Никита Семин
Контролер

Глава 1

Октябрь 1930 года

Иду по коридорам Бутырской тюрьмы. Кто бы знал, что так закончится мой разговор с товарищем Сталиным? Передо мной идет уполномоченный ОГПУ товарищ Фролов. Так он мне представился. Сзади следует надзиратель. Длинный коридоры из кирпича, потолки высокие, стук шагов эхом разносится вокруг. Пустовато тут.

Все молчат, что навевает тоску и безысходность. Хочется думать о хорошем, но сама атмосфера этого места словно стирает все позитивные эмоции и заставляет чувствовать себя виноватым. Априори. Просто потому, что ты здесь очутился.

Наконец мы останавливаемся перед дверью, на которой висит табличка с надписью: начальник следственной части, Попейчук В. Г. Фролов останавливается перед дверью и стучится. Оттуда доносится «войдите» и уполномоченный тут же распахивает дверь и машет мне рукой внутрь.

– Проходите, – добавляет он, увидев, что я не тороплюсь делать шаг.

Глубоко вздохнув, я все же зашел в кабинет. Просторная комната, один стол по центру сбоку. Напротив стола большой шкаф почти во всю стену. Окно зарешечено и прикрыто прозрачной шторой. Но есть и еще одна штора, гораздо более плотная, сейчас отдернутая в сторону. За столом сидит мужчина лет сорока, не особо высокий, в круглых очках и гладко выбритым лицом. В глаза бросается лысина, а уже после обращаешься внимание на цепкий взгляд «хищника». За спиной на стене висит два портрета – один товарища Сталина, а второй – какого-то мужика опять же в круглых очках, при довольно густых усах и с шикарной шевелюрой.

– Товарищ Огнев? – скрипучим голосом уточняет хозяин кабинета. И тут же указывает на стоящий перед столом табурет. – Присаживайтесь.

Я молча прохожу к указанному месту и сажусь. Дверь закрывается, оставляя нас наедине со следователем.

– Ну, я вас слушаю, – говорит Попейчук. – Что конкретно вы хотите узнать о нашей работе?

Его слова словно выводят меня из оцепенения, возвращая мыслями в кабинет товарища Сталина, и перед глазами встает наш разговор.

– Что вы имеете в виду, товарищ Огнев? – задает вопрос Иосиф Виссарионович.

Я пару минут собираюсь с мыслями и отвечаю.

– Когда я писал статью для журнала «За рубежом», мне нужны были сведения с промышленных предприятий – для сравнения, как дела идут в нашей стране, и что происходит в Америке. У меня дома с недавнего времени есть телефон, – тут генсек непроизвольно кивнул, подтверждая, что ему это известно, – с которого я звонил на заводы. И меня сильно удивляло, когда мне отвечали, что-либо не имеют информации, которую я прошу, так как они стали руководителем недавно. Либо же вели себя так, словно обязаны мне дать отчет, причем самый лучший. Люди БОЯЛИСЬ, – выделил я последнее слово.

– И к какому выводу вы пришли? – спросил Сталин, когда я замолчал.

– Тогда – ни к какому. Просто порадовался, что удалось получить материалы для статьи. Но вот недавно я участвовал в совещании по перспективам развития авиации в нашей стране. И там же узнал причину такого поведения людей, которых я обзванивал. По большинству предприятий идет «чистка». Ищут саботажников и контрреволюционеров. Это так?

– Допустим, – кивнул Сталин. – И что дальше?

– А дальше то, что под этим лозунгом ОГПУ хватает руководителей и главных инженеров предприятий. И если бы следствие велось, как положено – с поиском доказательств, расследованием тяжести вины и сбором неопровержимых улик, я бы не задал вам вопрос про МЕТОДЫ этого управления. Но мне сказали, что ничего подобного нет. Признания просто ВЫБИВАЮТ из людей. Кулаками. По доносу. И если это так, то…

– То что? – жестко спросил Иосиф Виссарионович. – Не тяните, товарищ Огнев, договаривайте.

– То ОГПУ не помогает стране искать врагов народа, а наносит ей огромный вред! Больше, чем смог бы любой саботажник или контрреволюционер!

Все. Слова сказаны. И они не понравились товарищу Сталину. Очень не понравились, по лицу его вижу. Все его благодушное настроение как ветром сдуло.

– Получается, по-вашему товарищ Огнев, всё ОГПУ – это вредительская организация? Предлагаете избавиться от нее? Так? И дать врагам народа жить спокойно? Пускай саботажники и дальше устраивают разгул, а контрреволюционеры распространяют свои идеи. Все правильно? Ведь они наносят ущерб нашей стране гораздо меньше! Это вы хотите мне сказать?

Нифига себе как вывернул мои слова Иосиф Виссарионович.

– Да нет же, – поспешно замотал я головой. – Я предлагаю не избавляться от ОГПУ, а проверить их методы работы. И устранить те вредительские приемы, что сейчас дискредитируют ОГПУ и по большому счету идут во вред в первую очередь нам всем, помогая настоящим врагам народа.

– Так поясните свою мысль более четко, – процедил товарищ Сталин. – Каким образом методы ОГПУ наносят вред?

Ну, Серега, пан или пропал!

– Первое – тем, что забирают людей просто из-за доноса. Не имея на руках серьезных улик. И ладно бы просто задерживали, чтобы изолировать человека на время следствия, и не дать ему сбежать, если он окажется настоящим врагом народа. Но ведь следующим шагом становится то, что человека заставляют признаться в том, что он мог и не совершать! Силой! Не собирая факты и улики, как это делает милиция. В итоге ОГПУ боятся не только враги народа, но и абсолютно честные и ответственные граждане нашей страны. Боятся и ненавидят.

Я сглотнул. В горле пересохло, но мысль свою еще и не закончил, поэтому продолжил, пока товарищ Сталин снова меня не перебил.

– Второе – в большинстве случаев, как я понял, под обвинение вредительства подпадает обычная ошибка человека. Мы же не механизм какой-то. Бывает, и забыть что-то можем. Тот же рабочий смену отпахал за станком, а перед уходом выключить его забыл. Или деталь уронил, она в механизм попала, а как другой заступил и включил станок, он сломался. Виноват рабочий, уронивший деталь? Безусловно. Но сделал ли он это нарочно? Вот здесь и нужно разбираться! Очень может быть, что он даже не заметил, как это произошло. Ошибся. А его уже к саботажникам причисляют и под расстрел. Разве так можно?

– Один получит наказание, другие впредь ответственнее будут, – заявил мрачно Сталин.

– Врать они будут! – не согласился я с ним. – Если у человека не будет права на ошибку, он будет бояться. Все мы ошибаемся. Этого не отменить. Но если люди будут знать, что за любую ошибку их могут под расстрел подвести, они из страха будут врать, когда ошибутся. И вот это-то и станет наносить огромный вред стране!

– Можете привести пример? – тут спросил Иосиф Виссарионович.

– Да легко! У нас вот станки на заводах появляются. Многие рабочие только учатся, как их эксплуатировать. Ошибки здесь неизбежны. И вот рабочий допустим в не правильной последовательности включил станок, из-за чего он задымился и перестал работать. Человек испугался, что его обвинят в саботаже, после чего заберет ОГПУ и отдаст под расстрел. И тогда он начинает врать! Что он может соврать? Да к примеру, что это электрик не правильно подключил станок. И тогда уже электрика, честного и ответственного работника, мастера своего дела, забирает ОГПУ. И если там все также будут «выбивать» показания, то честного гражданина ЗАСТАВЯТ признаться в том, что он не совершал. Как итог – минус хороший честный и ответственный работяга, а истинный виновник, кто по ошибке сломал станок, на свободе. Он вполне может быть ничему не научился, снова повторит свою ошибку и опять скинет ее на другого. Ведь один раз ему уже это сошло с рук. Его еще и похвалить могут, что выявил «саботажника и контрреволюционера»! И уже из просто ошибшегося человека он постепенно сам станет саботажником. Из-за своего не профессионализма и страха. Ведь никто его дополнительно обучать не будет, посчитав, что он и так уже обучен и компетентен. Другие люди тоже не слепые. Увидев, как их «товарищ» уходит от ответственности, при своих ошибках тоже начнут обвинять других. Как итог – на заводе останутся работать не самые обученные, а умеющие уверенно и убедительно врать. При этом завод качество своей продукции не повысит. Количество – может быть, но брак при таком подходе будет очень высоким. У людей, получающих продукцию завода, сложится мнение, что мы не умеем создавать качественные вещи. А если они еще и могут сравнить, как такой же продукт выполнен на иностранном предприятии, то у народа может сложиться ложное впечатление, что у иностранцев все лучше, а мы, извиняюсь за выражение, все рукожопые!

Товарищ Сталин всю мою довольно длинную речь молчал и не перебивал. А под конец задал всего один вопрос:

– И что вы предлагаете?

– Ввести «формулу»: ошибаться – можно, врать – нельзя! – а самого на этом моменте кольнуло воспоминание о Кате. И мельком подумал, что стоит все же ей сказать правду, что соврал тогда о своих отношениях с Женей. Конечно, снова вместе мы не будем, даже если Катя захочет этого, но очистить свою совесть необходимо. А то лицемерно требовать от других говорить правду, а самому лгать. Но сейчас не до Кати, поэтому я продолжил. – Если у человека будет право на ошибку, а из задержанных не будут выбивать показания, а станут разбираться, стараясь выявить истинного виновника происшествия, это пойдет лишь на пользу стране.

Я не знал, что будет дальше. Но, как и сказал отец, решил пойти «до конца», раз уж вообще затронул эту тему. И сейчас я узнаю, получилось ли у меня донести свою мысль до генерального секретаря, или же я окажусь в числе «контрреволюционеров». Иосиф Виссарионович молчал. Довольно долго. Даже трубку свою набивать начал, что говорило о его серьезной задумчивости. Наконец он заговорил.

– Пока что все строится на ваших предположениях, как работают следователи ОГПУ, так? – задал он мне неожиданный вопрос. – Я правильно понял, что это вам СКАЗАЛИ?

– Да, – осторожно кивнул я.

– А не думаете ли вы, что сами оказались в ситуации, когда из-за лжи другого человека, вы наговариваете на целую организацию?

Ответить на это мне было нечего. Со стороны-то именно так и выглядит. И товарищ Сталин понял это, удовлетворенно хмыкнув и сделав первую затяжку.

– Вот что, – выпустил он колечко дыма. – Вы отправитесь в Бутырскую тюрьму, – мое сердце пропустило удар, – посмотрите, как НА САМОМ ДЕЛЕ работает ОГПУ, – после этих слов я еле удержал облегченный выдох, – а уже после мы снова вернемся к этому разговору.

Вот так я и очутился в кабинете Попейчука.

– Так что вас интересует, товарищ Огнев? – перефразировал свой вопрос начальник следственной части, видя, что я молчу.

Я окончательно собрался с мыслями, сбросив с себя накатившее от здешней атмосферы оцепенение, и ответил.

– Я хотел бы видеть, как вы проводите задержание, в каких условиях потом содержится задержанный гражданин, как проводится следствие. Все этапы. В какой момент и на каком основании следствие считается завершенным и какой приговор в каких случаях выносится.

– Хорошо. Тогда мы прикрепим к вам сотрудника на это время. Он заедет за вами, когда будет следующее задержание. Еще что-то?

– Пока на этом все.

После чего Попейчук попрощался со мной, даже не назвав своего имени. Ну и ладно, позже сам узнаю. Теперь же нужно смотреть «в оба глаза». Похоже, следователь в курсе, для чего меня отправили, и вполне может начать действовать не так, как привык, а соблюдая хоть какую-то видимость закона. Уже чтобы я не доложил о нем что-то нехорошее товарищу Сталину. А мне нужна реальная картина. С такими мыслями я и вернулся домой.

***

Давно уже у Сталина не было чувства, что его нагло обманывают. Стремятся урвать что-то ради себя – это он понимал. Пытаются подставить другого – тоже не ново. Но вот цинично врут, творя за спиной все что заблагорассудится – такого в последнее время не было. Так он думал. Но если Огнев прав… А ведь какие отчеты ему Менжинский приносит! Их почитать, так враги народа только и ждут, когда ты ослабишь хватку. Зато он – борется с ними аки лев. И Сталин верил. Свежо еще было в памяти недавнее предательство собственного секретаря, да переход в оппозицию старого товарища. Да и как не поверить, когда сам еще до гражданской войны пользовался любой возможностью, чтобы сковырнуть проклятую дворянскую власть!

