Игорь Фрост
Байки Семёныча. Вот тебе – два!

© Игорь Фрост, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Предисловие

Здравствуйте! Здравствуйте, друзья мои!

Как это, видимо, и прочитывалось по окончании первой книги, я вернулся к вам со второй. Пишу я ее, не сильно заботясь тем, что писательство, кто бы и что бы об этом ни говорил, вовсе не моя стезя. Пишу, не взирая на то, что никогда не собирался, да и не собираюсь, отринув все, чем я занят в своей основной жизни, погрузиться в литературный мир и искать для себя славы «настоящего писателя». Уж пусть они, настоящие, там, на литературном Олимпе, как-нибудь без меня обойдутся. Тесно у них там, да и желающих на вершине в лучах славы погреться из предгорьев во множестве к солнцу лезет. Не стремлюсь я туда. Совершенно по иной причине в клавиатуру пальцами с усердием тычу.

Оттого я пишу вновь, что есть у меня о чем вам порассказать, а писать меня еще в первом классе средней школы очень прилично научили. Так отчего же не скрестить умение с желанием? Ну вот я и скрещиваю.

Честно скажу, приступил я к ней, этой второй уже книге в моей жизни, даже не дожидаясь вашей реакции на первую, ни одной секунды не терзаясь сомнениями в том, а надо ли это вообще хоть кому-нибудь. И даже если это будет не нужно вообще никому, это останется нужным мне, человеку, которого все новые и новые истории распирают изнутри и тихими голосами просят выпустить их в мир. Пусть все будет так, как тому быть суждено, – просто найду немного свободного времени и вылью на бумагу их, вновь в моей голове проснувшихся, как к своему, так и к вашему, я очень на это надеюсь, удовольствию, решил я и, не откладывая задуманное, произвел на свет Божий то, что вы теперь держите в своих руках.

Здесь, во вторых по счету «Байках…», собрал я в кучку разные воспоминания, разбуженные мною во время работы над первыми «Байками…». Сюда же вошло кое-что, вспомнившееся по результату ночной задушевной беседы с позвонившим другом, который себя в первой книге узнал. Произнеся сакраментальную фразу «А ты помнишь?», брат моего Детства и друг моей Юности, человек с прекрасным именем Ильхам будто открыл задвижку на каком-то доселе забытом участке памяти, откуда выплеснулся фонтан прошедшей жизни, восхитив новой силой и яркостью.

Вошли в эту книгу, как и в первую, рассказы о людях и временах, о событиях и нравах, о смешном и не очень. Я даже немного о себе самом малость порассказать решил. В общем, много чего нового вошло во вторую книгу. А может быть, даже и фантазии бурные с враньем бессовестным тоже вошли. Но на то я и автор, что все права имею. А уж что там правда, а что почти правда, так это вам, друзья мои, самим по прочтении решать. Хочется же мне верить, однако, что будет вам и интересно, и весело, и даже немножечко грустно. Потому от всего сердца и с затаенной надеждой желаю вам удовольствия и самых разных эмоций, каковые эта книга, я на это надеюсь, сможет доставить. Пусть будет вам по-всякому, главное, чтобы не было скучно.

С безграничным уважением и благодарностью за прочтение,

ваш Игорь Фрост

Ох уж эти глупости!

Глава 1

Случилась однажды с одним знакомцем моим Петькой Ефимовым история, хоть и познавательная, конечно же, но при этом чрезвычайно неприятная. Было это давно, и исполнилось Петьке на момент этой истории чуть-чуть больше восемнадцати годков. Совсем немногим больше. А потому, раз уж так с возрастом приключилось, почти незамедлительно по окончании средней школы, осенью того же года, родимый военкомат прибрал Петьку в ряды Вооруженных сил Советского Союза, нисколько не смущаясь его недавним школьным прошлым. Произошло это по той причине, что Петька наш октябрьский. Под самое завершение этого прекрасного осеннего месяца мама его ко всеобщей радости когда-то родила. В аккурат в один день с тогда еще существовавшим и в полную силу здравствующим ВЛКСМ. Со Всесоюзным ленинским коммунистическим союзом молодежи то есть. С комсомолом, если уж совсем по-простому.

Ну и вот, родился он, значит, под занавес осени, и вроде бы ничегошеньки в этом страшного нет, но потому как у нас начало календаря учащегося или дошкольника какого-нибудь с первым днем осени совпадает, образовался в Петькином жизненном ритме некоторый диссонанс. Всем, кому уже очередной годок стукнул, при наступлении Дня знаний нужно в следующий класс или более старшую группу на воспитание и обучение следовать, а у Петьки нашего к тому самому первому сентября по «пачпорту» еще нужного возраста не наступило! Всем первоклашкам, на торжественной линейке бантами и белыми рубашками сверкающим, уже по семь, а он, бедолага, еще почти два месяца в шестилетках ходить должен. Да-а-а-а… Ситуация! Нет, ну в детский садик его, конечно же, приняли без оглядки на возраст и дату рождения. Там вообще всех берут. Берут и, лишь на косвенный признак прожитых лет опираясь, по разным возрастным группам распределяют. Ну а потому как они, дошкольники эти, лет и зим еще не сильно много прожили, то делить их сравнительно просто, и групп таких, как правило, много не бывает.

Так и Петьку в детсад взяли, когда ему «чуть больше трех» стукнуло, и в группу с такими же, которым «где-нибудь около трех», определили. И дальше все как по писаному: с каждым новым первым сентября Петька со своими одногоршечниками по карьерной лестнице дошкольного учреждения в рост шел. До тех пор шел, пока под самый финал подготовительной группы с необходимостью в первый раз в первый класс сходить не столкнулся. Вернее, это даже не он, а мама его, замечательная женщина Надежда Алексеевна, со всей красотой и неизбежностью возрастного казуса лоб в лоб встретилась. И дело тут в том, что всем без исключения одногруппникам, с которыми Петька за три года детсадовской жизни почти сродниться успел, на момент выпускного утренника полновесных семь лет стукнуло или уже летом стукнуть обещало, а вот Петька по причине своего осеннего дня рождения все еще сопливым шестилеткой по закоулкам детсадовского корпуса шастал. И даже больше, к первосентябрьскому букету ему так семи лет и не наступило бы, как ни старайся.

И выходило тогда по законам неумолимой природы, что Петьке, если на то воля его мамы случится, в школу не возмужавшим семилеткой, а малость недозревшим шестилеткой идти следовало. Самого Петьку и сотоварищей сей факт не сильно смущал, а вот мама малость засомневалась. Не в том засомневалась, что Петька физически школу не потянет, нет. Петька, хорошей наследственностью одаренный и богатым южным климатом обласканный, вырос мальчуганом рослым и вполне себе крепким. На голову выше своих сверстников, с розовой, блещущей задором и бодростью рожицей. Здоровеньким, одним словом, мальчуганом вырос Петька. Тут не в габитусе все дело, нет. Задумалась Петькина мама о том, что неокрепший мозг розового шестилетки очень сильно уступает в своей мощи зароговевшей психике возмужавшего семилетки. Очень сильно об этом Петькина мама задумалась. А тут еще и воспитательница сердобольная, которая в Петьке души не чаяла, убедительно сообщила маме, что «дополнительный годочек детства еще никому вреда не приносил» и что «успеет еще по школе-то помыкаться, горемыка». Мама с аргументами жизненно опытной воспитательницы согласилась полностью и потому решила Петьку еще на один год в подготовительной группе оставить. Для того чтобы в двойном повторении уже пройденного курса «молодого дошколенка» смог Петька как следует к суровым школьным будням подготовиться.

Вот по этой самой причине и пошел наш Петька в школу пусть и семилетним малышом, но вполне себе сформировавшимся восьмилеткой, отстав от своих детсадовских закадык прошлых лет аж на цельный год школьного обучения. И не имело бы это никакого значения, если бы не приказ министра обороны СССР, товарища Устинова Дэ Фэ, повелевший в осень 1985 года взять за микитки всякого, кому на тот момент восемнадцать годков исполнилось, и со всей отеческой заботой и максимальной нежностью в ряды Вооруженных сил препроводить. На цельных два года препроводить. Бегать от армии тогда у большинства мужского населения было не принято, и потому потянулась в военкоматы нескончаемая вереница призывников свое здоровье на медицинской комиссии доказать и на пару лет из дома по государственным делам отъехать. И хоть министр «Под ружье!» в сентябре приказал, когда Петьке все еще семнадцать лет исполнилось, от армии его это все равно не уберегло, потому как длилась призывная кампания три полноценных месяца, и в самый ее разгар свершились-таки Петькины искомые восемнадцать. Тогда свершились, когда эта самая кампания только-только свой разбег набрала. Ну а потому как в советских военкоматах всякий гражданин, за ружье держаться способный, на обязательном воинском учете состоял, его, сердешного, если он особых противопоказаний к тому не имел, в установленное время и в установленном порядке призывали Родине послужить и накопившийся гражданский долг вернуть. Желательно – с процентами.

Не минула и Петьку чаша сия.

В аккурат между торжественным салютом в честь его дня рождения и общегосударственными праздниками в ознаменование Великой Октябрьской социалистической революции принесли Петьке, вчерашнему школьнику, клочок серой бумажки с пугающим названием «Повестка», пропечатанным по самому верху типографским шрифтом. Сообщалось в ней, в этой самой повестке, что областного военкома, целого полковника, не сильно беспокоит тот факт, что Петька всего четыре месяца назад на выпускном вечере белого вина почти что допьяна напился, а еще полгода назад озорным школьником с портфелем на занятия бегал. Нисколько его, военкома, это не интересовало. Исполнилось, мил друг, восемнадцать? Исполнилось! Не поступил в высшее учебное заведение? Еще как не поступил! Хворей хронических, контузий головного мозга или еще каких-нибудь противопоказаний в виде инвалидности не имеется? Совсем не имеется! Ну а в таком разе чего кота за хвост, будто он резиновый, тянуть и время понапрасну тратить? Нет в том никакого смысла. Так что будь любезен, Петька, позавчерашний школьник, в сегодняшние солдаты «ша-а-а-а-агом, а-а-а-арш!».

Не сильно сопротивляясь велениям судьбы и приказу министра обороны, Петька, вооружившись трехдневным запасом пищи, чистым нижним бельем, зубной щеткой и новой расческой, в аккурат на День милицейского работника убыл из родимого дома для исполнения почетного долга каждого мужественного гражданина СССР. О том, как доехал и как его приняли в дружной семье военнослужащих, рассказывать не буду, потому что коротко все это, скучно и не интересно. Скажу только, что более ранние романтические представления Петьки о службе в армии практически не оправдались, а вот смутные предчувствия предстоящих невзгод и рассказы старших парней о «тяготах воинской службы» реализовались аж троекратно.

Оказавшись в чуждой и временами неоправданно агрессивной среде, растерялся наш Петька поначалу, и честно нужно сказать, в первые месяцы несения своего армейского повиновения вид от этого имел весьма близко напоминающий велосипед, на который натянули солдатский мундир, торчащий во все стороны неопрятными складками. Настоящего солдата, коему вид иметь следовало бравый и залихватский, в том Петьке можно было распознать только по погонам и кокарде, а розовое, почти детское личико еще долго выдавало в нем недавнего школяра. Взгляд его был слегка растерянным, а на лице круглыми сутками отражалось мучительное желание скушать чего-нибудь из съедобного, и желательно – сладкого. Поверх всей этой картины, ярко живописующей юного призывника-первогодка, хорошо читались две основные мысли. Первая: «Блин! Да за что же мне все это?!» и вторая: «Мама моя, роди меня обратно! До дембеля-то еще целая вечность!» Причем вторая мысль терзала Петьку куда как сильнее первой.

Будучи мальчиком начитанным, о гражданском долге каждого мужского человека в СССР и законе «О всеобщей воинской обязанности» Петька знал хорошо, и потому ответ на первую терзающую мысль он давал сам себе: «Не „за что“, Петя дорогой, а „почему“! А потому, дружище, что Родина так повелела!» Ну а получив вразумительный и, что самое главное, совершенно логичный ответ, Петька от неопределенности причины наступившего черного периода расстался полностью и расстраиваться перестал. А вот горечь от предстоящей вечности в ожидании славной демобилизации ясного и логического ответа и обоснования под собой не имела и посещала Петьку по три раза на дню все первые месяцы службы. Шесть месяцев, если быть точным.

И если с необходимостью отдавать свой гражданский долг он хоть как-то мог смириться, то с вечностью что-либо сделать было решительно невозможно. Тянулась она, как тугая патока, и ускоряться не хотела ни в какую! Каждое утро дней до дембеля по-прежнему оставалось несколько сотен, и это, согласитесь, когда тебе не сильно нравится в армии, факт совсем не радостный. Ну а через шесть месяцев, пообтершись и научившись правильно носить ХБ, морду приобретя хитрую и молодцеватую, часто задумываться о бренности бытия и предстоящей вечности Петька перестал. И даже если вспоминал о том, что ему тут еще год с хвостиком мытариться, то только в тех случаях, когда от родителей или от закадычного друга Ильхама, с которым еще со времен их ползункового детства дружил, письма с описанием событий его родного двора получал.

Важно сказать, что вырос Петька в сильно южном городе. Настолько южном, что вся остальная страна, в нарушение непреклонной географической логики и неумолимых законов физики, всегда располагалась строго на север. Солнечных дней в этом городе странным образом было больше трехсот шестидесяти пяти в год, а снег выпадал на пятнадцать минут два раза за зиму, ну, просто так, чтобы о нем как о природном явлении не забыли. В январскую «стужу» Петькина мама, собирая его в школу, настойчиво увещевала надеть пиджак, потому как: «На улице сегодня сильно холодно – всего плюс десять!» И, надев тот самый пиджак, добежав до школы за несколько коротких минут, умудрялся Петька по пути замерзнуть до синевы на губах и окоченения в пальцах всех своих конечностей. Февральские же плюс двадцать казались всем жителям того города благословением Господним и долгожданным потеплением после долгой, аж в целую неделю продолжительностью, и изматывающе лютой зимы с неимоверными морозами в плюс пять градусов. Плодородие же в этих краях было такое, что, к примеру, лопату, в землю воткнутую, надолго так оставлять нельзя было ни в коем случае. Черенок корни пускать начинал и свежими ветками обрастал, зараза! А уж фруктов и овощей всевозможных там в таком изобилии произрастало, что почти круглый год их прямо с грядок и веток от пуза и немытыми руками кушать можно было.

И еще одна радость была в том городе: со стороны сопредельного государства, носящего скромное название Афганистан, хорошим таким, жирным потоком лилась контрабанда всевозможная, в себе материальные блага загнивающего Запада несущая. Промышляли этим благородным ремеслом все без исключения, кто хоть какую-то возможность имел на законных основаниях через пограничную реку переправиться и там, в дуканах афганского городишки с красивым названием Хайратон, капиталистическим ширпотребом отовариться. И водители автотранспортного предприятия, которые по межгосударственному соглашению в соседнюю республику ежедневно фурами материальную помощь от дружественного советского народа возили. И работники речного пароходства, которые по реке, границей между государствами служащей, баржи и иные кораблики в нуждах народного хозяйства сопредельной страны гоняли. И всевозможные работники торговых представительств и внешнеторговых банков великого на тот момент и еще сильно могучего СССР. Да и сами пограничные стражи, чего уж тут греха таить, в этом дружном оркестре изворотливых индивидов отнюдь не последнюю скрипку играли.

По этой причине гражданам, проживающим в Петькином городке и имеющим достаточно средств, чтобы заплатить за иностранный ширпотреб, не составляло никакого труда шляться по улицам в настоящих Levi's и Adidas, а дома с упоением рассматривать видеофильмы о крикливом Брюсе Ли на японском видеомагнитофоне, купленном, правда, за половину стоимости двухкомнатной квартиры. Ну а дальше, после того как удовлетворялся спрос местных горожан, все это заграничное богатство, естественно прирастая в цене, расползалось по необъятным землям Советского Союза, обогащая неимоверно всякого Петькиного земляка, который это иностранное барахло из сопредельного Афганистана умудрялся привозить.

Однако, если сказать по правде, Петькина семья финансовым избытком почти никогда обременена не была и похвалиться пресыщенностью на бытовом уровне попросту не могла. Не на все и не всегда денег хватало. Тем не менее и у него годам к восемнадцати уже были свои собственные фирменные джинсы, а в доме имелся пусть и старенький, но все-таки двухкассетный магнитофон, произведенный на свет известной японской компанией в славном японском городе Кадома, что раскинулся в не менее славной префектуре Осака. Поэтому, будучи облагодетельствованным прекрасным звуковоспроизводящим прибором, обменявшись кассетами со всеми знакомыми и незнакомыми раз по десять, мог Петька на слух, уверенно и безошибочно, отличить Сьюзи Кватро от Фредди Меркьюри. А альбомы «Битлз» мог перечислить по названиям и годам выхода, даже если его с этим вопросом посреди ночи ведром холодной воды разбудить.

Вот в таких вот замечательно интересных условиях и вырос наш Петька. Свободным, как южный ветер афганец, и крепким, как мореный саксаул. Горести бытия и жизненные невзгоды пропускал он через себя, не сильно кручинясь, проявляя при этом истинные и лучшие качества преданного ученика древнегреческого товарища Зенона Китийского. Согласитесь, ну ведь не повод же это вовсе, руки заломив, в трагедию уходить и в душевные терзания пускаться, если тебе от отца за разбитый радиоприемник, к примеру, или за карбидовую бомбу, во дворе звучно взорванную, экзекуция ременная светит. Чего тут в мучительных предчувствиях терзаться, катастрофического исхода ожидая? Не нужно вовсе, потому как лишнее все это. Совсем ведь не сложно из дома на пару-тройку дней удалиться, дабы рассерженному прародителю гневные очи не мозолить. Всего и делов-то! Поспал на уличном топчане под тенистым виноградником, тем же виноградом с утра подкрепился, и вперед – нас ждут великие дела! Месить босыми ногами пыль улиц и мутить деяния, близкие по тяжести с уже разбитым приемником и взорванной бомбой. А через пару дней и возвернуться можно, потому как и про приемник уже забывать начали, и по Петьке уже малость заскучали. В общем, не жизнь, а сказка. Оттого, такой сказочной жизнью взращенный, представлял собой Петька яркую и насыщенную смесь из любознательного пионера, почти отличника времен социалистического общества и пронырливого беспризорника Гавроша, проживавшего некогда в Париже времен Июньского восстания. Замечательный и примечательный мальчик, одним словом.

