Тери Нова
Обратная перспектива

В дизайне внутреннего блока использованы элементы оформления: © Avector / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрация на переплете AceDia

© Нова Т., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

ОНА ХОЧЕТ МЕСТИ, ОН ХОЧЕТ ЕЕ.

ОН – ОРУДИЕ ПРАВОСУДИЯ В ЕЕ РУКАХ.

Dark romance, соединивший в себе взрывной коктейль: жажда возмездия, стекло, жуткие тайны и опасное влечение, которое раскроет все грани любви и безумия. Запретный плод, который так сладок… Эта история навсегда останется в вашей памяти, поверьте!

Приготовьтесь, тьма сгущается… Узнайте, возможно ли исцелить душу, если руки по локоть в крови?

ПОЛИНА, polinaplutakhina

* * *

Плей-лист

Roxette – It Must Have Been Love

Roxette – The Look

King Harvest – Dancing In The Moonlight

Stereophonics – All In One Night

Weezer – Island In The Sun

Terence Ryan – Soul Lay Open

Cyto – Again

Neverending White Lights – The Warning

Twenty One Pilots – Car Radio

Twenty One Pilots – Doubt

Vance Joy – Riptide

Fatboy Slim – The Rockafeller Skank

Life On Venus – Stranger Times

Beastie Boys – No Sleep Till Brooklyn

Foals – Lonely Hunter

Stateless – Bloodstream

State Of Mine – In The Air Tonight

Посвящается всем женщинам,

которые однажды почти сдались!

Никогда не забывайте –

вы гораздо сильнее, чем думаете,

а ваша боль может стать мощнейшим оружием

Начало кошмара

Их громкий смех затихает вдалеке, и я наконец делаю вдох, не боясь, что мое шумное дыхание может выдать укрытие, в котором прячусь. Осторожным движением прикасаюсь к месту на щеке, где пламя от удара обжигает кожу. Снова будет синяк. Но куда сильней беспокоюсь не об этом. Теперь они расскажут директрисе, а она – Генриетте, и этот круговорот никогда не завершится.

Я не хотела красть у Норы ее яблоко, но практически три дня без еды способны превратить даже самого благопристойного человека в вора. Живот скручивает, только уже не от голода, а от досады. Почему, почему я такая глупая… Слезы наворачиваются на глаза, но им не суждено пролиться, мой всхлип прерывает резкий удар бейсбольной биты, прилетающей в окно грузовика, за которым я сижу на холодной земле, дрожа от страха и боли.

– Вот ты где, дрянь! Выходи, иначе в следующий раз это прилетит тебе в голову! – Злоба в голосе Норы пропитывает воздух ядом и становится настолько ощутимой, что толкает меня вверх, заставляя подняться на нетвердые ноги.

– Забери. Я не ела его, – шепчу, вынимая из кармана спелый плод, блестящий на солнце. Во рту должно бы пересохнуть, но, наоборот, скапливается слюна. Я так голодна, что нет сил стоять прямо.

– О-о, ты сожрешь его, не переживай. – Рот Норы растягивается в зловещей улыбке, когда она толкает биту в мою сторону, заставляя убрать протянутую руку, в которой по-прежнему зажато яблоко. – А мы посмотрим.

Ехидные смешки раздаются вокруг, и подруги Норы обступают меня со всех сторон, тесня к ржавому забору автомобильной свалки. Начинаю ненавидеть себя еще больше за это глупое импульсивное решение, подтолкнувшее меня взять чужое.

– П-пожалуйста, просто забери его, – почти умоляю, пробегая глазами от человека к человеку, но ни один взгляд, направленный в мою сторону, не содержит и капли сочувствия, лишь ничем не прикрытую злобу и желание причинить боль. Можно ли еще сильней сломать человека, который и так уже потерял все?

Оказалось, что да…

Линкольн

Двадцать лет назад…

Кажется, вот-вот начнется гроза, о чем свидетельствуют раскаты грома в небе надо мной, но так темно, что почти не разобрать очертания туч. Вспышки света, как огни стробоскопов, мелькают перед глазами; инстинктивно протягиваю руку, чтобы поправить очки, но тут же понимаю, что, должно быть, потерял их в суматохе. Неосторожное движение причиняет боль, отдаваясь в легких, передо мной появляется размытая фигура, стоящая на коленях, она заслоняет обзор на небо.

– Давай дыши, парень! – просит кто-то, нажимая на мою грудь двумя руками. Кашляю, чувствуя, как по лицу ручьями стекает вода, и делаю глубокий, полный жжения вдох. – Вот так, молодец, боец! Ты будешь жить. Принесу аптечку.

Фигура похлопывает меня по груди и поднимается, а ее заменяет другая, скорчившаяся и содрогающаяся.

– Черт тебя дери! – Это голос Джоша. Он дважды всхлипывает, сердито ударяя по земле кулаками, а потом падает на задницу и рыдает, добавляя сквозь прерывистые вздохи: – Я думал, ты погиб.

Только тогда события последних нескольких часов вереницей обрушиваются на все еще затуманенную голову.

Футбольный мяч попадает в окно первого этажа миссис Уилкинс, разбивая стекло, мы хохочем, пока несемся, перепрыгивая через соседские ограждения, боясь быть замеченными. Джош умоляет родителей разрешить нам ночевку у него дома. Мама улыбается, целуя меня на пороге, и просит не опаздывать к завтрашнему семейному обеду в честь папиного повышения. Смущенно вытираю щеку тыльной стороной ладони по пути к дому Джоша, пока он демонстративно целует воздух, передразнивая акт родительской любви и насмехаясь. Грязный фургон с логотипом кошачьего корма останавливается в конце улицы, но мне не до него, мы спешим к бассейну в доме Холлов, чтобы смыть с себя липкий пот и грязь, оставленные обычным мальчишеским днем. Пока родители Джоша радуются, что им удалось быстрее обычного отправить нас спать, мы едим чипсы прямо на кровати, и я трижды обыгрываю Джоша в приставку. После чего прислушиваюсь к стрекотанию сверчков за окном и звукам проезжающих машин, проваливаясь в сон…

Крики миссис Холл и звон бьющегося стекла, который поначалу принимаю за не слишком виртуозную месть миссис Уилкинс. Звуки стрельбы и приклад пистолета, бьющий меня по виску. Темнота. Покачивания фургона на ухабах, тихий плач девочки в углу этой маленькой железной тюрьмы, воняющей бензином. Дверь фургона открывается, нас тащат по сырым камням в сторону большого грузовика, в нос ударяет запах соленой воды и водорослей. Ноги скользят, заплетаясь, и грубая рука толкает меня вперед, так, что чуть не падаю на колени. Передо мной еще несколько детей разных возрастов, все они выглядят перепуганными… Хлопки, яркий свет, грохот выстрелов, крики мужчин и вода…

Все это похоже на какой-то сумбурный сон, какие обычно снятся слишком жаркой ночью, после них болит голова и путается сознание. Но сейчас у меня только звенит в ушах и горят легкие, а в горле першит, как после сильной рвоты.

– Что случилось? – хриплю, поворачиваясь на левый бок, пытаясь разглядеть выражение лица Джоша. За его спиной полыхают грузовые контейнеры, в которые нас запихнули после прибытия в порт. Снова слышу раскаты грома, но никак не могу сообразить, почему они раздаются не с неба. Джош поднимает на меня покрасневшие зеленые глаза, качая темно-русой головой.

– Ты чуть не утонул, – тихо признается он. – Если бы не они…

Прослеживаю глазами в направлении группы мужчин, которая все еще вне фокуса, но даже без очков вижу крепкие фигуры в темной форме, напоминающей армейскую. Несколько человек окружили контейнеры, пытаясь потушить пожар, еще трое оказывают первую помощь другим детям, закутывая их в пледы и осматривая повреждения. И только один человек во всем этом адском хаосе по-настоящему привлекает мое внимание.

Звон металла оглушительным крещендо разносится по территории порта, и вот тогда до меня доходит, что это вовсе не гром. Огромный мужчина стоит в нескольких ярдах от нас, небрежно ухватившись за рукоятку топора своей гигантской рукой, а потом подключает вторую, делая замах и снова опуская на корпус грузового отсека орудие, предназначенное для рубки дров. В месте удара с невероятной легкостью появляется новая дыра, словно кто-то взял карандаш и ткнул им в листок бумаги, пробив насквозь.

Не знаю, что именно так завораживает меня в этом зрелище, но я неотрывно наблюдаю, как тяжелые удары снова и снова обрушиваются на металлический контейнер, превращая его стену в ничто. Великан будто вскрывает консервные банки, проверяя, что находится внутри, пока его товарищи обыскивают порт. Вот бы у меня было столько же силы, чтобы дать отпор, когда на нас напали. Тогда мистер и миссис Холл были бы живы, а мы бы не угодили в это подобие ада.

Некоторое время я прихожу в себя, пока люди, спасшие нас, заносят меня и Джоша в какие-то списки. Точно не могу сказать, сколько времени проходит, прежде чем сажусь, пробегая глазами по лицам спасенных детей: я хорошо их запомнил, несмотря на темноту, в которой нас удерживали. Мне нужны очки, черты расплываются, я прищуриваюсь.

– Кого-то не хватает, – пересчитываю про себя «один, два, три, четыре, пять…». – Нас было восемь.

Джош кривится, помогая мне встать, когда к нам подходит мужчина на вид за сорок. Почему-то мне кажется, что именно он тут главный, у него армейская выправка и точеные черты лица. Он снимает с головы кепку, вытирая пот со лба ее задней стороной, в светлых волосах виднеется проседь, а глаза теплого карего оттенка тщательно изучают наши лица, прежде чем он бесцеремонно произносит слова, навсегда меняющие мою жизнь.

– Меня зовут Каллум Роддс. Нам только что доложили, что ваши семьи были убиты, мне очень жаль. – Я уже видел подобное. В драматичном кино обязательно есть момент в больнице, когда врач выходит к родственникам пациента, чтобы сообщить ужасные новости о его кончине, но эта сцена кажется совсем не такой. Вместо того чтобы расплакаться, как это делает Джош, я впиваюсь взглядом в говорящего и выплевываю:

– Вы лжете… – Но, даже не договорив, понимаю, что, скорее всего, это я пытаюсь обмануть себя. Мы слышали крики внизу перед тем, как нас похитили, потом в грузовике Джош прошептал, что видел обездвиженные тела и кровь, глупо думать, что люди, очевидно зарабатывающие киднеппингом, оставят свидетелей. Но несмотря на все это, мой мозг цепляется за любой шанс опровергнуть сказанное. Вероятно, этот мужчина подумал, что мы братья, значит, все в порядке, делаю расслабляющий вдох. – Моих родителей там даже не было.

Роддс тяжело вздыхает, снова надевая кепку.

– Но мы прослушали разговоры полиции, те люди уже побывали в твоем доме. Мне очень жаль, малыш.

– Иди к черту! Никакой я тебе не малыш! – Первое в жизни ругательство слетает с моих губ поразительно легко, когда оскаливаюсь и отталкиваю мужчину с дороги, даже не дослушав его следующие слова, и, спотыкаясь, подхожу туда, где здоровяк кромсает железо в клочья. Я не собираюсь слушать.

Все, что вижу, – красная пелена, мною движет слепая ярость и желание разрушить что-нибудь до основания. Я никогда не был жестоким, учителя в школе всегда расхваливали меня как самого чуткого и доброго ребенка во всем Андовере, а мама говорила, что у меня необъятной величины сердце, способное на сострадание и предназначенное для великих дел.

Но все это отходит на задний план, когда я с силой вырываю топор из рук гиганта, чувствуя его неподъемный вес. Должно быть, адреналин разливается по мне, заставляя замахнуться и ударить со всей силы, обрушивая на несчастный грузовой контейнер всю свою злость. Металл поддается и тает как масло под натиском острого лезвия, но это не помогает. Тогда я делаю еще один замах и издаю истошный вопль, снова ударяя по образовавшемуся отверстию. Искры рассыпаются перед глазами, как звезды. За моей спиной раздается шумная возня, слышу приглушенные крики Джоша, зовущего меня по имени, но не могу перестать ковырять огромную дыру, похожую на кровоточащую рану, растущую внутри меня. Черная пустота, прикрытая ржавым металлом, которую выпускаю с каждым новым ударом, затягивает в свой плен, пока я бью с новой силой, разрывающей мою душу на осколки, представляя на месте груды железа головы тех, кто разрушил мою жизнь.

Наши дни

Гудение процессоров успокаивает нервы, в отличие от Джоша, я люблю эти монотонные звуки не меньше, чем младенцы обожают засыпать под белый шум. К своему тридцати одному году я уже испробовал десятки вещей, помогающих усмирить бурю, бушующую внутри. Поэтому, когда пара недотеп из числа новобранцев устраивают перепалку в коридоре, я лишь молча встаю, закрывая дверь в свой кабинет, чтобы вернуться к наблюдению за объектом, фиксируя последние перемещения, рассчитывая потом передать их группе захвата.

За дюйм до благословенного щелчка в замке в просвет между дверью и проемом влезает татуированная рука с полдюжиной кожаных браслетов, и я издаю вымученный стон.

– Собираетесь устроить спарринг, спуститесь на этаж ниже, пока я не выбил дерьмо из вас двоих прямо тут в коридоре, – ворчит Уэйд, бросая зрительные кинжалы в сторону своих подчиненных, те прекращают кричать друг на друга, не желая злить босса, и замирают, почти растворившись на фоне стены. – Работайте, придурки! – бросает он перед тем, как протиснуться в мой кабинет и с широкой идиотской улыбкой закрыть дверь изнутри.

– Я собирался поработать, – многозначительно указываю взглядом в сторону стола перед пятью мониторами, пока возвращаюсь на свое место.

– А я, как твой начальник, пришел с проверкой, – ухмыляется Уэйд, плюхаясь на свободный стул и закидывая ноги в тяжелых черных ботинках на мой стол. Он всегда так делает, чтобы дополнить свой расхлябанный рокерский образ, так не соответствующий должности.