И вот – ему в лицо говорят, что ближайшие соратники и подчиненные настолько старательно ищут заговоры и борются с саботажем, что в своем рвении перешли все границы, даже банальной логики. Нет, Сталин помнил «шахтинское дело». Тогда пришлось воспользоваться такими методами, чтобы выпнуть иностранцев из советской промышленности. Свою миссию они выполнили, а уходить «по-хорошему» не хотели. Но это была разовая акция!

Нет, не зря он мальчишку к себе приблизил. Именно ведь для такого он и «поднимал» Огнева, ограждая его от других партийцев. Чтобы он в лицо не боялся сказать, какие проблемы есть в стране. Для того и в ЦКК протащил. Правда парень что-то не спешит проверять членов партии. Но ведь и повода у него не было? А вот если подтолкнуть…

– Посмотрим, что он там в ОГПУ найдет, – решил Иосиф Виссарионович. – Если покажет себя и шею не свернет, тогда можно и напомнить ему, что не просто так он удостоверение члена контрольной комиссии носит.

Придя к такому выводу, генеральный секретарь выбил прогоревший табак из трубки и продолжил разбирать накопившиеся отчеты. Руку на пульсе следует держать постоянно!

Глава 2

Октябрь 1930 года

– Сереж, – крикнула мама из коридора, пока я умывался. – Тут к тебе пришли!

– Я сейчас!

Быстро ополаскиваю голову и тут же вытираю ее полотенцем. Нормально помоюсь позже, когда Семен Игоревич общедомовую котельную раскочегарит. Тогда уж и в трубах вода горячая будет, но лишь вечером. Вот так, с полотенцем в руках, я и встретился с Катей. Именно она пришла к нам этим ранним утром.

– Сереж, – тихим голосом начала девушка. – Мы можем поговорить?

После разговора со Сталиным я сам хотел с ней встретиться, поэтому молча кивнул. Она облегченно выдохнула и стала разуваться. Родители о чем-то разговаривали на кухне, а я пригласил Катю к себе в комнату. Та зашла и растерянно огляделась. После чего аккуратно присела на край моей кровати.

– Сережа… я хотела извиниться…

Я вздохнул, чувствуя себя сволочью. «Ошибаться – можно, врать – нельзя», гремело в моей голове. Так я сказал товарищу Сталину. И раз уж я настаивал на применении этой формулировки, нужно и самому соответствовать.

– Я тоже хочу… извиниться, – выдавил я из себя.

Признавать ошибки тяжело. Признаваться во лжи – еще сложнее. Но если уж я что-то решал, то потом всегда шло действие.

– Кать, – начал я, – я тебе соврал.

Девушка удивленно посмотрела на меня.

– У меня с Женей… было, – вот все и сказано. – У нас не было любви. Да и сейчас нет. Но я чувствую свою вину, что тогда соврал тебе.

– Часто? – тихо спросила девушка.

– Пару раз. Скажу лишь, что когда я начал за тобой ухаживать, эти отношения прекратились. Остались чисто деловые, тут я тебе не врал.

– Почему ты соврал? – прошептала Катя.

– Боялся, что ты начнешь меня обвинять. Начнешь высказывать мне претензии.

– А сейчас не боишься? – подняла она свой взгляд.

– Не боюсь. У нас все равно теперь ничего не будет.

– Почему?! – вскинулась девушка. – Я могу простить!..

– Что? – перебил я ее, хмыкнув. – Я тебе не изменял. Так что ты собралась прощать?

– Ложь, – чуть подумав, сказала Катя.

Я помолчал.

– Может и простишь. Вот только – скажи честно, ты и правда ЗНАЛА о том, что было между мной и Женей?

– Нет.

Короткий ответ, но как много он мне сказал.

– Вот поэтому у нас и не может быть будущего, – девушка с удивлением посмотрела на меня. – Ты попыталась меня обмануть. Попыталась манипулировать мной и играть на наших отношениях. Для меня это не приемлемо. Поэтому Кать, давай останемся друзьями.

Глаза Кати покраснели. Она с трудом сдерживала слезы. Но для меня все было кончено. Да, я был неправ, когда соврал ей. Но девушка, способная на манипуляции, мне точно не нужна.

– Я… больше не буду так поступать, – прошептала она, еле сдерживая слезы. – Обещаю!

– Может быть. Но я не хочу жить, постоянно думая, что ты СПОСОБНА на это.

Катя ничего не ответила. Лишь посидела еще минуту и ушла. Больше она ко мне не приходила.

Работу по перевозкам я был вынужден передать Жене. Просто так получилось, что Попейчук прислал своего человека как раз в тот день, когда я собирался заняться этим поручением товарища Сталина. Он-то с меня его не снимал. Раз сказано – довести до конца, кровь из носу должен это сделать! А тут наложилось – и звонок от Попейчука, и мое желание разобраться в этом вопросе – насколько Поликарпов был прав или сгущал краски, и почти ежедневные напоминания Васюриной, что ей нужно «дело». Благо ничего сложного там не было. Прийти, объяснить, как нужно проводить загрузку товара в ящики и заполнять сопроводительный документ. Ну и о пломбах не забыть. После чего проверить – в каком виде дошел продукт. Все это я смог Жене и по телефону объяснить. А через час после этого разговора за мной прибыли.

– Агент первого разряда, Лагушкин, – представился молодой парень лет двадцати пяти. Рыжий, конопатый, ладони как лопаты. Про такого веришь – мог «дедушку убить», чисто одним ударом кулака по голове. – Мне сказано, вы приставлены наблюдателем.

– Все верно, – кивнул я, мысленно поморщившись.

Ну вот, моя деятельность ни для кого не секрет. Наверное, ничего противозаконного я не увижу. Может, это и к лучшему?

– И еще вот, сказано – передать, – протянул он мне какие-то корочки.

Я с удивлением взял протянутый документ и прочитал его. «Сотрудник особых поручений» – было вписано в графе должность и моя фамилия. Следом Лагушкин протянул мне бумагу, в которой было написано о присвоении мне временно полномочий сотрудника ОГПУ, но с прямым подчинением товарищу Сталину. Из-под юрисдикции главы ОГПУ меня эта бумажка вывела, при этом наделив правом вникать в дела структуры. Вообще отлично!

Только после этого мы спустились вниз и сели в автомобиль. Машина была рассчитана на четыре человека, и в ней нас ждал водитель. Меня усадили на переднее сидение, а сам Лагушкин уселся сзади. Думаю, подозреваемый, на чье задержание мы едем, сядет рядом с ним.

Так и получилось. Проехав полгорода, мы остановились около трехэтажного дома, бывшего доходника, и я вместе с агентом поднялся на второй этаж. Парень уверенно забарабанил в дверь, сверившись с бумажкой, которая лежала в его нагрудном кармане.

– Кто там? – раздался испуганный детский голосок.

– Откройте, ОГПУ! – напористо сказал Лагушкин.

С той стороны ойкнули, и я услышал топот детских ног. Через пару минут дверь открылась и на нас посмотрела испуганная женщина лет сорока.

– Смолин Петр Фомич здесь проживает? – не дай ей и рта раскрыть Лагушкин.

– З-здесь, – запнувшись, кивнула женщина.

– Где он?

– Так… на работе, – со страхом в голосе прошептала она.

Лагушкин видимо ей не поверил и уверенно зашел в квартиру, отодвинув женщину плечом. За ней стоял мальчик лет семи, в глазах испуг, судорожно мнет в руках какой-то листок. Присмотревшись, я понял, что когда-то это был «самолетик».

Смолин нашелся в квартире. Прятался в шкафу. Лагушкин нашел его, бесцеремонно обшаривая весь дом, а когда нашел – вытащил и заломил ему руки за спину.

– Вы задержаны, – заявил он ему и потянул на выход.

– За что? – только и сумел пропищать от боли в конечностях мужчина.

На фоне ОГПУшника он сам выглядел ребенком – не высокого роста, даже ниже меня, интеллигентное лицо, впалая грудь.

– За распространение контрреволюционных идей, – веско заявил Лагушкин и, больше не слушая мужика, потащил его на выход.

Я пока не вмешивался, лишь молча записал себе в чистую тетрадь, что никакого документа, где было бы написано – по какой статье и на каком основании проведено задержание, у сотрудника ОГПУ не было. Или было, но он ее не предъявил, несмотря на просьбу задержанного.

Приехали мы в Бутырскую тюрьму. На всем пути Смолин трясся от страха. Его колотила нервная дрожь, а взгляд метался от Лагушкина ко мне, а после на водителя. Он даже попытался заговорить со мной, но получил тычок от агента в бок и больше попыток начать диалог не делал.

В тюрьме мы дошли до кабинета, на котором висела табличка «Уполномоченный Егоров С. С.» Постучавшись, Лагушкин получил разрешение на вход, и буквально втолкнул задержанного внутрь.

Потом зашел сам и лишь за ним внутрь попал я.

Уполномоченный, мужчина лет тридцати, блондин, довольно крепко сложен, посмотрел на меня удивленно. Его взгляд меня порадовал – значит не «постанова» сейчас будет, а я увижу, как реально работают в ОГПУ.

– Распоряжение товарища Попейчука, – ответил на немое удивление Егорова Лагушкин, после чего отошел к двери, перегородив выход, и замер как статуя.

Я прошел к окну и встал к нему спиной, достав свою тетрадь. Кроме стула, на котором сидел сам уполномоченный, и одного табурета для задержанного, больше мест для сидения не было.

Хмыкнув, Егоров указал Смолину на табурет.

– Садитесь, гражданин.

О как! Интересное обращение. Смотрим дальше. Смолин на гнущихся ногах дошел до табурета, как-то беспомощно оглянулся в поисках поддержки и все же сел.

– Итак, Смолин Петр Фомич? – открыв взятую с угла стола папку, уточнил уполномоченный.

– Д-д-да, – испуганный кивок. – Эт-то я.

– Вы работали бухгалтером на заводе «Моторист», занимающегося выпуском моторов для автомобильной промышленности, так?

– П-почему работал? – затрясся мужик.

Егоров молча ждал, пока тот ответит на вопрос.

– Н-ну, я там работаю, да, – под томительным молчанием следователя, кивнул Смолин.

– Когда и как вы вступили в сговор с гражданином Лопухиным?

– К-как-кой сговор? – дал петуха мужик.

– По созданию новой партии, – как само собой разумеющееся заявил Егоров. – Промышленная партия. Вот тут у меня и ваш устав есть, – потряс листком, извлеченным из папки, мужчина. – Ваш бывший директор, гражданин Лопухин, во всем сознался. Про создание новой партии, которая должна была очернять идеи коммунизма и роль руководящей партии в этом деле. Вы собирались набрать сторонников из числа рабочих, пообещав им улучшение труда, которое и так обязаны были делать, а после – через профсоюз подбить их на бунт. На лицо контрреволюционная деятельность. Скажете, не было такого?

– Не было! – вскинулся мужик. – Чем хотите клянусь, никогда ничего такого не делал и даже не слышал!

Лагушкин возле двери нахмурился и сделал шаг в сторону Смолина, бросив взгляд на следователя. Тот отрицательно покачал головой, и парень вернулся обратно. Ну точно цербер какой!

– Если это так, почему же гражданин Лопухин пишет иное?

– Но Геннадий Степанович не мог ничего такого написать. Этого просто не было, – затрясся еще сильнее мужик.

– А вы почитайте, – достал очередной листок из папки следователь и протянул его Смолину.

Тот взял листок и вчитался. Через пару минут он поднял затравленный взгляд на Егорова.

– Это почерк Геннадия Степановича. Но это ложь! Я не знаю, почему он это написал. Но не было такого!

– А что было?