Сейчас-то Петька, конечно, мужчина хоть куда! Отец семейства и уважаемый гражданин. Взгляд грозный, голос командирский, поступь тяжелая. Что ни на есть орел! Теперь-то на нем то самое ХБ, а то и «парадка», свободный крой гражданского костюма имеющая, не только пуговицами не сойдутся, нет, они на его внушительную фигуру, за сто двадцать килограмм перевалившую, теперь просто-напросто не налезут. Из него теперь, если весь нынешний вес поровну поделить, почти двух прежних Петек сделать можно. Да и Петькой его теперь мало кто называть отважится. Он теперь для всех Пётр Сергеевич. С уважением и причитающимся пиететом, понимаешь! Но всякий, кто с ним, как и я, лично знаком, может непосредственно из первых уст выведать, что в этой истории не вру я ни одним, даже самым маленьким словом и что все оно так и было на самом деле.

Глава 2

Ну и вот… Такой вот свободолюбивый и музыкально продвинутый Петька ровно в срок, на то положенный, отправлен был служить в ряды, тогда еще Советской армии на два действительно длинных года. Как это на его внешнем виде и мировоззрении отразилось, я уже выше сказал. Не так чтобы радостно и лучезарно, если честно, отразилось. Но тут удивляться нечему. С ними, которые в свои восемнадцать лет стукнувшие Родине служить отправлялись, тогда почти со всеми так было. Первые полгода службы все как один кислые и нескладные «Петьки», в тоске по родимому дому изнывающие и тот факт, что Родине задолжали и время пришло долг сполна отдавать, от всей души порицающие. А вот в последние полгода служения Отечеству, когда уже шесть пар сапог до дыр заносят и близость встречи с домашним очагом почувствуют, смотрятся вчерашние мальчишки уже никак не хуже, а может быть, даже и получше, чем киношный Джон Рэмбо, с его здоровенным ножом и раскрашенной физией. Ну прямо боевые тигры, безропотно переносящие все без исключения тяготы и невзгоды! Казарма уже как дом родной, кроме как строем, ходить уже не умеют и при дембельском расставании горючими слезами горько рыдают, в вечной дружбе до самой гробовой доски друг другу клянясь.

Нужно, однако же, сказать, товарищи дорогие, что, когда военком для Петьки род войск выбирал, в котором ему, Петьке, честно и самоотверженно послужить предстояло, сфартило нашему герою-призывнику значительно. Побродив остро заточенным карандашом по списку возможных мест службы, от холодных причалов Северного флота, где славному Петьке, ставшему матросом, не два, а целых три года служить пришлось бы, до «уютных» бараков строительного батальона, расположившегося в глухой лесотундре Дальневосточного военного округа, военком, пребывавший тем днем в бодром здравии и добром расположении духа, ткнул куда-то в середину длинного перечня войсковых частей и, удовлетворенно хмыкнув, сказал: «Ага-сь…»

Хмыкнул и отправил Петьку не абы куда, к черту на кулички, а в целую ставку Южной группы войск СССР. А это, товарищи дорогие, не шутка вовсе! Это главный штаб и центр управления аж тремя военными округами! Это совсем немножечко пониже Министерства обороны будет. Круто, помпезно и престижно. Да и город, где этот штаб располагался, среди народонаселения считался южным и теплым, куда как более пригодным для несения воинской повинности, нежели какой-нибудь Оймякон, предположим.

Южным? Ой, мамочки мои, ну смешно же! Он, город этот, на полторы тысячи километров севернее Петькиной малой родины расположился и, на Петькин взгляд, был морозной северной Тмутараканью, хоть и имел статус столицы большой, тогда еще совсем советской социалистической республики. Впрочем, обращать внимание на Петькины представления об истинно уютных городах в то время вовсе не стоило. Совершенно не стоило. Он настолько любил свой маленький городишко, самым загадочным образом одновременно утопающий и в густой пыли, и в пышно цветущей зелени, что не променял бы все чудеса Монмартра и величие острова Манхэттен на местечковый уют своих родных улиц и закоулков. По правде же говоря, город, в котором расположился ставочный штаб, был настолько древним, что в момент его основания даже бумагу еще не изобрели, чтобы факт сей в письменном источнике задокументировать. А архитектурой своей, как старинной, так и новейшей, кухней национальной, богатейшей и многообразной, а также теплым гостеприимством местного народа город этот, как тогда, во времена стародавние, так и теперь пленяет и восхищает всякого, кто в него приехать удосужится. Ему, городу этому, в свое время даже Михаил Боярский в роли неуемного Д'Артаньяна хорошо поставленным голосом благодарность воспевал. Именно так! Скачет на лошадке, плюмажем на голове потрясывает, ус крутит и во все горло «Мерси, Баку!» орет.

Хороший город, одним словом. Заслуженный.

Ну так вот, штаб этот самый, ставочный, в котором Петьке послужить надлежало, в самом центре этого прекрасного города располагался. Располагался и территорию при этом занимал огромнейшую, на всякий случай пятиметровым забором от гражданского населения отгороженную. Но при всем при этом, вопреки ожиданиям всякого гражданского, взиравшего извне на почти тюремный забор и в вопрос не посвященного, внутреннее пространство штаба выглядело вовсе не как военный полигон или, положим, внутриказарменное пространство, нет. Выглядело и благоухало это замечательное пространство как богатый дендропарк, в многообразии растительности практически не уступавший тайскому тропическому саду Нонг Нуч. Очень сильно не похож был этот почти круглогодично цветущий рай на объект военной инфраструктуры. Совсем не похож. Ни тебе бетонных кубов штабных многоэтажек, ни казарм солдатских, ни плаца разлинованного, ни суеты круглосуточной. Исключительно аллеи тенистые, в растительном богатстве утопающие, клумбы да розарии всяческие, яркими розами цветущие и ароматами своими, как парфюмерный магазин, благоухающие.

Ну а потому как климат тут был, действительно, теплый, да еще и мягкий, морю прилегающему благодаря, богатство растительности в ставке было по-настоящему поразительным. Неустанными стараниями многих поколений садовников, с самого основания штаба здесь над зелеными насаждениями радевших, утопала территория ставки в представителях флоры практически всего земного шара. Привычные клены, тополя и березы перемежались с не менее привычными елками и соснами, но тут же богатыми мазками разбавлялась эта идиллия смешанного леса средней полосы уже незнакомыми рододендронами, кипарисами и бугенвиллеями. А в некоторых, особо солнечных местах произрастали даже пальмы, магнолии и остролистные агавы.

Поговаривали, что где-то в самой глубине, в самом что ни на есть укромном уголке ставочной идиллии, существовал фруктовый сад, дарящий столу верховного командования и сочные яблоки с грушами, и наполненную сахаром черешню с вишней, и горящий пламенем благородных рубинов гранат. И даже такой, тогда мало кому известный плод, как фейхоа, на стол командования из этого сада прибывал. Кусты же, цветущие и нецветущие, в разнообразии своем вообще никакому учету не поддавались. Много их тут было. Самых разных форм, расцветок и наименований. Так много, что и не перечесть. Рай, одним словом, а не военный объект союзного значения.

В раю же этом, в отличие от обычных строевых частей, где от бравого ефрейтора до целого полковника еще восемь видов воинских званий бултыхалось, в основном два вида кадровых офицеров всего-то и служило. Генералы да прапорщики. Ну а потому как еще Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин справедливо заметил, что генералов без мужика ну никак не прокормить, а прапорщики от роли простого народа всегда ловко уворачиваются, в ипостась неустанно трудящихся мужиков в том штабе определили обычных солдатиков, вынужденных пару лет любую службу, какую Родина прикажет, нести и не возмущаться. Вот в это-то удивительное место Петьку служить и отправили, потому как генералам рядовой солдатик очень полезен и необходим.

Генералы же, в этом прекрасном раю в служении Отечеству утруждавшиеся, как им это и положено, высокую военно-стратегическую ответственность на себе несли. И от ответственности такой обязаны были генералы, все как один, выглядеть сурово и отважно, потому как и пост, и доверие возложенное, и положение высокое обязывают! Идет, бывало, такой генерал по тенистым аллеям, из корпуса в корпус по неотложным военным делам неторопливо следуя, и сразу видно – большой и совершенно ответственный чин перед тобой. Осанка, выправка! Взгляд суровый и испепеляющий! Мастодонт, а не человек! Глыба! У него фуражка такая, что под ней песочницу детскую от дождя укрыть можно, а лампасы на штанах в два раза Петькиной ноги шире, к примеру. Да и лампасы-то всё разные: и синие, и красные, и зеленые! Особенно васильковые хороши. Не лампасы, а феерия цвета! Залюбуешься.

А как мундир парадный такой генерал наденет, так диву даешься, какую неимоверную физическую силу человек внутри этого мундира обретает. Такой вес золота в шитье и бронзы в медалях поднять, да еще и уверенно на себе нести только два вида людей себе позволить могут: штангисты и генералы. Да такой генерал у любого встречного «не генерала» вызывал дрожь в коленях, слабость в кишечнике и жгучее желание куда-нибудь поскорее спрятаться. Ну а потому как войн в стране, слава Богу, уже давно не было и, еще большая хвала Всевышнему, в ближайшее время не предвиделось, генералам тем только и оставалось, что парой вещей заниматься: проводить всевозможные учения, а между учениями, в ознаменование успешного окончания оных, дружественные встречи и междусобойчики организовывать.

Учения проводили грандиозные. И в полях, и в лесах, и в пустынях разнообразных, и даже на морских, речных и океанских просторах те учения устраивали. В общем, в любых ландшафтах, коими страна наша и по сей день богата. Нагонят, бывалоча, войск и техники, заставят их в дыму и грохоте друг за другом с радостными воплями носиться, а сами в штабах над картами глубокомысленно склонятся и линию генерального наступления разноцветными карандашами рисуют. Стратегически мыслят, понимаешь. Ну а потом, как сами вдоволь накомандуются и войска под самые гланды учебной войной утомят, за успешные учения и высокие показатели воинской подготовки друг другу по медальке выдадут. Заслужил, генерал, носи с честью.

Ну а как с первым занятием с большим успехом управятся, так тут же без промедлений ненужных ко второму ключевому занятию приступают. Нужно же как-то и былое вспомнить, и недавние учения в деталях обсудить, и новые учения обязательно спланировать! Да и свежую медаль «обмыть» обязательно требуется, а то носиться не будет. Да мало ли у генералов поводов и причин найдется, чтоб в кругу себе подобных приятно время провести? Завсегда найдется. Оттого и проводили они множество свободного времени в тех самых посиделках в самом разном составе и в самых разных местах. Когда в штабе, когда на даче какой или, положим, на кордоне охотничьем, а когда, глядишь, и в баньке. Ну, а поскольку генералы за долгие годы службы многие вещи самостоятельно делать отучились и праздничные «чаепития» самостоятельно проводить уже затруднялись, на такой случай в штабе как раз прапорщиков полно присутствовало. Нет, не офицеров, что пониже генералов будут, а именно прапорщиков.

Прапорщик, он ведь какой? Он неуничтожимый и вечный! Он в любой среде прижиться может и в любой ситуации чем свое домашнее благосостояние увеличить найдет. Найдет, домой принесет и дальше искать пойдет, потому как нет предела совершенству. И уничтожить прапорщика практически невозможно. Все ему нипочем! Хоть взрыв ядерный, хоть гнев генеральский испепеляющий. Восстает из пепла практически мгновенно. Глядишь, ну вот только что в пыль и прах втоптан был и вдруг ра-а-аз – бодр и весел! Опять что-то такое, как муравьишка усердный, бойко в сторону своего жилища тащит. Но при этом так грамотно тащит, что и вверенное ему, прапорщику, хозяйство каким-то чудесным образом напрочь не разваливается и функционировать продолжает. Хоть ты такому прапорщику гаражное, хоть подсобное хозяйство поручи, а хоть и банный комплекс в управление передай, все одно – и транспорт поедет, и поросята завизжат, и пар отменный к нужному времени в парную подан будет. И не важно совсем, что бензина с мясом дома у того прапорщика кратно больше, чем в родной части. Главное, чтоб работа работалась и служба шла.

Ну вот и сложился у генералов с прапорщиками симбиоз. Эти, большие, те, что с лампасами, дела великой военной важности вершат, а другие, те, что мелкие, но юркие до невозможности, этим первым полное жизнеобеспечение оказывают. Ну а солдатики вроде Петьки для дел совсем уж мелких или неприглядных требуются. Ну, не станет же целый прапорщик машину ассенизаторскую водить, баньку собственноручно протапливать и после бурной генеральской встречи эту самую баньку усердно драить? Или, к примеру, бассейн какой от водорослей и инфузорий всяческих тщательно отмывать? Для этого завсегда солдатик найдется. Он животная бессловесная и все, что ни прикажешь, в обязательном порядке исполнит, а потом тихонько в казарму на ночную подзарядку уползет. Незавидна, одним словом, роль и участь простого солдатика в этом, как сначала могло показаться, раю земном.

Петьке же нашему, однако, повезло еще раз.

Тут, если поглубже разобраться, Петька наш – большущий везунчик. Боженька его постоянно по головке гладит и щедростью своей одаривает, даже теперь, когда он повзрослел и заматерел порядком. Сфартило ему и тогда, в годы армейской юности. Его, когда в это высококомандное учреждение служить взяли, на кодировщика секретного отучили и в специальном секретном отделе, где всякие генеральские приказы зашифровывались-расшифровывались, на постоянной основе служить оставили. Ну а потому как приказы и распоряжения генеральские, каковые обязательно шифровать и кодировать требовалось, круглые сутки непрерывным потоком лились, Петьку на хозяйственные работы или в наряд какой, по кухне, допустим, отправить никак невозможно было. А оно и верно, пойди-ка попробуй кодировщика на свиноферму или в прачечную отправь. Да пока он там с лопатой и корытами возится, столько нужных приказов незакодированными и неотправленными останутся, что вся армия в один миг в ступор впадет и погибнуть ни за грош может. Потому никак нельзя кодировщика от его шибко тайных машинок отвлекать. Пусть уже сидит себе и про хозяйственные работы не мечтает даже. Ну он и сидел, и не мечтал. Оттого и получалась у Петьки не служба тяжкая, а почти что малина. И не просто малина, а малиновое варенье, со сгущенным молоком в равных долях замешанное и на творожное кольцо толстым слоем намазанное. Служи – не хочу! Да только так получилось, что сам Петька этот поток везенья глупостью своей оборвал решительно и бесповоротно. И вот как оно все произошло.

* * *

Был у Петьки, как у всякого нормального рядового и как тому в каждой армии быть положено, свой собственный командир. Звали командира ротный прапорщик Богдан Миронович Загоруйко, по прозвищу Картофан. И в душе своей, и в большинстве поступков своих Загоруйко был человеком неплохим и временами даже где-то добрым. В самодурстве неуправляемом или из извращенного удовольствия, чтоб самолюбию потрафить, солдатиков Богдан Миронович никогда не третировал и иногда даже сынками своими в глубине души считал. Новеньких же типа Петьки иногда подкармливал домашними разносолами, а по ушедшим дембелям время от времени скучал. Тайком от всех и не по каждому, конечно же, но таки скучал.

Родился Богдан Миронович на благодатной Западной Украине сразу после Великой Отечественной и за годы детства своего насмотрелся всякого. Единственное, что не коснулось его тонкой детской психики и неокрепшего организма, так это голод и недостаток пропитания. В местах, где Загоруйко вырос, из-за плодородия и необычайной щедрости природы вопрос дефицита пропитания никогда не стоял. Что покушать было в неисчерпаемом количестве и в изумительном качестве. Всегда. Так что вырос из мелкого мальчишки Богданчика здоровенный детина почти в два метра ростом и ровно столько же в ширине плеч. Призыв его для службы в Советской армии открыл перед ним широкий и необъятный мир, где, как оказалось, кроме родного села и областной столицы, славного города Луцка, существует целая цивилизация, в которой люди говорят не только по-польски, а городов с населением аж в сто тысяч куда как больше, чем три.

В дополнение ко всем этим открытиям выяснил Загоруйко, тогда еще ефрейтор срочной службы, что родная армия настолько богата, а учет этому богатству настолько слаб, что человек, в определенных упражнениях умелый, немного от того богатства отщипнув, практически не рискует ничем и даже напротив, пользу Родине приносит. А все от того, что вместо имущества, домой ловко умыкнутого, в родную армию обязательно нового в двойном размере привезут, и стало быть, промышленность работает, заводы гудят, а советские труженики вовремя заработную плату получают. Ну чем не красота? Красота. Одного только в этой стройной и логичной схеме Загоруйке не хватало – собственного дома, куда все, изнуряющим трудом добытое, принести можно было бы. Ну не понесет же ефрейтор Загоруйко честно добытый ящик гвоздей в солдатскую казарму, где ему, военнослужащему срочной службы, с остальными такими же солдатиками в тесном дружеском кругу обитать положено. Ну, может, и понесет, конечно же, но только смысла в этом никакого.

Проблемка, однако же, оказалась незначительной и решалась легко и виртуозно. Нужно было в специальной школе малость поучиться и, звание прапорщика получив, в непомерно богатой армии навсегда служить остаться. И тогда обязательно квартиру служебную выдадут, и вещевым довольствием не обидят, и, вот ведь богатеи и расточители, еще и зарплату, вполне себе приличную, платить станут. Правда, в армии это называется денежным довольствием, но, как ни крути, все одно – зарплата. Ну вот согласитесь, друзья мои, что это замечательное и элегантное решение. Для государства, как мы уже сказали, экономически необходимое, а для Загоруйки материально обеспечивающее. Оттого не особо долго раздумывая и быстро жизненные планы, в которых он допрежь себя исключительно передовым механизатором и мужем агрономовой дочки видел, перекроил Загоруйко в пользу служения Отечеству и в прапорщики подался.

Прапорщиком он как и был, так и на пенсию в конце концов вышел, вполне себе справным. Не хуже и не сильно лучше остальных. И даже потому, что чувством жадности Боженькой обделен был и чрезмерным скупердяем не считался, в среде офицерской долгое время уважительно Мироновичем поименовывался. А вот в Картофаны ему окреститься не повезло из-за старинной армейской забавы – солдатиков, положенный срок сполна отслуживших, домой по демобилизации на все четыре стороны распускать. Как такая именная трансформация случиться могла и причем тут солдатики с корнеплодами семейства пасленовых, не у всякого в голове сразу в стройную конструкцию сложиться может. Да ни у кого, если всю историю в деталях не рассказать, сложиться не может. Но вы не переживайте, я сейчас все по порядку и в подробностях расскажу.

Глава 3

Для начала же, прежде чем я к картошке и Загоруйке полностью перейду, всем и каждому следует понимать, что в армии, как, впрочем, и на «гражданке», прозвища сами по себе не рождаются и к людям, до того момента собственными именами и фамилиями поименованным, ни с того ни с сего не прилипают. Для зарождения прозвища особые условия требуются. Вот назовут, к примеру, человека Кривым, а он ровный, как жердь сосновая! И что, вы думаете он до конца дней своих в Кривых проходить сможет? Это вряд ли. А вот если он по жизни прямой, как лазерный луч, но в дополнение к этому фамилию Криволапенко, например, имеет, так все очень даже может быть – Кривым на всю жизнь в общественном сознании останется.

