силах ни вздохнуть, ни бросится наутёк.

С видом победителя мужчина вопил, чуть не прислонив багровое от возбуждения лицо к лицу мальчика:

– Теперь! Ты! Понял!? З-М-Е-Я!!!

Испуг ребёнка мужчина воспринял, как должное, а вот моё молчаливое неодобрение его рассердило:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.