– Ну, зарплату задерживали, – ежась под взглядом мужчины, сказал Смолин. – Так не собственному желанию! Металл-то нужно закупать, а на что? Нам выделили определенную сумму, и крутись, как хочешь. Еще и план надо выполнять, а вы знаете, сколько брака идет? Больше половины выработки – брак! И сколько не штрафуй – не помогает. У нас же больше половины – только недавно свои деревни покинули. Ничего еще не умеют. Так еще и в профсоюзы жалуются на штрафы, те давить начинают. Мы в Госплан обращались, а там нам заявили, что не их проблема. Деньги выделены, металл мы получили, работайте. А как? Вот и приходилось из зарплат металл докупать, чтобы хотя бы в план уложиться. После уже рассчитывались конечно с рабочими, но ведь денег больше не становится. Снова металл нужен и брака меньше не стало! Не хотят учиться! Об этом мы говорили – что нужно курсы открывать, внедрять принудительное обучение.

– Через новую партию? – тут же спросил Егоров.

– Да какую партию? – чуть не взвыл Смолин.

– Промышленную, – невозмутимо ответил следователь. – Вот, гражданин Лопухин отмечает, что не верит в способность руководящей партии решить проблемы предприятия. Для чего и нужна новая партия.

«Эк он как свою линию гнет!» – удивился я.

– Да все решили бы, если бы не секретарь горкома Одинцов! Мы же и к нему ходили, объясняли ситуацию. А что толку-то?

– Поэтому, разочаровавшись в одном члене партии, решили свою создать?

– Да не хотели мы свою партию создавать! – чуть не плача в сердцах воскликнул Смолин.

Примерно в таком духе и шел допрос. Бухгалтер рассказывал о проблемах на заводе. Как пытались их решить. Почему не получалось. А уполномоченный давил на одну точку – что была попытка контрреволюции через создание новой партии.

Так продолжалось около часа, после чего Егоров зло поджал губы. Видимо это был какой-то условный сигнал для Лагушкина, так как стоило спокойно стоящему агенту увидеть выражение лица начальства, он тут же шагнул к сидящему мужику и одним ударом сбил того на пол. Простая оплеуха, но тому и ее хватило. Сразу пара зубов полетела по полу, а с губ Смолина потекла кровь. Егоров кинул на меня быстрый взгляд и досадливо поморщился. Я постарался сделать вид, что все нормально. Даже в тетрадь в этот момент ничего не писал. Специально, чтобы показать себя «деталью мебели», и тот расслабился. Похоже, получилось.

Мужика мне было жалко. Но главное сейчас – выявить методы ведения следствия. Если мне устроят театральное представление, то ничего я не увижу и не докажу. А того, что я заметил, уже достаточно, чтобы понять – Поликарпов не нагнетал. Так что стиснем зубы и смотрим дальше.

Усадив Петра Фомича обратно на табурет, Лагушкин вернулся к двери.

– Гражданин Смолин, поймите, – доверительно заговорил Егоров. – Мы все равно докопаемся до правды, как бы вы здесь не отпирались. Но если пойдете на сотрудничество, то вам грозит лишь от пяти до десяти лет. Если мы все узнаем сами – то расстрел. Так зачем упираться? Ведь это бессмысленно.

Мужик сидел и утирал кровавую юшку, размазывая по лицу сопли с кровью. Взгляд его уперся в пол.

– Ну чего вы молчите?! – гаркнул Егоров.

– Мне нечего больше добавить, – прошепелявил тихим и потухшим голосом мужик.

Уполномоченный с брезгливостью посмотрел на Смолина, после чего мотнул на него головой.

– Иван, уведи его.

Лагушкин снова отлип от дверей и вздернул мужика на ноги. После чего тычком повернул его к выходу.

– Вперед.

Я тоже покинул подоконник и хотел двинуться следом…

– Товарищ…

– Огнев.

– Товарищ Огнев, – остановил меня Егоров. – А вы по какому вопросу?

– Знакомлюсь с работой вашего ведомства. Ну и с делом заодно.

– Так разве не хотите ознакомиться с ним сейчас? – потряс он папочкой.

– Обязательно. Но сначала хочу увидеть, где содержатся задержанные, – ответил я. – Скоро вернусь.

С Лагушкиным мы дошли до коридора, вдоль которого были расположен ряд зарешеченных дверей. Камеры судя по размеру были общего типа. В одну из них и втолкнули бухгалтера. Там уже находилась пара человек, на них я тоже заметил синяки, да общий помятый вид. После этого мы вернулись в кабинет следователя.

– Видите, Сергей Федорович, – обратился ко мне Егоров, когда Лагушкин оставил нас наедине. – С кем приходится работать. Врут, как дышат. Им в лицо факты тычешь, а толку? Приходится иногда быть жестким.

Было видно, что он не понимал, как со мной себя вести, вот и пытался «прощупать». Да и похоже его вообще не предупредили обо мне. Но сейчас, пока я ходил с Лагушкиным, он наверняка сбегал до начальства и узнал, в каком я качестве здесь оказался.

– Понимаю, – кивнул я в ответ. – Покажите его дело?

– Да, конечно.

Ознакомившись с материалами, я сделал себе в тетрадь несколько пометок, что не осталось без внимания следователя. Но никак комментировать это он не стал. После чего мы попрощались, договорившись, что я буду присутствовать на допросе и других фигурантов дела, да и вердикт по Смолину чтобы без меня не выносили, и я покинул столь «приятное» заведение.

Вернувшись домой, я испытал облегчение. Атмосфера тюрьмы и допроса навевала безысходность и тоску. Пусть я там и как наблюдатель, а все равно – ощущения самые мерзкие остались.

Вечером пришла Женя. Нахохлившаяся и недовольная. И с порога «наехала» на меня.

– Зачем ты даешь мне задание, с которым я не могу справиться?

Я аж рот открыл от удивления. Что там справляться-то? Я искренне думал, что добыть мне телефон для нее было в разы сложнее, чем провести простую проверку, как выполняется погрузка-разгрузка. О чем ее и спросил.

– Да меня туда даже не пустили! – возмущению Жени не было предела. – Сказали: а кто ты девочка? А что я им отвечу? Что твоя помощница? Так от меня тут же бумагу потребовали! Естественно, что предъявить я им ничего не смогла. Только опозорилась!

Мне ответить на это было нечего. И правда, почему я не подумал, что Женю могут попросить предъявить документ, что она имеет право там вообще находиться? Меня вот подобными корочками снабдили по самое «не балуй». Даже вот, не забыли новое удостоверение выдать для новой задачи. И что мне теперь делать? С таким же вопросом на лице на меня смотрела Женя. Пора мне определиться – послать ее окончательно, или все же довериться чуть больше.

Глава 3

Октябрь – начало ноября 1930 года

– Ну чего молчишь? – не выдержала девушка. – Какой ты руководитель, если даже о такой мелочи подумать не можешь?

Я же в этот момент как раз размышлял, как мне организовать для Жени допуск. Но стоило мне услышать ее тон и слова, как все желание и дальше работать с девушкой у меня пропало. Уже не первый «звоночек» для меня, что с ней работать не стоит.

– Такой, которому не нужна столь дерзкая и наглая подчиненная, – огрызнулся я в ответ. – Спасибо, больше твоя помощь не требуется.

– Что? – не поверила Васюрина. – Но у нас же договор!

– О чем?

– Я выполняю твое «невыполнимое» задание, а ты в ответ даешь мне возможность проявить себя. Я свою часть честно выполнила!

– И тебя упомянули в популярном журнале, как соавтора статьи, – заметил я. – Но это не дает тебе права разговаривать со мной в таком тоне.

– Ну прости, – тут же сменила она свое поведение. – Этого больше не повторится. Но пойми меня – я прихожу такая, уверенная в себе, что сейчас смогу помочь в важном задании, а меня, как несмышленую девчонку пинком под зад! И из-за чего? Потому что ты забыл даже простейшую бумажку, что я твое доверительное лицо, написать! Конечно мне очень обидно. Комсорг целого института – а смотрели как на пустое место!

С одной стороны она права. Моя ошибка. Но с другой… Я поставил себя на ее место. Вот стал бы я так тому же товарищу Сталину заявлять? Обвинять его в чем-то? Верится с трудом. И если бы у Жени было ко мне уважение, она тоже не повела бы себя так. Поэтому…

– Да, я ошибся, – Женя довольно улыбнулась, услышав эти мои слова. – Особенно, когда поверил, что у нас могут быть спокойные ДОВЕРИТЕЛЬНЫЕ рабочие отношения. Увы, ты показала, как ты ко мне относишься.

– Сереж, ты чего? – напряглась Васюрина, почувствовал холод в моих словах и куда я клоню.

– Все, Жень. Тебя упомянули в статье. Причем, как соавтора, что можно было посчитать даже авансом. Все же ты для статьи не написала ни строчки – только отсортировала материал, какой я просил. Это – достаточная плата за твою помощь с телефоном. Ты правильно тогда заметила, мне гораздо проще было бы обратиться к товарищу Сталину. Он бы мне не отказал. На этом наше сотрудничество закончено.

Женя с возмущением и негодованием смотрела на меня.

– Ах так? – вскинулась она. – Ну и ладно! Еще посмотрим, как ты запоешь, когда у тебя закончится твоя «белая полоса». Приползешь, будешь просить о помощи – фига тебе!

И развернувшись, она выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью.

Я стоял посреди комнаты и думал, правильно ли я поступил? Так-то девушка соблюдала наше соглашение. Но учитывая ее поведение, и особенно последнюю реплику – в будущем от нее будут только проблемы. Факт. Такая и подставить может. Не раз же об этом думал.

Постаравшись выкинуть мысли о Жене из головы, я вернулся к текущим проблемам. А они на лицо – контроль погрузки я не провел, и что из этого получится, непонятно. Надо срочно исправлять ситуацию!

Уже на следующий день сразу после пар я отправился на предприятие, указанное в списке Иосифа Виссарионовича. Как и говорила Женя, пускать меня туда не хотели. Лишь удостоверение члена ЦКК помогло. После чего меня «обрадовали» тем, что вся продукция уже погружена и отправлена адресату.

– Ну хоть адрес, куда вы ее отправили, вы дать можете? – раздраженно спросил я.

– Это можем, – кивнул мне директор.

Хоть в моем документе я упор делал на колхозы, первым предприятием в списке товарища Сталина значился завод по производству деталей для станков. Вот директор завода и дал мне целый список адресов – оказывается, отгрузка производилась сразу на несколько других предприятий и даже в машинно-тракторные станции.

Покряхтев, отправился по ближайшим адресам. Там вновь понадобилось мое удостоверение члена ЦКК. Смотрю, все больше порядка становится на местах. Уже каждому встречному узнать ничего не светит, корочка нужна.

Мне показали сами ящики, сорванные пломбы, отметки в ведомости приема продукции. Вроде все как положено. Сами детали тоже показали. Уже парочку успели в станки установить на замену.

Убедившись, что все идет-ка запланировано, я облегченно выдохнул.

До конца месяца ничего нового не произошло. Лагушкин приезжал за мной еще два раза. Один раз он меня не застал – я производил на проверку погрузки мяса в одном из колхозов. В обоих случаях мы ездили на допрос участников «контрреволюционной деятельности». Ее уже успели ОГПУшники окрестить между собой делом о «промпартии». Дополнительно я попросил дать мне материалы по предыдущим допросам. Хоть и с неохотой, это было видно по лицу Егорова, но мне их дали.

Все дела, особенно те, что были заведены до меня, объединяло одно – почти полное отсутствие описательной части. Она была, но очень краткая и не информативная. В ней не указывалось, по какому поводу возбуждено дело. Анонимка это была, или кто-то конкретно сделал донос. На каком основании вообще задержали человека. Только общая формулировка: по подозрению в контрреволюционной деятельности. Не было указания, как проверялись данные, получения как «со стороны», так и от обвиняемого. Проводилась ли вообще эта проверка. Просто запись: такой-то – такой-то задержан по подозрению. При допросе сознался (или нет). Следствие велось тем-то – тем-то. Это… у меня просто нет слов! Прав был Николай Николаевич, тут словно про закон и не слышали. А где конкретика? Как проверить – ложный донос был или нет? Оговорил себя человек, или реально его совесть замучила? Почему вообще он попал в поле зрения ОГПУ?!

Короче, чем больше я вникал в деятельность этой организации, тем больше у меня было вопросов, как у будущего юриста. А когда ко мне пришло осознание, что по вот таким бумажкам людей РАССТРЕЛИВАЮТ… У меня чуть волосы дыбом не встали.