Да вы для наглядности хоть близкого друга нашего Богдана Мироновича возьмите, такого же прапорщика, не совсем гордо, но все-таки носящего прозвище Нюх. Прапорщиком Нюх был не таким славным, как Петькин Загоруйко, и потому солдаты его не очень-то жаловали. Нюху же любовь и уважение рядового состава не требовались, поскольку был он человеком нелюдимым, замкнутым и на всякий вопрос имел собственное мнение и ответ. В общем, так себе, нелюдимый человечишко. Был он удивительно тощим и искривленным в нескольких местах своего длинного тела. Длинного, потому как эту худую штакетину, на которой форма любого, пусть даже самого маленького размера, болталась, как старый пиджак на огородном чучеле, называть «рослой» язык просто не поворачивался. Длинной – всегда пожалуйста, но рослой никак невозможно. Лицо Нюха, вытянутое в сторону огромного, заострившегося носа, больше напоминало морду любознательной крысы, которая в вечном поиске чего-нибудь полезного рассматривала всякий предмет вокруг себя как потенциальный объект кражи и присовокупления к своему домашнему хозяйству. Крал же он практически непрерывно и абсолютно все, что не было прикручено насмерть или не несло на себе отметки «совершенно секретно».

Оправдать такой образ жизни и служения Отечеству было нельзя, но понять вполне-таки можно. Все дело в том, что несчастный прапорщик обладал семьей неимоверных размеров. Детей у него было то ли семь, то ли девять. Назвать точное количество, если честно, затруднялся и сам Нюх, потому что, будучи вовлеченным в нескончаемую карусель служебного воровства, он сильно уставал и, придя домой, не всегда имел силы и желание пересчитать по головам эту шуструю массу детишек, которых в военном городке называли не иначе как «нюхи». Жена же его, женщина, изможденная нескончаемой беременностью, называть точную цифру отпрысков отказывалась из вредности и вместо числительного ответа всегда требовала денег. Еще немного денег. В конечном счете и сам Нюх, и его сослуживцы утеряли интерес к точным цифрам и всех Нюховых отпрысков именовали ротой. Ну или бандой, что по сути и смыслу было ближе к тому, что эта дружная ватага в военном городке вытворяла.

В дополнение же к постоянно растущему количеству наследников в семействе Нюха имелась еще теща, как-то приехавшая с внуками посидеть, но так и засидевшаяся, дочь этой тещи, сестра Нюховой жены, приехавшая вслед за тещей, потому как «маму одну оставлять нельзя и ей помогать нужно!», двое собственных детей тещиной дочери, каковых она, конечно же, не могла оставить одинокими, и ее же муж, который этих детей на свет народил и вместе со своим, сравнительно малым семейством прибыл на помощь всем взрослым и детям, перечисленным выше. Вот это-то неимоверное семейство, насчитывающее то ли пятнадцать, то ли семнадцать человек, это смотря как считать маленьких нюхов, висело тяжеленной плитой на кошельке прапорщика, потому как теща была уже пенсионер и на ее пенсию не очень-то разгуляешься, а свояченице со свояком найти работу в военном городке было достаточно затруднительно. Ну а раз затруднительно, решили родственники, то и пробовать не нужно. Неэффективная трата времени, понимаешь.

Теперь, я надеюсь, вы сами понимаете, по какой причине несчастный прапорщик, имевший вполне себе достойное денежное содержание, все-таки вынужден был превращать государственно-армейскую собственность в денежные знаки, принадлежащие исключительно ему? Все окружающие, зная такое бедственное положение несчастного главы семейства, негромко осуждая вороватого прапорщика, все ж таки с некоторым пониманием относились к вороватой форме его существования, лишь время от времени задавая ему два вопроса.

Первый: «Когда же ты, придурок, родню по домам отправишь?»

И второй: «Зачем ты, бедолага, столько детей настрогал и, по всему судя, останавливаться не собираешься?»

Про родню Нюх рассказывал, что выпроводить ее он пытался не один десяток раз, но эти, которых он вчера самолично на вокзал отвозил, каким-то самым непостижимым образом к вечеру следующего дня вновь оказывались в его коттедже, выделенном совестливым командиром эскадрильи, и радостно щебетали при его возвращении со службы. Явлению кормильца радовались, паскуды! Ну а на вопрос про количество детей Нюх, пожимая плечами, сообщал, что дети ему не очень нравятся. Ему сам процесс нравится, а дети – нет. И потому, видимо, до тех самых пор, пока его мужское здоровье позволяет ему этот процесс реализовывать, всем в городке следует вполне оправданно ожидать появления новеньких, громко орущих младенцев, грозящих пополнить собой Нюховую роту.

Проживая в непрерывной борьбе за существование, прапорщик Нюх был человеком нелюдимым и, сторонясь человеческой дружбы, товарищей не имел. Ну, может быть, за исключением Богдана Мироновича, с которым подружился он немного позже повествуемой истории. И то только затем подружился, что имел Богдан Миронович безграничную клиентскую аудиторию среди местного населения, в которую все уворованное Нюхом проваливалось мгновенно и без остатка. Как кирпич, брошенный в Марианскую впадину. Богдан Миронович, имея от этой «коммерции» пусть и скудные, но все ж таки дивиденды, товарищества с Нюхом не сторонился, но и в близкие друзья многодетного прапорщика никогда не стремился. Так что, по совокупности всего вышеперечисленного, нелюдимого и вороватого Нюха никак по-другому, кроме как этим самым прозвищем, не называли и, кажется мне, самоё имя с фамилией его запамятовали. Нет, ну кадровики, начальник штаба и особист, те, конечно же, истинное ФИО Нюха и знали, и помнили, но использовали крайне редко и в основном для написания в рапортах и приказах.

И вот ведь что во всей этой истории главное, товарищи дорогие, Нюх стал Нюхом отнюдь не в Петькином штабе, немного загодя до того, как с Богданом Мироновичем на ниве легкой наживы дружбу свел.

Служил тогда прапорщик, у которого на тот момент и имя, и фамилия в общении с товарищами использовались, в авиационном полку, предназначенном как раз для обеспечения средствами передвижения тех самых генералов, что в ставке войск служили. Самолетики там всякие, вертолетики. И даже летающая лодка Бе-12 там имелась. В поисково-спасательную службу входила. Странный, надо сказать, самолет. Выглядит он так, будто к большой лодке приделали крылья, изогнутые кверху на пример крыльев чайки, а для большей потешности через всю длину фюзеляжа, насквозь, здоровенное бревно с размаху вставили. Бревно выдалось длиннее лодки на пару метров, и потому что спереди, что сзади из воздушно-плавучего самолета на улицу по целому метру торчало. На самом же то деле это, конечно, не бревно никакое! Это выходы радиолокационного оборудования, с помощью которого эта летающая лодка все окрестности осматривает и ощупывает. Но выглядело смешно, если честно, и все время мучил вопрос, с какой именно стороны в Бе-12 это бревно поначалу вставляли.

Ну так вот, прапорщик Нюх на этих самых Бе-12 на военном аэродроме поначалу и служил. То ли по электрической части, то ли по механической, теперь совершенно не важно. Детишек у него тогда еще не больше четырех было, и теща, живущая в благословенной дали, еще не горела мечтами облегчить в его семье воспитательный процесс. Это, однако же, совершенно не мешало прапорщику тащить в сторону своего дома любой предмет, который можно было бы продать или выменять на иной предмет, более нужный в домашнем обиходе. Перечислять все богатство и ассортимент вещевого обеспечения Советской армии не имеет никакого смысла, потому как всего, и нужного, и того, без чего можно было бы обойтись, в армии было вдоволь и даже с некоторым избытком. Потому упереть домой, скажем, авиационный аккумулятор и потом его на три автомобильных перебрать сам Бог велел, потому как у родной Красной армии не убудет! Нет, ну не велел, конечно же, и даже, согласно восьмой заповеди, запрещал категорически, но что тут поделать можно было, если эти самые аккумуляторы целыми штабелями, почти никому не нужные, по всему складу расставлены, а ты, прапорщик, приказом командира части к ним смотрящим приставлен? Или как можно спокойно мимо авиационного керосина и дизельного топлива прогуливаться? Никак невозможно спокойно мимо керосина прогуливаться! Обязательно нужно несколько канистр отлить и потом по выгодной цене местным азербайджанцам продать.

Но лучше всего продавался спирт.

Спирта на аэродроме было не просто много, а неприлично много, потому как применялся он там в самых разных целях. И в обслуживании тонкой электроники для тщательного промывания контактов, и в заправке самолетов для антиобледенительных систем непосредственно. На промывку электроники спирту, как правило, требовалось немного, а вот в самолеты его заправлялось порядком. Инженеры-электронщики, которым чистейший, как слеза, спирт выдавался для промывки плат и чувствительных контактов, к полученной амброзии относились крайне рачительно и потому чистку вверенного оборудования предпочитали производить сухой тряпочкой, предварительно дыхнув проспиртованным дыханием на очищаемую поверхность. Получалось неплохо. Советская электроника, особенно военная, хоть и выглядела неказисто и так, будто ее из цельного куска металла топором вытесали, работала годами и вполне себе исправно, даже в адских условиях эксплуатации и при таком замечательном «обслуживании». Однако то количество спирта, которое электронщиками при такой сухой чистке «экономилось», не шло ни в какое сравнение с тем объемом, каковой заправлялся в антиобледенительные системы самолетов. Главкомовский Ту-134, в простонародье – «ТУшка», за расчетный час полета использовал столько спирта, сколько груженый КАМАЗ солярки на сто километров пробега сжигает. Среди пилотов и товарищей, близких к авиации, этот самолет помимо уже знакомого вам наименования «ТУшка», еще и второе неофициальное имя имел – спиртовоз.

Ну а потому как главком летал часто и далеко, только на нужды его комфортабельного лайнера спирта расходовалось столько, сколько на хорошей ликеро-водочной фабрике за пять рабочих смен по бутылкам разливалось. И это не говоря про все остальные летательные аппараты, коих на этом аэродроме было в достатке. Ну а раз летающей техники на аэродроме в достатке, то отчего же у офицеров и прапорщиков, на этом аэродроме служащих, в том спирте нужда должна быть? Ни в коем случае! Не должны ни в чем не повинные офицеры и прапорщики при таком спиртовом изобилии в нужде и худости прозябать. Ну а раз не должны, так и тащил этот самый спирт во все стороны каждый в силу своей наглости и живости ума. Кто в бутылочках из детской кухни скромно грамм по двести в каждый карман укладывал, а кто и бидон молочный, совершенно не стесняясь и открыто, в сторону дома волок. «Вот, типа, посмотрите, граждане дорогие, каков я семьянин замечательный! Сам с боевого дежурства еле ноги волочу, некормленый, непоеный, но о семье своей прекрасной забочусь и ни на минуту беспокоиться не перестаю! Молочка вот прикупил…»

Нюх же, понимая всю валютную ценность «огненной воды» и будучи человеком малопьющим, в нуждах своего личного хозяйства таскал ведрами, и денег, полученных от реализации военного спирта, ему с лихвой хватало на обеспеченную жизнь многодетного отца. Одно только его расстраивало и время от времени портило планы – спиртом, в отличие от аккумуляторов и гаечных ключей, заведовал не он. Другой прапорщик заведовал. А тот, вот ведь вредина и гадина, не всегда спирт на солярку менять соглашался. Наверное, потому не соглашался, что курс «один к одному», предлагаемый Нюхом, его мало устраивал. Знал спиртовой прапор, что литр солярки в нефтяном Азербайджане стоит примерно столько же, сколько литр газированной воды без сиропа, и что за литр спирта Нюх должен был бочку соляры приволочь, а не трехлитровой банкой перед его носом трясти. Нюха же предложение подобной пропорции оскорбляло до глубины души, и он после таких отказов в честном бартере обзывался «козлом» и обещал страшно отомстить.

Ну он и отомстил в итоге.

Спирт, которого было действительно много, в целях хотя бы частичной его сохранности, хранился в сорокафутовом морском контейнере и надежно запирался на ночь. Три висячих замка, надежно запирающих ворота, вкупе со стальными стенами контейнера не позволяли проникнуть внутрь ни злоумышленнику, алчущему халявного алкоголя, ни его дурным мыслям этим алкоголем завладеть. Да что там алчущий с его мыслишками? Ни мышь, ни крыса, ни даже очень мелкий комар не проскочат! Сохранно все и надежно хранимо, как в золотовалютном резерве швейцарского банка, одним словом.

Но и на старуху бывает проруха.

Случилось однажды так, что, на беду спиртового прапорщика, его очень срочно и очень требовательно призвал к себе командир эскадрильи, прогуливавшийся ради повышения собственной информированности по авиастоянкам. Уж чего там комэску именно от спиртового прапора потребовалось, то истории доподлинно не известно, но только чесанул военный Бахус на зов командования так быстро, что свою алкогольную пещеру Аладдина ни закрыть, ни запереть не удосужился. И ровно, как на беду какую-то, Нюху именно в этот злосчастный момент мимо тех полураспахнутых ворот в неизвестном направлении проследовать понадобилось. Идет он, значит, идет, никого вокруг себя не замечает, в мыслях своих что-то там такое про светлое будущее думает и вдруг видит – батюшки, а спиртовая-то не заперта и без пригляда на произвол судьбы брошена. Это ли не удача?! Это ли не везение?! Да они самые, что ни на есть! Пруха, так сказать, в ее самой полной и неприглядной выраженности. Абсолютная и бесповоротная пруха!

И вот что, по-вашему, нормальный, в меру жадный и немного мстительный человек в такой ситуации сделал бы? Думаете, ведро до краев из ближайшей бочки набулькал и смылся бы? Полагаете, всю бочку целиком в свои собственные закрома укатил бы? Ну-у-у, все может быть… Я бы еще такой вариант предположил, когда чрезмерно мстительный жадина сразу две бочки укатил бы. Но это сложно. Это силушку нужно иметь богатырскую, а ее у Нюха не было. По ночам всю растрачивал, да и с богатырем, если честно, его разве что служение Отчизне малость роднило, не более. Однако же она ему, силушка эта, и не потребовалась вовсе от того, что не таков был наш Нюх, чтобы на всякую мелочь типа ведер с бидонами размениваться. Умнее он был, да и мыслил масштабнее. Ну а поскольку Нюх образование имел малость техническое, масштаб сообразительности, наложенный на инженерную науку и помноженный на смекалку вороватого ума, породил на свет Божий совершенно неожиданное решение: он использовал сварочный аппарат. Да, да, вы не ослышались, именно его – сварочный аппарат. Тот самый, который с электродуговой сверкалкой и россыпью раскаленных искр из расплавленных ошметков.

В этот момент всякому, кто не знаком с конструкцией контейнерных дверей, станет совершенно непонятно, при чем тут спирт, бочки, бидоны и сварочный аппарат. Как вообще пожароопасный электроприбор может совмещаться с летучей и чрезвычайно легко воспламеняющейся жидкостью в едином пространстве цельнометаллического контейнера? На самом же деле все объясняется чрезвычайно просто: гайки. Гайки и болты. Те самые гайки с болтами, которыми стальные воротины контейнера к здоровенным петлям насмерть прикручиваются. Ну, не так чтобы совсем уж насмерть, если честно. Болты, торчащие своими шестигранными головками на улицу, если к ним нужный ключ подобрать и недюжинную силу приложить, конечно, как это и положено болтам, немного проворачивались. Это правда. Но вот гайки, каковые изнутри контейнера к этим самым болтам присобачены, приржавев малость от морской сырости, вертелись вместе с болтами, не ослабляя своей хватки даже на половину витка резьбы. Не отворачивались, одним словом. Ни в какую не отворачивались.

Нюху сей факт был хорошо известен, потому как он уже несколько раз пробирался к воротам в вечерних сумерках и, не убоявшись суровых часовых, которые при случае и пристрелить могли, эти самые шестигранные головки болтов гаечным ключом вертел во все стороны. Идея его была незамысловата и проста, как все гениальное: если уж ворота заперты на три амбарных замка и отворить их по причине запертости возможным не представляется, то отчего бы обе воротины, надежно сцепленные охранными устройствами, не снять целиком? Снять, необходимое количество спирта из бочек нацедить и потом на место прикрутить, тем самым факт своего присутствия и небольшой утери спирта от спиртового прапора скрыв. Все чинно, все красиво, все благородно!

Тут главное – не встретиться с каким-нибудь ответственным и бдительным часовым и изо всех сил постараться не быть им убитым при попытке расхищения социалистической собственности. Тут да, тут определенные риски были, конечно же. Но Нюх, человек по природе своей настолько же настойчивый, насколько и бестолковый, учитывая всю возможную доходность алкогольной операции, с таким риском смириться смог. Смог, и время от времени заявлялся с гаечным ключом проверить, не разболтались ли гайки и не пришла ли уже светлая возможность открутить ворота настежь. Но нет. Соленая влажность близлежащего Каспия, несущаяся на аэродром непрерывными волнами морского бриза, покрыла резьбу болтов плотным налетом ржавчины и сцепила гайки, так же малость приржавевшие, с этой резьбой насмерть. И оттого казалось, что с экспериментами по откручиванию можно было бы и закончить, махнув на идею рукой и похоронив ее, такую светлую и замечательную, под немилосердным натиском погодных условий.

И он уже было так и поступил, но вдруг на тебе – такая удача! Ворота не заперты, а спиртового Цербера за какую-то неведомую провинность командир фейсом по бетону вертолетной площадки возит. Не зная латыни и потому, совершенно не ведая смысла фразы Fortis fortuna adiuvat[1], Нюх проявил невиданную смелость и решил немедленно воплотить давнишний план с гайками, молниеносно дополнив его некоторыми техническими деталями, коих в более ранней версии не существовало. Умчавшись пыльным галопом в сторону своих мастерских, вернулся он оттуда буквально через несколько минут, волоча на своей тощей спине небольшой сварочный аппарат, работающий от обычной электрической сети. Аппарат был произведен в Советском Союзе и потому весил, как промышленный трехфазный сварочник, произведенный в какой-нибудь экономной Японии. Спина Нюха хрустела, а сам он, пунцовый от напряжения, обливался потом, стекавшим с него бурной Ниагарой. Прапорщицкий китель взмок не только под мышками, но и по всей своей поверхности, поменяв из-за этого цвет со светло-зеленого, выцветшего хаки на грязно-бурый цвет нильского крокодила, а бегущие по щекам капли размером со среднюю вишню оставляли на нечистом лице Нюха светлые полосы омытой кожи.