Люди привыкли считать, что некто, стоящий во главе организации, кишащей высококлассными борцами с беззаконием, должен быть облачен в костюм-тройку, как Джош, или, на худой конец, в боевую форму, как большинство служащих. Так вот Уэйд плевал на их мнение с высоты городской ратуши, одеваясь как более молодая и опрятная версия Джонни Деппа и окрашивая волосы во всевозможные цвета, меняющиеся с завидной регулярностью. Проще поверить в то, что преступник здесь именно он.

Если бы кто-нибудь увидел нас вместе, он бы решил, что мы олицетворение праведника и грешника. В отличие от природы темноволосого и черноглазого Уэйда я – блондин с серыми глазами, в основном ношу простые рубашки и однотонные футболки с длинным рукавом, стрижку-британку[1], а еще по некоторым соображениям большую часть времени предпочитаю очки в квадратной оправе. Первое впечатление, которое я произвожу на окружающих, как правило, ни хрена не соответствует правде, но мне ни к чему переубеждать тех, кто делает выводы о человеке лишь на основе внешнего образа. Для всех в нынешнем составе бостонского филиала «Стикса» я не более чем взломщик, хакер[2], ищейка, торчащий за компьютером от рассвета до заката и предпочитающий уединение, когда обстоятельства позволяют. Лишь три человека в курсе того, какие отпечатки прошлое оставило на моей душе.

Теперь я вместе с Уэйдом и Джошем стою во главе организации наемных убийц, в числе которой люди, способные разыскать самых отъявленных ублюдков общества и филигранно закопать их глубоко под землю. Мы прячем от общества любые признаки своего существования. В отличие от дерьмово работающей полиции мы – тени, обволакивающие зло и заставляющие его исчезнуть, чтобы простые граждане могли спать спокойно.

– Слышал, ты набрал команду новобранцев, – говорит Уэйд, прерывая поток моих мыслей. Пока я регистрирую данные со спутника и перенаправляю их в отдел профайлеров, чтобы те могли использовать программу распознавания лиц и движений. – У меня есть отличная кандидату…

– Даже не начинай. – Оторвавшись от экрана, я смотрю на друга взглядом, отвергающим любые предложения. В основном потому, что уже знаю, что у него на уме. Погрешность моей работы в том, чтобы все знать наперед.

– Девчонка хороша, признай это. – Уэйд неотрывно наблюдает за моей реакцией, пока достает из кармана лакричную конфету, снимая обертку, и засовывает ее в рот. Еще до того, как я набираю в грудь воздуха, чтобы перечислить все «против», он считает нужным добавить: – В любом случае я уже нанял ее.

Мои руки, лежащие поверх модернизированной клавиатуры, сжимаются в кулаки, напряжение внутри растет. Я нечасто даю волю злости, особенно при зрителях и после стольких лет работы над собой, но с момента, как Наоми Рид появилась в моей жизни, я то и дело чувствую, как самоконтроль капля за каплей покидает мое тело. Это, по сути, не ново, и, прекрасно зная свои границы, я предпочитаю держаться подальше от пульсирующего азартом перебранки источника, нарушающего мое душевное равновесие.

Двадцатитрехлетняя маленькая выскочка, ростом чуть выше пятилетки, а весом едва ли доходящая до девяноста фунтов, несколько месяцев назад бесцеремонно вломилась в мою отлаженную систему и оставила треклятое вирусное сообщение, которое по сей день мелькает на обратной стороне моих век, когда я просто моргаю. Поэтому вместо того, чтобы сейчас сделать это, сняв очки и стиснув переносицу двумя пальцами, поглубже вдыхаю, прислушиваясь к гудению сервера и отворачиваясь обратно к монитору, всем видом показывая свое отношение к решению, принятому Уэйдом.

– Не интересно.

– Конечно. Просто к сведению, теперь она будет работать в соседнем кабинете.

Один, два, три, четыре…

Отсчитываю про себя.

Зачем вообще Джош притащил ее в «Стикс»? Ах, ну да, точно, потому что он до смерти влюблен в свою девушку Элси, чьей близкой подругой и является Наоми. Он бы прополз голышом по битому стеклу ради объекта своей одержимости, и когда на горизонте возникла угроза, а щуплая хулиганка с огромными серо-зелеными глазами помогла спасти жизнь Элси, все было решено. Теперь Наоми стала не просто частью компании, но и той погрешностью, что вечно путалась под ногами, сносила все к чертовой матери, как смертоносный компьютерный вирус, подрывала мой авторитет перед другими членами организации, взламывая мои коды и меняя их на свои ради спортивного интереса. А в качестве завершающего штриха вызывала у меня зуд, с мягкой хрипотцой произнося прозвище, которое для меня придумала.

Ботаник.

Чертов воспаленный мозг на повторе воспроизводит в уме звук ее голоса, и мой предательский член оживает, так и не научившись считывать мое раздражение по поводу этой женщины. Да, в вопросах, касающихся Наоми Рид, наши с ним мнения кардинально расходятся, и это еще одна причина для того, чтобы не видеть ее до конца своих дней.

Как бы противореча всему вышесказанному и обдуманному, стеклянная входная дверь резко распахивается, чуть не слетая с петель, и та, из-за кого я никак не могу собраться на протяжении нескольких недель, врывается в кабинет, как будто ей тут самое место.

– Уэйд, я везде тебя ищу, – запыхавшись, тараторит она, даже не глядя в мою сторону. – Кажется, есть зацепка по твоему байкеру.

Мой друг выпрямляется, на секунду переставая жевать конфету, его глаза вспыхивают озорным блеском, когда он резко вскакивает на ноги, стремительно покидая кабинет. Но вот мое раздражение никуда не девается, а лишь усиливается, ведь я искал хоть что-нибудь на этого парня гребаную вечность, а треклятая Наоми, кажется, сделала это, не успев выпить свой утренний смузи, или чем она там питается, чтобы выглядеть такой болезненно тощей.

– Сделай одолжение, – пересиливая себя, как можно вежливей произношу. – Больше никогда не заявляйся в мой кабинет без стука.

На секунду удивление вспыхивает в ее глазах, когда она оглядывается на прозрачную дверь, как бы говоря: «Ты же видел меня, чудак». Но вместо того, чтобы злобно оскалиться, как она обычно делает, Наоми натягивает на лицо милую улыбку и посылает в мою сторону воздушный поцелуй, прекрасно зная, что выиграла очередной раунд.

– И тебе доброе утро, Ботаник.

Затем поворачивается на пятках и выскальзывает в коридор, нарочно оставляя дверь открытой, пока я гадаю, как она провернула этот финт с информацией, изо всех сил пытаясь игнорировать вызванный ее появлением стояк.

Это будет чертовски долгий день.

Наоми

Доводилось ли вам когда-нибудь становиться слушателем монотонной мотивационной речи о том, как сам путь оказывается важнее цели? Если да, срочно забудьте эту чушь! Информационные мошенники пичкают народ байками о том, будто все, что за пределами финиша, в сущности, не имеет значения и куда главнее шаги, которые ты предпринимаешь, пока движешься вперед.

Похожий бред постоянно твердит один парень, что вместе с женой владеет цветочным магазином на углу. Впервые он выдал что-то такое, когда я по доброте душевной возилась с их системой безопасности, настраивая односторонний доступ. «Наслаждайся видом!» – тоном истинного знатока посоветовал Майк, провожая Сью влюбленным взглядом. А потом еще целый час разглагольствовал о вещах, которые мы не умеем ценить, пока не станет слишком поздно, пока его жена практически силой не запихнула его в соседнее помещение, виновато пожимая плечами. «Он, конечно, прав, но иногда слишком много болтает», – добавила она, протягивая мне сотню баксов. Уж не знаю, какое дерьмо выпало на их долю, только оно вряд ли сравнится с моим.

Деньги я так и не взяла, мы немножечко сдружились, и это показалось лишним. А слова Майкла выбросила в ближайшую урну, как только покинула магазин и направилась домой. Если я чему и научилась за годы скитания по приемным семьям и борьбы с предрассудками общества, так это знанию о том, что некоторые вещи так же отвратительны на вкус, как и на вид.

К примеру, чтобы попасть в святая святых организации под названием «Стикс», мне понадобилось унизиться до протирания коленей перед их нынешним директором Уэйдом Ройстоном. И это не то, о чем вы подумали. Просто, желая заполучить эту работу, я в буквальном смысле опустилась перед ним на колени и сложила руки в жесте мольбы, солгав, что это лишь потому, что я слишком пекусь о безопасности моей лучшей подруги. Что, конечно же, так, но я пришла сюда не только затем, чтобы прикрывать спину Элси.

Уэйд не только не съел приманку, но и, как я позже узнала от Элси, и так уже собирался нанять меня в штат. Видите? Путь мог быть гораздо приятней, просто дождись я его предложения, а результат все равно оказался один и тот же.

Поэтому, когда очередной умник, одетый в поло от «Ральфа Лорена», демонстративно машущий рукой со швейцарскими люксовыми часами, открывает рот, чтобы сморозить очередную немотивирующую глупость в самурайском стиле, я нажимаю на паузу и поднимаюсь со своего места. Пока несу тарелку с нетронутым завтраком в раковину, мозг прокручивает в голове варианты, как бы мне поскорее заполучить желаемое с наименьшими для себя потерями.

Примерно в середине мозгового штурма, ставшего ежедневной рутиной, перед глазами возникает бесстрастное лицо человека, который может создать проблемы. Линкольн Голдберг – дьявольски привлекательный высокочастотный радар, обойти который будет не так-то просто. Мне хватило мозгов тщательно изучить методы его работы в сети, но не хватило сдержанности, чтобы в первый же день совместной операции не выбесить его, приклеив мишень прямо себе на лоб. Теперь он ненавидит меня, и, несмотря на то что обычно он выбирает политику избегания, я точно знаю, что Линкольн наблюдает. Всегда.

Я редко восхищаюсь людьми, потому что в большинстве своем они идиоты и снобы, а хуже только комбинация этих двух изъянов. Линкольн же происходит из числа тех, кто обладает сильнейшей аллергией на показуху, и, если и делает что-то первоклассное, не кичится своими успехами, а просто выбирает новую задачу, продолжая улучшать свои результаты. И вот она я, просто ради забавы взломавшая его код перед группой начинающих хакеров, поменявшая значения на свои, тем самым заполучившая врага в лице лучшего взломщика «Стикса».

Браво, Наоми! Так держать!

Умный человек нашел бы минутку для извинений и залег на дно, но, видите ли, моя основная беда заключается в том, что я слишком рано усвоила урок выживания, гласящий, что даже в ситуации с минимальной опасностью нужно бить на опережение. Поэтому, стрессуя, я нападаю первой, а потом уже разбираюсь с последствиями.

Всегда плохими. Не всегда результативно.

За секунду до того, как мой мозг решает выбрать неверное направление, я опускаю тарелку в мойку, заливая смесь хлопьев и молока мощной струей воды. От этого движения ложка выпадает на дно раковины, издавая металлический лязг. Мое тело непроизвольно дергается, как от сильного удара, и вода разбрызгивается по босым ногам, переключая мою голову обратно в нынешнюю реальность. Закрыв кран, оставляю все как есть и спешу в спальню, чтобы переодеться и приготовиться к новому дню на новом рабочем месте.

Есть еще одно небольшое дельце перед тем, как покину свою съемную квартирку на юге Бостона. Возвращаюсь к компьютеру и взламываю аккаунт парня в «Ральфе Лорене», заменив его обучающий бред на видео двух спаривающихся барсуков. Польза от просмотра все равно примерно одинаковая. Гадкие комментарии и отписки сыплются незамедлительно, и я, довольно хмыкнув, закрываю ноутбук, направляясь к выходу. Если уж мне суждено довести свой план до конца, я так или иначе окажусь в аду, так стоит ли переживать из-за мелкого хулиганства в интернете.

Люди с моими навыками обычно проворачивают и не такое, но я предпочитаю воздерживаться от киберпреступлений или дерзких ограблений, не важно, что стоит на кону – крупненькая сумма или лакомая информация. Работать в «Стиксе» уже достаточный риск, и чтобы он был оправданным, я пообещала себе не высовываться и постараться слишком сильно не провоцировать Линкольна, как бы мои руки ни чесались надрать ему задницу.

Остановившись у зеркала перед входной дверью, поправляю короткие вьющиеся волосы русого оттенка и, сверкнув взглядом, воинственно смотрю в лицо отражению, мысленно уговаривая себя выйти за дверь. Это все еще дается сложнее, чем сидение дома в своей скорлупе, но ежедневное напоминание о том, что с каждым разом я все ближе к цели, – лучший стимул.

* * *

Элси сидит на столе в комнате отдыха офиса «Стикса», поедая лакричную конфету, которую, скорее всего, стащила из запасов Уэйда. Ее лицо на мгновение приобретает нездоровый оттенок, она морщится, а потом резко спрыгивает, наклоняясь над мусорной корзиной и выплевывая содержимое рта.

– Мерзость! Как он может есть это? Боже! – Выпрямляясь, она чистит язык о зубы и выбрасывает остатки конфеты, выхватывая бутылку с водой из моей руки, отпивая несколько глотков, абсолютно не заботясь, когда часть жидкости капает на ее сиреневый топ. – Ставлю себе задачу научиться готовить лакричные конфеты, которые не будут такими отвратительными на вкус.

Кулинарные навыки моей лучшей подруги с годами стали только круче, и в знак подтверждения мой теперь уже полный желудок отзывается коротким приступом щекотки. Обычно, приходя сюда, чтобы проведать своего жениха, Элси приносит по меньшей мере два лотка с кексами и различной другой выпечкой. Иногда у нее случаются эпизоды паники, в которые кухня в их с Джошем доме превращается в настоящий павильон для съемок кулинарных ток-шоу.