Информация копилась, и смысла ждать следующего месяца я не видел. Только вот еще стоит разобраться с вопросом о своем «секретаре». Все же слова Сталина о том, что он может «помочь» в решении и этой проблемы я не забыл. А показаться совсем уж беспомощным даже в возможности подбора кадров перед человеком, который с этого начинал – хреновая «рекомендация». Но на кого я могу положиться в этом вопросе? Проблема очень серьезная на самом деле. Уж точно не на Женю. Эта карьеристка под себя все подомнет, как это сделал сам Иосиф Виссарионович, получив контроль над подбором кадров в партию. Кто еще? Борис? Точно нет. Он – конструктор до мозга костей. Ему и у Поликарпова хорошо. Катя? Не лучший вариант вмешивать в рабочий процесс человека, у которого есть романтические чувства к тебе. По той же причине отпадает Люда. И из знакомых у меня остались… только однокурсники. Все. Как-то грустно.

Но других кандидатур все равно нет. Я считаю, что на этом посту должен быть человек, которого я хоть немного знаю. Слишком ответственная должность.

Вот так я и оказался перед Андреем Кондрашевым.

– Привет, есть разговор, – сказал я, стоя перед партой, за которой сидел Андрей.

Серьезный, в круглых очках брюнет. На первом курсе выдвигал свою кандидатуру на пост комсорга, но его тогда пододвинул более харизматичный Рябинцев. Но Андрей не расстроился, а продолжил работать. Половина инициатив по линии комсомола – его. К тому же отличник, на хорошем счету у преподавателей и очень ответственный человек. Его мне порекомендовал наш декан, когда я подошел к Александру Александровичу посоветоваться, к кому из одногруппников можно подойти с «интересным и перспективным предложением».

– Слушаю тебя, – поправил очки Андрей и внимательно посмотрел на меня.

– Наедине.

– Хорошо.

Мы вышли из аудитории и отошли подальше от студентов, остановившись в полупустом коридоре.

– Итак? – поторопил меня Андрей.

– Ты знаешь, что я выполняю поручения товарища Сталина? – спросил я в лоб.

– Слышал, – осторожно ответил он.

– Нагрузка у меня увеличилась. Многое не успеваю и даже иногда забываю. Это становится проблемой. Мне нужен секретарь. Согласен стать им? Пока – неофициально.

Да, «в лоб». Зато никакой недосказанности и неправильно понятых слов. Либо «да», либо «нет».

– Что я с этого получу? – через минуту размышлений, спросил Кондрашев.

Вот! Как проще с парнями.

– Если себя хорошо покажешь, тебя обязательно заметят. Товарищ Сталин следит, что я делаю. Кто в моем окружении. И мимо тебя точно не пройдет.

Говорил это «наобум», но вряд ли я далек от истины.

– Кроме этого ты получишь новые знакомства. Тебя станут узнавать, как моего секретаря. Мне приходится много взаимодействовать с директорами разных заводов. Будешь хорошо работать, даже после окончания нашего сотрудничества без работы не останешься.

– Что нужно делать? – почти сразу спросил Андрей.

– Да как и большинство секретарей, – пожал я плечами, – вести мой ежедневник. Что запланировано, что выполнено. Договариваться о встречах, планировать мой день. Напоминать, какие у меня задачи и какие встречи назначены.

– Как это выполнить? – продолжил допытываться Кондрашев.

И что характерно – никаких взбрыков, просто деловой подход. То, что я хотел от Жени!

– У меня дома есть телефон. В определенные часы ты можешь быть у меня. Понимаю, пока это не очень удобно, но как есть. О звонках и планах уведомлять меня в конце дня или утром перед парами. Также, утром, напоминать, какие встречи у меня назначены. Платить тебе пока я не смогу, – признался я, – но этот вопрос решаем. Опять же, запишешь его в планы и напомнишь, перед моим визитом к товарищу Сталину. Ну как? Согласен?

Андрей погрузился в размышления, но ненадолго. Уже через минуту он согласно кивнул, и мы пожали руки. Уф! Неужели я и правда нашел себе секретаря? Конечно, к Андрею еще предстоит присмотреться, однако я никогда не замечал за ним подлости по отношению к кому-либо в группе. Да и со мной он всегда общался ровно. Даже в моменты, когда меня хотели из комсомола исключить и даже на пару дней добились этого. Тогда Кондрашев все равно со мной здоровался и ни словом, ни делом не показал мне, что это решение повлияло на наше общение.

После пар мы уже вместе пошли ко мне домой. Показал ему, где я живу, продиктовал свой номер телефона и ввел в курс моих текущих дел. Заодно написал бумагу от руки, что Андрею можно оставлять письма для передачи мне или через него передавать устные сообщения. На случай, если кто-то придет, пока меня нет, и упрется рогом – мол только мне лично может передать и все тут.

Андрей остался сидеть у меня до вечера. Нужно было его еще с родителями познакомить, да за это время он набросал черновой план моего дня, заодно найдя «узкие места». Такие как внеплановый звонок от Егорова – надо как-то с ним согласовать время моего посещения Бутырской тюрьмы. Сразу записал, что необходимо созвониться с Кольцовым и Алкснисом – уточнить, когда я в следующий раз им понадоблюсь. Короче, Андрей тут же включился в работу. Вообще замечательно!

С появлением Андрея мой рабочий день устаканился. Пропало чувство, что я всегда не успеваю. И до начала ноября все вошло в накатанную колею. Пусть товарищ Сталин в этом месяце обещал меня не вызывать, но тут уже я сам собирался его навестить. Обсудить зарплату для Кондрашева, да рассказать о первых впечатлениях и выводах по методам работы ОГПУ. Ну и за ввод в жизнь новой системы перевозок отчитаться. Первые результаты уже есть и они радуют. Удалось «на горячем» поймать трех воров, вскрывших ящики во время транспортировки.

Родители отнеслись к Андрею спокойно-настороженно. Все-таки новый человек будет каждый день по полдня находится в доме. Однако с отцом он вскоре нашел общий язык, а маме просто было не до этого – надо за Настей следить, да попробуй наготовь еды для такой оравы с нынешними-то печками! Я всерьез задумался о том, где бы достать газовую плиту с баллоном, чтобы облегчить ее труд.

К товарищу Сталину я записался на прием второго ноября. Но до этого момента произошло еще одно событие, виновником которого являлась моя деятельность.

Тридцать первого октября, когда я вернулся из Бутырской тюрьмы, Андрей сообщил мне о звонке от Говорина. Я сначала даже не сразу вспомнил, что это фамилия отца Люды.

– И что он сказал? – спросил я Андрея.

– Просил встречи. Сказал, что это касается его просьбы и того, что вышло в итоге.

Я удивленно покрутил головой. Вышло в итоге? То есть, товарищ Сталин все же как-то применил те мои измышления по цензуре, которые забрал себе? Вроде и в этом месяце это было, а кажется, будто год прошел. Вообще у меня октябрь очень насыщенный на события выдался.

– Хорошо. Когда у меня там «окно» есть?

– У нас завтра нет последней пары, – посмотрел в мой ежедневник Андрей. – Если сразу к нему поедешь, можешь успеть. Потом у тебя посещение соболевского колхоза. Это в двух часах от Москвы на паровозе.

– Ага. Ну хорошо, попробую успеть, – протяжно выдохнул я.

Ехать особо не хотелось. Замотался я, надо бы выделить денек на отдых. Но интересно же, о чем мне Илья Романович скажет.

В доме Говориных меня уже ждали. Не иначе Андрей предупредил о моем визите. Илья Романович проводил меня к себе в кабинет, пару минут развлекал разговором «ни о чем», а когда заметил, что мне это не особо интересно, наконец перешел к делу.

– Я тут одну статью прочитал, – взял он со своего стола газету. – Скажи, ты что-то об этом слышал?

Я взял протянутую газету и вчитался в текст. Там говорилось о назначении Жданова Андрея Александровича на пост руководителя Главлита. Отмечались заслуги Жданова при работе в Нижегородском крайкоме партии, его содействии автомобильной промышленности в области. Также упоминалось, что Андрей Александрович уже имеет опыт работы в писательской отрасли – тут и его работа преподавателем политграмоты в РККА, и редакция газеты «Вестник коммунизма» в Тверской области, и заведование агитационно-пропагандистским отделом в Нижегородской тогда еще губернии. Короче, человека расписывали как профессионала, способного навести порядок в такой структуре, как Главное управление по делам литературы и издательства.

– Вижу, не слышал, – заметил мое выражение лица Илья Романович.

– И что? Разве это не хорошо? Погодите-ка, – вспомнил я наш последний разговор. – Получается, структура по цензуре уже существует? А вы мне говорили, что еще ничего не создано и только ожидается, что партия начнет вмешиваться в дела писателей! – я с возмущением посмотрел на прячущего глаза Говорина.

– Я не врал, когда сказал, что партия начала вмешиваться в дела писателей, – все же начал доказывать свою правоту Илья Романович. – Просто Главлит раньше занимался этим не системно. К тому же там люди сами не знают толком, на что обращать внимание, а что нужно зарубить и не допустить к печати.

– Но вы то мне говорили, что нужно создавать новый орган регулирования, – заметил я. – Про уже имеющийся даже не упомянули!

– Потому что в любой среде должна быть конкуренция, – упрямо заявил мужчина. – Монополия до добра не доводит. А я знал, как у нас власть любит монополии, вот и не стал тебе говорить о Главлите. Иначе бы ты даже думать не стал в этом направлении.

Понятно. Илья Романович же как-то заикался, что союз писателей – это серпентарий. И он похоже набрался там их «уловок и привычек» по манипулированию. Стало противно. Почему нельзя было прямо и честно все рассказать? А сейчас он чего от меня ждет? Примерно это я у него и спросил. На что получил обескураживший меня ответ.

– Ты можешь помочь мне вступить в эту организацию?

Глава 4

Ноябрь 1930 года

– И зачем мне это? – спросил я Илью Романовича. – Вы попытались меня обмануть. А когда не получилось, как вы хотели, просите вам помочь?

Илья Романович тяжело вздохнул, словно приходится объяснять прописные истины ребенку.

– За то, что ввел тебя в заблуждение, приношу свои извинения. А насчет того, зачем это тебе – тут все просто. Я буду тебе обязан. Лично. И вспомни тот наш разговор – если я буду состоять в такой организации, тебе будет проще влиять на нее, если у тебя появится такое желание. Да и ты сам сможешь без проблем издать свою книгу, если у тебя возникнет желание написать еще одну. Я ведь правильно понимаю, что к назначению Жданова ты не имеешь никакого отношения?

Я лишь машинально кивнул, задумавшись над его словами. Вот вроде он все и верно говорит. Но в который раз я сталкиваюсь с тем, что меня хотят использовать, часто «втемную», и даже не стесняются этого! Неужели со мной что-то не так, что я воспринимаю такие действия столь болезненно?

Обдумав эту мысль, я понял, что дело не в том, что меня «хотят использовать». Меня коробило, что это делали тайком, исподволь. Не прямо говорили: давай ты сделаешь для меня то, а я взамен – это. Хотя вот Илья Романович-то как раз почти в таком стиле и «работает» со мной. С той лишь оговоркой, что умолчал о Главлите. Ну и его «взамен» расплывчатое. Захочешь – получишь, не понадобиться – ну и ладно. И откуда у меня может быть уверенность, что он меня не «кинет», когда мне реально потребуется от него помощь на этом посту? Снова все упирается в вопрос доверия! Как я сейчас понимаю товарища Сталина. И даже зауважал его еще больше. Возле него-то подобных «Говориных» и «Жень» крутится на порядок больше. И ему приходится им поручать дела, потому что кто-то все равно должен их выполнять.

И вот что мне делать? Принять его предложение или послать? Эх, как просто и легко было, когда я был младше и не имел тех возможностей, что сейчас. Ко мне никто и не обращался с подобными просьбами, воспринимая как положено – обычным подростком.

– Я подумаю, – так и не смог я дать четкого ответа.

– Как долго? – нахмурился Илья Романович. – Я готов подождать, но хотелось бы конкретики.

– Два дня, – сказал я.

Как раз встречусь с товарищем Сталиным, если не забуду, спрошу и про этого Жданова. Нужны ли ему помощники из писательской среды. А то может там уже все решено, а тут я – с предложением взять в эту структуру Илью Романовича.