Но это было неважно. Совершенно неважно! На это не стоило обращать внимания и терять драгоценные минуты на протирание обильной влаги. Нужно было действовать, потому как командирский задор в отношении метилового сторожа мог завершиться в любую минуту и тот, взбодренный, но не поверженный, грозил возвернуться к боевому посту в любой, самый неожиданный момент. Скинув сварочный аппарат со спины, Нюх одним движением размотал длинный провод питания и, юркнув внутрь контейнера, пахнущего дырявой канистрой из-под водки, вставил вилку в розетку, о местоположении которой он, так часто сюда захаживавший, конечно же, знал доподлинно. Выскользнув на улицу юркой змейкой и вцепившись в держак сварочника, где уже красовался электрод «двойка», в пару десятков безошибочных движений Нюх приварил приржавевшие гайки непосредственно к плашкам воротных петель. Робот-сварщик на сборочной линии «Тойоты» не справился бы так чисто и так быстро! Напортачил бы где-нибудь робот, к бабке не ходи! А Нюх – нет, прихватил совершенно одинаковыми каплями, не срезав ни одной гайки и не насыпав на пол предательских «соплей». Мастер, одним словом! И зачем оно ему надо? – спросите вы. А затем, друзья вы мои дорогие, что в таком положении гайка, намертво приваренная к неподвижной петле, шансов вместе с болтом покрутиться более не имела. А раз не имела, так и сам болт, получается, теперь снаружи полностью выкрутить можно совершенно легко и беспрепятственно. Ну согласитесь, гениально же? Гениально и элегантно.

Исполнив таким образом задуманное, прапорщик так же молниеносно смотал провод питания, взвалил сварочный аппарат на спину и, ласково помахав бочкам со спиртом на прощание, широкими скачками умчался в расположение, к коему он был приписан служебными обязанностями. Ну а поздним вечером Нюх вернулся с гаечным ключом и двумя молочными бидонами. Но только не с такими, с которыми меня в розовом детстве бабушка за молоком отправляла и в которые не больше трех литров питательной жидкости входит, а с теми, в которых это самое молоко с ферм и коровников на грузовике привозят. Заявился Нюх с алюминиевыми флягами, вмещающими в себя по сорок литров жидкой фракции. При каждом его шаге фляги негромко позвякивали расшатавшимися замками, вызывая в Нюхе справедливое опасение возможной встречи с вооруженным часовым. Но, как я уже и говорил, новомодное определение «Слабоумие и отвага» не только хорошо подходило двум мультяшным бурундукам, но и в полной мере живописало психофизический портрет Нюха, а потому, матерясь сквозь зубы на дезавуирующие фляги, до контейнера он все-таки добрался.

Далее, подставляя фляги под ноги, кряхтя и вновь обливаясь потом, выкрутил прапорщик болты сначала из верхних, а потом уже и из нижних петель, дав тем самым контейнерным воротам право выбора: остаться стоять в створе контейнера или вывалиться на улицу, предоставив тем самым прапору свободный доступ к внутренностям спиртового богатства. Ворота выбрали первое. Зажатые в распор твердыми резиновыми уплотнителями, они, ворота, даже не подумали сдвинуться хоть на миллиметр, предоставив тем самым алчущему Нюху доступ к объекту его вожделений. Стояли так же монументально и не менее надежно, как стояли до этого, будучи прикрученными к толстенным петлям парой десятков болтов на восемнадцать.

Но это ничего! Это же нестрашно. Близость желанной цели придала Нюху еще большей решимости и физических сил, кои он и приложил к застрявшим воротам. Ухватившись обеими руками за вертикальные штанги, идущие снизу вверх по каждой из воротин, он начал дергать их на себя с остервенением Отелло, трясущего несчастную Дездемону за тонкую шейку. И они не выдержали! Сдались. Чмокнув на прощание отошедшими резиновыми уплотнениями, ворота медленно вывалились-таки из проема и отделились от контейнера. Таким образом, выдернув ворота из створа и чудом увернувшись от их немалой массы, с грохотом рухнувшей в пыль, Нюх наконец-то получил неограниченный доступ к спиртовому источнику, обещающему скорое и безмерное обогащение его карманов.

Наполнив оба молочных бидона по самые горлышки, успев в уме посчитать, какую прекрасную прибыль ему сулят полученные восемьдесят литров, прапорщик решил, что на сегодня хватит и что жадничать не след, потому как теперь, при такой удачной конструкции контейнерных ворот, он сюда захаживать сможет сколь угодно часто. Вот только теперь сущая мелочь осталась: ворота обратно вставить и болты на место прикрутить. Ну чтобы потом, в следующий раз, когда новые финансовые поступления потребуются, заявиться сюда и, не особо утруждаясь, их вновь открутить.

Но тут стала очевидна неполная проработка такого, как это ранее казалось, гениального плана. Стали очевидны и половинчатость мышления Нюха, и некоторая несостоятельность разработанной стратегии. Когда-то тщательно продумав комбинацию с извлечением ворот и последующим наполнением семейного бюджета алкогольной продукцией, совершенно не подумал Нюх о том, что две цельнометаллические воротины, скрепленные нерушимыми замками, весят никак не меньше башни от танка Т-72 и вернуть их на место можно либо с помощью подъемного крана, либо благодаря усилиям пары десятков бойцов из роты охраны. Одинокому Нюху с полутора тоннами распластавшегося в пыли железа было ну никак не справиться.

Заблаговременно оттащив бидоны, наполненные спиртовой благодатью в дальние кусты, попытался он было эту стальную стену, павшую ниц, в вертикальное положение восстановить и следы своего присутствия надежно скрыть прикрученными на место болтами. Ничего не вышло, однако. Он и с правой стороны брался, и с левой натужно кряхтел, но воротины, отрывавшись от бренной поверхности всего на пару-тройку сантиметров, возноситься дальше, в сторону своего привычного местоположения, не желали ни в какую. При этом падшие створки громыхали так сильно, что у Нюха возникали реальные шансы в самом скором времени встретиться с теми самыми бойцами из роты охраны. Со всеми двадцатью. Только прибыли бы они, и это совершенно однозначно, не в помощь слабосильному прапорщику, а для четкого и полного исполнения положений Устава караульной службы. Такое служебное прилежание и педантичное исполнение грозило Нюху обретением дополнительных, но совершенно ненужных отверстий по всей поверхности тела. Нюх, как старательный военнослужащий, назубок знающий уложения того самого Устава, прирастать новыми отдушинами на своем теле не пожелал и, прекратив неравную борьбу с воротинами, скрылся в кустах, волоча за собой честно уворованные декалитры. Декалитры влажно плескались в бидонах и, лаская слух предприимчивого прапорщика, обещали ему все блага будущего века в самом скором времени и, что самое важное, еще при его жизни.

Утром причиненный ущерб, конечно же, обнаружили. Взволнованный Клюэрикон местных спиртовых хранилищ после того, как и сам втихаря отлил из початой Нюхом бочки, взорвал мирный покой воинской части настолько звучной тревогой, будто это не сотню литров спирта некто неизвестный скрал, а как минимум танковую колонну с годовым запасом ГСМ цыгане в лес увели. Прибывшее по тревоге командование и несколько заинтересовавшихся прапорщиков, включая самого Нюха, долго почесывали в затылках и пытались проникнуть в глубь представшей перед ними загадки. Напрягая зрение, мозг и дедуктивные способности, прибывшие тужились понять, кто же это так отважно и совершенно бессовестно порезвился на государственном спирте. Военный Бахус, некогда приставленный к охране контейнера, суетился вокруг командования и причитал о том, что: «Выкрали-таки, мазурики позорные, ну никак не меньше тонны, а то и двух…», вызывая тем самым в осведомленном Нюхе два чувства одновременно:

Первое – справедливое негодование таким передергиванием фактов.

И второе – восторженное восхищение изобретательностью и талантом собрата-прапорщика.

При этом Нюх, еще ночью до копейки посчитавший собственные доходы от предстоящей реализации восьмидесяти литров благоприобретенной влаги, молниеносно представил денежный водопад, каковой в скором времени польется на смышленого хранителя хмельных запасов. От полученной цифры Нюх немного заскучал и закомплексовал от мелочности собственных масштабов.

В конечном счете проведенное командованием расследование явного злоумышленника не выявило, а Нюх, в явном желании еще больше запутать дознавателей, вслух предположил, что спирт выпили питоны. А что? Вполне себе логично. Два извилистых следа, оставленных вчера уволакиваемыми канистрами, совершенно однозначно указывали на то, что в ночи от контейнера отползали две гигантские анаконды. Следы были неровно извилистыми, временами прерывались, превращаясь в четкие отпечатки бидонных днищ, и это совершенно точно указывало на тот факт, что змеюки были не трезвы.

Начальник штаба, офицер, хорошо образованный и знавший о живой природе практически все, сообщил, что у гадин рук нет, и потому они болты открутить никак не могли, а потому Нюх очевидный дурак и неуч. А еще и потому Нюх дурак, что во всей прилегающей к острову Артём округе, вблизи которого аэродром и располагался, одновременно двух анаконд такого размера сыскать возможным не представляется. Это начальник штаба знал доподлинно и потому без всякого риска мог за этот факт партийным билетом поручиться. Ну а раз так, то ему, Нюху, надлежит немедленно пойти в Ж..У и не мешать следствию своими непродуманными версиями.

Нюх, приняв указующий вектор движения за безоговорочную команду непосредственного начальства, немедленно убыл в неизвестном направлении, от всего сердца надеясь на то, что следы нетрезвых пресмыкающихся в конечном счете не приведут следственную группу именно к его скромной персоне. Но нет, не привели. Командование посчитало за лучшее списать две с половинной тонны спирта на естественные усушку и утруску, дать по шее спиртовому прапору за утерю бдительности и для полной очистки совести провести служебное расследование над начальником караула, в ночь дежурства которого произошло это немыслимое преступление. Начальник караула, который доказал, что действовал строго по Уставу, от необоснованных притязаний почти отбился и, свалив все на солдатиков караульной роты, отделался легким испугом.

Но однако же, товарищи дорогие, Нюх стал Нюхом не в тот раз, в совершенно другой. Но и там, однако, без спирта не обошлось.

А все дело в том, что после такого дерзкого ограбления вверенной ему части комэск приказал охрану спиртового Клондайка усилить, а надзор за расходованием вожделенной влаги возвести в один ранг с контролем за соблюдением государственной тайны. Спиртовой прапор, каковой благодаря своей смышлености еще некоторое время оставался щедрым фонтанчиком пьянящей радости, исчерпав благоприобретенные тонны, в конечном счете живительным родничком бить перестал и вожделенный спирт начал расходоваться именно на те цели, для которых его сюда, на аэродром, и привезли. То есть для безвозвратной и совершенно бесполезной погибели в утробе антиобледенительных систем авиационной техники. Согласитесь, совершенно глупое и нерачительное использование такого ценного ресурса. Многие этим возмущались, а некоторые даже негодовали, но поделать с этим что-либо уже было решительно невозможно. Финита ля комедия!

Ну вот как раз во времена этого «сухого закона» и получил наш прапорщик, утерявший в прошлом свои нормальные имя и фамилию, неприглядное прозвище Нюх, прилипшее к нему крепче собственной кожи.

К моменту того славного тезоименитства два ранее украденных бидона исчерпались полностью, и местная клиентура прапорщика, из недели в неделю получавшая отказ от поставки алкогольного ректификата, начала медленно расползаться в разные стороны, недовольно ворча и, что самое обидное, унося в своих карманах вожделенные деньги. Прапорщик терзался. Терзался по двум причинам. Ну, во-первых, как я уже и сказал, денюжки, на которые он рассчитывал как на свои собственные, бесследно пропадали за туманным горизонтом, избежав его кошелька, а во-вторых, в случае какого-либо торжества или просто при наличии более-менее подходящего повода прапорщику приходилось пить банальную водку, купленную в гарнизонном военторге, вы только подумайте, какой ужас, за собственные кровные. Второй факт синергетически усиливал первый, и они оба, многократно помноженные друг на друга, рвали душу и сердце бедного Нюха на мелкие клочки, истекающие кровью праведной скорби.

Вот в таком неуравновешенном душевном состоянии и жесткой ностальгии по государственному спирту ссудила Судьба несчастному прапору поучаствовать в техническом сопровождении ночных тренировочных полетов, заменив им, прапорщиком, обычного солдатика, какового в этот день для исполнения рутинной работы по какой-то причине не нашлось. Задача была простой – заправлять летающие машины спиртом. Что за самолет подкосил мамой и папой даденное поименование Нюха, я не знаю, но это была явно не главкомовская «ТУшка», спирт в которую по причине прожорливости последней заливали непосредственно из спиртовоза, применяя для этого толстенный шланг и заправочный пистолет. Тут, видимо, самолет был поменьше, и потому заливать нужно было относительно немного, а вместо спиртовоза обойтись можно было простым солдатиком, взгромоздившимся на стремянку. Так оно обычно и бывало. Летающее средство, сиречь самолет, отлетавшее полетное задание, присаживалось для осмотра и дозаправки, если в том возникала потребность, полученный уход и дозаправку получало, после чего вновь улетало в небеса нарезать бесконечные тренировочные круги, не удаляясь от аэродрома больше чем на полсотни километров.

Дозаправлять, как правило, требовалось именно спирт, потому как топлива в леталке было с избытком и сжечь его все за полтора часа кружения над родным аэродромом возможным не представлялось. В таких случаях к подрагивающим от возбуждения и желания взмыть в небеса крыльям подкатывали высоченную стремянку, и рядовой боец технической службы, взобравшись по ней до самого верха, балансируя там, как макака на спине скачущего во весь опор пони, вливал через широченную горловину специального бака положенные литры антиобледенительного спирта.

Но, как я уже сказал, юркого бойца в этот день по какой-то причине не нашлось, а регламент между тем выполнять все одно требовалось. На то он и регламент. Команда обслуживания, решив, что Нюх, будучи самым худым и пронырливым, как бы он этому ни противился, просто обязан исполнить роль авиационного виночерпия и реализовать полагающуюся спиртовую дозаправку. Нюх начал было отнекиваться и взывать к совести сослуживцев, мотивируя свой отказ тем, что у него на содержании масса иждивенцев, коих он не имеет права оставить сиротами, что не его это должностные обязанности, а также тем, что ему просто-напросто страшно. Оттого страшно, что, свалившись с такой высоты, он какую-нибудь важную часть организма обязательно повредит. В этом он, Нюх, совершенно уверен. И в том, что упадет, и в том, что повредит. Боевые товарищи клятвенно пообещали его, с высоты снисходящего, обязательно поймать и ни в коем случае телесных травм не допустить, а вот если он, Нюх, прямо сейчас и немедленно на крыло не полезет, так эти самые телесные травмы у него, у Нюха, даже без всякого падения возникнут всенепременно.

Выбор был невелик, и он таки полез.

Влез, на верхней ступеньке стремянки угнездился и бережно переданную снизу канистру в трясущиеся руки принял. Мелко дрожащими ножками в стремянку ненадежно уперся, канистру к груди прижал и, немного в разные стороны раскачиваясь, о своем коротком будущем задумался. Ну, то есть к заправке самолета изготовился. А раз уж изготовился, так и не откладывай на века, дорогой товарищ прапорщик, знай себе лей, технический регламент неукоснительно соблюдая. Он и полил. Полил широким потоком, причмокивающим размеренными «бульками» у самого горлышка канистры. Бульк, бульк, бульк… Булькало ровно так же, как булькает из вожделенной бутылки водки, предварительно на сутки уложенной в морозильник и теперь исторгающей из себя в хрустальную рюмку тугую, как растительное масло, водку, замерзшую до температуры минус десять. Ровно так же булькало, но значительно громче. Ну а вслед за этими, услаждающими слух звуками до обонятельной системы прапорщика донеслась густая волна испаряющегося спирта. Донеслась, по ноздрям вдарила и воскресила в воспоминаниях прапорщика те славные деньки, когда его собственные бидоны, откупориваемые для изъятия небольшой доли благодати, дарили его таким же радостным запахом и предвкушением предстоящей прибыли либо неменьшим ожиданием скорого праздника алкогольного опьянения.

Забывшись в сладких воспоминаниях всего на несколько секунд, заметался наш Нюх в объятиях неразрешимой дилеммы. Ну вот же он, спирт вожделенный, радость пьянства и денежной выгоды в себе несущий, берет и безвозвратно утекает в недра неблагодарного и неплатежеспособного механизма, ему, прапору, на прощание даже лапкой не помахав! А он, бедолага несчастный, при себе даже фляжки банальной не имеет, чтобы хоть толику малую себе на пользу заполучить. Ни фляжки, ни бутылки какой-нибудь невразумительной. А спирт между тем все утекает и утекает, и уже совсем скоро грозит в канистре полностью закончиться, ему, прапору, о себе только грустные воспоминания оставив. Вот ведь беда-то какая! Как же тут быть бедному человечку?! Так же совсем рассудка от расстройства лишиться можно. Отливать же срочно нужно!

Ну он и отлил.

Не имея подходящей посуды, но имея строгих контролеров в лице офицерского состава, расположившихся где-то в темноте у подножия стремянки, не нашел наш Нюх ничего лучшего, кроме как отлить максимально возможное количество спирта непосредственно в себя, в прапорщика. Отхлебнул, что называется, во все горло от щедрот предоставленных, высоко запрокинув голову и возведя почти пустую канистру над собой подобно статуе горниста из пионерского лагеря. Остатки спирта в количестве трех литров ринулись в ущелье разверзшегося рта и, не полностью в нем поместившись, окропили всего прапорщика густо пахнущей жидкостью. На секунду замерев в благоговейном восторге от того, что дилемма была-таки решена, прапорщик вдруг выпустил уже пустую канистру из лапок и, немного поколебавшись на вершине стремянки, рухнул за ней следом.

Отчего это произошло, каждый может представить себе самостоятельно. То ли от того, что такое замечательное количество алкоголя, интегрированное в организм одним решительным движением, привело этот организм в состояние полного опьянения практически мгновенно, то ли по той причине, что чистый спирт – это вам не халва с изюмом и не йогурт с малиной. Он, этот чистый спирт, даже в меньших количествах, нежели в том, каковое прапорщик одним глотком потребил, к ожогам гортани и других слизистых привести может. Такая уж у него химическая планида и парадигма. А может, и сразу оба аргумента сработали, кто же его знает, но только не удержался Нюх на стремяночной вершине спиртовой власти и сверзился вниз вслед за канистрой с шумом и грохотом, той канистре совершенно не уступающими. Как говаривал некогда товарищ Новиков Борис Кузьмич: «Загремел под фанфары!»

Боевые товарищи, которые до этого обеими руками крестились и на партийных билетах клялись, что они прапора, случись чего из неприятного, обязательно на лету поймают и нежно, ни в одном месте не ушибив, на землю-матушку поставят, клятвы своей не сдержали. Просто немного в стороны расступились, чтоб их самих пикирующей канистрой не пришибло, и с интересом на происходящее смотреть стали. Ну а того, что следом за канистрой и прапорщик прилетит, никто же и предположить не мог, а потому напрягаться и ловить все, чему с неба свалиться заблагорассудится, им, понятное дело, никакого резону не было. Оттого и не поймали.