Оглядев принесенные угощения, я задаюсь вопросом, что же выбило Элси из колеи на этот раз.

– Как продвигается учеба?

– О, черт возьми, я думала, ты никогда не спросишь! – Карие глаза Элси вспыхивают, и она начинает жестикулировать руками, рассказывая о возможностях, открывшихся для нее в новом семестре. Помимо трехнедельной поездки в Южную Америку, ей посчастливилось вырваться на недельный отдых в компании Джоша, в котором они не вылезали из музеев и кровати.

Последний пункт путешествия мечты был лишним в этом рассказе, но я не жалуюсь, увлеченно слушая и радуясь за подругу. Она заслужила каждую унцию той всепоглощающей любви, в которой ежедневно купается. Мы познакомились, будучи одиночками в системе опеки, и вместе прошли через многое, так что знание того, что хотя бы одна из нас удостоилась компенсации за страдания, согревает изнутри.

– Ух ты! Что у нас тут сегодня?! – Уэйд бесцеремонно прерывает рассказ Элси, врываясь в комнату отдыха так, словно только и жил ради принесенной еды. Он хватает первый попавшийся кекс с подложки и целиком засасывает его в рот, издавая стон в потолок, картинно закатывая свои черные как смоль глаза. – Это лучшее, что случилось за день, Вайолет, спасибо, моя спасительница. – Чмокнув Элси в щеку, он пихает в рот еще одно угощение.

Забавно, что прозвище, которым Уэйд называет Элси, прижилось после времен, когда моей подруге приходилось скрываться под вымышленным именем. Она больше не поправляет Уэйда, потому что это стало их фишкой. Он относится к ней как к сестре, красит волосы во всевозможные цвета, заставляя Элси гадать, какой же оттенок он выбрал на этот раз, а она просто заполняет дыру в его душе, образовавшуюся после гибели его настоящей младшей сестры.

Джош входит следом, бросая в сторону друга испепеляющий взгляд, после чего приобнимает Элси, целуя ее в висок.

– На сегодня я здесь закончил, мы можем ехать домой. Привет, Наоми. – Сухо кивнув мне, Джош вновь переключает все внимание на свою невесту.

– Да, привет, Наоми! – Уэйд небрежно машет рукой, падая на диванчик. – Ты такая крохотная, что я почти тебя не заметил.

Ну да, я не слишком высокого роста и, может быть, немного меньше всех остальных в комнате, хотя сложно соревноваться с парнями, чей рост приравнивается к габаритам игроков сборной по баскетболу.

Я уже собираюсь ответить что-нибудь колкое в шутливой манере, когда кто-то прочищает горло, заставляя меня повернуть голову вправо и встретиться взглядом с пронзительными серыми глазами за прозрачными линзами очков.

– Что-то потерял, Ботаник? – Мой рот снова опережает меня по скорости. Но я ничего не могу с собой поделать, каждый раз теряя чувство сдержанности в его присутствии.

Вместо ответа Линкольн обходит комнату, явно намекая, что я заслонила проход к единственному пустующему здесь стулу, и утыкается в планшет, прихватив для себя один кекс. Я бы предпочла, чтобы он вступил в словесный поединок, потому что меня жутко раздражает его молчаливость на фоне остальных и эта вечная манера включаться в разговор только в случае крайней необходимости. Можете назвать меня задирой, но мои ладони буквально покалывает от того, как сильно хочется задеть его, вывести из равновесия, я нутром чувствую, что он лишь делает вид, что не заинтересован в том, что происходит вокруг.

Чтобы не выкинуть какую-нибудь глупость, беру со стола последнее угощение и откусываю здоровенный кусок, стараясь жевать медленно. Сахарное тесто тает на языке, и это превращает мой мозг в перегоревший жесткий диск, залитый водой, искрящийся и источающий облако дыма. Волны беспокойства уже подкатывают изнутри, пока мои глаза изучают пустое блюдо с остатками шоколадных крошек. Похоже, я забрала последний, никому ничего не оставив, вот глупая.

«Ты такая убогая! Хочешь быть как свинья, готовящаяся к забою? Мне противно на тебя смотреть!» Голос в моей голове становится на октаву выше, заглушая обычный разговор в комнате. Сладость во рту превращается в сухой картон.

– Нао, ты в порядке? – зовет Элси, и мой взгляд мечется по комнате, возвращаясь к пустой тарелке, горло сжимается, а кусок кекса застревает во рту, не могу ни проглотить, ни выплюнуть к черту.

– Что с тобой, куколка? Ты подавилась? Я мог бы сделать искусственное дыхание, – поигрывая бровями, шутит Уэйд.

«Поганая тварь! Жри! Жри его!» Другой голос, более писклявый, вторгается в сознание, и мой рот как по команде начинает механически пережевывать безвкусное месиво, наполняющее рот.

Из ниоткуда перед затуманенными глазами возникает стакан с водой, и я сосредотачиваю внимание на пальцах, обвивающих гладкое стекло с непоколебимой твердостью. Аккуратно подстриженные ногти и линии вен на тыльной стороне ладони, ведущие под рукав серой рубашки. Не желая смотреть на человека, протягивающего стакан, беру воду и, обхватив край дрожащими губами, делаю глоток, вместе с болью в горле запивая кекс и проглатывая его, чувствуя, как он встает комом в пищеводе вместо того, чтобы спуститься в переполненный желудок.

– Из-вините, – удается выдавить, пока вскакиваю со своего места и покидаю комнату отдыха.

В «Стиксе» почти нет сотрудников женского пола, поэтому туалет, к моему огромному облегчению, оказывается пуст. Бросаюсь в первую же кабинку, заперев дверь, и принимаюсь жадно хватать воздух ртом, успокаивая мысли. Но они так яростно наводняют голову, что у меня нет никаких шансов победить.

Тогда наклоняюсь над унитазом и делаю то, что иногда помогает заглушить поганые голоса в моей голове, – сую два пальца в рот, вызывая рвоту. Не нужно много времени, прежде чем несколько сильных спазмов выталкивают всю еду, съеденную за последний час. Сквозь слезящиеся глаза смотрю, как кусочки пищи кружатся в водовороте сточной воды и исчезают в канализации, опустошая мой разум.

Вытерев рот тыльной стороной ладони, выхожу из кабинки, чтобы умыть лицо, но останавливаюсь, заметив обеспокоенную Элси, стоящую перед зеркалом.

– Ты в порядке? – спрашивает она, делая осторожный шаг вперед и рассматривая меня с большей долей внимания, чем я хотела бы получить в этот конкретный момент. – Клянусь, я ничего такого в них не клала, может быть, чуть больше масла…

Вскидываю руку вверх, подходя к раковине и давая воде смыть следы моего унижения. Пока холодные струи освежают кожу, снижая кортизоловый урон, я стойко выдерживаю молчание. Потом ополаскиваю рот и наконец беру на себя смелость посмотреть в лицо подруге сквозь натертое до идеала зеркало.

– Твои кексы просто божественны, как и все, что производят эти прекрасные пальцы. – Я даже улыбаюсь для пущей убедительности, а потом выдаю самую большую в жизни ложь, которую репетировала годами. – Я в полном порядке, наверно, просто перенервничала. Ну, знаешь, все эти люди, новая работа. – Скривив губы, я пожимаю плечами и отбрасываю волосы с еще влажного лица. – Волноваться не о чем.

– Да уж, все это немного сбивает с толку, – мило улыбается Элси, весь ее вид говорит, что она ни капли не верит в мое вранье. – Но ты привыкнешь, ведь я буду рядом. Мы все здесь одна команда.

Чтобы чем-то занять руки, она начинает суетливо поправлять свои сиреневые волосы, встав ко мне боком, а я поворачиваюсь к зеркалу и снова смотрю в глаза человека, который день за днем разрушает меня изнутри, и так же, как и всегда, не могу найти в себе сил, чтобы противостоять этому.

Наоми

Щелк, щелк, щелк, щелк…

У меня в черепе уже должно быть проделано отверстие, учитывая то, с какой настойчивостью эти звуки проникают в голову. Я все еще сопротивляюсь острому желанию натянуть наушники полностью, потому что хочу быть в курсе происходящего на собрании. Но все, что касается моей незащищенной барабанной перепонки – лишь тихое гудение переносного ноутбука, короткие комментарии к докладу от лидера группы захвата и проклятое щелканье шариковой ручки.

Щелк, щелк, щелк…

Тяжело вздохнув, наконец поворачиваюсь к источнику шума, который, кажется, не замечает моего стремительно растущего негодования, и набираю в грудь немного воздуха, стараясь, чтобы мой тон не звучал слишком стервозно:

– Не мог бы ты перестать?

На долю секунды раздражающий звук прекращается, а потом он, как последний психопат, нажимает на кнопку еще один раз, завершая цикл открытия и закрытия пишущего стержня. Как финальный аккорд симфонии обсессивно-компульсивного расстройства[3].

Не глядя на меня, Линкольн сужает суровые серые глаза в ответ на замечание, после чего все так же, не говоря ни слова, откладывает ручку на стол, переключаясь на свой планшет. Зуб даю, он бы и дальше игнорировал мое существование, если бы я первой не заговорила. За то недолгое время, что я работаю в соседнем с ним кабинете, стало ясно, что Линкольн слишком избирателен в высказываниях и предпочитает переписку разговорам, он практически не выходит в течение всего дня и высоко ценит свое время, предпочитая использовать каждую секунду исключительно по делу. Почти как развернутое определение дотошности, что ни капли не помогает в моей миссии.

Так уж вышло, что в «Стиксе» несколько уровней доступа, и моя дружба с невестой одного из лидеров организации, увы, не стала ключом к получению повышенного статуса. Я, как прочие новички, барахтаюсь где-то внизу пищевой цепочки, тщетно пытаясь обойти защиту, установленную вокруг ограниченной ячейки базы данных. Мне поручают простые задания, связанные со взломом банковских счетов, сверкой протоколов распознавания лиц и прочей чепухой для чайников.

Все это, безусловно, мило, но за много миль от вершины моего настоящего потенциала. Глупая гордость, выросшая из чувства стыда и отчаяния, не позволяет просто пойти к Уэйду и попросить о помощи, хотя очередное унижение, возможно, сократило бы число попыток вырваться из цепких лап постыдного прошлого, о котором не знает даже Элси. Только я и мои демоны. Быть может, меня останавливает и то, что в какой-то момент прозябания в коконе безвыходности я пообещала, что больше не буду пресмыкаться, а сделаю то, чего мало кто ждет от такой хрупкой девушки, – спасу себя сама.

Поэтому я продолжаю высиживать на скучных совещаниях, в сотый раз изучая мироустройство «Стикса» и распорядок дня всех, кто имеет доступ к необходимым мне серверам, напоминая себе, что эти крохотные шаги тоже имеют вес. Я прошла слишком долгий путь, чтобы оказаться в этой точке, и отступать теперь просто бессмысленно и глупо. А еще у меня нет другого выхода, это мой последний шанс. Отмщение или смерть, ничего другого просто не осталось.

Уэйд, сидящий по другую сторону стола, достает из кармана свою фирменную лакричную палочку, и мой желудок сжимается от боли. Это не первый день, когда я пропускаю завтрак и обед, что в большинстве случаев вовсе не является проблемой, но что-то в том, с каким видом он ест эту гадость, всегда притягивает мое внимание. Не знаю, замечают ли остальные, но у меня почему-то складывается ощущение, что он даже не любит лакрицу, просто механически пережевывает ее, изредка теряя фокус и ехидный блеск во взгляде. В какой-то момент наблюдения меня осеняет – это вовсе не лакомство, а его якорь, то, что удерживает Уэйда в реальности, не давая фасаду рухнуть.

Сколько еще нас таких прямо сейчас в этой комнате притворяются нормальными?

Собрание продолжается, слайды на большом экране меняются, показывая разрушенный военный объект. Я снова концентрируюсь на экране компьютера, сопротивляясь желанию открыть одно из тех бесполезных видео в интернете, которые обычно смотрю, чтобы заглушить гул в черепе или отвлечься от скучной болтовни.

– Отлично, – наконец произносит Уэйд, лениво поднимаясь со своего места и похлопывая докладчика по плечу. – Линк, что у нас с тем парнем на нулевом этаже?

Несколько человек ерзают на своих местах, повисает тишина, мои руки гуляют по клавиатуре больше для вида, поэтому не сразу понимаю, что взгляд Линкольна направлен прямо на меня.

– Что? – спрашиваю, фиксируя легкий тик в его сжатой челюсти.

– Ты можешь идти, – коротко говорит он, явно намекая, что продолжение разговора не предназначено для моих ушей.

И если бы дело было в особой секретности, я без сопротивления отправилась бы к себе в кабинет или предприняла еще одну, скорее всего безрезультатную, попытку взломать его оставленный без присмотра компьютер. Но нулевой уровень, как я знаю, существует для того, чтобы ломать, допрашивать и пытать, что увеличивает мое желание взять предложение Линкольна и засунуть его ему в задницу.

– Могу я узнать почему? – с милой улыбкой спрашиваю, прекрасно зная, что его следующий ответ со стопроцентной вероятностью разозлит меня еще больше.

– Речь пойдет о вещах, которые не принято обсуждать на девичниках.

Мудак.

Понятия не имею, нарочно ли он добивается какой-то реакции или действительно настолько скудоумно прямолинеен, чтобы не заметить свою оплошность, но я не позволяю уголкам своих губ дрогнуть, когда все так же фальшиво приветливо говорю:

– О, да ладно тебе! Сексизм был в моде целое столетие назад, времена изменились.

– В прошлый раз тебя вырвало, насколько я помню, – поправляя очки, говорит Линкольн.