Мужчина кивнул, после чего мы попрощались. Мне еще в колхоз ехать надо, время итак поджимало.

Так как к товарищу Сталину на прием я записался сам, то и Савинков за мной не заезжал. Но мне до Кремля и идти – всего ничего. Еще бы не университет, в котором пришлось отучиться полдня. Но ничего, еще два года осталось и уже в тридцать втором году получу диплом! Однако успел я к назначенному времени вовремя.

Иосиф Виссарионович встретил меня как обычно, сидя за столом с кипой документов перед ним. Я его в этом кабинете уже другим и не представляю.

– Здравствуйте, товарищ Огнев. Что-то случилось?

– Хотел отчитаться об уже проведенной работе. Есть кое-какие моменты, что желательно рассказать сразу.

– Вот как? Что ж, я вас слушаю.

Сталин откинулся на спинку стула и достал свою трубку. Похоже, ничего хорошего от моего отчета он не ждет. Или у меня мнительность разыгралась?

– Начну с перевозок, – решил я порадовать для начала Иосифа Виссарионовича. – По вашему списку мной проверено семнадцать маршрутов. Какие выводы можно сделать предварительно: скорость доставки увеличилась в среднем на десять-пятнадцать процентов. При более длительных маршрутах, где предполагается частая перекладка груза с одного транспорта на другой, скорость доставки должна увеличиться еще на какой-то процент – тут будет зависеть от маршрута и частоты смены транспорта.

Товарищ Сталин довольно кивнул, и принялся разжигать трубку.

– При перевозке было три случая попыток кражи. Во всех трех случаях воры пойманы по горячим следам буквально в течение суток. В одном из них был вооруженный грабеж с запугиванием. Как выяснила милиция – уже не в первый раз грабители такое практикуют. Вот только раньше скрыть пропажу части продукции перевозчику было легко, а сейчас – невозможно. Вот он и оказался меж двух огней: или продолжить покрывать грабителей, которые были с ним из одной деревни и угрожали расправой над его семьей, и самому сесть в тюрьму. Или же сдать их, надеясь, что наша милиция сработает быстро. Он выбрал второй вариант. В остальных случаях был сговор воров с перевозчиком. Попытались просто перерезать веревки, не трогая пломбу, а затем завязать разрезанную часть и списать на нерадивость проводивших укладку груза. Не получилось.

Я прервался, ожидая каких-либо комментариев со стороны Иосифа Виссарионовича. Но он пока молчал, лишь трубкой попыхивал. Тогда я перешел к другой, уже не столь радужной и оптимистичной теме.

– Начал работать с сотрудниками ОГПУ в качестве наблюдателя. Тут порадовать мне вас нечем.

– Вот как? – сделал вид, что удивился, товарищ Сталин. – Ну так вы не радовать меня туда отправились, а узнать, как ведутся дела. Так что не стесняйтесь, товарищ Огнев, продолжайте.

– Выводы пока делать рано, только промежуточные, – медленно начал я. – Однако и они говорят о том, что сотрудники ОГПУ – не компетентны в качестве следователей. Как аппарат принуждения или запугивания – да, они работают на «отлично». Но вот как таковых расследований они не ведут. Я поднял материалы по ранее возбужденным делам и даже не понял, за что и на каком основании задерживаются люди. Точнее, за что – это есть. Как под копирку. Либо контрреволюцию, либо воровство, либо саботаж им вменяют. Но откуда были получены сведения? Этого нет. Как проводилось следствие? Кого, кроме обвиняемого, опрашивали? Обычно таких или нет, или они тут же присоединяются к делу, как новые подозреваемые. Вы знаете, я учусь на юридическом, и как будущий юрист просто в шоке от этого. По сути получается, что людей просто хватают и заставляют признаваться в том, чего они может даже не совершали!

– Ну, это вы перегибаете, товарищ Огнев, – впервые не удержался от реплики Сталин.

– Если бы! При мне опрашивали четырех подозреваемых в контрреволюционной деятельности. Из того, что я услышал на допросе, имеет место быть неразбериха на местах, самоуправство, даже воровство было. Но вот именно контрреволюционной деятельности – нет. При этом на моих глазах следователь давит только на это. Чтобы человек признался в том, чего не совершал. Не ловит на не состыковках. Не приводит неопровержимых улик. Лишь упоминает показания свидетелей, при этом даже не устраивая им очной ставки. Не делает НИ-ЧЕ-ГО, что можно было бы отнести к ведению следствия!

– Хорошо, – хмуро кивнул Иосиф Виссарионович. – Я вас услышал, товарищ Огнев. Продолжайте наблюдать. Не все же в ОГПУ так ведут дела? Найдется хоть один, кто делает это ПРАВИЛЬНО?

Намек был более чем понятным, и я кивнул, принимая к сведению новое указание.

– Еще что-то?

– Да, товарищ Сталин, – я вздохнул. – Я вам уже упоминал, что из-за большой нагрузки мне нужен секретарь…

– Да, помню. Вы так его и не нашли? – хмыкнул генсек.

– Нашел, – удивил я его. – Но ведь человеку нужно платить. Да и его должность как-то оформить. А то он и время тратит и свои силы.

Я замолчал, ожидая ответа.

– Хорошо. Передайте товарищу Агапенко, – назвал он фамилию своего нового секретаря, – чтобы он подготовил документы на…

– Андрей Кондрашев.

–… на товарища Кондрашева. Это все?

Можно было бы подумать, что Иосиф Виссарионович меня поторапливает, но вопрос был задан спокойно, без недовольных ноток в голосе. Поэтому я все же решился спросить еще об одном деле.

– Я тут в газете статью прочитал о назначении товарища Жданова главой Главлита. Можно узнать – это реакция на то, что я вам рассказал о положении дел в литературе?

Иосиф Виссарионович добродушно хмыкнул.

– Да. Только не загордитесь, товарищ Огнев.

– С чего бы? – удивился я.

– Ну как же. Ваши слова влияют на смену людей на важных должностях в стране.

– Мне важно иное. Что товарищ Жданов планирует предпринять на этом посту? Закрутит «гайки», или подойдет к вопросу взвешено, учитывая всю сложность работы с творческими людьми?

– Вот вы о чем, – выпустил колечко дыма Сталин. – Не переживайте. Андрей Александрович печатное дело знает. Дров не наломает.

– Может ему кого консультантом дать? Из писателей?

Да, я все же решил попробовать протолкнуть Илью Романовича в Главлит. Те мои размышления по поводу дел товарища Сталина и что необходимо учиться доверять хоть в какой-то степени людям не прошли для меня даром. А то я уже каким-то параноиком становлюсь.

– И у вас есть на примете кто-то конкретный? – с понимающей улыбкой спросил генеральный секретарь.

– Скорее человек, который и поднял изначально эту тему. Я подумал, раз уж он так радеет за нее, то пусть и дальше помогает по мере сил.

– Это правильно, – неожиданно согласился со мной Иосиф Виссарионович. – И как его зовут?

– Говорин Илья Романович.

– Я передам товарищу Жданову, чтобы он встретился с этим писателем. Это же писатель, я верно понял?

– Да, все верно.

– Хорошо.

На этом собственно вопросы и отчеты у меня закончились, и товарищ Сталин меня отпустил. В приемной я передал секретарю генсека данные на Кондрашева и получил заверение, что в течение двух дней его оформят. Ну и отлично! Полностью довольный прошедшей встречей, я отправился домой.

***

После ухода Сергея, Иосиф Виссарионович сделал еще одну глубокую затяжку и задумался. В прошлый раз, когда парень только поднял эту тему, Сталин затребовал все материалы по поводу работы ОГПУ. Проблемы в этом ведомстве ему были известны, особенно прокуратура старалась, всячески очерняя ведомство Менжинского. Но их разногласия были понятны. Вопрос подчинения: прокуратуре не нравилось, что ОГПУ лично проводит суды, а не отдает дела им. Поэтому генеральный секретарь смотрел на доклады Винокурова через призму этой борьбы. Но когда примерно с тем же к нему пришел Огнев, вот тут Иосиф Виссарионович, что называется «сделал стойку».

Все, что сказал сейчас Сергей, подтверждали и доклады прокуратуры. Да и Сталин лично почитал некоторые материалы, поданные ему Ягодой. К сожалению, Вячеслав Рудольфович не мог держать руку на пульсе своей службы и за него все чаще ходил на доклад его заместитель.

Сейчас, после разговора с Огневым, генеральный секретарь понял, что материалы ему дали изрядно «причесанные». И уж если молодой парень, которого пока все эти подковерные игры не задели, говорит то же, что и доклады прокуратуры, то есть смысл серьезно вникнуть в дела ОГПУ. Конечно роль «пугала» для такой структуры очень важна. Но пугать она должна в первую очередь истинных врагов революции и страны, а не простой народ.

– Сергей Леонидович, – вызвал Сталин своего секретаря. – А назначьте мне встречу с товарищами Менжинским и Ягодой. В ближайшее время.

***

Неделя пролетела незаметно. Я все же попросил Андрея выделить в моем графике мне выходной. А то даже в воскресенье катаюсь на проверки погрузки-разгрузки. Проблемы там возникают редко. Хотя и бывают курьезные случаи. Например, в один из ящиков уложили выловленную рыбу, перед этим не укрыв ее даже бумагой. В итоге на месте выгрузки из щелей ящика сочилась вода, и вокруг него стояло сильное амбре подтухшей рыбы. Это один «умник» решил себя проявить и вместо положенной для транспортировки цистерны, использовал «новейший и передовой метод». Я на момент укладки не попал, зато нанюхался этой его «инициативы» во время выгрузки по самое не балуй. В итоге сделал себе пометку, четче прописать – какие товары и в каком виде необходимо транспортировать. А также прописать меры наказания в случае отхождения от порядка укладки товара в не подходящую тару.

Но это мелочи. Зато наконец-то у меня свободный день! Можно выдохнуть. Да и Андрей уже с непривычки уставать начал. Он хоть и не ноет и после получения корочек о том, что теперь он состоит в аппарате ЦК на должности секретаря референта (прямо как я) и ему положен оклад, вообще ведет себя как примерный работник. Но уж лучше и ему давать отдыхать. Хотя бы чтобы на работе не сказалось, а то и вообще – зло затаит. Сатрапом и деспотом еще меня посчитает. Хотя и вряд ли. Сейчас в этом времени переработка не считается чем-то плохим, если по собственному желанию. Наоборот, соцсоревнования в чести. Да и начинает появляться такое понятие, как «ударник». То есть человек, отдающий себя работе со всем напряжением сил. Никакого звания еще нет, но словечко уже периодически ходит в народе, запущенное через какую-то статью.

Кроме этого в это воскресенье у меня назначена встреча. Увы, не с девушкой.

– Привет, Сергей, – махнул мне рукой Илья Романович.

– Здравствуйте, – подошел я к нему и пожал руку.

– Спасибо, – с широкой улыбкой на лице сказал он.

– Приняли?

– Да, – кивнул мужчина и достал из портфеля, который нес в руке, бумажный сверток.

В нос сразу ударил запах копченого мяса. Ммм… Шашлычок! Большая редкость для нынешнего времени. Все же мясо сейчас дорого, а тут еще не поленились и закоптили.

– Вот, – протянул он мне сверток. – Не знал, чем отдариться, и решил хоть такой презент сделать.

– Но ведь остальной уговор в силе? – уточнил я, принимая подарок.

– Конечно!

Да, Говорина все же приняли в Главлит. На должность специалиста по проверке художественной ценности литературных произведений. Как я понял, в случае спорного мнения он должен дать оценку – является ли книга или статья ценной в «духовном» плане и обогатит ли она список советской литературы новым шедевром. Оценивать литературу на наличие антисоветской пропаганды будут другие люди. И только когда у них возникнут сомнения, можно ли считать тот или иной отрывок или предложение антисоветской пропагандой, они могут «скинуть ответственность» на Илью Романовича. Ага, «козлом отпущения» если что он будет. Но как я понял, Говорин был искренне рад даже такому назначению.

И сегодня он как раз и позвал меня в парк культуры и отдыха на встречу. Как вижу – показать, что ценит мои старания и не забывает, кому обязан новой должностью.

– Заходи как-нибудь в гости. Расскажу, что у нас творится, – сказал он мне на прощание.