Прапорщик, все еще находящийся в сознании, завершив схождение и окончательно сроднившись с жесткими реалиями земной поверхности, обозвал своих сослуживцев множеством обидных слов и жалостливо попросил доставить его в медсанчасть для выяснения полученного ущерба. Жалостливо, но настойчиво попросил. Офицеры же, затаив ненадолго обиду за ругательные слова на прапора, но опасаясь, что полученные повреждения все-таки имеются, потащили последнего в сторону дежурного УАЗика, волоча несчастного военного за руки и за ноги.

В автомобиле уже начавший пьянеть прапор продолжил громко материться на клятвопреступников, часто поминая мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации, присовокупляя к лексическому определению таких мужчин название самца домашней птицы. Три сопровождающих офицера и водитель, в корне не согласные с тем, что они петухи, в виде весомого контраргумента решили ушибленного, но непокоренного прапора дальше не везти и выгрузить в том месте, где именно теперь проезжали. А проезжали они как раз мимо казармы, где в тот момент на крылечке, пользуясь вольницей ночных полетов, мирно покуривала половина рядового состава, на их удачу к тем самым полетам не привлеченная. Благодушествовали, одним словом, солдатики.

Процесс выгрузки окончательно захмелевшего прапора только прибавил к их расслабленному мировосприятию дополнительных красок и эстетического удовольствия. Ну согласитесь, это ли не занимательное зрелище: три раскрасневшихся от натуги и оскорблений офицера выволакивают за ноги уже почти ушедшего в пьяную нирвану прапора и кучкой изношенной ветоши с размаху сбрасывают на приказарменное крыльцо. Если кто видел черно-белую хронику парада победы 1945 года, когда наши деды, дай им Бог здоровья и светлая память тем, кто уже ушел, с гордостью победителей над фашизмом бросали к стенам Кремля десятки знамен и флагов уничтоженной фашисткой орды, тот вполне может себе представить, как потомки тех самых победителей метнули опьяневшего Нюха к ногам покуривавших солдат и сержантов. Нюх же, пролетев в пространстве энное количество метров второй раз за сегодня, опять же повторно рухнул всем телом на жесткую поверхность. Будучи «в уматину» пьяным, а потому, в строгом соответствии с непреложной истиной «пьяного Бог бережет», он не повредил совершенно ничего и, кажется, даже не заметил того, что кафель крыльца жесток и неприветлив. Свалившись на этот самый кафель кучей бесформенного тряпья, Нюх, уже окончательно убывая из сознания, громко икал и пускал противные пузыри одновременно и ртом, и обеими ноздрями. Некоторые неразборчивые звуки из него еще вырывались, но связать их в единую конструкцию, несущую смысловую нагрузку, возможным уже не представлялось. Кончилось все тем, что дежурный офицер, ответственный и строгий майор, вызвал патруль из комендантской роты и приказал отправить «дурака» на гауптвахту, предварительно завезя «лишенца» в медсанчасть, дабы убедиться в том, что на «губу» везут все еще живого арестанта.

Ну а уже потом, через неделю, когда Нюх пришел в себя и его со всего размаху воспитывали комэск с замполитом, он слабо отбивался и уверял отцов-командиров в том, что он даже одного глоточка из той злополучной канистры не отпил, потому как он, прапорщик, уважаемый отец семейства, а не пьянь и позорная, и подзаборная единовременно. В свое оправдание прапор рассказывал абсолютно правдивую историю о том, что под командирский гнев и дисциплинарное взыскание подвели его погодные условия и высокое качество производных советской спиртовой промышленности. Оказывается, причиной того, что прапор пал так низко, были нестерпимая жара, нещадно палившая в ту ночь всю округу, и удивительно прекрасный и чистейший спирт, который из-за своих выдающихся качеств при нагреве немедленно испарился и начал витать в воздухе. Сошлись, так сказать, два жутких стечения обстоятельств, подкосивших несчастного, но очень благонадежного и совершено правдивого прапорщика.

В изложении Нюха случилось следующее: канистра, не вынеся жары окружающего пространства, в считаные секунды нагрелась до температуры кипения спирта, а тот, сидючи в канистре еще во вполне себе жидкой фракции, неожиданно вскипел и выплеснул в него, в прапора, тугую и насыщенную струю спиртового пара. Прямо в лицо с носом, понимаешь! При таком раскладе ему, прапорщику, не осталось абсолютно никакого иного выбора, кроме как эту самую струю полными легкими понюхать. Он уверял, что в полной мере осознавал возможные последствия таких полувоздушных ванн и даже, будучи ответственным офицером и порядочным человеком, опасался своего опьянения при непосредственном исполнении служебных обязанностей. Опасался и всеми силами, как это и полагается настоящему мужчине и прапорщику, старался этих последствий избежать. Но не дышать всю оставшуюся жизнь он себе позволить никак не мог, потому как это привело бы к его незапланированной кончине, а оставлять сиротами комэска, замполита и жену с детьми он в этот раз не решился. Не решился и одновременно с глубоким вдохом был вынужден понюхать плотную струю спиртовых испарений. Ну а дальше организм честного человека, не привычный к крепкому алкоголю, потому как не пьет прапор «вот те крест!», немедленно окосел и сдался на милость пагубному опьянению.

То есть выходило так, что ничего предосудительного он, прапор, не делал, а всего лишь нюхал. И то не по собственной воле нюхал, а лишь в силу сложившихся обстоятельств. Командир с замполитом, переглянувшись, полностью согласились с ранее присвоенными «дураком» и «лишенцем», грустно покачали головами и, разрешив наконец-то проваливать, окрестили несчастного прапора Нюх-Нюхом. С этого самого момента уже больше никто не звал его ни по имени, ни по отчеству. Исключительно Нюх-Нюх. Ну а потом, немного позже, когда благодаря не менее яркой, но совершенно иной истории в эскадрилье завелся лейтенант с прозвищем Наф-Наф, Нюх-Нюха, дабы не смешивать в единую семью поросят двух совершенно разных людей, в поименовании немного сократили и стали называть просто Нюхом.

Ну так вот, это к чему я вам все так подробно рассказал? А к тому, чтоб вы сами убедились в том, что прозвища на Руси абы кому и абы так не выдают. Повод нужен. Обязательно серьезный повод требуется. Ну а уж если такой повод случился и прозвище все ж таки присвоили, то деваться от него будет уже некуда. Так и будешь дальше жить, медленно, но уверенно имя, родителями даденное, напрочь забывая. Нюх же, даже когда из эскадрильи в ставку войск для службы со всем своим семейством переведен был, помимо кучи детей, тещи и удостоверения личности приволок с собой как самый ценный багаж и свое прежнее «погоняло». Как уж оно вслед за ним без всякой записи в личном деле на новое место пробралось, мне не известно, но только и на новом месте никто его, кроме как Нюхом, не называл никогда.

Глава 4

Итак… Покончив с предварительным многословием, поясняющим, откуда пошли прозвища, вернемся все ж таки к нашему Богдану Мироновичу и к тому, как его славное имя в пасленовое наименование превратилось. И для того чтобы абсолютно понятно стало, отчего уважаемый человек картофельное имя получил и как это с вольнораспущенными дембелями связано, прежде всего нужно пояснить тем, которые пол имеют женский, а также тем, которым не повезло в армии послужить, кто такой «дембель» и что такое «дембельский аккорд».

Первый – это счастливый солдатик, уже оттоптавший просторы родной воинской части энное количество лет, но теперь по милости товарища министра обороны, а также волею его приказа об очередной мобилизации, где в самом укромном уголке прописано, что теперь и демобилизация возможна, форму с погонами все еще носит и по родному гарнизону вышагивает, но де-юре уже человеком гражданским считается. Счастью такого солдатика нет никакого предела и единицы измерения, потому как ждут его вскорости дальняя дорога к родному порогу, возможность ходить туда, куда ноги несут, и при этом совершенно без строя, а также возможность просыпаться по утрам самостоятельно, а не под радостные вопли дневального: «Рота, подъем!!!» Дневальные так радостно вопят, друзья мои, оттого что в соответствии с Уставом они, еще с вечера на боевой пост большой ответственности заступившие, всю ночь не спали и хрупкий сон своих товарищей старательно берегли. А теперь-то, в час, поименованный уставом «Подъем», имеют полное право этих, которые храпели тут всю ночь, понимаешь, разбудить, чтоб им жизнь сказкой не казалась.

Ну да ладно, я про дембелей…

Эти почти уже совсем невоенные люди своей будущей судьбе, конечно же, сильно радуются и прелести гражданской жизни изо всех сил уже вожделеют, но маленькая загвоздочка тут, как назло, все ж таки присутствует. Они, товарищи демобилизованные, радостей этих полным ртом только тогда зачерпнуть смогут, когда их непосредственные командиры своему собственному начальству доложат, что вот, дескать, теперь-то рядовому Иванову, а то и сержанту Гаврилову вновь призванная замена с гражданки прибыла и их, Иванова с Гавриловым, теперь к мамке на пирожки вполне отпустить можно. Ну а до того момента – ни-ни! Сиди себе, дорогой товарищ, приказом министра в гражданские люди назначенный, в родной казарме и хочешь не хочешь, а по старой армейской традиции жить продолжай. Ну, то есть служи себе дальше, сынок.

Вот тут-то как раз на свет Божий второе обстоятельство и выползает. «Дембельский аккорд» во всей красоте своей и беспринципности. Тут ведь как получается? Тут ведь так получается, что, полноценной замены с воли ожидая, можно в родной Советской армии еще месяца три переслужить, почти до следующего министерского приказа в казарме просиживая. Вот тогда – да, тогда отпустят и больше в армейской неволе держать не станут. Даже еще, может быть, и пенделя отеческого на КПП для ускорения выдадут. Лети, сокол ты наш ясный, в распрекрасную гражданскую жизнь и ни в чем там себе не отказывай! Но это же три, целых ТРИ месяца, в которые вместо карамелек замечательных, коими гражданская жизнь полна и насыщена, по-прежнему ноги в портянки кутать нужно и на завтрак строем ходить требуется, разудалые песни хором распевая. Это кто же такое выдержать сможет?! Да почти что и никто. Но спасение все ж таки присутствовало. Обязательно присутствовало! Во спасение и для значительного приближения горестного дня расставания с армией можно было со своим непосредственным командиром по душам потолковать и выяснить, что же такого, весьма важного и чрезвычайно ценного собственными руками сделать нужно, за что и армия облагодетельствованная, и непосредственный начальник, таким добрым поступком обрадованные, этого славного уже не солдатика больше удерживать не станут и волю ему таки выдадут. Вот такой вот поступок, как правило ручками на свет производимый, как раз и называется «дембельским аккордом».

Ну и вот…

Было так, значится, в стародавние времена, но не известно мне, как с этим теперь в современной армии, где все на откуп коммерческим фирмам отдано, дела обстоят. Теперь-то коммерсанты изворотливые, к армейским бюджетам присовокупиться желающие, за денежки армейские любую хозяйственную прихоть сотворят. Хоть тебе новых казарм понастроят, хоть банно-прачечных заведений и свинарников намастырят, а хоть и ракету стратегическую глазом не моргнув спроворят. Прямо вместе с тем, что в той ракете на месте прибытия взорваться должно, и спроворят. Во времена же Петькиной службы, да и пораньше малость, щедрой радости такой коммерциализации не было, и потому сообразительные командиры понимали, что в своем неуемном желании встретиться с отчим домом любой солдатик не просто горы, на пути возникшие, свернет, он их, эти горы, в порошок мелкий разотрет и по ветру, если сильно мешать станут, непременно развеет. Так ему, сердешному, домой хочется!

Так что отцы-командиры, у которых по хозяйственной или еще по какой другой части оставались вопросы незакрытые, эту энергию молодецкую в собственных интересах использовали. Не всегда с большим успехом, конечно же, потому как солдат, два года отслуживший, такой богатой смекалки и изворотливой хитрости ума набирался, что каша из топора для него – это так, плюнуть и растереть. Самая мелкая задачка на сообразительность. Так что любому солдатику, к дембелю изготовившемуся, смекалки и изворотливости благоприобретенных хватало с хорошим запасом на то, чтобы порученный аккорд исполнить с наименьшими затратами сил и в самые короткие сроки с большим успехом.

Поручи, допустим, в свое время Фердинанд де Лессепс нашим дембелям Суэцкий канал в виде аккорда прокопать, так они бы ни в коем случае одиннадцать лет в грязи ковыряться не стали, нет. Да и экскаваторов со взрывчаткой им почти не потребовалось бы. Три лопаты, шесть часов, и плывите себе, дорогие танкеры наливные и контейнеровозы пузатые, из Красного в Средиземное. Однако же по той причине, что нашими отцами-командирами при поручении прощальной работы материальные средства и производственная база, как правило, практически не выделялись, продукт, полученный в результате дембельского радения, не всегда оправдывал возлагаемые на него надежды и ожидания. Нет, ну в названии и внешнем виде почти всегда оправдывал, а вот в функциональной пригодности и последующем долголетии – практически никогда.

Тут едва ли не всегда и почти без всякого исключения с результатом этих прощальных работ история случалась ровно такая же, как со всем известной обезьяньей лапкой, самые заветные желания исполнявшей. Загадаешь себе у этой сушеной конечности «мильон денег», замок на Ривьере и жизнь бесконечную, загнет та пятерня свои скрюченные пальцы, и на тебе все как по писаному: живешь себе вечной жизнью в прекрасном замке и непомерному богатству радуешься. И все бы ничего, но только сильно та лапка от нашей Емелиной щуки, которая, почитай, за простой шанс сковороды избежать желания практически безвозмездно и без всяких дополнительных условий исполняла. Лапка та, от обезьяны неведомой породы полученная, как только до пяти своими пальцами сосчитает, так тут же расплату за предоставленные услуги со счастливого долгожителя взыскивать начинает. И расплата многократно больше, чем какое-то недоразумение в виде вечной жизни и квадратных метров, построенных в Средние века и потому существующих без парового отопления и центральной канализации.

Впрочем, если кому эта история с обезьяной и ее сублимированной ручонкой в деталях интересна, пусть сам одноименный рассказ, славным Уильямом Джейкобсом написанный, перечитает и в правдивости мною сказанного убедится. Я же сейчас не про приматов и иных, по деревьям ловко лазающих, я сейчас про то, что дембельские аккорды, исполненные вчерашними мальчишками, два года в армейском заточении пробывшими и домой не просто всей душой, но и каждой клеточкой своего тела стремящимися, результат приносили ровно такой, как та самая лапа от обезьяны: вроде все прилично и ровно так, как договаривались, но потом приходит расплата. Обязательно приходит. Так что бойтесь, отцы-командиры, лихих дембелей, свои аккорды приносящих!

В иллюстрацию этого утверждения вспоминается мне случай один.

Такой случай вспоминается, когда молодую энергию почти отслуживших «бойцов» и их же неуемное желание поскорее домой сбежать, войсковое командование в собственных интересах корыстно поиспользовало, а потом некоторое время в растерянности затылок расчесывало. Дело это в осенне-зимнюю призывную кампанию состоялось, когда по осени одних мальчишек в армию забирали, а других, которые уже два года честно отслужили, по домам распускали. Произошло это событие в Сибири, в окрестностях населенного пункта, расположенного много севернее зоны благоприятного земледелия. В дополнение к мирным жителям стоял там испокон века воинский гарнизон и, я на это искренне надеюсь, еще многие века там простоит, покой и благоденствие страны обороняя.

Ну так вот, командир одной из рот этого гарнизона, в звании майора пребывающий и при этом сильным частнособственническим инстинктом наделенный, воспользовался необъятными просторами родины в этой части глобуса и на окраине гарнизона себе огородик разбил. Небольшой такой огородик, складненький. Всего-то пару гектаров государевой землицы под собственные нужды и занял. Если честно, в тех краях даже с десяток гектаров в своих интересах умыкнуть – это все одно, как если в подмосковном Дмитрове под собственными окнами полтора квадратных метра муниципальной землицы под клумбу занять. Никто не заметит и возражать не станет. Для чего ротному такой огород в зоне рискованного земледелия потребовался, совершенно не понятно. По тем климатическим условиям, где этот чудесный край расположился, не только помидоры с патиссонами, но и картошку со свеклой сажать вполне себе рискованно. Это не просто зона рискованного земледелия, нет, это зона почти что полного отсутствия земледелия. А он – два гектара! Ну да ладно, не суть… Была такая возможность, вот и присовокупил бравый военный к своей неучтенной собственности дополнительный кусочек земли, на котором две деревни при желании разместить можно было бы. Присовокупил и в каждое короткое лето туда всей семьей на трудовую повинность согбенного дачника выезжал, в том неимоверное удовольствие получая.

Но со временем начал задумываться майор о том, что земельная собственность, не обнесенная надежным забором, теряет всякий флер и красоту, а также рискует оказаться в руках еще какого-нибудь землепашца в погонах, решившего, что раз забора нет, значит ничье. А раз ничье, то брать не просто «можно», а даже «нужно». Заселилось это крамольное опасение в майорской голове и не давало ему спокойно кушать в обед и спать по ночам. Мучило и терзало яркими картинами о том, что вот прямо сейчас ползет по его землице какой-нибудь капитан Захарьев и, радостно улыбаясь, его родимые сотки в свою капитанскую собственность захватывает. И вздрагивал майор, просыпаясь посреди ночи, а потом, придя утром на службу, с подозрением и даже некоторой ненавистью косился на Захарьева, спинным мозгом чувствуя, что замышляет капитан. Совершенно точно – замышляет!

В конце же концов, устав от болезненных терзаний в ожидании горькой утраты, майор решил закрыть вопрос раз и навсегда. Забор он решил поставить. Ну не вкруг всего участка, конечно же, а хотя бы там, где Захарьев и иже с ним частенько по кустам шастают и чего-то там выискивают. В общем, в тех местах, где живой люд частенько прохаживается. На надежное каменное сооружение майорского денежного довольствия, конечно же, не хватало, а ждать, когда, до генерала дослужившись, деньжат побольше получать можно будет, у него времени не было. Потому, потратив почти месячный доход семьи, накупил майор березового пиломатериала, из которого, собственно, возводить забор и запланировал. Штакетины и рейки блестели свежими спилами и пахли непередаваемым ароматом еще совсем недавно живого дерева. Свалив пять кубометров березовых палок на ближнем к дороге краю своего необъятного участка, майор осознал, что с задачей ограждения родимой пашни он в одиночестве будет справляться ровно до пенсии. Это было очень долго, и ему не понравилось. Нужно было срочно что-то придумывать.