А я просто молчу, потому что придурок не знает, что настоящей причиной бунта в моем желудке стал чертов яблочный пирог, попавший на одну из фотографий с уликами против бывшего сенатора и его заместителя. Я бы с большим энтузиазмом лицезрела огромную дырку в черепе убитого и огромную кровавую лужу вокруг его поредевшей головы, но мой взгляд никак не мог отлепиться от тарелки на кофейном столике, она же и стала впоследствии спусковым крючком к моему крушению.

– Это потому, что я слишком долго смотрела на тебя, Ботаник. – На этих словах захлопываю ноутбук и спешу покинуть переговорную комнату под шквал оваций и недовольное бормотание Линкольна.

Попав в свой кабинет, я опускаюсь в кресло, давая злости вырваться на свободу.

– Только представь, он действительно во всеуслышание высказал это дерьмо про «женщинам тут не место». – Маргарет Гамильтон[4] молча улыбается со своего портрета, подпирая стопку кодов величиной с ее рост, написанных ею для космической программы «Аполлон». Я даже выбрала второе имя в честь этой удивительной женщины. Она – мой личный источник мотивации и веры в то, что женщины способны на большее, чем такие придурки, как Линкольн, привыкли считать.

И я это еще докажу.

* * *

– Нам снова придется немного ушить это, – задумчиво говорит портниха, закалывая английской булавкой немного материи. Ее брови сдвинуты так, что почти соединяются на переносице. – Вы как будто совсем ничего не едите, – шутит она, драпируя складки.

Прикусываю щеку изнутри, чтобы не высказать вслух, что мой дневной рацион не ее чертово дело. Эта женщина просто делает свою работу, и меньшее, что я могу сделать, – это спокойно стоять, игнорируя ее обеспокоенный взгляд, прожигающий мой бок и область выпирающих ребер.

Роскошный салон полон вечерних платьев всех фасонов и цветов, но для своей свадьбы Элси как одержимая перебирает только оттенки сиреневого, лавандового и всех, что хоть немного задевают диапазон ее цветовосприятия. Я ее единственная подружка невесты, поэтому было решено сделать оттенок моего платья бледнее на несколько тонов.

С семнадцати лет я ношу мешковатую одежду, которую в основном покупаю в мужском отделе Forever 21, это практично и удобно, а еще скрывает мое тело от назойливых взглядов по типу тех, которые закройщица все еще бросает в мою сторону, записывая изменения в свой блокнот. Цифры, конечно, разнятся, несмотря на то что с первой примерки прошло всего лишь два месяца, но я стараюсь не думать об этом как о чем-то значимом. Глядя на себя в шестифутовое зеркало, фиксирую то, чего не замечает даже сотрудница салона – полное безразличие. Сейчас для меня одежда – это просто куски ткани, сшитые в причудливые формы, в сущности, плевать, каким будет мое платье подружки невесты, главное, чтобы в конечном итоге Элси осталась довольна.

Сковывающее чувство крадется по конечностям, оставляя на теле невидимые укусы боли и вызывая желание сбежать, накинуть на себя что-нибудь, скрыться. Страх и тошнота перемешиваются в животе, пока очертания примерочной не мутнеют в зеркале, затягивая в пучину воспоминаний.

У каждого кошмара есть истоки…

Пятнадцать лет назад…

Мои ладони потеют, а тело покрывается мурашками всякий раз, как крутящаяся голова вентилятора поворачивается в мою сторону. Руки и ноги чешутся, покрытые искусственным загаром, накладные ресницы похожи на веера, колышущиеся с потоками воздуха.

– Стой спокойно! – Генриетта туже затягивает корсет, впивающийся мне в ребра, и ткань издает треск. – Чертова корова! Целых пятьдесят два фунта бесполезного мяса. – В отражении зеркала я вижу, как ее губы кривятся, а свисающая изо рта сигарета почти ломается пополам от того, с какой силой она стискивает челюсти.

Странно, ведь сама я довольна тем, как выгляжу, это мой первый в жизни настоящий макияж, с таким количеством блесток, что девочки в новой школе обзавидовались бы, если бы видели меня такой. В платье – точной уменьшенной копии того, что носила Белоснежка. Мои волосы от природы светлее, поэтому вчера мы целых четыре часа красили их в маленькой ванной, задыхаясь от едких паров, так что теперь они почти черные, и я похожа на сказочную красавицу. Красный ободок с маленьким бантом удерживает пышную прическу от распада, и злое фырканье Генриетты вовсе не портит мое представление о том, как должна выглядеть настоящая героиня сказки.

– Тебе лучше выиграть этот гребаный конкурс, иначе я посажу тебя на одну только воду, – шипит она, и злость, пропитывающая каждое слово, делает ее похожей на злую королеву, что была так помешана на красоте.

Но ее вид, состоящий из острых костей, угловатых черт лица и презрения в каждой клеточке, не пугает меня так, как перспектива снова остаться без еды. В прошлый раз это продлилось почти целую неделю, пока я не упала в обморок на уроке музыки и учитель не начал задавать вопросы.

– Пожалуйста, не надо, – со стоном выдавливаю, когда Генриетта делает очередной рывок корсета, завязывая у меня на талии плотный бант. – Я буду стараться…

– Заткнись и послушай! – Костлявые пальцы опекунши разворачивают мое восьмилетнее тело, вызывая головокружение и легкое чувство дезориентации. – Не смей открывать рот без повода, не смей переставать улыбаться и не смей облажаться! Я потратила уйму денег, чтобы ты вышла на эту сцену и покорила жюри! Ты помнишь свой танец?

Забыть такое сложно, ведь я по два часа занималась каждый день после школы, а потом доводила программу до совершенства по выходным, пока Генриетта не осталась довольна. Она говорит, что наличие мужчин в жюри – не что иное, как настоящее чудо и везение, поэтому моя задача произвести на них должное впечатление. Я понятия не имею, что это значит, но на кону стоят огромные деньги, корона величиной с трехъярусный торт и всего один кусочек настоящего торта, который я смогу съесть, если одержу победу.

– Да, – отвечаю, отклеив сухой язык от нёба. – Я все поняла. Я не подведу.

По выражению лица Генриетты не понятно, верит ли она в мою победу, но времени нет, поэтому в последний раз поправив свое бархатное платье, обтягивающее каждый впалый изгиб, она выталкивает меня в коридор, где уже толпятся организаторы и другие девочки.

– Номер пять, Наоми Эванс, Белоснежка! – кричит женщина с наушником, и кто-то хватает меня за руку, а потом тащит к сцене.

Блеск софитов слепит глаза, и я как по команде натягиваю на лицо широкую, отрепетированную до идеала улыбку, позируя на черной отметке в виде креста, сделанного из двух широких полосок скотча. Слышу восторженные вздохи в свой адрес, несколько камер щелкают, я не перестаю улыбаться, даже когда челюсть начинает сводить от напряжения, а к глазам подступают слезы.

Конкурс набирает обороты, мы читаем стихи и говорим о своих хобби, Генриетта снова заталкивает меня в гримерку, срывая красивое платье, которым я так и не успела насладиться, теперь на мне блестящий маленький купальник с изображением яблок, вышитых пайетками.

– Если провести по ним руками, они меняют цвет от желтого к красному, не забудь упомянуть об этом со сцены перед мужской частью жюри, – быстро говорит Генриетта, поправляя тоненькие бретельки.

Паника обжигает легкие, когда раздается знакомая музыка, а значит, мой номер следующий. Я не видела танцев других девочек, поэтому просто молю Господа, чтобы мой оказался лучше, даже если движения в нем кажутся мне слишком смелыми и взрослыми для восьмилетней девочки. Облака дыма выпархивают на сцену вместе с моим появлением, щебетание птиц в аудиоверсии кажется лишним, учитывая, что я уже не так похожа на Белоснежку, как хотела бы, а взгляды, пробивающиеся через яркие вспышки софитов, оставляют на голой коже липкие неприятные следы. Чувствую себя глупо.

Это последняя часть выступления, я должна постараться, если не хочу расстроить Генриетту и снова остаться без еды или, что еще хуже, – опять оказаться бездомной. Паника зарождается так же быстро, как прорастает бамбуковое дерево, высаженное в центре зала стеклянной галереи в ботаническом саду Бостона. Только вот его стебли регулярно подрезают, делая конструкцию меньше, а мои эмоции уже не удержать, они неожиданно выходят из-под контроля в самый разгар проигрыша, звучащего из больших колонок по краям сцены, и лысый мужчина в первом ряду меняет восхищенную улыбку на что-то, что мне не знакомо. Но от его пристального взгляда зрение еще больше расплывается, волнение достигает пика, и я теряю остатки контроля, падая в обморок.

Линкольн

Неделя была не из легких, и к пятнице я осознал, что не выдерживаю напряжения, скопившегося внутри; выходные не дали ничего, кроме головной боли от слишком долгого сна, поэтому в понедельник пришлось прибегнуть к необходимым мерам. Нечто сродни тикающей бомбе давным-давно образовалось где-то глубоко в моем теле, и с каждым днем оно будто выжидает неминуемого взрыва.

Тик-так, тик-так…

Частички души умирают не сразу, это происходит постепенно, поначалу даже ты сам не замечаешь гибели своей человечности. Она сгорает, гаснет, тлеет, пока однажды разрушение в слоях не становится слишком заметным для глаз окружающих, источая едкий дым, вызывая жжение и желание приоткрыть чертово окно, содрать с себя обугленную кожу.

Вспышка ярости, которую я испытал, будучи одиннадцатилетним ребенком, была только началом. Я до сих пор не знаю, было ли это следствием пережитого или тьма всегда сидела внутри, выжидая подходящего момента, но с того дня не было ни секунды, когда бы я не слышал в ушах звук, приближающий неизбежное.

Тик-так, тик-так…

Вместо того чтобы бороться с новыми для себя эмоциями, я просто поддался им. Наверно, причиной того стало мое искаженное чувство вины, хотя все вокруг твердили, что я всего лишь ребенок и ничего не смог бы сделать, даже если бы попытался. Психологи и наставники «Стикса», должно быть, вызубрили одну и ту же брошюру по сверхэффективной адаптации новичков, потому что как один повторяли, какой я молодец, что выжил. Они воспевали несуществующую храбрость нескольких спасенных детей так, словно это какое-то достижение – остаться в живых посреди резни и хаоса.

Но все они избегали правды, в то время как я отлично знал, кем являюсь – тощим очкариком, едва умеющим отжаться больше пяти раз и боящимся темноты. Жалким. Слабым. Вот что подпитывало мою ярость сильнее, чем все эти россказни, предназначенные для залечивания душевных ран. Мне не нужно было лекарство, я жаждал совсем другого.

Сегодня топор в моей руке не более чем инструмент для утренней тренировки, кожаная рукоятка соприкасается с ладонью, что ощущается даже правильней, чем порхание пальцев по клавиатуре в попытке превзойти мисс Маленькую Всезнайку. Мое дыхание ровное и спокойное, несмотря на тиканье счетчика в голове. Вдох, выдох, короткая пауза и бросок.

Дункан приподнимает одну слишком густую бровь, почесывая темную бороду кончиком большого пальца, его голубые глаза следят за полетом оружия с чем-то похожим на удивление. Топор врезается в деревянную, покрытую боевыми шрамами мишень, пробивая не только ее, но и стену, к которой она прикручена, в воздухе раздается приглушенный свист.

– Немного рановато для того, второго парня, – комментирует он, подходя ближе к стене, изучая трещину, раскалывающую мишень пополам. – Я думал, на прошлой тренировке ты выплеснул весь свой гнев… – задумчиво растягивает, смерив меня заинтересованным взглядом.

– В моем арсенале безграничный запас, – коротко говорю, игнорируя его рассуждения, пока подхожу к мишени и вырываю топор из стены. Кусок дерева скрипит и распадается надвое, ударяясь о пол, пока я иду на исходную.

На самом деле великан преуспел в своих наблюдениях, за эти годы он узнал меня лучше, чем кто-либо, может быть, даже чем я сам. И да, обычно ежедневные тренировки не начинаются на границе ночи с утром, я стараюсь поддерживать баланс, обходиться тонной работы вместо того, чтобы подкармливать зверя внутри никому не нужными выбросами ярости.

– Есть ли что-то, что заставило тебя поднять старика в такую рань и пожаловать сюда, круша мои снаряды? – ворчит Дункан, меняя старую деревяшку на новую, более прочную на вид.

– Может быть, – говорю, стараясь, чтобы мой тон не звучал слишком отчаянно. Видит бог, мне нужна чья-нибудь помощь, чтобы разобраться в своих слишком противоречивых чувствах. – И ты не старик, – резонно замечаю, окидывая взглядом семифутовую гору мышц, прикидывающуюся моей феей-крестной.

Уж не знаю почему, но с того дня, как, сломленный и дезориентированный, я вырвал топор из грозных лап Дункана в мерцающих вспышками огня доках Джорджии, он приклеился ко мне, словно один из тех дерьмовых ценников со скидкой, которые шлепают без разбора на все подряд, будь то подарочная коробка или книга в мягкой обложке. Как бы ты ни пытался содрать эту штуку, она либо остается на месте, либо отрывает вместе с собой все, к чему прилеплена, оставляя липкий след или, что еще хуже, дыру.

Какое-то время я уверял себя, что позволяю ему заботиться обо мне, потому что слишком слаб и безволен. На самом же деле история Дункана не сильно отличалась от моей: он был военным в отставке, когда бывшие враги пришли в его дом посреди ночи, выпустив четыре полных обоймы во всех, кто попался им на глаза, включая жену и двоих детей Дункана. Он сам был тяжело ранен, но выжил благодаря своей исполинской комплекции, боевым навыкам и какому-то гребаному чуду, но не смог спасти семью, чего так себе и не простил. Так что ему тоже был нужен человек, который бы понял весь диапазон внутренней боли, рожденной из потери близких. В период, когда я боролся с адом внутри, он был единственным, кто не пичкал меня напрасной психологической фигней, просто позволив горю омыть мои внутренности целиком, а потом научив заковывать его в доспехи.