Сначала хотел отказаться, все же с Людой встречаться мне не хотелось. А с другой стороны – в последние разы, когда был у Говориных, ее или вообще не было, или она особо не стремилась со мной заговорить. Да и что это такое – бояться встречи с бывшей девушкой? Мужик я или нет? Поэтому в итоге ответил ему, что если появится время, обязательно зайду.

С шашлыком особо не погуляешь, поэтому домой я вернулся раньше, чем планировал. Но ничуть не пожалел об этом. Родители и Настя очень обрадовались нежданному подарку к столу. Отец даже достал бутылку и мне хотел налить немного. Но я отказался. Еще не стерлось из памяти, как я из-за пьянки оказался в этом времени. А ну как повторится? И закинет меня еще дальше в прошлое? Ну нафиг такие эксперименты!

Посмотрев, как мама снова тратит время на растопку печи для того, чтобы вскипятить чайник, я пошел и записал себе в запланированные дела обзвонить предприятия города. Узнать, на каком из них производят газовые плитки. Хватит откладывать!

На следующий день я озадачил Андрея обзвонить наши предприятия и найти, где производят нужную мне плитку. Заодно узнать стоимость и возможность покупки баллона с газом. Результат парень мне выдал лишь под конец дня и итог меня не порадовал.

Глава 5

Ноябрь 1930 года

– То есть, у нас такие плитки не производят? – с удивлением посмотрел я на парня.

А где же я тогда видел упоминание о них?

– Промышленно – нет. Пока только в Ленинграде на одном заводе пара энтузиастов пытаются на основе французской газовой плиты сделать аналог, – ответил мне Андрей.

Так вот где я мог прочитать о плитах – в материалах Кольцова! И что мне делать? Отказаться от идеи приобрести такую плиту нам в дом?

– Узнай, можно ли приобрести иностранную газовую плиту, – подумав, сказал я. – А также сделай заметку, чтобы включить этот момент в мой следующий доклад товарищу Сталину. Мне нужна информация о том, где приобретаются плиты, что там за энтузиасты и что у нас с газификацией города. Чтобы было, что сказать на докладе. Глядишь, потом и наши, отечественные, плитки появятся.

Глаза Кондрашева загорелись. Ему явно понравилось, что он может поучаствовать в деле, направленном на благо страны, причем таком – чисто бытовом.

Новый поход в Бутырскую тюрьму обещал стать таким же, как в прошлые разы. Если бы я не потребовал отвести меня к другому следователю. Егоров очень удивился этому и тут же поинтересовался, в чем дело.

– Вашу работу я уже увидел, – объяснил я ему. – Теперь хочу узнать, как работают другие ваши коллеги. Вы же не забыли, что я только наблюдатель?

– Да, конечно, – с удивлением и настороженностью кивнул мне ОГПУшник.

А все дело в намеке товарища Сталина. Он же мне сказал – не все следователи в ОГПУ столь не компетентны, как я описал ему Егорова. Значит, нужно найти «компетентного». Для чего и посмотреть на работу других людей. Что в целом выглядит логично. Я и сам бы отправился к ним, но может чуть позже.

После этого я стал уделять один день на одного следователя. Кто как себя ведет на допросе. Что спрашивает у подозреваемого. Как строит сам допрос – упирает на эмоции задержанного, или давит уликами. Даже на работу за контролем перевозок почти «забил». Лишь дважды за неделю отправлялся посмотреть, как происходит отгрузка товара и его прием и лишь по тому списку, что мне выдал товарищ Сталин. Однако пока что следователя, который бы показался мне достаточно компетентным или хотя бы вел допрос без упора на контрреволюцию, а стараясь «вывести задержанного на чистую воду», я не встретил. Что и огорчало и удивляло безмерно. Словно таких или не было, или их тщательно вычистили из рядов ОГПУ.

Мой напряженный график сильно беспокоил маму. Да и тот факт, что я разорвал все отношения с девушками и перестал уделять им внимание, ее напряг.

– Сынок, ну нельзя же так, – причитала она. – Ну не сложилось у тебя ни с Людой, ни с Катей. Не ставить же на себе крест из-за этого?

– Я не ставлю, – вздыхал я. – Просто сейчас у меня серьезное дело, которое требует полной отдачи.

– Серьезные дела всегда будут. Это не повод отказываться от отдыха и встречи с девушками, – не соглашалась она со мной.

Отец лишь посмеивался над переживаниями мамы. А когда она хмуро смотрела на него, отшучивался:

– Природа все равно свое возьмет. Успеет еще Сергуня девок потискать.

На этом фоне приглашение Ильи Романовича к себе я воспринял как отдушину – и отвлекусь от работы, а то и правда что-то замотался, и мама успокоится. Так в принципе и получилось. Правда мама восприняла это, как мою попытку помириться с Людой. И даже «благословила» меня на успешный исход дела. Настя карикатурно повторила за ней, за что тут же получила шлепок полотенцем по руке от испуганной матери. А ну как на людях повторит?

Когда я пришел к Говориным, дверь мне открыла Люда.

– Привет, – улыбнулась мне девушка. – Ты к папе? А он в магазин вышел. Подождешь его?

– Привет. Да, хорошо.

Люда провела меня на кухню, и засуетилась – стала наливать чай и расставлять на столе тарелочки со свежей выпечкой. На ней было легкое ситцевое платье с глубоким вырезом. Я невольно залюбовался девушкой. Когда она ставила кружки и тарелки на стол, то сильно наклонялась, позволяя мне увидеть, что под платьем у нее ничего нет. Мои мысли сразу приняли вполне характерное направление. Только усилием воли сдерживал себя и тут же уткнулся в кружку, стоило Люде наполнить ее. Когда девушка закончила, то уселась за другой край стола и, подперев голову рукой, стала наблюдать за мной. Воцарилась неловкая тишина.

– Скоро он придет? – попробовал я развеять повисшее молчание.

– Должен быстро, если очереди нет, – пожала она плечиком.

Чуть помолчали, после чего заговорила уже Люда.

– Знаешь, а я ведь все твои статьи читаю. Ты так интересно пишешь. Жаль, что мало.

– Работы много, – односложно ответил я, не зная, как себя вести.

– Да, папа говорил.

Нам обоим было неловко. И где Илью Романовича носит? Еще и мамы Люды нет дома. Мы одни. Снова разыгралась моя паранойя, что это девушка попросила отца уйти на время, чтобы мы побыли наедине, но Люда не предпринимала никаких действий. Ни признавалась в любви, ни пыталась оказать какой-то знак внимания. Вела себя, как с обычным гостем, которого нужно чем-то занять, пока отец не вернется. Лишь то, что она одета уж больно красиво, словно на выход, да эти провокационные позы, когда она ставила на стол угощение, меня смущали. Куда-то собралась, а тут я пришел? А позы… может это моя неудовлетворенность такие выверты подсознания выдает? Мама не зря говорила, что у меня давно девушки не было.

Затянувшееся молчание прервал звук открывающейся двери – из магазина вернулся Илья Романович.

– О, Сергей, уже пришел? – весело сказал он, заметив меня в коридоре. – Извини, думал, успею, а там очередь.

Илья Романович передал сетку с продуктами Люде, после чего увел меня в свой кабинет.

– Хотел с тобой посоветоваться, – начал он. – Тут один фильм интересный Владимир Вайншток снял. В целом его одобрили, но хотят несколько сцен в самом начале вырезать. А я вот думаю, что они наоборот нужны. Для показа контраста между западным бытом и нашим. Так-то в этом случае последнее слово за мной, но если в прокате граждане начнут гневные письма писать про эти сцены, то сам понимаешь… – сделал выразительную паузу мужчина. – А мне подставлять тебя не хочется. Все же в Главлите знают, благодаря кому я туда попал. Сам вылечу – то ладно. Но тень на тебя наводить не хочу. Посмотришь фильм? Я организую тебе предварительный показ. Если тебе, как зрителю, ничего там такого уж мерзкого не покажется, то я продавлю одобрение этих сцен. Естественно вся ответственность на мне будет.

Я задумался. Просьба Ильи Романовича понятна, и грело то, что обо мне он то же думает. Поэтому я дал ему свое согласие. Говорин тут же повеселел.

– Хорошо. Когда тебе удобнее? Подберем дату, чтобы это не в ущерб твоим интересам было.

– Созвонитесь с моим секретарем. У него точнее можно это узнать.

– Ого! Уже и личным секретарем обзавелся, – уважительно посмотрел на меня мужчина. – И вот еще что – я хочу еще несколько человек на этот показ позвать. Несколько мнений – это точнее будет. Но последнее слово за тобой.

Я лишь пожал плечами. Понятно, что ему сейчас проявить себя надо и с самой лучшей стороны, вот и старается человек. Хотя о таком можно было и по телефону договориться. Но видимо Илья Романович из тех, кто любит на личной встрече подобные «щекотливые» на его взгляд моменты обсуждать.

Он еще немного расспросил меня, как у меня дела, поделился, как приняли его в организации и как к его новой должности отнеслись его старые коллеги и друзья, после чего мы расстались. Перед тем как уйти, я вновь столкнулся в коридоре с Людой. Она никуда не ушла. Видно ошибся я, когда подумал, что она на выход собралась. Улыбнувшись мне на прощание, девушка пожелала мне успехов в работе и скрылась в своей комнате. Покидал я Говориных в смешанных чувствах.

***

Сергей уже давно ушел, а сердце Люды продолжало бешено колотиться. Наконец он не смотрел на нее, как на предательницу, а снова с желанием! И папа выполнил свое обещание – позвал Сережу и подстроил так, чтобы они остались наедине. Люда в это время постоянно боялась что-то сделать не так, спугнуть свою удачу, поэтому и получилось весьма неловко. Но ничего, папа сказал, что убедил Сережу прийти на предварительный показ нового фильма. И там они снова встретятся! Это ведь их так объединяло – просмотр фильмов в кинотеатре! Люда была уверена, парень обязательно вспомнит те хорошие моменты их жизни, когда они снова вместе окажутся перед полотном киноэкрана, и его сердце оттает. Только бы не спугнуть! Только бы снова из-за своей импульсивности чего-нибудь не наговорить! А там – Люда была уверена, они с Сережей снова будут вместе. Даже мама уже не против. Не после того, как Сергей помог их отцу устроиться на серьезную должность в Главлите.

***

Новый вызов к товарищу Сталину стал для меня полной неожиданностью. Мы с Андреем только пришли с пар ко мне домой, Кондрашев тут же начал разбирать письма, что пришли к нам на почту, а я заглянул в свой ежедневник, уточняя, что у меня по плану, как раздался звонок телефона. Я на это не отреагировал – отвечать теперь задача Андрея, но уже через минуту он буквально ворвался в мою комнату.

– Сергей, только что звонил секретарь товарища Сталина! Тебе срочно нужно прибыть в Кремль!

– Эт что там за спешка такая? – не притворно удивился я.

Андрей лишь руками беспомощно развел.

– Мне не сказали. Лишь велели тебя поторопить, вроде как ждут прямо сейчас.

Естественно затягивать я не стал и тут же кинулся на выход. От дома до Кремля – десять минут неспешной ходьбы. Я преодолел их за пять. Вспотел, но на такие мелочи не обращал внимания.

Агапенко встретил меня молча, тут же заглянув в кабинет Иосифа Виссарионовича и доложив о моем прибытии. После чего махнул рукой на дверь.

Когда я зашел внутрь, товарищ Сталин был в кабинете не один. Сам он стоял у окна и попыхивал трубкой, о чем-то размышляя. А перед его столом стояло двое мужчин. Одного я знал – это был Андрей Януарьевич. А вот второго видел в первый раз. Коротко стриженый почти «под ноль», гладко выбритый старик лет пятидесяти пяти, может даже больше. Оба кинули на меня мимолетный взгляд и вновь вернулись к «созерцанию» размышляющего генерального секретаря. Но продлилось это недолго.

– Рад, что вы пришли, товарищ Огнев, – Сталин отошел от окна и сел за свой стол. – С товарищем Вышинским вы уже знакомы, а рядом с ним стоит товарищ Винокуров, председатель Верховного суда нашей страны. Он разделяет ваши взгляды по поводу работы ОГПУ, даже начал бить тревогу гораздо раньше. Увы, он был не столь убедителен в своих доводах, как вы.