И в этот момент очень удобно приспело время очередного дембеля. Приспело оно как раз к моменту горестных раздумий майора о том, как же долго он будет эти палки в землю втыкать и друг к другу приколачивать в надежде крепкое заборное сооружение получить. И тут, ну это же просто праздник какой-то, очень удачно вышло так, что целых двадцать пять здоровенных лбов, два года на армейских харчах себе морды отъедавших, теперь в его подчинении дослуживают и в нетерпении копытцами землю роют, домой аж бегом бежать готовые. Только отпусти! «А что? И отпущу. Отпущу как миленький», – подумал майор и радостно потер руки. «Только пусть для порядку, чтоб дембельский аккорд как положено исполнить, забор огородный построят и мне потом его во всей красе предъявят», – еще раз подумал майор и пошел отбирать заборных строителей.

Заработать скорый отъезд в сторону отеческого дома ударным строительством забора набралось с десяток пламенно желающих. Набралось и на место возведения заградительного сооружения строем выдвинулось. Но вот что важно сказать, друзья мои, места те в начале ноября по своим климатическим прелестям совсем не курорты Краснодарского края в середине августа, а промерзшая березовая рейка – это вам не липовая планка, в которой дырку пальцем проковырять можно. Береза, если вдруг кто не знал, дерево не самое мягкое. Я даже больше скажу, древесина ее, березы этой, как раз одной из самых твердых в науке считается. Она, береза эта, по твердости своей не сильно дубу мореному уступает, и почему майор именно березы на забор закупил, а не елки какой-нибудь, еще одна загадка, на которую у меня ответа не имеется. В любом случае березу майор купил, и из нее, родимой, огородно-дачный забор дембелям возводить предстояло. Без выбора и вариантов.

Однако рейки березовые, на десятиградусном морозе с пару недель пролежав, к своей обычной плотности и прочности еще и гранитную крепость замерзшей в них влаги прибавили. И теперь, ударь кто-нибудь по ним молотком, звенели они, совсем как кусок стального рельса. Такими забронзовевшими рейками легко можно было в рыцарском турнире биться или мамонта по голове до смерти с одного удара зашибить. Сталь и чугун, а не березовые палки! Понятно, что по этой причине вбить в такую штакетину гвоздь или шуруп какой-нибудь закрутить можно было, только если в ней предварительно победитовым сверлом отверстие насквозь просверлить. А по-другому никак. По-другому гвозди гнулись, звенели и отлетали в сторону, а дрели и шурупов у бойцов попросту не было. В такой патовой ситуации задача виделась неразрешимой, и любой другой человек, суровых будней срочной службы не прошедший, на то, чтобы духом пасть и мыслями прокиснуть, все права имел бы. Ну как, посудите сами, промерзшие рейки одну к другой приколачивать, если в них гвоздь ни под каким видом забиваться не желает? Но на то солдат и есть солдат, чтоб трудности всякие успешно преодолевать и решение тем задачкам находить, с которыми в гражданской жизни еще не всякий даже встретиться сможет.

Вспомнив о мокром языке, который к железной дверной ручке в мгновение ока прилипает лучше, чем клеем «Момент» приклеенный, решили бойцы огородного фронта поставить живительную влагу на службу человечеству. Ну то есть конкретно себе и майору-землеосвоителю. Сгоняли быстренько в солдатскую столовую за огромным алюминиевым чайником, из которого во время приема пищи два десятка солдатиков чаю напиваться умудрялись, пустили несколько штакетин на жаркий костерок и, наполнив чайник снегом, через некоторое время получили прекрасную альтернативу гвоздям и шурупам.

Ну а далее все пошло как по писаному.

Выливаем, значится, немного горячей водицы на места будущего соприкосновения штакетины с горизонтальной рейкой, молниеносно прижимаем ту штакетину к рейке и ждем пару-тройку минут, произнося про себя известное всему миру заклинание: «Сим-салабим, абра-кадабра!» Мороз-воевода горячую воду быстренько переводит в ипостась твердого агрегатного состояния, крепкого, как сталь, и «Вуаля!»: штакетина намертво примерзает к предназначенному ей заборостроителем месту. Ближе к вечеру и по истечении одиннадцати чайников алкаемое майором фортификационное сооружение, а по-простому – забор, гордо возвышалось над горизонтом, надежно отделяя майорский надел от ничейных просторов.

Радости военного фасендеро не было никакого предела. Забор! Как есть замечательный забор! Да так быстро. И, главное, ровненько-то как! Залюбуешься. И даже гвоздей почти полное ведро осталось. В общем, заслужили, дорогие товарищи дембеля, оперативную выписку со службы и скорую встречу с домашним очагом. Всенепременно заслужили! Ну а раз заслужили, то тут все по-честному – отпустил майор бывших подчиненных по домам с теплыми воспоминаниями о совместной службе в сердце и прекрасным, свежевозведенным забором в личном пользовании. Отпустил и огородные мечтания до будущей весны отложил.

Ну а по весне наступил час истины. Как только солнышко температуру окружающей среды до положительных значений довело, рухнул тот забор оземь, практически одновременно всеми своими штакетинами и рейками глухой стук произведя. Разве что только столбики стоять остались, которые тогдашние дембеля, а теперь уже гражданские лица, той глубокой осенью кое-как в мерзлую землю вколотить умудрились. И пока майор в растерянности метался и березовые палки в кучки собирал, надеясь новый забор соорудить, пронырливый капитан Захарьев, вот ведь выжига, у него половину гектара все ж таки умыкнул.

Да-а-а…

Но что там рейки и мерзлота, товарищи дорогие? Что там солдатики, лично мне совершенно незнакомые? Немного вперед забегая, скажу, что такой аккорд, как этому и положено, по истечении двух служебных лет нашему Петьке в том числе исполнить поручили.

«Иди, говорят, и делай. А то поедешь домой, славный кодировщик, не в октябре месяце, сразу после того, как уважаемый товарищ министр обороны тебе подобных демобилизовать прикажет, а под самый занавес декабря, когда уже первые нетрезвые граждане по улицам шляются и Новый год радостно встречают». Так себе перспективка, это всякому понятно. А они, которые про «иди и делай» уже высказались, будто этого мало, новые неприятности рассказывать продолжают: «И вот если не хочется тебе, Петька дорогой, по сугробам домой возвращаться, пару лишних месяцев в гостеприимных рядах ВС СССР переслужив, иди и сделай, предположим… Ну-у-у-у… Скажем… О! Пожарный щит с ящиком для песка и всем причитающимся пожарным инвентарем у самого входа в штаб вынь да положь! А как только вынешь да положишь все, только что тебе продиктованное, так сразу и домой дуй, товарищ дорогой. С чистой совестью и верой в светлое будущее». Это Петьке не иначе как сам начальник штаба приказать изволили.

За долгих полтора года совместной службы так и не смог Петька с начальником штаба общего языка найти, потому и придумывал тот для Петьки финальное служебное поручение в долгих и мучительных размышлениях. Ну прямо как царь-батюшка, который некогда на стрелецкую жену вожделеющий глаз положил и все никак не мог придумать, куда и за какой надобностью ее благоверного понадежнее в командировку заслать, чтобы самому, значится, в адюльтерные отношения со стрелецкой супругой впасть. Ну в итоге у обоих, и у царя, и у начальника штаба, вроде как получилось. Царствующая особа про «туда, не знаю куда» и про «то, не знаю что» под напором нахлынувших гормонов удумала, а начальник штаба, не сильно в географии преуспевавший, в фантазиях своих дальше пожарного щита не продвинулся.

Но и щит, если взять в расчет реалии, в которых Петька службу заканчивал, тоже задачей не архипростой выглядел. Дослуживал Петька в небольшом гарнизоне, который свое расположение в жарких прикаспийских степях раскинул, и чтобы там на каждом углу доски ненужные да багры с ведрами и топорами пожарными валялись, так нет, там такого точно не бывало. Не имелось в Петькином распоряжении бесхозных пиломатериалов и пожарных девайсов. А начальник штаба знай себе стоит и, ишь ты, морда золотопогонная, во все зубы улыбается. Улыбается и пальцем в ничем не занятый пятачок у штабного крыльца тычет: «Вот тут, мол, на этом самом месте, друг мой Пётр, ежели сильно пораньше домой попасть хочется, изволь к утру щит пожарный во всей его алой красе предъявить. И смотри ж мне, чтоб песочек в коробе обязательно чистенький и без окурков был! А иначе все! Иначе не приму такой бездарной работы и замусолю тебя, харю ленивую, в рядах ВС СССР до самой твоей пенсии, а то и до самой гробовой доски. На веки вечные то есть».

Высказался начальник штаба про щитовую задачу, на каблуках начищенных развернулся и в свой родной штаб торжественно ушел. И что вы себе думаете? Загрустил наш Петька и встречу с домашним очагом в туманное и неопределенное будущее переносить начал? Да ни в раз! Нормального солдата во все времена служба такой сообразительностью и умением круглое переносить, а квадратное перекатывать наделяла, что нерешаемая задача забесплатно кубометр досок посреди засушливой степи найти – это так, мелкое недоразумение. Задачка про «два плюс два». И не задачка вовсе, а так, разминочка смекалки и сообразительности. Справедливо это утверждение и в отношении Петьки нашего. Приказ начштаба внимательно выслушав, репку, за сто дней до приказа до зеркального блеска выбритую, почесал, два раза «м-да-а-а-а…» в задумчивости протянул и в конце концов, широко заулыбавшись, куда-то вглубь гарнизонных сооружений галопом умчался.

В конечном счете и трех дней не прошло, как порученное противопожарное сооружение стояло на отведенном ему начштабом месте. Наскоро сколоченный из планок овощных ящиков, коих на продовольственном складе было в избытке, и прапорщик, за тот склад отвечавший, только порадовался, когда Петька часть ненужной тары в неизвестном направлении уволок, блестел ярким кумачом свеженькой краски, добытой в гараже гарнизонного автохозяйства. Краской поделились такие же дембеля, на тот момент исполнявшие свои собственные трудовые повинности и оттого отнесшиеся к чаяниям Петьки с чувством и пониманием. Противопожарный инвентарь, умыкнутый Петькой в нужном количестве и ассортименте с других пожарных щитов, также свежеокрашенный в цвета Октябрьской революции, дополнял собой радостную картину полной готовности к пожарным неприятностям. Была, правда, у Петьки небольшая сложность с огнетушителем, но и его Петька добыл, выменяв на литр клея ПВА у двух братьев-дагестанцев, сосланных для бессменного дежурства на дальний посадочный привод по причине их суровых и неуживчивых характеров. И даже песок в ящике был кристально чист и стерилен, словно только что привезли его с белоснежного пляжа Анс-Лацио на Сейшелах. Ровно таким, как допрежь начальник штаба возжелал.

По-настоящему не повезло только со столбиками. По всем требованиям инженерной науки для того, чтоб тяжеленный щит мог на себе ведра, ломы и огнетушители надежно держать и при этом на пару метров над землей возвышаться, должны столбики, к которым такой щит прикручивается, из трубы стальной делаться и никак не меньше трех метров в длину быть. Так, чтобы, надежно в землю на метр углубясь, потом два метра, наружу торчащих, на протяжении долгих десятилетий всему миру демонстрировать. Петьке же столбиков длиннее, чем «два с хвостиком», добыть ну никак не удалось. «Хвостик» одной трубы составлял чуть больше сорока сантиметров, а у второй и вовсе до тридцати сантиметров недотягивал. Задачу по вкапыванию это, конечно, сильно облегчало, но надежности и устойчивости пожарному щиту не придавало вовсе. С таким неглубоким залеганием фундамента противопожарное сооружение не грохалось оземь лишь по причине безветренной погоды и еще потому, что Петька привязал его к тяжелому ящику с песком жесткой сталистой проволокой. Проволоку Петька также покрасил в красный цвет. Для порядка.

Удовлетворенный начальник штаба, похлопавший по огнетушителю ладошкой для проверки его подлинности и поковырявший ногтем овощные доски в тех же целях, подписал-таки Петькины бумаги на увольнение, и тот радостно убыл в родные пенаты. Ну а позже, когда начался сезон штормов на Каспийском море и мощные, напоенные соленой влагой ветра долетали до гарнизона, почти не утратив своей силы, Петькин пожарный щит все ж таки рухнул. И вот что самое интересное: рухнул он именно на начальника штаба, который в тот момент за ним от ветра прятался и табачные изделия курил, сбрасывая пепел и окурки в приснопамятный ящик с песком. Придавленный противопожарным сооружением и сильно ушибленный красным ведром в самоё причинное место, начальник штаба орал недуром и обещался Петьку найти и самолично расстрелять. Но все это уже было лишь пустыми словами и никчемными угрозами…

К чему я все это? А к тому, чтобы истинная причина, по которой уважаемый прапорщик Загоруйко вдруг Картофаном стал, всякому ясна и понятна стала.

Случилась эта нарекающая история не осенью, как это с заборным майором произошло, а как раз наоборот – в весенний призыв и, соответственно, весенний же дембель. Загоруйко, как я уже и говорил, к солдатикам относился с некоторой теплотой душевной и отеческой строгостью, но и он не избежал того, чтоб дважды в год от увольняющихся мальчишек исполнения трудовой повинности требовать. С волками же жить – по-волчьи, стало быть, выть. Ничего Загоруйко супротив всеармейского правила о прощальной работе поделать не мог. Ну, ведь не просто же так их, лбов здоровых, домой отпускать, в самом деле?! Обязательно чего-нибудь потребовать нужно! И отчего, скажите на милость, не потребовать, если уж так испокон веку заведено, а они, морды отъевшиеся, под ногами крутятся и сами на «дембельский аккорд» напрашиваются. Ну не совсем же он глупый, он же прапорщик. А прапорщики – это центр мыслительной изворотливости и хитрой сообразительности всех Вооруженных сил. Так что, не сильно радея за штабное имущество, как это Петькин начштаба делал, а больше к улучшению собственного хозяйства стремясь, решил Загоруйко весенние работы на своем приусадебном участке так провести, чтоб ни ему, ни жене его спины ломать и три ведра пота проливать не пришлось.

Ну и вот…

Собрал Загоруйко вокруг себя шестерых дембелей и говорит: «Ровно как огород вскопаете и картошки мне на нем по всей поверхности высадите, так в тот же миг и свободу гражданскую обретете. А дотоль, пока корнеплодов в землю не зароете, про дальнюю дорогу забудьте, потому как о мамкиных пирожках да разгульности гражданской вы аж до самого июля в родной казарме мечтать будете. Аж до самого до тридцатого июля, понимаешь!»

То есть, если вещи своими именами называть, потребовал Загоруйко от дембелей свой собственный огород в его частнособственнических интересах вскопать и картошку в персональных нуждах его семьи высадить.

Парни те славные, пока к ним Загоруйко со своей аграрной идеей не пристал, по гарнизону без дела слонялись и уже во всех красках себя не совсем трезвыми в поезде на пути к дому предвкушали. И тут на тебе: иди и сажай личную Загоруйкину картошку, а иначе домой никак не раньше, чем к новому урожаю яблок приедешь! Нет, они, конечно же, против прощального салюта в честь родной войсковой части совсем не возражали, если уж порядок такой. Они даже ремонт какой в казарме или штабе по-быстрому спроворить полностью готовы были. А то и нужник, если потребуется, на вертолетной площадке соорудить. Но так, чтобы их, заслуженных дембелей, парней гордых и уже практически вольных, взять да в собственных нуждах поиспользовать?! Как первогодок зеленых?! Это же уму непостижимо! Где же такое видано, товарищи дорогие, чтобы дембеля, соль земли солдатской, лопатами в плодородном слое ковырялись и, как духи бестелесные, офицерские корнеплоды для размножения в грунт зарывали?! Да никогда же такого не бывало! Это же позор и унижение, как ни крути. Стыд и позор!

Ну вот от этих стыда и позора и обозлились дембеля на Загоруйку.

Обозлились, но аграрный «аккорд» таки сделали! Вышли вшестером, лопатами заточенными и лицами одухотворенными вооруженные, в ладони поплевали погуще и ну давай землицу азербайджанскую рыть и пот с раскрасневшихся лиц смахивать. Рыли и сажали, сажали и рыли от самой утренней зорьки до полного захода солнца. И огород, говорят, образцово-показательный получился. Ни травинки тебе, ни соринки. Каждый комочек земли, что покрупнее грецкого ореха, в мелкую пыль вручную размололи. Всякую растительность, которой на огороде быть не полагается, не просто из земли вырвали, но еще и до самых кончиков корней докопались и в буквальном смысле слова искоренили. Всякий камешек, который почвой по своим физическим характеристикам не являлся, тщательно отобрали и с огорода вынесли, большую кучу гравия на огородной границе соорудив. А грядки, пользуясь длинным шнуром, из казармы принесенным, спланировали так ровно, что по ним, по грядкам этим, можно было бы колонны торжественного парада в честь Дня Победы или очередной годовщины Октябрьской революции выстраивать.

В общем, красота получилась несказанная, а не огород. Ну и картошку, конечно же, высадили. Все двадцать ведер семенного фонда, что Загоруйко им самолично привез, высадили и пустую тару прапорщику в целостности и сохранности возвернули. Посмотрел на все это растроганный Загоруйко, отческую слезу пустил и в умилении душевном, а также в радости телесной парней к дому с миром отпустил. «Езжайте, – говорит, – сынки, с Богом! А я уж, – говорит, – тут трудов ваших не подведу и по осени урожай „сам десять“ собрать обязуюсь». Парней три раза просить нужды не было, и, радостному прапорщику глубоко здоровья и семейного счастья пожелав, разъехались бывшие военнослужащие по родным домам уже на следующий день.

Ага. А Загоруйко наш, значит, в своем приусадебном вагончике сидит, в окошко за этой волшебной красотой наблюдает и прекрасных всходов свежей ботвы с нетерпением ждет. И не подвели они, всходы эти. В положенное время дружно на свет Божий свежей зеленью поперли. Но как-то не совсем привычно поперли. Не по всему огороду ровным зеленым ковриком, как это на пасторальных картинках рисуют, а почему-то только в середине огорода небольшим зеленым островком проклюнулись. Загоруйко поначалу подумал, что это некая особенность ирригации и специфика солнечного освещения его приусадебного хозяйства. Так, согласитесь, бывает. А может быть, оттого все это, что питательные вещества под землей не совсем равномерно распределены или, скажем, поля магнитные свою плодотворную роль играют, и потому именно в самом центре картофельная природа первой ожила. Ну так в том же ничего страшного! Нужно просто по краям огорода водичкой полить как следует и еще пару дней подождать.

Он так и сделал.

Сидит себе еще пару дней, чаек из блюдца вприкуску попивает и окраинных всходов в дополнение к срединным ожидает. Но нет, напрасны ожидания, не всходит картошка ни в каком другом месте, окромя как в самом географическом центре загоруйковского огорода. Но зато как всходит! Одним большим деревом картофельная ботва ровно посредине огорода из земли прет и к небу аж с треском стремится! Прямо на глазах дециметр за дециметром прирастает и в считаные дни аж по самый Загоруйкин пояс вымахала. А остальной огород между тем девственно чистым остается. Даже сорняк какой-нибудь незначительный не проклевывается, потому как неделями ранее извели его, сорняк этот, добросовестные дембеля. Вот ведь пассаж какой!