Моя боль перевоплотилась в момент, когда Дункан без возражений позволил взять в руки оружие, и теперь я просто знал, что, может быть, это и его второй шанс на что-то большее, чем бесплотное существование в омуте вины и отчаяния.

– Не поделишься? – спрашивает Дункан, слишком быстро и комично отбегая в сторону. Он знает, что я не промахнусь, но все равно каждый раз делает это ради нелепой забавы.

Подкидывая топор в руке, рассчитываю новый угол броска, собираясь с силами, чтобы озвучить причину, по которой выдернул своего старшего друга из кровати практически до рассвета. Уже предчувствую, что мне не понравится его реакция, но другого выхода нет. И если внешне я спокоен, то внутри все снова бурлит, как только перед глазами встают эти хитрые серо-зеленые глаза, которые становятся почти синими всякий раз, как маленькая выскочка бросает мне вызов.

– Уэйд подкинул мне помеху, посадив в соседний кабинет новичка, – начинаю, не зная, как бы корректней сформулировать факт, который меня беспокоит. Дункан не говорит ни слова, поэтому продолжаю: – Она раздражающая, постоянно выставляет меня полным дураком перед моими людьми, придумала дурацкую кличку, а еще всякий раз, когда приходится подвозить ее к подруге, она переключает музыку в моей машине, а это практически святое…

– Она? – уточняет Дункан, и я уже вижу, как гадкая издевательская улыбка зарождается в уголках его губ, которые медленно ползут вверх.

– Это все, что ты услышал? – раздраженно говорю.

– Ну, из того, что ты сказал, я понял только, что она не на шутку взволновала тебя, сынок. Это пугает и сбивает с толку, не правда ли?

Теплое обращение, к которому Дункан иногда прибегает, сам того не осознавая, немного согревает мои остывшие кости, но вот его вопрос висит в воздухе так же, как топор, зажатый в моей руке. Я сотню раз спрашивал себя, что в ней такого, что я не могу игнорировать ее присутствие, даже если внешне остаюсь абсолютно спокойным, и ни разу не смог ответить. Она – типичная маленькая задира, как те карманные собачки, которые лают по поводу и без; большую часть времени Наоми клацает по клавиатуре, а в редкие перерывы сплетничает с Элси или хамит окружающим. Хамит мне, если быть конкретнее. И у нее какие-то разногласия с едой, потому что она то набрасывается на нее так, словно это последняя пища перед казнью, то лениво потягивает воду из пластиковых бутылок в течение всего вечера, пока другие успевают перебрать по два или три блюда, добив трапезу десертом.

И я солгу, если скажу, что меня не тревожит нездоровая худоба, которую она явно пытается скрыть мешковатой одеждой ее бойфренда. У нее вообще есть бойфренд?

Тик-так, тик-так…

Поток моих мыслей стремительно утекает, меняя русло, и то, как пальцы крепче сжимаются в кулак вокруг рукоятки топора, мне тоже ни капли не нравится. Но больше всего я раздосадован тем, что целых две минуты размышляю над словами Дункана вместо того, чтобы тренироваться.

– К черту это дерьмо! – говорю, замахиваясь и метая топор. Как и в первый раз, он попадает точно в цель, пробивая дерево. – Давай устроим спарринг!

Я разворачиваюсь и, сняв очки, иду к рингу, решив отбросить то, за чем пришел. Но Дункан не был бы собой, если бы не догнал меня, тихо посмеиваясь.

– Не кипятись, парень, я лишь пытаюсь сказать очевидное. Девушка нравится тебе, вот и все.

Застываю на месте посреди ринга.

– Ты нарочно злишь меня, великан?

Голубые глаза смягчаются в уголках, когда что-то отеческое мелькает в выражении его лица.

– И думать не смел. – Дункан театрально прикладывает большую ладонь к могучей груди. – Но будь я трижды проклят, ведь раньше, чтобы отвлечь тебя от этих сложных гудящих железок, приходилось вырубать электричество в здании, а теперь достаточно всего одной девушки. Ты встречался с другими женщинами, но это первый раз, когда я вижу интерес на твоем лице.

«Встречался» – слишком громкое слово для коротких отношений без обязательств, в основе которых был просто секс. Все эти истории с чувствами и чем-то серьезным обычно заканчиваются разбитыми сердцами, ночными звонками, полными слез, и проклятиями. Годами я наблюдал, как Джош изнывает по девушке близкого друга, умирает от ревности и теряет себя в ком-то другом, это дерьмо не для меня – слишком сложно, а еще это признак слабости, тогда как я поклялся больше никогда не становиться уязвимым.

Конечно, я не бесчувственный робот и защищаю своих близких ценой жизни, но на этом все.

– Она – просто заноза в моем боку, – говорю, хватая со стула в углу свежие бинты и обматывая костяшки пальцев, чтобы удары не оставили видимых следов на коже. Мне понадобится все, чтобы выбить из головы этот короткий бесполезный разговор. Я так и не получил ответов, поэтому остатки беспокойной энергии планирую выплеснуть в бою.

* * *

Почти три часа спустя весь потный и истощенный направляюсь в душевую комнату за спортзалом. Одолеть Дункана – все равно, что с разбегу прыгать на огромную гору в попытке сдвинуть ее с места. Но я меньше и быстрее, поэтому несколько точных и достаточно сильных ударов все же угодили в цель, заставив его кряхтеть от боли.

Ледяная вода помогает избитому телу немного прийти в норму, а капли, спадающие на кафельную плитку, почти схожи со звуками в моей голове.

Тик-так, тик-так…

Пока я принимаю душ, перебираю способы, которыми смогу занять Наоми, заставив ее сортировать файлы или копаться в банковских счетах, полных нагромождения цифр, тогда она не будет так часто мелькать перед глазами. Я завалю ее работой по самое горло…

Вид ее тонкой шеи в моих мыслях – совсем не тот образ, который нужен, но он все равно появляется, и мой член поднимается только от представления, как она сглатывает и мышцы под полупрозрачной кожей сокращаются.

Я смотрю вниз: «Ну, привет, приятель». В последнее время стояк слишком частое явление.

– Блядь, – не верю, что делаю это, потому что происходящее уж слишком близко к выводам Дункана, но прежде чем успеваю осмыслить все до конца, одна моя рука упирается в твердую стену, а вторая опускается к члену, сжимая его до боли. Пока я двигаю ладонью вверх и вниз, ругая себя и ту, что вызвала в моей голове эту мешанину из мыслей, ее образ все ярче вырисовывается за полузакрытыми веками.

И я не могу подавить стон.

Серые глаза в этом недостижимом мираже вспыхивают нефритовыми оттенками, зрачки разрастаются, приобретая темный ореол, затягивающий меня в воронку дурных решений. Позвоночник покалывает, и это верный знак, что не потребовалось даже гребаных пяти минут, чтобы прийти к разрядке, представляя только ее горло и глаза.

Удовольствие взрывается, выплескиваясь на холодную плитку, и доказательство моей небеспристрастности смывается в канализацию, оставляя после себя легкое облегчение, смешанное с разочарованием и новой злобой.

Закрываю краны, хватая полотенце с вешалки, слишком резким движением оборачивая его вокруг талии, пока возвращаюсь в смежную раздевалку за своей одеждой.

Что-то маленькое и мягкое врезается мне в грудь, заставляя резко остановиться. Воздух покидает легкие, когда опускаю глаза вниз, видя перед собой сгорбившуюся и красную, как помидор, Наоми. Ее ошарашенный, полный паники взгляд направлен на мою голую грудь, зрачки девушки расширены так же, как в моем недавнем видении, пока она изучает некоторые татуировки, сплошь покрывающие все части тела, обычно прикрытые одеждой. Она медленно облизывает губы, проводя по ним розовым язычком, и я снова чуть не стону, потому что, клянусь, мой член опять начинает оживать.

Я пока не уверен, как отношусь к вероятности того, что она могла слышать, как я только что дрочил на нее.

– Простите, я ничего не видела. – Наоми резко зажмуривает глаза, отворачиваясь от меня и еще больше сжимаясь в размерах. – И не слышала. Честное слово. Душ в моей квартире сломался, я просто пришла сюда, чтобы… Матерь Божья, что ты несешь, Наоми… Не важно. Простите! Я ничего не слышала, – как скороговорку повторяет она, а потом пулей вылетает из раздевалки, по пути подхватив свой рюкзак, и почти врезается в дверь.

Оставшись наедине с собой, прижимаюсь спиной к стене, задирая голову к потолку, не понимая, как результаты целого утра изнурительных тренировок и получения разрядки в душе безвозвратно сгинули при одном лишь ее коротком появлении.

Наоми

– Так что, ты просто сбежала? – спрашивает Элси, вырезая из вафельной бумаги фигурку античной статуи.

Это пробный вариант, и пока успехи, надо сказать, так себе. Элси хороша в кондитерском деле, но художник из нее отстойный. Понятия не имею, почему она все еще настаивает на том, чтобы собственноручно печь свой свадебный торт, когда у нее и так дел невпроворот.

– А что, по-твоему, я должна была сделать? Он выскочил на меня буквально из ниоткуда.

К счастью, подруга слишком увлечена своим занятием, чтобы заметить, как тон моего лица становится темнее, и я краснею в сотый раз за это утро. Одно воспоминание обо всех этих тугих мускулах, испещренных чернилами, заставляет мое тело воспламеняться. Мужчина целиком был слеплен как одно из богоподобных греческих изваяний, что неумело вырезает Элси, а темные узоры только подчеркивали эту мужественность. Во рту скапливается слюна, напоминая мне, как я молча уставилась на твердые грудные мышцы, боясь поднять глаза выше, чтобы не столкнуться взглядом с обладателем великолепного тела или, что еще страшнее, посмотреть туда, где линии тела сужались, исчезая под низко висящим полотенцем.

Господи Иисусе!

– Не воспользоваться таким шансом поглазеть – просто кощунство, – пожимая плечом, говорит она.

– Думаю, Джош бы не счел твою идею гениальной.

– Речь не обо мне, а о тебе. – Она на мгновение пускает в меня метафорическую раскаленную стрелу, сужая карие глаза, а потом возвращается к уродливой фигурке в своих руках. Творение, достойное трехлетнего ребенка, впервые попавшего в кружок оригами, отправляется в мусорное ведро. Элси берет новый лист съедобной бумаги, чтобы теперь поиздеваться над ним, и я обещаю себе настроить для нее рассылку от всех местных кондитерских. – Нет ничего плохого в том, чтобы просто смотреть. Хотя знаешь, я почти уверена, что ты могла бы зайти и дальше, а хороший секс сделал бы тебя немного более… общественно гибкой.

– Это такой новый эвфемизм для коммуникабельности? – Теперь моя очередь сузить глаза на нее.

– Не пойми меня неправильно, Нао, но ты слишком нервная. Весь этот скопившийся стресс давит на тебя так, что это отражается на окружающих, – мягким тоном произносит Элси, теперь уже сосредоточив взгляд на моем лице. – И ты выглядишь бледной. Как у тебя дела со сном? – Многозначительная пауза. – Едой?

Последнее слово Элси произносит с нажимом. Это не первая ее попытка поднять вопрос о моем питании, но я отмахиваюсь от нее как от людей, что суют прохожим листовки на оживленных улицах. Неинтересно.

– Я в порядке, спасибо за заботу о моей сексуальной жизни и режиме дня. И не говори ерунды, взгляни на это лицо, оно – почти эталон обаяния. – В подтверждение своих слов прикладываю тыльную сторону ладони к подбородку, хлопая ресницами.

– Уэйд бы поспорил.

Чертов Уэйд.

– О, да ладно тебе, ваши пижамные вечеринки уже выходят из-под контроля, если он превратился в шести с половиной футовую сплетницу. С чего бы ему вообще жаловаться, мы видимся только на некоторых рабочих собраниях и иногда в комнате отдыха, где он больше интересуется набиванием желудка, чем окружающими.

Серьезно, эти двое странным образом сблизились, и не то чтобы я ревновала свою лучшую подругу к ее новообретенному самопровозглашенному брату; просто это немного выводит из себя, когда последний человек, на чью благосклонность ты надеешься, принимает осуждающую позу. В следующий раз перережу тормоза на мотоцикле Уэйда. Мой онлайн-психолог говорил, что все эти акты протеста, формирующиеся в моем сознании, – следствие всего того дерьма, что я пережила, будучи марионеткой в приемных семьях. Поэтому, когда Элси смотрит на меня с укором, больше ничего не говоря, чтобы не наступить на хвост моему больному эго, я буквально разрываюсь на части.

– Ладно, в чем дело?

– На самом деле Уэйд полностью доволен твоей работой, но ему приходится несладко, учитывая, что… – говорит она, а я нарочито громко фыркаю вовсе не потому, что то, чем я занимаюсь в «Стиксе» на сегодняшний день, мало похоже на настоящую работу. Это скорее какая-то случайная последовательность маловажных задач, которыми обычно занимают того, кто путается под ногами. – Линк вовсе не выглядит довольным. Что бедный парень такого натворил, что ты вечно выпускаешь колючки, стоит ему появиться на горизонте?

Ну конечно, Линкольн Ботаник Голдберг, и на самом деле его второе имя Эллиот, но я все равно продолжаю использовать это прозвище при каждом удобном случае. Второй малоизвестный факт от того же онлайн-психолога – жертвы буллинга в редких случаях уподобляются своим истязателям, чтобы ощутить легкую форму контроля над ситуацией. Я не намеренно выбрала Линкольна объектом своих емких шуток, просто он единственный, кто настолько уравновешен и спокоен, что вероятность колебания его нервной системы без последствий почти что равна нулю. Я почти верю, что если побрызгать на его нервные окончания лимонным соком – он все равно ничего не почувствует.

– Он сексистский придурок, который считает, что если у меня есть пара сисек, то я не могу преуспеть в компании, полной мужчин.

– Это не так. Думаю, Линк делает все эти замечания из других убеждений, – мягко говорит Элси.