При этих словах Винокуров посмотрел на меня неприязненно, но промолчал. Похоже, здесь и до меня состоялся серьезный разговор, правда мне пока непонятно о чем. Да и к чему товарищ Сталин так демонстративно «опускает» столь серьезного человека передо мной, сущим сопляком, я тоже не понимал. И это меня напрягало.

– Итак, товарищи, – продолжил Иосиф Виссарионович, – все мы в курсе, как далеко зашло ведомство товарища Менжинского в своем рвении по поиску врагов нашей страны. Конечно, их выявление и наказание – очень важно для страны и находится в приоритете. Но и перегибать с этим не стоит. Товарищ Огнев уже имеет опыт создания законодательной базы для пресечения подобного безнаказанного рвения. Я оцениваю его как крайне положительный. Поэтому разработку нормативной документации ведения следствия поручаю ему, – огорошил меня, да и Винокурова, генеральный секретарь.

А вот Андрей Януарьевич остался невозмутим. Стоял спокойненько и слушал, что еще скажет товарищ Сталин.

– Товарищ Вышинский, – обратился тем временем генсек к нему. – Вы уже работали с товарищем Огневым, да и имеете опыт работы в прокуратуре. Считаю, что ваша связка и в этом деле пойдет лишь на пользу. Поможете молодому поколению, у вас это отлично получается.

Вышинский молча и спокойно кивнул.

– Вам, товарищ Винокуров, необходимо передать товарищам Огневу и Вышинскому все собранные вами материалы по чрезмерному усердию ведомства товарища Менжинского. Также передайте товарищам ваши наработки в области подчинения ОГПУ в рамках конституции и их правах, обязанностях и взаимодействия с органами прокуратуры, – внезапно расширил Иосиф Виссарионович круг материалов по ОГПУ.

– Товарищ Сталин, – впервые при мне подал голос Винокуров, – но мы и сами можем все это сделать. Без вмешательства… – быстрый и недовольный взгляд в мою сторону, – сторонних лиц. К тому же, товарищ Огнев наверняка не понимает в силу возраста и опыта всей нашей специфики…

– Это вопрос решенный, – перебил его Иосиф Виссарионович. – Для понимания вашей специфики, как вы выразились, товарищу Огневу поможет товарищ Вышинский.

– Но я все еще не понимаю, почему это дело не поручить Верховному суду? – возмутился Винокуров. – У нас же есть для того все полномочия!

– Александр Николаевич, – впервые обратился к мужчине по имени-отчеству генсек, – мне напомнить вам, сколько времени и споров заняла разработка постановления о «реорганизации местных органов юстиции»? Вопрос должен быть решен оперативно!

Винокуров упрямо поджал губы, не соглашаясь с товарищем Сталиным.

– К тому же в первую очередь товарищи займутся созданием методички для следователей ОГПУ, – продолжил Иосиф Виссарионович. – Как должно вести следствие. Вы же будете оценивать и утверждать подготовленные Огневым и Вышинским постановления перед тем, как они вступят в силу.

Только последнее уточнение примирило председателя Верховного суда с тем, что ему не дали поучаствовать в создании законов для ОГПУ. После этого Иосиф Виссарионович отпустил Винокурова, и уже оставшись с нами двоими разъяснил, что он конкретно от нас хочет.

– Врагов советской власти в стране еще полно, поэтому ОГПУ должно реагировать на их устранение быстро. В связи с чем сильно уж по рукам и ногам вы их не сковывайте. Но и контроль, как показала практика, и присмотр за этой службой необходим. Разумный. Главная задача – найти баланс между контролем и их полномочиями и подчинением. Срок вам – месяц. Тянуть с этим смерти подобно. Товарищ Винокуров этого не понимает, поэтому и поручаю это дело вам. И про методичку для следователей – задача еще более острая, чем вопрос с постановлениями. К сожалению, многие работники ОГПУ не имеют достаточной квалификации для ведения следствия. Но других нам взять неоткуда. Вот и нужно этих людей научить, причем в кратчайшие сроки. Через неделю жду черновик методички. Чтобы вы осознавали всю серьезность задачи – на время написания методички все дела будут приостановлены, а задержанные продолжат находиться под стражей. И их набралось уже приличное количество. Товарищ Огнев, отложите все остальные дела, – посмотрел Сталин на меня. – На неделю даже учеба ваша подождет. Вам выделят кабинет в Кремле. Можете и своего секретаря туда привести. Товарищ Вышинский, вас это тоже касается.

– Я понял, товарищ Сталин, – спокойно и с достоинством ответил Андрей Януарьевич.

– Тогда можете готовиться.

Первым на выход двинулся Вышинский. Я пропустил его вперед, все еще пребывая в замешательстве от внезапно свалившейся на меня работы. Что-то круто Иосиф Виссарионович стал мне ее подкидывать. Не много ли для всё еще студента? Ведь Винокуров прав, раз это входит в полномочия Верховного суда, пусть те этим и занимаются. Но нет, меня припрягли. Как бы не переломиться под этой тяжестью.

Уже делая шаг за порог кабинета, меня остановил голос Сталина:

– А вас, товарищ Огнев, я попрошу остаться.

Глава 6

Конец ноября 1930 года

– А вас, товарищ Огнев, я попрошу остаться.

Знакомая почему-то фраза, пробирающая до мурашек, словно я шпион какой-то в стане врага. Где я ее мог слышать?

Молча поворачиваюсь и с ожиданием смотрю на товарища Сталина. Дверь за Вышинским закрывается, и лишь тогда Иосиф Виссарионович продолжает.

– Товарищ Огнев, как у вас продвигаются дела по наблюдению за ведением следствия сотрудниками ОГПУ? Есть какие-то результаты, или ничего не поменялось?

– Увы, товарищ Сталин, все также, – пожал я плечами. – Я посмотрел на работу как минимум десятка уполномоченных, но их методы не сильно разнятся. Да и документацию они все ведут кое-как. У кого-то данных по задержанным больше, у кого-то меньше, но четкой и полной картины ведения дела не заполняет никто.

– Вот как, – нахмурился генеральный секретарь. – И что вы по этому поводу думаете?

– Либо так получилось, что это мне пока что попались только такие специалисты, – с легкой иронией в голосе, сказал я, – либо такие люди в ОГПУ не задерживаются. Что их совсем нет – не верю.

– Я вас услышал, – медленно кивнул товарищ Сталин. – Продолжайте работать.

Вот теперь и я покинул кабинет вождя. И, лишь выйдя из Кремля, вспомнил, где я слышал подобную фразу, которой меня остановил Сталин. В моей прошлой жизни мой дед любил подкалывать окружающих ей! «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться». Так вроде она звучала. Как раз из кинофильма про нашего шпиона во Второй Мировой. Уж анекдотов про этого «Штирлица» я слышал кучу. И не только от деда. Забавное совпадение получилось. Ведь такого фильма в этом времени точно еще нет.

Выкинув это из головы, я поспешил домой. А то из-за срочного вызова в Кремль даже поесть не успел. Пора восполнять силы!

***

Сталин посмотрел на закрывшуюся за Сергеем дверь, после чего вернулся к своим мыслям о нынешнем руководстве ОГПУ. Вячеслав совсем сдал. Здоровье все сильнее сказывается на его работе. Пора найти ему замену на столь ответственный пост. Но кого? Раньше самым логичным шагом стало бы назначить на это место его заместителя. Проблема была в том, что Генрих и так уже давно в значительной степени подменяет своего начальника. То есть не может быть не в курсе дел службы и тем более мог бы хоть что-то сделать для улучшения дел. Но нет. Наоборот, судя по тем документам, что изучил Сталин, именно при Ягоде и стал развиваться курс на ужесточение работы с задержанными и ускоренным выполнением судопроизводства. Была у Иосифа Виссарионовича слабая надежда на то, что Огнев найдет опытного следока среди службы. Для поста руководителя он может и не подошел бы, но на роль заместителя – почему нет? А на пост главы ОГПУ Сталин бы поставил верного партийца, которому с грамотным замом не обязательно быть профессионалом своего дела. Не срослось.

– Ладно, – прошептал себе под нос генеральный секретарь, – совсем уж спешить не стоит. Пускай Огнев с Вышинским снова проявят себя.

Заодно будет время присмотреться к другим членам ОГПУ из руководящего состава, – про себя закончил свою мысль Сталин.

***

На следующее утро я «переезжал» в Кремль. Андрей обрадовался этому. Его даже не смущало, что нам придется пропустить неделю занятий. А ведь на четвертом курсе большинство предметов – профильные!

– Теория без практики мертва или бесплодна, – весело ответил мне Кондрашев, когда я спросил его, почему он так рад. – А уж такая практика не у каждого юриста бывает! Что уж про нас, студентов, говорить.

Тут он прав. Это я «зажрался» после работы с Жижиленко и Вышинским над законами по коллективизации.

Вопреки моим ожиданиям, кабинет нам выделили не маленький. Квадратов двадцать. Но как оказалось, это было помещение «на троих». В дверях я столкнулся с Андреем Януарьевичем, который руководил двумя рабочими, заносящими мебель.

– Сергей, здравствуй, – протянул он мне руку, после чего перевел взгляд на Кондрашева.

Тот не растерялся и, как только Вышинский отпустил мою руку, представился сам.

– Андрей, – протянул он первым руку. – Работаю под началом Сергея.

– Тезка значит, – хмыкнул Вышинский и представился сам. – Андрей Януарьевич.

– Очень рад познакомиться.

– Чтож, сейчас нам расставят мебель, после чего нужно будет сходить за материалами к Александру Николаевичу, – продолжил Вышинский руководить процессом на правах старшего. – Вот ты, Андрей, и сходишь. А мы с Сергеем пока обсудим, как приняться за это дело.

Кондрашев кривиться не стал, лишь молча кивнув, после чего мы дождались, когда нам расставят столы, стулья и шкафы. Даже телефонный провод принесли с самим аппаратом. Правда лишь один на всех. Его Вышинский тут же определил на стол Андрея – раз уж он выполняет обязанности секретаря, то ему и отвечать на звонки.

Сами столы по распоряжению Андрея Януарьевича были поставлены буквой «П». Во главе оказался стол самого Вышинского, прямо у окна, справа от него мой стол, а слева – стол для Кондрашева. Получилось, что если позвонят, то ответить сможет любой из Андреев, а вот мне для звонка придется уже подниматься из-за стола и обходить его. Но спорить я не стал. Вряд ли такая ситуация будет возникать очень уж часто, если вообще произойдет.

– Итак, – Вышинский уселся за стол и дождался, когда я усядусь за свой, после чего продолжил, – расскажи, в чем ты видишь проблемы в ведении следствия сотрудниками ОГПУ. Своими словами.

Андрея сейчас в кабинете не было – убежал за материалами, которые должен передать Винокуров.

Я коротко пересказал мужчине примерно то же, что сказал и товарищу Сталину.

– Если я правильно понимаю, первоочередная проблема – не компетентная регистрация задержанного и причин, по которым вообще возник к человеку интерес этой службы, так?

– Получается так, – кивнул я.

– Хорошо. Идем дальше. Ты вот сказал, что уполномоченные не ловят задержанных на противоречиях в показаниях. Но это ведь не так? Разве не было, что кто-то из следователей не ловил задержанных на противоречивых показаниях, когда дело касалось работы против государства? Создания той же партии?

– Ну, – задумался я, – было что-то подобное.

– Вот! – стукнул пальцем по столу Вышинский. – Получается, что ловить на противоречиях они умеют. Но почти не делают. Почему?

Он вел себя словно экзаменатор перед сдающим студентом. Наверное в его глазах я таким и был. Да и его наводящие вопросы позволяли мне самому взглянуть на дело под иным углом. Вот как сейчас.

– У них не стоит такая задача? – догадался я.

– Именно. Уверен, среди сотрудников ОГПУ достаточно людей, способных грамотно докопаться до сути дела. Из-за чего был получен донос, и кто виноват. Однако их задача – найти и покарать врагов нашей страны. И как я понимаю, они настолько на ней сконцентрировались, что отметают любые другие версии. Вот в этом и нужен за ними контроль.

– И как это сделать? – невольно вырвался у меня вопрос.

– Очень просто, – скупо улыбнулся Андрей Януарьевич. – Для этого существует прокуратура.