И что тут с природой произошло, а также по какой причине этакое неровное распределение зеленых насаждений случилось, объяснить не было никакой возможности. Загадка и тайна, понимаешь. У Загоруйки даже мыслишка проскочила, что он, заслуженный прапорщик, по велению Судьбы владельцем уникальной природной аномалии стал и потому нужно срочно ученых звать. Не ниже, чем из Академии наук! Капицу с Ландау. Никак не меньше! Вот пусть приедут ученые мужи, приборов специальных и ассистентов в виде докторов наук с собой привезут и досконально редкостное явление изучат. Изучат, в научных трактатах тончайшие детали разобъяснят и его, Загоруйку, как владельца уникальной природной деформации, на весь мир прославлять и восхвалять станут.

«А что, может быть, даже и Нобелевскую премию дадут», – подумал Загоруйко и постарался вспомнить, сколько та премия в швейцарских деньгах составляет и каков нынче курс обмена швейцарского франка к советскому рублю. Получалось очень много денег. На ГАЗ-24 точно хватит и даже еще на кооперативную квартиру останется. Но потом Загоруйко вспомнил, что расположение авиагородка, который непосредственно к аэродрому примыкает, служебной информацией является, и потому о нем, городке, первому встречному, будь он даже заслуженным академиком, раскрывать не следует, по недополученным франкам взгрустнул и о причинах растительной аномалии сам догадаться попробовал.

А ларчик-то просто открывался!

Как немного позже выяснилось, дембеля, будучи унизительным характером «дембельского аккорда» малость оскорбленными, Загоруйке за свою поруганную честь отомстить решили. Проявив лучшие качества графа Монте-Кристо, изобретательные дембеля, совершая отвлекающий маневр в виде ударного труда по созданию идеального огорода, ровно посредине того огорода одну здоровенную яму вырыли и туда всю семенную картошку высыпали. Говорят, еще и удобрили как следует. Тем удобрили, чем вчера в солдатской столовой ужинали – хорошо сбалансированным рационом военнослужащего Вооруженных сил. Все шестеро удобряли. Оттого-то все двести килограмм картофельных семян, будучи как следует питательной средой снабженными, по зову природы и весеннего тепла в установленные сроки к жизни пробужденные, ровно из той ямы и поперли.

В общем, так стараниями мстительных дембелей получилось, что взамен ожидаемой лепоты прет у Загоруйки на огороде картофельный баобаб. Шикарное картофельное дерево прет и, как в одной чудесной сказке про волшебные бобы повествуется, в самом скором времени до небесного замка с великаном внутри дорасти обещает. Загоруйко плодов такой оригинальной посадки и встречи с рослым жителем заоблачного домовладения дожидаться не стал, решил это чудо-растение искоренить от греха подальше. Взял топор и, с полчаса попотев, мощный картофельный ствол срубил-таки.

Но соседи-офицеры всех воинских званий, которые эту картофельную драму от самого начала и до момента лесоповала со своих собственных участков наблюдали, над Загоруйкой еще года полтора смеялись и на этой самой почве ему корнеплодное прозвище присвоили. Так что с тех пор никто Загоруйку, кроме как Картофаном, и не называл. Ну и я тоже никак по-другому не стану.

Глава 5

М-да… Ну да ладно, я к нашему герою вернусь и по сути продолжу.

Попал, значит, наш Петька по командной иерархии в непосредственное подчинение к Картофану и до самого окончания своей славной службы Родине с ним, как с родным отцом, бок о бок жить и служить должен был. Ну а по части службы непосредственно, как я же уже и говорил, так Петьке повезло, будто он не только с серебряной ложкой во рту и в рубашке до самых пят родился, но еще и корону императорскую при рождении на своей головенке имел. Пристроиться кодировщиком, да еще в таком славном заведении, как ставка войск, это вам не фунт изюму! Это все одно, что на улице забесплатный лотерейный билет найти, а потом по нему ВАЗ-2106 цвета сафари выиграть. А «жигуль» выиграв, чтоб комплект счастливой удачи совсем уж полным стал, еще и домик в окрестностях Большой Ялты по наследству от ранее неизвестной бабушки получить.

Так практически никогда не бывает. Ну разве что один раз в миллион лет. А вот Петьке сфартило и повезло-таки несказанно. Призвали и после шестимесячного обучения в специальной учебной части именно в этой рай земной и именно на эту должность служить определили. Служи себе, друг-солдатик, секретным кодировщиком, в дела которого практически никто носа сунуть права не имеет, ходи без всякого строя по тенистым аллеям паркообразной ставки и теплому климату приморского города круглый год радуйся. В общем, замечательно комфортные условия для службы Судьба ему преподнесла. И будь он малость поумнее или хотя бы немного постарше, распорядился бы этим замечательно и с приятной истомой оставшиеся полтора года «службу тащил» бы. Но нет, ни старше Петька, ни опытнее, ни даже мало-мальски умнее в свои полные восемнадцать лет пока еще не был, и потому неприятность с ним все ж таки произошла. По чистой глупости произошла.

И вот как оно все случилось…

Отправил как-то Картофан Петьку, как непосредственный начальник на это все права имеющий, на ответственное задание: ночью у большого генерала в кабинете военный порядок и гражданский лоск навести. По-простому, тщательно убраться то есть. А чтобы всю глубину и трагедию предстоящей работы понять, вы, товарищи дорогие, должны знать, что у большого генерала и кабинет большим быть обязан. Ну как большим… Огромным! Он же генерал, он же не управдом какой-нибудь. Ему же, генералу, по громкости звания и высоте ранга помещение для службы абсолютно сообразное этому самому званию полагается. Ну не могут генералы себе позволять в клетушках «три на три» ютиться и в таких сжатых и убогих условиях великую военную стратегию обороноспособности страны вершить. Не помещается оборонная парадигма в маленьких помещеньицах! Никак не помещается.

Вот и у этого, к которому Петьку, как горничную, прибираться отправили, кабинет был совершенно не маленьким. Многие жители страны по тем временам в квартирах поменьше и поскромнее жили, чем тот кабинет генеральский. Раза в три поменьше и поскромнее. Его, кабинет этот, если как следует присмотреться, и кабинетом-то назвать было бы затруднительно. Слово «кабинет» – это так, общепринятое определение помещения, из четырех стен, одного потолка и, как правило, из одного пола состоящего. На самом же деле там, где Петьке чистоту и порядок наводить предстояло, кабинетное помещение не в единственном числе присутствовало. Там на самом деле комнат во множестве было.

Помимо самого кабинета, где Петькин генерал за дубовым столом неимоверных размеров заседал и чрезвычайной военной важности дела вершил, была тут и приемная, деревянными панелями в человеческий рост обитая, со столом важного ординарца-секретаря и множеством кресел для бедолаг, на прием по приказу генеральскому прибывших и в томительном ожидании изнывающих. И отдельная гардеробная комната присутствовала, где генерал свои парадные мундиры, белоснежные сорочки да цивильные костюмы на случай гражданских променадов в чистоте и порядке хранил. И спаленка укромная была, дорогим по тем временам кондиционером снабженная и двуспальную кровать уставшему генералу предлагающая. А еще и отдельная комната неофициальных встреч и заседаний, где за уютным столом, на мягких стульях сидючи, можно было генералу в кругу друзей звездно-лампасных какой-нибудь государственный праздник встретить. Ну или просто посиделку задушевную в богатом застолье провести.

В этой задушевной комнате как раз ни одного окошка не было и стены ни с чем, кроме как с помещениями проверенными, не граничили. Так что тут можно было, в честь наступившего торжества как следует алкоголем нагрузившись, развязанных языков и последствий от вольнодумия и крамолы, вслух произнесенных, не опасаться. Ну разве только если кто из «посидельцев» потом по каким-то своим соображениям на всех остальных не решит «рапортичку» кому надо и куда надо настрочить. Но это такое, это дело частное… Вот эта самая комната приятельских компаний Петькину планиду в тот раз и подпортила. По его же собственной глупости подпортила.

Удивительной уютности была та комната, друзья мои! Небольшая, но при этом чудесно благоустроенная. Весь пол, умелыми мастерами из штучных дубовых паркетин выложенный, покрывал мягкий ковер с удивительно красивым орнаментом. Что ты! Не ковер, а произведение искусства! И не так чтобы Петька раньше ковров никогда не видел, нет, видел, конечно же. И во множестве видел. У них самих, то есть в квартире Петькиной, ковров аж два было. Красный и зеленый. Синтетическими нитями не самого лучшего качества по жесткой джутовой основе тех ковров был выткан совершенно идентичный узор. Вот только на один побольше красной синтетики пустили, а на второй – побольше зеленой. Такие коврики тогда во множестве семей были, потому как особого разнообразия ни промышленность ковроткаческая, ни кошельки рядовых сограждан себе позволить не могли.

И еще деталька: коврики эти, две трети цветовой гаммы светофора в себе содержащие, как правило, не на полу лежали, как это приличным коврам положено, а на стенах яркими пятнами располагались. Ну, потому как ковер – это дефицитная ценность и яркое выражение благосостояния семьи, а кто же в здравом уме и трезвой памяти семейные реликвии по полу разбрасывать станет? Никто! Совершенно никто. Вот и висели на стенах, как правило, над диванами в больших комнатах, гордо именуемых «зал», эти узорчатые коврики «два на три», радуя глаз и годами аккумулируя в себе пыль. А этот, генеральский, тем Петьку в самую глубь мозга поразил, что, во-первых, был он соткан из удивительно мягкой шерсти и длина ворса у этой шерсти была даже немного больше, чем волосы на Петькиной голове, во-вторых, цвет ковра был удивительно мягко-бежевым и красноты какой-нибудь или, положим, зелени в его замысловатых орнаментах не просматривалось вовсе. Ну и в-третьих, ой, мамочки мои, вы только подумайте, что за ересь и преступление, он не на стене висел, а прямо по полу, под самыми ногами свое узорчатое сокровище раскинул.

Ну и мебель. Мебель в том тайном кабинетике вся, что ни на есть, дорогой и очень удобной была. Мягкой кожей цвета любимого Петькой сливочного пломбира обитой. У Петьки дома диван был, на котором он всю свою детско-юношескую жизнь провел. Хороший такой, зеленый. Качественной рогожей обитый и крепкими нитками не совсем ровными строчками прошитый. Петька на этом диване с малолетства по ночам спал, а днем, развалившись уютно, в черно-белом телевизоре замечательные мультфильмы рассматривал. И мал тот диван Петьке начал становиться только тогда, кода он в девятом классе своего собственного отца размерами роста обогнал. Ну так вот, даже кресло в той генеральской комнате, у полированного журнального столика стоящее, было и больше, и удобнее Петькиного дивана. А столы со шкафами и полками всяческими? Это решительно чудо какое-то! Петька по малости лет и узости кругозора тогда еще не знал, что бывает мебель ручной работы, и потому, когда эту, генеральскую, воочию улицезрел, подумал, что делали ее на какой-то волшебной фабрике и не иначе как аж в самой Москве. Да что там в Москве. Наверняка в самом Ленинграде делали!

Нужно честно сказать, что каким-то особым благосостоянием и чрезмерным материальным достатком Петькина семья не блистала и бытовой роскошью с излишествами похвалиться особо не могла. Правда, и бедностью в их доме тоже никогда не пахло, а потому считались они вполне себе среднедостаточной, совершенно типовой в плане финансового благополучия советской семьей. В тогдашние времена отношение к богатству как к таковому было несколько иным, и народ, на коммунистической идеологии взращенный, больше мечтал о научных открытиях и полетах в дальний космос, нежели о дворцовой роскоши собственного жилья. Хотя чего же греха-то таить, мещанские мечтания о «красивой жизни» и «неимоверном богатстве» сидели где-то в глубине каждого строителя коммунизма. Не обделены были этими стяжательскими чувствами и Петькины родители. Откладывая и накапливая рублик к рублику месяц за месяцем, с большой помпой и тожеством закупали они потом имущество, призванное служить подтверждением того, что и их семья вполне себе может пожить красиво. Будь то новый телевизор, бытовой кондиционер или даже немножечко подержанный мотоцикл «Восход-2М».

Одним из объектов такого бытового богатства Петькиных родителей был набор хрусталя, с гордостью и пиететом выставленный на всеобщее обозрение за сдвижными стеклянными витринами серванта. В не самый богатый набор входили в том числе две лодочки-салатницы, огромное плоское блюдо с резными краями, полусферическая чаша непонятного назначения, несколько стопок разного калибра, рюмки в виде остроносых стрелецких сапожков и шесть фужеров на длинных и изящных ножках. У двух фужеров, правда, эти самые ножки были сломаны в середине, и потому их прятали позади всего остального, радужно переливающегося великолепия, соединив ножку в месте разлома резиновой трубкой. Трубку за тарелками и салатницами видно не было, и потому вся экспозиция смотрелась вполне себе прилично. Так было в Петькином доме. Но Бог ты мой, что за хрустальная роскошь и феерия творилась в зеркальных шкафах генеральской комнаты задушевного отдыха! Глядя на это радужно переливающееся великолепие, можно было совершенно точно поверить в то, что весь город Гусь-Хрустальный работал на эту выставку достижения стекольного мастерства никак не меньше двух месяцев. Всем народонаселением и всеми имеющимися фабриками!

Именно в этой комнате генеральского уединения Петька впервые понял, что холодильники бывают и больше коробки из-под телевизора, а сами телевизоры могут быть цветными и их можно, вы только подумайте, какое чудо, без помощи плоскогубцев с канала на канал переключать. Все увиденное, конечно, сильно поразило Петьку, и смотрел он на эту роскошь, как первобытный папуас с затерянного острова на жестяную банку из-под кока-колы, вынесенную на берег морским прибоем. С замиранием сердца и трепетным благоговением смотрел. И хотя, конечно же, друзья мои, все это великолепие по своим физическим качествам и хрупко, и к поломкам склонно, все ж таки не поломка какая по неосторожности и не утеря товарного вида чего-либо из ценного генеральского имущества Петьку под монастырь подвели, нет. Вовсе не угробленное имущество сгубило Петьку.

И вот что на самом деле произошло.

В нише одного из шкафов дубовой стенки, что монументально в задушевной комнате у стены возвышалась, уютно расположился проигрыватель «Эстония-110-стерео», а рядом, как тому и положено, на ребро выставленная, пристроилась целая стопка виниловых пластинок, выпущенных замечательной компанией «Мелодия». Петька наш, все время, что пыль с полированных поверхностей протирал и полы надраивал, взгляда от этого замечательного акустического набора оторвать не мог. Очень он его заинтересовал, значится. Покончив с наведением порядка немного за полночь, добившись того, что генеральские помещения засверкали ослепительным блеском тестикул усердного кота и пришли в идеальный порядок адмиральской яхты, Петька, опасливо озираясь по сторонам, несмело прикоснулся к музыкальному прибору самыми кончиками пальцев. Ощупав холодную поверхность проигрывателя со всех сторон и убедившись в том, что проигрыватель не мираж и совершенно реален, Петька перешел к винилам. Оставшаяся половина ночи ушла у него на разбор этого богатства сказочной пещеры Аладдина, окажись тот невзначай не жадным до денег пронырой, а истым меломаном.

Нужно сказать откровенно, музыкальная коллекция генерала формировалась и пополнялась никак не за счет идеального слуха и вкусовых предпочтений высокорангового аудиофила, а опираясь исключительно на мощь финансовых возможностей и широкий круг знакомств генерала в кругу работников советской торговли. И чего там, в этой виниловой залежи, только не было, товарищи дорогие! Были там в великом множестве и Юрий Антонов с «Песнярами», и Полад Бюльбюль оглы с Кобзоном, и даже Пугачева с Муслимом Магометовичем Магомаевым. Был там и большой хор Советской армии с «Самоцветами», но также, к Петькиному удивлению, были там и БГ с АВВА, и Boney M вкупе с совсем недавно выпущенной пластинкой «Поет Джо Дассен». В общем, было в той огромной стопке все, что выпускалось мною упомянутой «Мелодией» в ограниченным тираже и распродавалось исключительно между «своими», так и не успев доехать до полок фирменных магазинов и музыкальных отделов ЦУМов и ГУМов.

С трепетом душевным и дрожью в руках разбирал Петька цветастые конверты винилов, изучая в мельчайших деталях яркую обложку очередного альбома, и замирал в священном благоговении от обретенной возможности прикоснуться к тому, о чем только слышал. Вздыхая в сладкой истоме закоренелого любителя музыки, дорвавшегося до центрального хранилища Гостелерадио, брал он в руки очередной конверт генеральской музыкальной коллекции, и волна эмоций, сопровождаемая дрожью нервного возбуждения, накрывала его. Добил же Петьку альбом «Вкус меда» от буржуйской, но при этом всемирно известной группы The Beatles. Он вожделел эту пластинку еще до армии. Вожделел искренне и чисто, жаждал владеть ею до дрожи в суставах и боли в голове. Он видел ее в своих мечтах и даже готов был продать любую свою почку, лишь бы иметь немножечко денег на покупку этой замечательной пластинки. Почку, однако же, у Петьки никто не покупал, а папа его десять рублей на покупку диска у спекулянтов категорически не давал. «Ты сдурел?!» – спрашивал он проникновенно. «Червонец на такую дрянь?! Да я лучше пропью!» – сказал так и вправду пропил…

И вот оно свершилось! Лежит это счастье тут, в его руках, и, судя по всему, пласт из конверта до того даже не вынимали! Нет, он не смог решиться и вот так, совершенно банально и обыденно, просто достать девственно-чистый черный диск из конверта и ничтоже сумняшеся подставить его под иглу острую проигрывателя. Никак не смог! Это все равно как если при покупке нового телевизора сразу пульт из пакетика вынуть, а сам пакетик в ведро мусорное выбросить. Чистейшее святотатство! Тут же все не просто так, тут же целое священнодейство требуется. С предварительной очисткой души и совести, приведением тела в энергетическое равновесие, выравниванием дыхания и произнесением мантры «ом мани падме хум» не меньше четырех раз. Тут все должно быть торжественно и запомниться на веки вечные. Как первая брачная ночь.

Потому со скрежетом душевным и болью в сердце поставил Петька вожделенный пласт на место, надеясь на то, что рано или поздно наступят лучшие времена. На то надеясь, что Картофан его как-нибудь еще раз генеральскую штаб-квартиру убирать отправит и уж тогда-то он, Петька, придет совершенно одухотворенным и чистым в помыслах своих и, будучи совершенно просветленным и к такому торжеству подготовленным, замечательный альбом обязательно из конверта нежно извлечет и даже, очень может быть, прослушает. А пока что, водрузив на себя многочисленные мешки с мусором, собранным им в процессе уборки генеральского компаунда, на трясущихся ногах ушел он в казарму бредить и мечтать о повторной встрече с музыкальной сокровищницей командного состава.