– Ну если он боится, что мои навыки круче его, то это просто смешно, учитывая, что я не разбираюсь в половине технических аспектов того, что он делает.

А еще не могу подойти достаточно близко, чтобы взломать его компьютер, оставшись вне подозрений. Думаю, он написал какой-то скрипт, который подает сигнал оповещения всякий раз, когда кто-то пытается влезть в его компьютер. Я уже получила червя[5] на свой защищенный планшет, так что его пришлось просто выкинуть. Как бы я ни била себя в грудь, пытаясь оторваться в гонке, навыки Линкольна превосходят мои по многим показателям, и это скорее восхищает, чем бесит.

– Джош не против, чтобы я иногда тусовалась в «Стиксе», но он также ни за что не подпустил бы меня к некоторым разговорам или данным, потому что слишком бережет от всех этих «убийственных» штучек. Ты можешь быть сколько угодно феминисткой, но психика порой слишком хрупка перед тем, что слышат наши уши или видят глаза. Особенно глаза, Нао. Бывают вещи, которые снятся тебе в кошмарах, и от них не сбежать, лично я предпочла бы и дальше оставаться в неведении.

Я тоже, но жизнь уже распорядилась по-другому.

– Ты же не думаешь, что Линкольн вышвыривает меня с важных заседаний, потому что печется о моем душевном равновесии?

– Я знаю его не так давно, но одно могу сказать точно: он не из тех, кто причиняет зло невинным. Будь с ним помягче. – Телефон Элси звенит от входящего сообщения, и все ее лицо за секунду преображается. – Мне нужно переодеться, сегодня у нас свидание. – Она встает и выбегает из комнаты, оставляя на столе ворох изрезанной вафельной бумаги. Я смотрю на него слишком долго, представляя, что это обрывки моей жизни, которая могла бы быть не такой пресной, если стереть из нее жажду мести.

* * *

Как далеко человек может зайти в своем стремлении получить желаемое? Я скажу вам, что границ не существует. Все эти рамки в головах тех, кто никогда не был настолько одержим своей идеей, чтобы пойти против совести. Мое представление о морали умерло вместе со мной прежней, зато родилось немало полезных качеств.

Умение подчищать за собой – один из лучших навыков, отточенных мною годами. На примере Элси я учла возможные погрешности и риски, убрав из переменной факторы, которые помогли Линкольну и Джошу разыскать ее, несмотря на мои попытки спрятать подругу от чужих глаз. Люди, которые верят в романтику, сказали бы, что это судьба, ведь в конце концов Элси обрела свое счастье, а я просто спишу на недоработку, которую улучшу, чтобы, когда мне придется уйти, никто не смог обнаружить мой след. Даже такой гений, как Линкольн.

Как раз в момент, когда эти мысли наводняют мою голову, он резко выворачивает из-за угла, глядя в свой планшет. Я не успеваю отскочить в сторону, поэтому по инерции врезаюсь в него на полной скорости, и мое тело от столкновения начинает падать назад, но крепкая рука появляется на пояснице, удерживая.

Это похоже на странное дежавю, почти как момент, когда я была застигнута врасплох тем полуголым парнем в душевой на нижнем этаже. Даже спустя почти неделю этот образ стоит перед глазами, словно отпечатался на самой сетчатке. Но дело не только во внешнем великолепии того, что я успела разглядеть, а в энергии, что окутала мое тело и напитала каждый крохотный атом в комнате. Сильная, неукротимая и смертоносная аура исходила от легиона римских воинов, изображенных на покрытой шрамами коже, все они в убийственных позах, заставляющих сжиматься от страха. Реалистичность татуировок настолько обескураживала, что, если бы не правила приличия, я бы наверняка осталась там на весь день, просто разглядывая детализированные изображения суровых лиц и доспехов. Удивительным было то, что вместо привычных копий и мечей некоторые из легионеров держали в руках скандинавские секиры, томагавки и различные другие топоры.

Вот когда я поняла, что больше всего возбудило мой разум в момент, когда моя грудь едва коснулась обнаженного влажного торса, – он настоящий Воин. Из числа тех, кто не моргнув глазом убивает самых отъявленных ублюдков, паразитирующих на слабостях общества. Мне не нужно было видеть его лицо или знать его имя, чтобы прийти к этому выводу, достаточно было взглянуть на его собственные доспехи, созданные из чернил.

Самая сломленная часть меня горько вздохнула, ведь за моей спиной никогда не было кого-то настолько же сильного, способного поставить на колени каждого, кто посмел причинить мне боль, а потом потребовать покаяния перед тем, как снести им головы. Если бы мне пришлось собирать армию, я бы хотела, чтобы этот Воин стал моим.

– Если ты закончила, то мне нужно быть в другом месте. – Низкий голос выдергивает меня из мысленного вакуума, возвращая в реальность. Я все еще ощущаю жар его большой ладони на моей пояснице и вопреки здравому смыслу не отстраняюсь сразу, встречая взгляд серых глаз с безрассудным мужеством.

– Дай угадаю! Там, куда женщинам вход воспрещен? – наблюдаю, как мускул на его челюсти дергается, а выступ на шее пульсирует, и у меня пересыхает во рту.

– Скорее там, где ты не врезаешься в меня при каждом удобном случае. Падать в мои объятия твое новое хобби?

– Мечтай, Ботаник! День, когда я прикоснусь к тебе по собственной воле, случится не раньше, чем Джош нарядится в розовый.

Мы оба знаем, что жених Элси одевается только в черный, поэтому сравнение ясно как день – этого никогда не случится.

– Должен ли я заметить, что ты делаешь это прямо сейчас? – насмешливо выгнув бровь, говорит Линкольн, и тут я понимаю, что прижата к нему гораздо сильнее, чем раньше, а мои руки стискивают его бицепсы, прикрытые рубашкой. Чувствую, что материал скрывает гораздо больше, чем с виду кажется.

Резко отхожу назад, разрывая связь.

– В следующий раз смотри, куда идешь! – говорю, не зная, на кого из нас двоих сержусь больше.

Ощущение, вызванное его руками на моем теле, все еще висит в воздухе как тяжелое грозовое облако, а редкая улыбка, расплывающаяся на губах Линкольна, только усугубляет ситуацию. Он молча изучает меня с интересом, как будто тоже не прочь играть в это словесное перетягивание каната, чего никогда ранее не делал, и это еще больше сбивает с толку.

– Что? – наконец спрашиваю, потому что мне действительно интересно, что творится у него в голове.

– Ты что-то вынюхиваешь здесь, Наоми, – внезапно говорит Линкольн, что заставляет меня забыть о причине спора и впасть в ступор. – Можешь притворяться для других, но я вижу тебя насквозь. – Он подходит ближе, наклоняясь к моему уху так, что горячее дыхание касается кожи, и я собираю все свои силы, чтобы не выдать ни грамма волнения, способного обличить меня. – Я докопаюсь до причины, по которой ты пришла в «Стикс», поэтому мой тебе совет, мисс Маленькая Всезнайка, – беги, пока у тебя есть такая возможность. Потому что, когда я приду за тобой, будет поздно.

Он отстраняется, не удостоив меня взглядом, и обходит, исчезая в конце коридора, а мое сердце, бьющееся где-то в горле, проваливается в желудок, резонируя по всему телу глухим стуком.

Две мысли одновременно крутятся в голове, перекрикивая одна другую: «Что это было, мать его? И как снова найти того Воина и заставить его встать на мою защиту?»

Наоми

Порой случается короткий момент помутнения, когда тебе кажется, что вот сейчас заиграет воодушевляющая мелодия в духе бродвейских историй о том, как простая девушка сумела выбраться из трущоб и обрела свое счастье. Ты ждешь, что кулисы распахнутся, выбегут танцоры в сверкающих нарядах и заставят зрителей забыть о том, насколько мир за пределами театра в действительности жесток и опасен. Но овации и радостное пение слышат лишь те, кто умеет сбегать из кошмаров в уютные маленькие места в своей голове, не предназначенные для посторонних.

Я так и не научилась…

Мои родители сгорели заживо, потому что кто-то из них забыл потушить газовую горелку в нашем крохотном домике в Роксбери. Зимы в Бостоне – настоящее наказание для тех, кто вовремя не платит по счетам, предпочитая спускать деньги на выпивку и запрещенные вещества. Кто бы мог подумать, что ночь, проведенная в больнице в плену лихорадки, вызванной обморожением после сна на холодном диване, станет моим благословением и карточкой по спасению от глупой смерти.

Я не плакала на похоронах, в основном потому, что мало что понимала, все еще не оправившись от болезни. Пара закрытых гробов с висящими на них черно-белыми портретами, перечеркнутыми траурной лентой, – весьма непонятная ассоциация для простого восьмилетнего ребенка. Понимание произошедшего ударило чуть позже, когда мисс Дженкинс из службы опеки усадила меня перед красиво одетой женщиной со светлыми чуть желтоватыми волосами.

– Это Генриетта Морган, – сказала она, пока я, сбиваясь про себя, пересчитывала количество стразов на блестящих туфлях незнакомки. – Она за тобой присмотрит.

Несколько подписей и одна слишком фальшивая улыбка, чтобы довериться тому, кого видишь впервые. Но уже тогда я знала, что выбора нет. Декорации подготовлены, дымовая машина шумит, пуская в глаза пелену, скрывающую от глаз часть происходящего, зрители занимают места, актеры выходят на сцену, и спектакль начинается. Никто и не подумает, что настоящее действие разворачивается за кулисами, где слезы не фальшивы и не выдавлены с помощью театральных техник, а колкие реплики не продиктованы сценарием. Вот где настоящая жизнь, болезненная и разрушительная, горькая и пустая.

Пятнадцать лет назад…

Первый удар не похож на пощечину, он служит одновременно бодрящим сигналом к пробуждению и предупреждением. Распахиваю глаза, не понимая, что происходит, но тут же ощущаю, как тонкие пальцы с острыми ногтями впиваются в предплечье, пока меня тянут в сидячее положение.

– Видите, с ней все в порядке, – щебечет Генриетта елейным голосом, который использует в ситуациях, когда нужно кого-то умаслить. – Просто переволновалась.

– Мы должны позвать врача на всякий случай, чтобы исключить сотрясение и другие увечья, – говорит другая женщина, ее тон более взволнованный и на сотню градусов теплее.

– Бросьте! – отмахивается опекунша, незаметно щипая меня в области локтя. – Ты ведь в порядке, милая? Это просто стресс, немного драмы – залог успеха настоящего дамского шоу.

Она смеется, а меня все еще немного подташнивает. Думаю, все-таки голодовка перед конкурсом была лишней, ноги все еще дрожат, когда поднимаюсь, кивая как болванчик.

– Со мной все хорошо, – хриплым голосом говорю, а потом, прочищая горло, добавляю чуть громче: – Раньше я не выступала на сцене.

Женщина приспускает полукруглые стекла очков и скептически осматривает меня, все еще одетую в купальник. Кто-то из ее помощников протягивает плед, и я так благодарна за возможность спрятаться под шерстяной колючей тканью, которая цепляется за пайетки.

– Хорошо, – наконец говорит организатор, кивая Генриетте. – Судьи примут решение и огласят его в течение часа, но, к сожалению, с учетом несостоявшегося финального выступления я не могу гарантировать призовое место.

То, каким сочувствием наполняется ее взгляд, гораздо больнее, чем осознание грядущих последствий моего провала. Короткий акт неподдельного участия обрывается, и женщина уходит, оставляя меня сгорать под пристальным взглядом Генриетты.

– Мы поговорим дома, – выплевывает она, направляясь в гримерную комнату, вытряхивая из пачки новую сигарету. Эта женщина курит только в двух случаях: когда выходит из спальни с мужчиной или когда злится, и я не знаю, какой из вариантов сейчас был бы лучше.

Я не решаюсь войти за ней следом, поэтому стою в коридоре, прислонившись к стене. Входная дверь в конце коридора открывается и закрывается, впуская с улицы воздух, пробирающий до костей, я сильнее закутываюсь в плед, пока воздух в коридоре становится все холоднее. Прямо как в ту ночь, когда умерли мама и папа. Дыхание больше не невидимое и приобретает очертания, клубясь в воздухе блеклым паром. Как скоро кто-нибудь заметит мое отсутствие, если прямо сейчас я рвану изо всех сил через те двери прямо на улицу?

– Почему ты стоишь здесь, малышка? – Отполированные ботинки с узорами из крокодила останавливаются всего в шаге от моих красных туфелек, взятых напрокат. Готова поспорить, что эта обувь не жмет ее обладателю так, как моя, врезающаяся в пальцы ног. – Где твоя мама?

Поднимаю взгляд, рассматривая лысого мужчину из жюри. Он улыбается неестественной белозубой улыбкой, изучая меня с особой тщательностью. Назовите это интуицией, но он мне не нравится; холод, ползущий по позвоночнику, не имеет ничего общего с остывшим коридором, это что-то другое, гораздо более зловещее и ледяное. Мои пальцы сжимаются на краях пледа.

– Она мне не…

Дверь в гримерную распахивается, и на пороге появляется Генриетта. Буквально за секунду выражение ее лица из злобного превращается в подобие ангельского.

– Мистер Фэллон, как прекрасно, что вы здесь. Умоляю простить нас за это неловкое недоразумение с обмороком, моя приемная дочь слишком эмоциональна на публике, – выпаливает она, а я смотрю и не верю, как низко может пасть женщина, голодная до мужского внимания. Она прекрасно знает, что этот обморок не был вызван волнением, но все равно продолжает играть заботливую мать, которой известно, что мучит ее ребенка. – Если бы вы только дали нам еще один шанс. – Говоря это, она проводит руками по телу, немного приспуская обтягивающее трикотажное платье, и ее декольте становится заметней.

Взгляд мужчины из жюри падает на ее грудь, и мне становится противно от одной мысли, что она приведет его в наш дом, а мне снова придется запереться в своей небольшой комнате, надев наушники, и смотреть глупые видео в интернете.