Я не очень понимал, что он имеет в виду и как видит такую проверку, поэтому Вышинскому пришлось пояснять свою мысль.

– Смотри: сотрудник ОГПУ получает сигнал о ведении кем-то из граждан контрреволюционной деятельности или намеренного саботажа. Этот человек задерживается, и составляется подробная описательная часть, как раз та, чего им очень не хватает. Откуда был получен донос, кто его совершил, подробно описан сам донос, а лучше – приложен к делу. Если донос устный, обязательно сделать его письменную запись. После чего сотрудники ОГПУ задерживают подозреваемого и проводят первичный допрос. Как было проведено задержание, слова самого задержанного, его характеристика с рабочего места и из организаций, где он состоит – все должно быть приложено к делу. Дальше – опрос его ближайшего окружения, и это тоже должно быть приложено к делу. После чего все это передается на оценку в прокуратуру. И уже там компетентный следователь делает вывод – причастен задержанный к выдвинутым против него обвинениям, или нет. Если будет дана положительная резолюция, то задержанного возвращают в ОГПУ, и там уже пусть сотрудники ведомства выполняют свою работу. Если же нет, то дело или переквалифицируется или вообще закрывается. Но это уже будет не проблема ОГПУ. Понимаешь меня?

Я медленно кивнул. Андрей Януарьевич предлагал не менять структуру ОГПУ. Вообще ее почти не касался. По его словам – пускай они работают так же, как сейчас. Лишь «крутят» своими методами тех, кто по мнению уже прокуратуры будет подходить под приписываемую задержанным статью.

– Но правильно ли это? – спросил я. – Я уже пару недель наблюдаю за работой уполномоченных ОГПУ. И их методы… довольно жесткие, можно их даже назвать жестокими.

– А ты думаешь, истинный враг государства сам сознается? – лязгнул голосом Вышинский. – Нет! Он будет отпираться до последнего. Юлить, обвинять всех вокруг, лишь бы уйти от ответственности. Мягкость здесь недопустима.

Может, он и прав. Тут мне оспорить его мнение было трудно. Аргументов просто не нашлось. Поэтому, когда вернулся Кондрашев с материалами, мы уже пришли к первичной договоренности, на что направить наши силы.

Спустя неделю я стоял в приемной товарища Сталина с папочкой в руках. «Защищать» наш труд отправили меня, так как Иосиф Виссарионович поручил дело в первую очередь мне. Вышинский же хоть и взял все бразды правления над нашей работой, от доклада открестился.

– Товарищ Сталин вас ждет, – сказал мне Агапенко, после чего я прошел в кабинет генсека.

Иосиф Виссарионович впервые на моей памяти встретил меня молча. Дождался, когда я передам ему папочку, и тут же принялся за ее изучение. Лишь когда дочитал ее до конца, он наконец задал первый вопрос.

– Кто автор идеи о передаче дел для оценки прокуратуре?

– Товарищ Вышинский.

Кивнув каким-то своим мыслям, он продолжил.

– А вы сами что об этом думаете?

– Идея хорошая. Тут и контроль, пусть неявный, за ОГПУ будет, и квалифицировать преступления будут люди, которые этому учились. Ведь в прокуратуре работают выпускники ЮрФаков?

– В основном, – кивнул товарищ Сталин. – Хорошо. А как вы видите внедрение вашей «методички», – положил он руку на папочку, – в жизнь?

– Сделать тираж, раздать уполномоченным для изучения, после чего провести экзамен – кто ее освоил, тот подтвердил квалификацию и остается на своем посту. Кто нет – снимается с должности.

– А если многие не пройдут? – вкрадчиво спросил генеральный секретарь.

– Так там все максимально просто описано, – удивился я. – Ее же только запомнить надо, она в основном из типовых бланков для заполнения состоит. Это уж совсем тупым нужно быть, чтобы не пройти такой экзамен. А зачем нам глупые люди в столь важной организации?

– И все же. Если многие не пройдут? Тогда как быть? – продолжил настаивать на своем товарищ Сталин.

– Пускай ее тогда не только уполномоченные заучивают, но и агенты, – пожал я плечами. – Они же занимаются задержанием. Все равно должны знать хотя бы бланки первичного опроса доносчика и бланк процесса задержания. Тех, кто сможет усвоить всю методичку – повысить взамен не справившихся уполномоченных. Уж агентов-то у ОГПУ явно больше, чем следователей. Заодно будет стимул по ее изучению и применению.

Вот тут Иосиф Виссарионович был удовлетворен моим ответом. Идея, которая пришла ко мне на ходу, пришлась ему по вкусу.

– Хорошо, продолжайте работу.

– В том же темпе? – уточнил я.

– Если успеете в срок, то можете вернуться к учебе, – сразу понял, что меня беспокоит, товарищ Сталин.

На этом я покинул его кабинет. А уже на следующий день вновь отправился в университет на занятия. Даже успел соскучиться по ним. Тогда я еще не знал, что надо мной уже сгущаются тучи, грозящие разрушить всю мою устоявшуюся жизнь.

***

Генрих Григорьевич далеко не сразу понял, что земля под его ногами начинает гореть. Перспективы казались радужными. Собственное начальство на работе показывается редко. Прекрасный шанс проявить себя, чтобы в подходящий момент подхватить «знамя борца с врагами народа» у окончательно ослабевшей руки. И Генрих Григорьевич старался. Всего себя отдавал работе!

Из главных препятствий заместитель главы ОГПУ видел лишь Винокурова, так и норовившего перетянуть Главное Политическое Управление в свое подчинение. Терять же те полномочия, что были у организации в данный момент, Генрих Григорьевич не хотел категорически. Это же стоит лишь начать процесс и его будет уже не остановить! И влиятельнейшая должность превратится в придаток прокуратуры и Верховного суда.

Когда мужчине доложили о появлении в управлении студента, направленного товарищем Сталиным, Генрих Григорьевич поначалу не придал этому значения. Узнал только, что парня продвигает генеральный секретарь лично, учится тот в МГУ на факультете советского права, и мужчина даже порадовался. Значит, товарищ Сталин заметил его усилия! Вон, своего протеже к нему приставил. Не иначе ума набраться, на реальную работу чтобы посмотрел. Генрих даже думал сойтись с парнем. Устроить случайную встречу, да пообщаться. Но тут некстати навалились дела о вызревании целого заговора на промышленных предприятиях. Такое упустить никак нельзя! Если пусть и на словах будет создана альтернативная партия, Иосиф Виссарионович тут же с него, Генриха, голову снимет! И вовсе не фигурально.

Кто же знал, что парень приставлен контролером?! Да еще изначально негативно настроенным к его службе.

Об этом Генрих Григорьевич узнал от самого товарища Сталина, когда его «вызвали на ковер» вместе с собственным начальником. Старания Ягоды, его труд, вменили ему же в вину! Не такого ожидал мужчина, когда с усердием принялся за очищение страны от вредителей и предателей.

Тогда, после выволочки от генерального секретаря, Генрих Григорьевич вернулся в свой кабинет и тут же вызвал к себе начальника следственной части. Приказав тщательно следить, с кем общается в управлении парень, что его интересует и как реагирует на работу сотрудников, но не мешать при этом, Генрих Григорьевич отпустил подчиненного. А сам задумался, что ему делать. Весь его опыт говорил – надо надавить на парня. Найти рычаг влияния, а еще лучше очернить и устранить. Но только для этого необходимо собрать информацию, причем желательно втайне от парня, чтобы он не побежал к товарищу Сталину жаловаться.

И тут как на удачу Винокуров перестал давить, освободив время мужчины. Что позволило лично найти исполнителей для слежки и не привлекающего внимания опроса окружения студента.

Первые результаты были неутешительны. Парень – отличник учебы, комсомолец, состоит в партии, член ЦКК. Серьезно продвинулся. Кроме того знаком с начальником ВВС Барановым, написал несколько книг для популяризации советской промышленности и просветительской деятельности касательно идей коммунизма. Понятно, почему его заметил генеральный секретарь. К тому же в хулиганстве, бандитизме или участии в сомнительных инициативах не замечен. Вообще со сверстниками почти не общается. У кого не спросишь – положительный аж до тошноты. Нет, есть и те, кто парня не любит, но лишь из зависти. Улик против него нет.

Генрих Григорьевич уже совсем было отчаялся и хотел всерьез ухватиться за ложные доносы завистников, хоть это и очень опасно – если вскроется, Ягода потеряет все и в том числе жизнь. Но тут его люди перешли к изучению прошлого близких парню людей, и тут же вскрылось, что отец студента сочувствовал правым идеям! Более того, покинул партию, когда начали давить оппозицию. Не иначе, чтобы уйти от справедливого правосудия! Да еще и о товарище Сталине высказывался крайне не лестно. Пусть это было давно, и сейчас Огнев-старший держит язык за зубами, но назад в партию-то не вернулся! И с парторгом завода отношения у него натянутые. А вот отношения между отцом и сыном – самые теплые. Ну и как не ухватиться за это? Ведь получается, что студент-то – скрытый враг. Втирается в доверие к товарищу Сталину, чтобы добившись большого влияния ударить в спину!

– Ну, теперь ты у меня уже не отвертишься, – потер довольно руки Генрих Григорьевич, подписывая документ об аресте Федора Огнева. – Начнем с твоего отца, а там уже и до тебя, щенок, доберусь.

Глава 7

Начало декабря 1930 года

Трагедия случилась через день после моего похода к товарищу Сталину.

Я только вернулся из Кремля и собирался поужинать, как в дверь громко забарабанили. Открывать пошел отец. Мама встревоженно выглянула из кухни, прижимая к себе любопытную Настю.

– Кто там? – спросил батя.

– Откройте, ОГПУ! – раздался требовательный голос.

Уже приученные к тому, что обычно из этой организации приходят ко мне, отец спокойно открыл дверь. Я же торопливо прожевал кашу и поспешил в коридор. Как и родители, посчитал, что что-то срочно понадобилось или товарищу Сталину или тому же Вышинскому. Хотя можно ведь было и позвонить. Но опять же, я тоже думал, что нежданные гости пришли ко мне.

– Федор Иванович Огнев? – спросил рослый парень с угрюмым лицом и сбитыми костяшками на руках.

– Он самый, – удивленно ответил батя.

– Вы арестованы, – как гром среди ясного неба прозвучал голос ОГПУшника.

Он тут же стал крутить отцу руки, но тут подоспел я.

– Предъявите ваши документы, – перехватил я его за кисть, привлекая внимание.

Тот попытался отмахнуться от меня, но занятия в секции не прошли для меня даром. Пусть он и выше и сильнее, однако мастерство бьет голую силу. Что я тут же и доказал, заломив вторженцу руку за спину. Тот зашипел от боли и принялся угрожать.

– Вы оказываете сопротивление агенту ОГПУ! Я вас арестую за пособничество преступнику!

– До вынесения решения суда мой отец не может считаться преступником. Предъявите документы! Откуда мне знать, что вы нам не врете?

– Тсс… В кармане… Нагрудном, – процедил парень.

Отпустив его, я дождался, пока тот достанет корочки и покажет мне их в развернутом виде. После чего задал новый вопрос.

– За что вы хотите арестовать моего отца? Вы обязаны озвучивать причину!

– Участие в оппозиционной деятельности и подготовка контрреволюции, – буркнул агент, после чего сунул руку под шинель и тут же достал револьвер. – Руки вверх! Не сопротивляться. Иначе открою огонь на поражение!

Я нахмурился, но спорить не стал. Сзади ахнула сдавленно мама.

– Огнев, вы идете со мной. А ты… – тут парень посмотрел со злостью на меня. – Пока живи. И за тобой придем.

– Хоть одеться дай, – пробурчал отец.

– Так дойдешь. Не растаешь.

Я посмотрел ему в глаза и понял, этот стрельнет. И сомневаться не будет. Батя понял то же самое, потому больше спорить не стал. Когда они ушли, я первым делом бросился к телефону и набрал номер секретаря товарища Сталина, мысленно молясь всем богам, чтобы тот еще был на месте. Мои молитвы были услышаны, и товарищ Агапенко даже подтвердил, что и Иосиф Виссарионович еще работает. Не теряя времени, я оделся и кинулся обратно в Кремль. Действовать нужно быстро!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.