Утром за сбалансированным солдатским завтраком Петька с упоением и в красках рассказал об увиденном парочке своих закадычных сослуживцев, под страхом смерти повелев им хранить услышанное в секрете. Рассказчиком Петька и тогда был, и теперь, кстати, остается замечательным. Он не просто рассказывал, нет, он изливал! Он живописал увиденное и излагал свои впечатления в ярких, как хвост павлина, красках. Он устраивал пантомиму с применением такой мимики, которой позавидовал бы сам великий Марсель Марсо. Он потратил все без исключения эпитеты русского языка и даже придумал несколько новых. Он задыхался от восторга, но даже на сбившемся дыхании ни разу не позволил себе ошибиться в списке несказанных богатств тайной пещеры товарища генерала. Особенно в музыкальной ее части. Он был так заразителен, что к двум его закадыкам присоединились еще четверо любознательных сослуживцев, и все шестеро тут же воспылали непреодолимым желанием чистить до блеска кабинет большого начальника. Так и сказали почти хором: «Мы готовы, наш военный брат Петька! Хоть сейчас готовы! Будем драить, пока руки по локоть не сотрем! Веди нас вперед, славный Петька!» Петька пообещал вести, но попросил малость охолонуть, потому как подождать и потерпеть нужно, пока нужное время не придет. Ну, то есть пока день очередной уборки помещений не наступит.

И однажды этот день настал. Генеральская резиденция вновь малость замусорилась, и вопрос наведения девственной чистоты назрел остро и актуально. Я уж не знаю, какими стараниями и какими аргументами у Петьки получилось убедить Картофана, что теперь с ним еще шесть человек пойти должны, но только получилось и убедил-таки, и в положенное время все семеро дружным септетом отправились в пределы генеральской вотчины. Пришли, и вместо того, чтоб за тряпки да швабры обеими руками ухватиться, как они того Петьке ранее пообещались, все, самого Петьку включая, прямиком в комнату задушевных компаний ринулись. А оно и верно, ну не полы же они сюда драить пришли. Да и полы-то, если по совести разобраться, почти что чистые. Мытые, одним словом, полы. Совсем недавно мытые.

Само помещение и все его содержимое очень Петькиным сотоварищам понравилось. Они, также как и Петька до этого, на пару минут с полураскрытыми ртами замерли и, вокруг озираясь, все как один про себя подумали: «Не соврал Петька! Нет, не соврал!» Ну совсем как оленеводы-передовики, руководством колхоза за ударный труд туристической поездкой в город Ленинград премированные и в один прекрасный день в греческом зале Эрмитажа оказавшиеся. Ну а потом, когда за благосостояние генерала нарадовались и вдоволь увиденному наудивлялись, тем занялись, за чем сюда, собственно, и пришли – пластинки замечательные на не менее замечательном проигрывателе прослушивать стали.

Для затравки и придания нужного настроения первым поставили БГ. Ивана Бодхидхарму, идущего к северу. Под тантрические звуки струнного ситара дружно головами пораскачивали и в конце нестройным хором про деревья и столбы немножечко Борису Борисовичу подпели. Далее, для разнообразия и душевного баланса, прослушали нетленную композицию про белый пароход, бегущий по волнам. Юрий Антонов, как всегда, не подвел, и музыкальное настроение сильно наладилось. Ну а потом, вольготно развалившись по кожаным креслам и диванам, даже не думая приступать к своим клининговым обязанностям, вся дружная ватажка наперебой требовала друг у друга поставить то шведскую АББу, то афроамериканскую Боню Эм, а то и, как это ни странно, наших советских «Песняров».

В конечном счете, удовлетворив все разнообразие вкусов и предпочтений, добрались-таки военные полотеры до вожделенного Петькой «Вкуса меда», каковой и был со всей причитающейся торжественностью из картонного конверта извлечен и на резиновый круг проигрывателя водружен. Это было что-то! Джон Леннон в душевном надрыве изливался в своих чувствах к девушке, одетой во все черное, Ринго, незабываемый и великий Ринго Старр, своим волшебством превращал банальные барабаны в божественные тамтамы, бьющиеся в унисон разгоряченным сердцам слушателей, а Пол Маккартни в дуэте с Джоном по фамилии Харрисон извлекали из своих гитар такие божественные звуки, что ангелы, заслушавшись и замерев в полете, пачками валились с небес. Это был праздник! Настоящий праздник эстетического наслаждения доморощенных меломанов.

Ну а потом один пытливый ум, проголодавшийся от прилива нахлынувших чувств, отправился на поиски пропитания и вместе с куском докторской колбасы и банкой балтийских шпрот нашел в холодильнике замечательный графинчик емкостью в полштофа, наполненный под самую пробку абсолютно прозрачной жидкостью. «Не иначе как вода», – подумал добытчик и для верности отпил небольшой глоток прямо из горлышка графина. Оказалось, совсем не вода. Да оно и верно, кто же в графине воду хранить станет? Нет, ну оно, конечно, бывает, если председателю какому или там начальнику партийному, на собрании уже третий час про основополагающую линию партии распаляющемуся, попить срочно потребуется. Тут ему, понятное дело, водички в том самом графине принесут. Принесут и вместе с чистым стаканом на двадцать две грани на трибуну под самую правую рученьку и подставят. Но это такое… Это этикет и порядок общепринятый. А тут на тебе – не на собрании вовсе, да еще и в холодильнике.

В общем, боец, который емкость в одну двадцатую ведра в холодильнике нашел, сам сильно порадовался, что очень скромным глотком решил пробу снять, потому как в графине не иначе как чистый спирт оказался. Настоящий! Вполне себе питьевой. Прокашлявшись и вновь обретя дар речи, сообщил окрыленный боец своим верным закадыкам, в музыкальном экстазе утопающим, что концертная вечеринка теперь имеет все шансы засверкать и заискриться совершенно новыми гранями и обрести куда как более богатую палитру красок телесной радости.

Ну а дальше под веселое и полное радостных предвкушений похрюкивание рядовых Советской армии пошли в дело те самые шикарные хрустальные рюмки, после чего вечер действительно заиграл всполохами ярких, доселе неведанных эмоций и ощущений. Заискрился вечер яркими сполохами, одним словом! Тоску по дому и накопленное чувство поруганной справедливости, привнесенное в их организмы притеснениями старослужащих товарищей, как рукой сняло. И это только после первой! После второй по чреслам разлились сказочное тепло и алкогольный уют, ну а после третьей рюмки неразбавленного спирта у каждого участника возлияния образовались чрезвычайная легкость бытия и удивительная гибкость тела. И когда Леннон в очередной раз протяжно заголосил на незнакомом языке про вкус меда и про что-то там еще такое, все они, и Петька в том числе, поняли, что вот оно, счастье, а кое-кто даже немного всплакнул. В общем, вечер, полный алкогольной радости и качественной музыки, вполне себе удался.

В самом финале, уже сильно ближе к полуночи, все ж таки малость за собой прибравшись, «чтоб не спалиться», семь счастливчиков вернулись в казарму, опьяненные в буквальном смысле этого слова. Вернулись упоенными и счастливыми, наполненными светлым предчувствием и верой в то, что рано или поздно генералы в этом славном помещении опять сильно намусорят и им вновь убираться нужно будет. С этими прекрасными чувствами и приличной долей алкоголя в крови военнослужащие ребятишки спать в родной казарме и улеглись.

А через три дня Петьку к себе вызвал Картофан. Срочно вызвал.

Глава 6

Летел к нему Петька на крыльях надежды и полный радостного предвкушения аж по самую свою коротко стриженную макушку. Очень он от этого вызова новой встречи с музыкальной сокровищницей ожидал. Ожидал и надеялся. Но, однако, нет, не случилось. Картофан встретил Петьку угрюмым взглядом Тараса Бульбы, взирающего на своего сына-иуду Андрия, и, не дожидаясь Петькиного доклада о том, что он по приказу товарища старшего прапорщика таки прибыл, назвал его дураком в кубе. Ага, так и сказал: «Ты, Петька, не просто дурак! Ты еще и адиёт и кретин. А это значит, что ты тройной дурак. То бишь кубовый». Петька в школе математике учился усердно и начал было спорить, что это всего лишь «дурак, помноженный на три», но никак не «дурак, возведенный в третью степень», но в ответ получил лишь злобный рык, содержащий приказ бежать бегом и собираться, потому как его, Петьку, прямо теперь и незамедлительно в строевую часть подальше, в глубь, в деревню переводят. Малость от такого зигзага судьбы ошалев, Петька, уже почти полгода отслуживший и потому приказы научившийся исполнять, а не обсуждать, на каблуках через левое плечо развернулся и в сторону каптерки бодрой рысцой проследовал.

Сами понимаете, солдату в путь-дорогу собраться – все одно, что голому короткой веревочкой подпоясаться. И часу не прошло, как был собран и упакован наш орел Петруха и совершенно готовым стоял на плацу с небогатым своим скарбом, в полном недоумении вертя головой в разные стороны, будто стараясь рассмотреть ответ на терзающий его вопрос: «Да что такое, блин, произошло-то?!» Тут и Картофан пришел его в подъехавший УАЗик подсадить. Пришел, посмотрел на Петьку грустными глазами и говорит: «Эх, сынок, сынок, зачем же таких глупостей делать-то было, а?! Все ж не от ума, все ж от дурости и пустоты в тумкалке, понимаешь!»

Сказал так, вздохнул горестно и для прояснения ситуации наскоро рассказал Петьке историю о том, как их родимый генерал вчера в вечеру, почитай, на следующий день после приборки помещения, со своими двумя почти боевыми товарищами день Военно-воздушных сил СССР отметить изволил. О том рассказал, как собрались «наш» и еще два лампасоносца в той самой комнатке неисчерпаемого уюта и, всеми фибрами своих душ отечественному преимуществу в небесах радуясь, за богатым столом это самое преимущество отметить решили.

Нужно сказать, что из троих собравшихся генералов один бронетанковыми войсками каждый день командовал, второй, тот самый, что в васильковых лампасах козырял, вообще в КГБ служил, и потому, понятное дело, оба отношения к авиации не имели вовсе. «Наш» же генерал хоть и обладал под командованием большим самолетом, но назывался тот «Воздушным командным пунктом» и по большому счету боевым истребителем не являлся, а служил альтернативным штабом главкому, который той упомянутой ставкой войск командовал. Он, главком этот, на самолете командном в случае несчастном, если вдруг, упаси Боже, вся ставка на земле в ядерном пожаре до пепла выгорит, в небеса вознестись должен был и военными действиями из-под самых облаков командовать. «Нашему» же генералу в том летающем штабе устойчивую связь и секретное кодирование главкомовских приказов обеспечить поручено было. Ну и правильно поручено, потому как «наш»-то как раз генералом от секретной связи и являлся. Кодировщикам начальник, шифровальный командир… Ну, то есть так же, как и те двое, танкист с особистом, совсем не авиатор. Но генералы по этому поводу сильно заморачиваться не стали и, потому как до Дня связиста или, допустим, Дня танкиста еще Бог знает сколько, а восемнадцатое августа – вот оно, туточки, решили, что авиация – это все одно родные Вооруженные силы СССР, а потому такой светлый праздник грех не отметить.

Кагэбэшному же генералу, который к Красной армии отношения по признаку исполнения служебных обязанностей и порученных заданий не имел, но с этими двумя издавна дружбу водил, разницы существенной, будь то бронетанковый праздник или День ВДВ, допустим, значения не имело никакого. Главное – это повод и хорошая компания. Компания и вправду подобралась хорошая, а повод совершенно подходящий она же, компания, ему предложила. Так отчего же в таком замечательном случае уважаемому блюстителю государственной безопасности не отметить этот, пусть и не его, но все-таки вполне себе прекрасный праздник? Нет к этому отрицательных поводов! Совершенно отсутствуют. Ну а раз так, прибыл он в ставку строго ко времени оговоренному, дабы со своими невоздухоплавательными товарищами славный день ВВС в уютной обстановке отметить.

Ну и вот, собрались, значит, генералы в установленное время у «нашего». В официальном кабинете за огромным совещательным столом на минутку присели и меж собой парой незначительных фраз в преддверии торжества обменялись. Поговорили для порядка и тут же, ни секунды не медля, порешили непосредственно к празднованию перейти. Ну, то есть в ту самую комнату душевного времяпрепровождения перебраться и за крепкое здоровье товарища маршала авиации Ефимова Александра Николаевича, а также всех красных соколов ВВС СССР как следует выпить и порядочно закусить чем-нибудь вкусненьким.

Ну а там, в комнате этой, ординарцем генераловым уже все давно к торжеству изготовлено. И салатов разных, в офицерской столовой по специальному заказу нарубленных, в хрустальных салатниках горками во множестве разложено и колбаска докторская, до того в холодильнике лежавшая, теперь кружками нарезалась и по блюду разлеглась, и шпроты, что допрежь в оливковом масле томились, из жестяной коробки извлечены и на хрустальном же блюдце хвостиками внутрь улеглись, и осетринка каспийская, у браконьеров на Яшыл Базаре из-под полы закупленная, на тонкие ломтики настругалась и теперь средь всего этого богатства особняком лежит и прозрачной слезой янтарного жирка истекает. И даже не поленился ординарец за пределы штабные в город сбегать, чтобы к и без того роскошному столу мясных деликатесов, каковые азербайджанские мастера с большим искусством приготовляют, прикупить да лавашей с пылу с жару к самому началу торжества приволочь и вместе со свежей зеленью и прочими «памидорами-шмамидорами» живописно по всему столу разложить. Не стол, а торжественный гимн греховному чревоугодию и древнегреческому гедонизму!

Рассаживаясь за столом, генералы довольно щурились, смачно причмокивали и, улыбаясь от уха до уха, предвкушали истинное торжество вкусовых рецепторов, а также фонтаны кулинарных наслаждений. Потирая ладошки, генерал от бронированных монстров, ошибочно полагая, что именно эта песня относится к доблестным ВВС, начал напевать:

Взвейтесь, соколы, орлами,
Полно горе горевать! —

совершенно упустив из виду, что вторая часть куплета, адресованного, по его ошибочному мнению, крылатым «орлам от авиации», взывает к воинственному духу обычного пехотинца и совершенно не по-воздухоплавательному утверждает:

То ли дело под шатрами
В поле лагерем стоять.

Впрочем, генералу, каковой по роду войск был все ж таки ближе к той самой пехоте, подчиненная техника которого летала только в том случае, если ее с обрыва высокого столкнуть или, положим, с того же самолета с парашютами скинуть, эта смысловая ошибка была совершенно простительна. За что тут генерала краснолампасного корить? «Соколы» в песне есть? Есть! Взвиться им предлагается? Еще как предлагается! Так чего же вам еще, лишенцы, требуется? Слушайте себе и получайте удовольствие. Но с удовольствием, если честно, не совсем хорошо получалось. Музыкальным слухом танковый генерал не обладал совершенно, и в дополнение к каждой, трижды перевранной ноте, стараясь вытянуть призыв к отречению от горя громкостью выдаваемого звукового ряда, срывался он в фальцет, и горевать от этого почему-то хотелось особенно сильно.

Положение немного сгладил «васильковый» генерал. Офицеров КГБ много и усердно учили самым разнообразным вещам, которые на долгом и неизведанном пути службы Отечеству вполне себе могли пригодиться. И языкам всяческим усердно учили, и этикету застолий, и искусству светские беседы томно вести, и культуре как общемировой, так и отечественной со всем тщанием и усердием обучали. Оттого, понимая, что танкист сейчас вовсе не о крыльях Родины в душевном порыве солирует, подключился кагэбэшный генерал и хорошо поставленным баритоном влил в музыкальную часть застолья:

Нам Сталин дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца – пламенный мотор.

Бронетанковый генерал осекся и замолчал, перестав причитать о том, что: «Строй на строй пойдет стеною, и прокатится „Ура!!!“», а «наш», извлекая в этот момент из холодильника главное украшение стола в виде хрустального графинчика, на пару секунд заслушался и одобрительно покивал. В конечном счете все благочинно разместились вкруг богатого стола, в самую середину которого и был водружен запотевший графинчик, содержащий в себе полновесный повод для завтрашнего похмелья.

«Наш» генерал, пользуясь правом гостеприимного хозяина, с изысканной аккуратностью и невероятной грацией налил из графина по половине хрустальной рюмочки и предложил танковому генералу произнести первый тост, каковой откроет сие славное заседание, посвященное радостному и светлому празднику крыльев Родины.

Долго и уж тем более повторно себя уговаривать танкист не позволил. Подхватив огромной дланью рюмку, блеснувшую яркой радугой на своих хрустальных боках, украшенных филигранной резьбой, он встал в горделивую позу римского оратора и торжественно провозгласил тост. Он предложил выпить. Выпить за все и всех сразу. Было такое ощущение, что танкист готовился к сегодняшней посиделке загодя и сильно заранее, понимая, что продлиться она может никак не менее трех часов, и потому припас добрый десяток тостов, каковые он и выдавал бы равными долями на протяжении всего многочасового марафона алкогольного возлияния. Однако по какой-то неведомой причине, получив право начать и высказаться первым тостом, он все свои заготовки смешал в одну-единственную здравницу и высказал ее нескончаемой чередой фактов, фамилий и исторических событий.

Среди прочего многообразия поводов, вложенных им в первый тост, танковый генерал предложил выпить, к примеру, за:

• приснопамятных братьев Монгольфье, которые пусть и не были советскими людьми, но таки смогли преодолеть земное притяжение и воспарить, так сказать, над бренной поверхностью и мирской суетой, применив лишь собственную смекалку и хорошо разогретый воздух;

• не менее родственных друг другу товарищей с иностранной фамилией Райт, каковые, к глубокому сожалению, также не относились к передовым строителям коммунизма, но умудрились-таки без всякой руководящей роли партии и надежного командования со стороны Министерства обороны придумать устройство, возносящееся в небесную высь в окончание непродолжительного разбега по первой в мире взлетно-посадочной полосе;

• вечную память товарищу Чкалову, доказавшему, что рискованные пролеты под мостами не только укрепляют воинский дух и боевую подготовку летного состава Красной армии, но и доказывают всему миру, что наши самолеты – самые самолеты в мире;

• за неисчерпаемый гений товарищей Туполева, Ильюшина и Микояна, а также за крепкое здоровье всех работников авиапредприятий, которые этот гений в крылатом металле воплотить смогли. При этом он не преминул покрыть позором товарища Сикорского, променявшего вечную и нерушимую любовь к своей советской Родине на сытный кусок американского хлебца.

Также в своей нескончаемой тираде он упомянул: безвременно усопшего Икара, гордую птицу высокого полета под названием «кондор», чистое небо над нашими головами и лично товарища министра обороны, Устинова Дмитрия Фёдоровича.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Смелым судьба помогает» – латинская поговорка. – Здесь и далее примеч. авт.

Вернуться