– Думаете, что вам есть что мне предложить, мисс? – немного безучастно спрашивает он, но смотрит почему-то на меня, а не на Генриетту. Единственная реакция, которая так и просится наружу, – это демонстрация отвращения в виде пары пальцев, засунутых в рот, но терпение Генриетты сегодня и так трещит по швам. Она тоже переводит взгляд в мою сторону, поджимая губы, – без слов понятно, что это команда исчезнуть. Поэтому просто отворачиваюсь, идя по коридору в сторону комнаты, предназначенной для перерыва.

Как будто вселенная еще больше насмехается надо мной, потому что здесь слишком душно от переизбытка семейственности. Одна из мам читает книгу про «Поллианну», и несколько девочек увлеченно слушают ее воздушный, как дуновение ветра, голос. Сама история настолько неземная, что я застываю в дверях и около десяти минут наблюдаю, как движутся улыбающиеся губы женщины. Время от времени все еще пробегая глазами по строкам, она протягивает руку с увесистыми кольцами, чтобы погладить по голове девочку, как две капли воды на нее похожую. Другая женщина переплетает пышную косу своей светловолосой дочери, обе они следят за сюжетом, обмениваясь взглядами через плечо девочки. Куда бы я ни взглянула, повсюду болезненные напоминания о том, чего я никогда не имела и вряд ли когда-нибудь получу.

Вязкое неприятное чувство убивает бабочек в моем животе, расползаясь по внутренностям, и внезапно мое появление в этой комнате кажется абсурдным и неправильным. Здесь не притворяются любящими, чтобы получить пособие по уходу за ребенком, и почему-то я почти уверена, что, если хоть одна из девочек сегодня проиграет, ее не ждет суровая расплата в виде еще одной пощечины.

Я так сильно злюсь, что почти собираюсь оставить чертов плед, который все еще держу как броню вокруг себя и своего отчаяния, и разорвать эту глупую книжку на мелкие кусочки, а потом швырнуть их на пол и топтать, топтать, топтать…

– Не стой там в дверях, милая! – окликает одна из женщин, и я почти вздрагиваю от внезапности ее слов. – Здесь есть местечко для тебя, и ты сможешь видеть картинки. – Она похлопывает ладонью по цветочному дивану рядом с собой, и я испускаю всхлип, не в силах сдержать злые слезы.

Почему мир вокруг такой беспросветно жестокий, что каждое проявление доброты в нем пугает и вызывает два таких разных желания – нападать или бежать, но никогда остаться и позволить себе принять что-то светлое. Может быть, потому, что как только заполучу это, оно сломает меня сильнее, чем родители-алкоголики и отчуждение, пришедшее после их смерти. Не зря говорят, что любовь сильнее всего, но они не добавляют главную истину, заложенную в основе этой силы, – шрамы, оставленные после исчезновения любви, всегда глубже и кровоточат дольше, чем те, что высечены на коже.

Поэтому я просто разворачиваюсь и бегу, глотая на ходу проливающиеся слезы, стирая их уголками пледа, который развевается как супергеройский плащ. Только я никакой не герой, не Белоснежка и не победительница конкурса штата, я просто девочка, брошенная на произвол судьбы в огромном взрослом мире, обреченная познать некоторые вещи гораздо раньше сверстников и, возможно, испорченная навсегда.

Наши дни

Сложив ноги по-турецки, я переключаюсь на режим ночного видения, наблюдая, как прожженные занавески колышутся над ее кроватью. На прикроватной тумбе едва различимы очертания пепельницы, на краю которой зажженная сигарета клубится дымом. Так банально и так знакомо. Не знаю, хочу ли я, чтобы ветер подул сильнее и разгорелся пожар, съедающий все, даже грехи и память. Она переворачивается на другой бок, и одеяло слетает с угловатых плеч, обнажая два коротких шрама от удара об угол кухонного островка. Мой рот кривится в улыбке.

За эти годы Генриетта превратилась в настоящий кусок дерьма, опустившись до уровня обычной шлюхи, о чем свидетельствует тучное мужское тело, наполовину свисающее с кровати. Веб-камера ее компьютера, через которую я могу видеть происходящее, установлена здесь для приватных разговоров с клиентами. Она давно скатывалась в эту яму, само падение было лишь вопросом времени, и когда меня забрали, предъявив ей обвинения в жестоком обращении спустя три года дешевого театра, жизнь Генриетты понеслась прямо в бездну.

Одним вечером я услышала, как она всерьез обсуждала с кем-то вопрос моего полового созревания, и когда прозвучала фраза про «возраст согласия», я чуть не поперхнулась диетической колой, облив футболку и стол, за которым сидела. К счастью, ситуация с Норой и ее подругами ускорила процесс вмешательства социальных служб, и мне не пришлось столкнуться с самой чудовищной стороной личности Генриетты.

Но это вовсе не значит, что я не приду за ней, когда закончу с остальными.

Переключив экран, я оставляю трансляцию с камеры в ее доме болтаться в углу монитора и снова открываю поле для ввода поискового запроса в даркнете. Вот уже несколько месяцев я безуспешно пытаюсь найти хоть какие-то зацепки, но все, что получаю, – старые файлы и фотографии, которые предпочла бы стереть из памяти.

Вот, пятнадцатилетняя, я стою, облаченная в небесно-голубое платье, расшитое бисером, мои волосы еще длинные и спадают на плечи мягкими волнами, и на моих губах играет одна из тех редких улыбок, которые не продиктованы ничьими наставлениями. Ким и Руми рядом со мной такие же красивые и смеющиеся над чем-то, что говорил фотограф. Но ему было не обязательно заставлять нас улыбаться, мы были так счастливы в своем неведении, верили, что настоящие ужасы позади.

Я изучаю лица тех, кто стоит позади нас, и подавляю желание распечатать фото, чтобы выжечь им глаза, всем семерым. Но это не потушит пожар у меня внутри и не сотрет воспоминания. Ничто не поможет, даже моя месть в конечном итоге рискует закончиться чувством опустошения, но я все равно сделаю то, что задумала, потому что в противном случае это будет съедать меня до конца дней.

Дверь в мой кабинет резко распахивается, и на пороге появляется высокая фигура с растрепанными светлыми волосами, красные глаза изучают меня меньше пары секунд.

– Что ты здесь делаешь?

Один нелепый вопрос оставляет меня застигнутой врасплох, в основном потому, что на моем языке вертится точно такой же, учитывая, что перевалило за полночь и в офисе уже не должно быть людей.

– Это мой кабинет, – говорю, выгибая бровь.

Линкольн делает шаг к моему столу, и холод пробегает по спине. Если брошусь стучать по клавиатуре, закрывая окна, он поймет, что я не просто так задержалась, но, если продолжу сидеть здесь, рано или поздно он увидит, над чем я в действительности «работаю».

Еще один шаг.

– Уже поздно.

– Ты такой наблюдательный.

– Рабочий день окончен, отправляйся домой, Наоми. Мне нужны продуктивные сотрудники, а не подобие зомби.

– Мило, что ты заботишься о своих кадрах, но я не стреляю в людей и не занимаюсь ничем важным, так что недосып никак не повлияет на мою способность раскладывать пасьянсы.

В основном за меня говорит обида, я знаю, что это с его подачи Уэйд не дает мне настоящих заданий.

– Пока что ты только и делаешь, что споришь как капризный ребенок, докажи, что достаточно взрослая для серьезной работы.

«Я могу показать тебе, как засунуть свое эго себе в задницу», – фраза, которую не говорю вслух.

Он облокачивается на стол, нависая над монитором, и мое сердце почти выпрыгивает из груди. Взгляд Линкольна пробегает по моей шее, останавливаясь на точке пульса, я пытаюсь дышать ровнее, скрывая свое волнение.

– Знаешь, думаю, ты прав, – щелкаю парой клавиш, блокируя экран, и пинаю системный блок, отключая питание. На нем стоит защита, так что это хоть и варварский способ сказать «до свидания», но вполне безопасный и самый быстрый. – Вот, я иду домой, смотри, – выдавливаю милую улыбку, пока собираю вещи, но меня так и подмывает спросить, какого черта он сам задержался до ночи. Насколько я знаю, обычно Линкольн уходит одним из первых.

– У тебя появилась машина?

– Ты же знаешь, что нет, а что? – почти безразлично отвечаю.

Мы выходим из кабинета, и он следует за мной к лифтам.

– Я отвезу тебя домой. Уже поздно. – Он первым нажимает на кнопку, и я не спорю на этот раз, потому что устала и валюсь с ног, а еще потому что разочарована несостоявшимися поисками, хоть и не ожидала, что сегодня они дадут результат. С каждым новым провалом я чувствую себя все более опустошенной и беспомощной, поэтому позволяю себе сдаться всего на один вечер. Мне нужен доступ ко всем ресурсам «Стикса», так что в кои-то веки я затыкаюсь, чтобы не злить Линкольна и обдумать варианты сближения с ним. – Забавно, – себе под нос произносит он, когда я молча иду по парковке к его машине.

– Что забавно?

– То, что ты не возражала целых пять минут.

Вместо ответа забираюсь внутрь, пристегивая ремень, хочется забраться под одеяло и расплакаться, а потом уснуть, пока не придет новый день и новый шанс все исправить. Линкольн садится следом, нажимая кнопку старта, и выруливает с парковки, включая свою музыку. Нафталиновые ритмы восьмидесятых льются из динамиков, раньше я бы переключила из вредности, но сегодня просто слушаю слова исполнителя, понемногу проникаясь. Проходит еще около десяти минут езды в странной атмосфере, я вижу, как он то открывает, то закрывает рот, явно желая что-то узнать, но все так же продолжает рулить, глядя на дорогу.

А потом резко сворачивает на обочину и бьет по тормозам.

– Какого хрена, ты думаешь, что делаешь? – почти рычит Линкольн, глядя на меня с примесью гнева и требовательной ноткой. Вот такой скоростной маневр по шкале от нуля до засранца.

– Я ничего не делаю, – говорю, защищаясь, на всякий случай прижимая свой рюкзак к груди.

– Не играй со мной, Наоми. Ты не споришь, не обзываешь меня и вообще ведешь себя не как обычно, засиживаешься допоздна, чего ты добиваешься?

Его ноздри раздуваются, пока он нависает над центральной панелью, разделяющей нас, это первый раз, когда я вижу его выбитым из колеи. Не могу сказать, что это мне не нравится, скорее наоборот, но я не ожидала, что мое бездействие окажет больше эффекта, чем борьба и придирки.

– Я просто хочу домой, вот и все. – У меня не осталось сил на борьбу и споры.

Выражение лица Линкольна сменяется с озлобленно-недоуменного на обеспокоенное, но это исчезает так же быстро, как возникла вся эта странная вспышка.

Он снова заводит мотор, и я обнимаю рюкзак – единственный доступный источник объятий. Может быть, мне завести щенка или кошку, чтобы, приходя домой, не чувствовать этого жуткого одиночества? Интересно, что сейчас делает Воин? Ушел ли он домой давным-давно или тоже остался в «Стиксе», чтобы побороть своих демонов? Он одинок или кто-то ждет его дома? Зеваю, размышляя о случайном незнакомце и почти проваливаясь в сон.

– Завтра ты получишь задание, – внезапно говорит Линкольн, и я перевожу взгляд на него, изучая суровый профиль. Он упрямо смотрит на дорогу, заезжая на мою улицу.

– Что заставило тебя передумать? – Мне действительно хочется знать, потому что ощущение маленькой победы неполноценно без понимания причины.

Машина останавливается, и Линкольн поворачивается ко мне лицом, наши глаза встречаются, он глубоко вздыхает.

– Доброй ночи, Наоми, – говорит он, и я разочарованно кричу в своей голове.

– Сладких снов, Ботаник. – Невинный протест, прежде чем покидаю уютный салон его машины под звуки рок-баллады, слова которой так и крутятся в голове, пока я не засыпаю в своей кровати, не пролив ни одной слезинки и впервые за годы не думая о людях, причинивших мне боль.

Линкольн

Мне нужно было уйти, как только я увидел свечение, манящее призывом сквозь жалюзи ее кабинета. Но, будучи боссом Наоми, я прекрасно знал, что большую часть ее работы можно было завершить еще к обеду. На котором она, кстати, так и не появилась. За весь день ни разу она не вышла, и я продолжал снова и снова спрашивать себя, почему мне не плевать.

Ответов, которые приходили, было много, и все они пугали меня до чертиков, а я уж было решил, что ничего в этой жизни не боюсь с тех пор, как научился отличать прошлое от настоящего, заперев свои страхи под замок. Но знание того, что Наоми, вероятно, не позаботилась о том, чтобы захватить с собой еду и прикончить ее в своем кабинете, почему-то тревожило мои внутренности. Я даже совершил величайшую в мире глупость, позвонив Элси и попросив ее принести что-нибудь съедобное, зная, что она не оставит без внимания подругу и первым делом завалит ее стол всякой выпечкой. Но Элси была занята со свадебным организатором, и я грязно выругался еще до того, как повесил трубку, чем заработал ее удивленный вздох. Решив отбросить это в сторону и оставить Наоми мариноваться со своими тараканами, которые зачем-то пытались переползти и в мою голову, я спустился в зал и там пару часов упражнялся на тренажерах. Потом вернулся к себе, захлопнув двери и опустив жалюзи, чтобы не возникало соблазна таращиться на соседнюю дверь, как какому-нибудь маньяку, ожидающему, когда его жертва выползет из укрытия.

Просто чтобы внести ясность – я не собирался ступать на неведомые земли, нарушая чьи-либо личные границы, но следующий порыв был еще менее объясним, чем все мои действия, так или иначе связанные с Наоми Рид. Я и не заметил, как мои пальцы стали набирать строчки из кодов, открывая удаленный доступ к ее компьютеру.

Первое, что появляется на экране, – широкоугольное изображение чьей-то спальни. Вид увеличен втрое, и не надо быть гением, чтобы понять – Наоми ведет наблюдение за спящей парой. Обнаженной парой. Другой на моем месте мог бы решить, что это часть извращенного фетиша или вроде того, но это было бы слишком даже для такой чокнутой девушки. Поэтому я сворачиваю окно, просматривая некоторые ее файлы, на ходу подбирая пароли к защищенным папкам, каждая из которых содержит видео, воспроизводящие по меньшей мере восемь локаций с той же женщиной, электронную таблицу с ее распорядком дня и бесчисленное множество фотографий.

Я уже знаю, что Наоми выросла в приемных семьях, как и Элси, возможно, потрепанная на вид блондинка с неаккуратным макияжем и в вульгарных платьях – ее биологическая мать, тогда это объясняет необузданный интерес Наоми. Но, не заметив внешнего сходства с аккуратными чертами лица и пепельно-русыми волосами своей подчиненной, я запускаю программу распознавания лиц и принимаюсь копать глубже, проваливаясь в кроличью нору.

Генриетта Морган – тридцатидевятилетняя бывшая модель, ныне нечто среднее между женщиной по вызову и безработной. В шестнадцать она заняла второе место на конкурсе «Мисс Алабама», после чего перебралась в Западную Вирджинию вместе с бабушкой и тетей, где продолжила посещать другие конкурсы красоты, пока не попала под подозрение в подтасовке и подкупе судей, за что вылетела из ассоциации. Несколько лет они жили втроем, пока бабушка не скончалась, оставив небольшое состояние, ставшее причиной раздора. Поделив скромные пожитки, родственницы разъехались, и Генриетта переехала в Массачусетс, попытавшись продолжить карьеру уже не юной конкурсантки.

Пролистывая файлы один за другим, не могу отделаться от гадкого ощущения грядущего пиздеца, но я должен знать, почему уже два часа кряду Наоми не закрывает это чертово окно камеры ночного видения, если только она действительно не извращенка. Понимание приходит, как только в поле моего зрения попадают снимки маленькой девочки, поразительно похожей на свою более взрослую версию. Далее идут пятнадцать страниц полицейского отчета о происшествии между учениками средней школы в Роксбери, с приложенными медицинскими файлами и подробностями осмотра, включая заключение психолога. Кирпичик за кирпичиком произошедшее выстраивается в один ряд с реальностью, и в моем горле образовывается сгусток незнакомой энергии, мешающей сглотнуть.

– Святое долбаное дерьмо, – произношу в тишине своего кабинета, потому что это единственное, что получается из себя выдавить, глядя на фрагменты жизни Наоми.

После инцидента Генриетта отказалась от девочки, выбросив ее как ненужный кусок зачерствевшего хлеба. Наоми больше не могла участвовать в конкурсах красоты, зарабатывая для своей опекунши деньги, а я мог только представить, какой ненужной и использованной она себя чувствовала после всего пережитого, когда так нуждалась в ком-то, кто должен был ее защитить и залечить любые раны, особенно душевные. Между нами не так уж много различий, остается лишь надеяться, что дальнейшая судьба была к ней благосклонна, чем за три года, проведенные с Генриеттой Морган и в окружении гиен.

Как по сигналу, курсор на экране Наоми шевелится, открывая новое окно, она шерстит даркнет и открывает старые статьи о некой семье Пэрриш – благотворителей и меценатов с собственным хедж-фондом. Такой контраст заставляет придвинуться ближе к монитору, и я изучаю новое фото с более взрослой версией девочки; она, заснятая на каком-то мероприятии, выглядит как настоящая красавица, широко улыбаясь в камеру и стоя с парой других детей. Шеренга из взрослых, разодетых, как голливудские звезды, выстроилась в ряд позади девочек, и на какой-то миг мне в глаза бросается выражение лица того, кто кажется лидером. Я уже видел такие глаза – холодные и безжалостные, почти мертвые, в сочетании с расчетливой улыбкой они делают его лицо дьявольским и даже пугающим.

Курсор начинает дрожать на месте, и это мало похоже на системный сбой, скорее на легкий тремор руки, лежащей на тачпаде. Я не даю себе времени, потому что хочу убедиться, что не ошибся, встаю и выхожу из кабинета, без стука распахивая дверь во владения Наоми. Ее глаза расширяются за секунду до момента, когда она берет свое лицо под контроль, и я вижу, как дрожит ее правая рука и подпрыгивает горло. Наоми до смерти напугана, может быть, зла, но не от моего появления, тогда я делаю шаг вперед, чтобы на всякий случай исключить этот вариант. Ее плечи напрягаются, а рука почти совершает резкий щелчок, чтобы свернуть окно, но в остальном она почти спокойна. Сомнений нет, она не хочет, чтобы я видел экран, но почему?

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю ее.

Задаю себе тот же вопрос, проклиная импульсивный порыв, заставивший вломиться без стука.

– Это мой кабинет, – говорит она, выгнув аккуратную бровь.

Я приближаюсь, снова улавливая тень страха на ее изможденном лице.

– Уже поздно.

– Ты такой наблюдательный.

– Рабочий день окончен, отправляйся домой, Наоми. Мне нужны продуктивные сотрудники, а не подобие зомби.

– Мило, что ты заботишься о своих кадрах, но я не стреляю в людей и не занимаюсь ничем важным, так что недосып никак не повлияет на мою способность раскладывать пасьянсы. – Обида в ее голосе и безжизненный тусклый взгляд заставляют мое нутро сжаться. Я – причина, по которой она до сих пор не допущена к особым заданиям, и это неоднократно вызывало разногласия между мной и Уэйдом. Но если он слепо доверяет ей, считайте его полным идиотом, я все еще придерживаюсь позиции наблюдателя.

И да, возможно, я немного зациклился на ней.

Вместо того чтобы признать вину, я веду себя как засранец.

– Пока что ты только и делаешь, что споришь, как капризный ребенок, докажи, что достаточно взрослая для серьезной работы.

Вот оно – тот блеск, что вспыхивает в ее глазах в моменты наших перепалок, возвращается, и я облегченно выдыхаю, усиливая игру, нависая над ее столом.

«Давай же, Наоми, борись со мной», – мысленно прошу, глядя, как пульс чуть быстрее бьется у основания ее тонкой шеи, пока она делает медленные глубокие вдохи, чтобы выровнять его.

– Знаешь, думаю, ты прав, – удивляет она, в два щелчка выключая компьютер, и я почти удерживаю себя от того, чтобы встряхнуть ее. Это не похоже на Наоми ни капельки. Она не спорит, не язвит и, мать его, подчиняется, вставая и начиная собирать свои вещи. – Вот, я иду домой, смотри.

Я не могу оставить это так, мне нужно узнать, что в последнем фото заставило ее потерять часть себя в моменте и стать такой замкнутой. Не помогает и то, что найденные мною отчеты заставляют видеть Наоми совсем в другом свете, и я бы предпочел никогда не знать всего этого, но память не так-то просто стереть одним лишь усилием воли.

– У тебя появилась машина? – Я знаю ответ, но все равно спрашиваю.

– Ты же знаешь, что нет, а что? – почти безразлично отвечает она, останавливаясь у лифта.

– Я отвезу тебя домой. Уже поздно. – Нажимаю на кнопку, чтобы занять руки, пока жду хоть какой-нибудь комментарий, но все, что она делает, – молча ждет, а потом заходит в кабинку, прислоняясь спиной к холодному металлу. Она выглядит такой маленькой в отражении в зеркале по сравнению со мной, смотрит в пол и, кажется, находится вообще где угодно, только не здесь. Никогда не думал, что скажу это, но меня бесит эта ее сторона, я хочу вернуть ту выскочку и занозу обратно. – Забавно, – говорю, идя следом за ней по парковке.

– Что забавно?

– То, что ты не возражала целых пять минут.

Она даже не закатывает глаза, открывая дверь и забираясь в салон, а мне хочется хлопнуть дверью в знак протеста. Какого хрена вообще происходит?

Я знаю, что может вызвать ее реакцию, поэтому включаю радио на частоту, которая чаще всего ей не нравится, но она откидывается на сиденье, вслушиваясь в слова исполнителя, и это последняя капля в переполненной чаше моего терпения.

Выкручиваю руль, паркуясь на обочине, а потом разворачиваюсь так, чтобы видеть все ее лицо.

– Какого хрена, ты думаешь, что делаешь? – Возможно, я перегибаю палку, и она просто вымоталась, но даже тогда ее поведение все равно странно. Может, она заболела, а я зря набрасываюсь с расспросами, как последний идиот?

– Я ничего не делаю.

Вот уж хрен!

– Не играй со мной, Наоми. Ты не споришь, не обзываешь меня и вообще ведешь себя не как обычно, засиживаешься допоздна, чего ты добиваешься?

– Я просто хочу домой, вот и все. – Ее голос дрожит, и у меня возникает новое желание притянуть ее к себе и просто обнять, потому что я вижу уязвимую часть ее души, которая нуждается в том, чтобы ее согрели. Но, скорее всего, после нелепых нападок и нашего обычного общения за пределами этого вечера я где-то в самом конце ее списка людей, которых она выбрала бы для утешения, если вообще в него попадаю.

Заведя мотор, я несколько минут обдумываю все, что узнал и увидел, а потом решаю, что единственный способ разгадать правду может быть только через сближение с ней. Напрасно я пытался держать ее подальше, это с самого начала было дурацкой затеей, но теперь возникла новая переменная, включающая в себя чудовищную часть ее прошлого и то, что все еще скрыто от меня.

– Завтра ты получишь задание. – Наоми в неверии смотрит на меня, словно пытаясь разгадать шараду, но ее нет, я действительно дам ей работу и буду следить тщательней.

– Что заставило тебя передумать? – спрашивает она, пока я смотрю в эти бесцветные глаза, разрываясь между тем, чтобы дать честный ответ и солгать. Выбираю второе, решив, что правда оттолкнет ее теперь, когда этот вариант неприемлем.

Машина останавливается, и я снова смотрю на нее, впитывая тень одиночества, которое, скорее всего, ждет ее дома. Так же как лжец узнает лжеца, потерянный человек сразу замечает другого такого же хаотично дрейфующего в пространстве. Это было ясно с первого дня ее появления в «Стиксе», а сегодня я лишь увидел несколько подтверждений своей теории, вот почему меня тянет узнать ее, даже когда рациональная часть мозга этому противится.

– Доброй ночи, Наоми, – говорю, прежде чем перегнусь через консоль и совершу какую-нибудь глупость вроде запоздалых объятий или, не дай бог, поцелуя.

– Сладких снов, Ботаник, – выпрыгивая из машины, бросает она, и я улыбаюсь, потому что это прозвище показывает, что еще не все потеряно. Уверен, это ее нестандартная, понятная только нам двоим благодарность за мое обещание.

Она даже не знает, что эта услуга не для нее, а для меня и моей более темной сущности, которой не понравилось видеть ее сломленной.

Наоми

Среди всех невест, которых я когда-либо видела, моя подруга бесспорный лидер, и я ни капельки не преувеличиваю. Видите ли, страсть к потоковым видео может завести в такие дебри, что ты и не заметишь, как окажешься смотрящей все сезоны шоу «Скажи платью “да”», просто пока передвигаешь мебель в гостиной или красишь ногти на ногах. Так что я с восхищением наблюдаю, как Уэйд ведет Элси по проходу, а Джош почти не дышит, стоя у алтаря. Без пяти минут миссис Холл облачена в струящееся платье цвета сирени, букет из которой держит в руках, и всю маленькую часовню наполняет тот же аромат.

В детстве я верила, что, если среди многочисленных крошечных цветов отыскать тот, что с пятью лепестками, а потом положить его в рот и загадать желание, проглотив целиком, это желание непременно исполнится. Надо ли говорить, что я была чемпионом по поеданию сирени, наблюдению за траекторией движения пауков и всему, что могло гарантировать стопроцентный результат привлечения удачи, по мнению маленькой меня. В нашем доме никогда не было свободно валяющихся монеток, чтобы бросать их в фонтан, но, будучи всего лишь девочкой, готовой на все, чтобы ее мечта сбылась, я бы проделала и это. Когда-то я верила в волшебство, и потребовались годы, чтобы осознать, как много лжи маскируют под звездную пыль.

Линкольн кладет руку на плечо друга в знак поддержки, и мой взгляд на одно затяжное мгновение падает на него. Иногда, злясь без особой причины, я почти забываю, как он красив и высок и как мне нравится цвет его аккуратно уложенных волос. Такой же оттенок я видела всего однажды, проезжая мимо живописной фермы в Остине. Там как раз собирали урожай пшеницы, и колосья играли на солнце, колышась под порывами ветра. Я смотрела на них через двойное стекло автобуса, представляя, как бегу через поле, а они хлещут меня по лицу, и я смеюсь, потому что удары похожи на щекотку, они не сравнимы с пощечинами, которые оставляла Генриетта. Кто знает, может быть, так и должна выглядеть реальная свобода.

Витая в облаках, я не заметила, как Элси оказалась перед женихом, демонстративно тряся букетом перед моим лицом. Тем самым букетом, который я, как примерная подружка невесты, должна была забрать, но вместо этого целую вечность пялилась на Линкольна как одержимая. Прекрасно, просто прекрасно.

Уэйд что-то шепчет Линкольну на ухо, и тот усмехается, глядя на меня и отмахиваясь от друга. Мне не привыкать к насмешкам, и скорее всего, шутка была безобидной, но противный злой червяк прогрызает дыру в моей голове. Прищуриваюсь, целясь воображаемыми лазерами в их глупые головы, и церемония начинается. Время от времени ловлю на себе взгляд серых глаз, но сразу же отвожу свой, чувствуя себя не в своей тарелке, одетая в бледно-лавандовое вечернее платье, облегающее тело. Ерзаю внутри собственной кожи и жалею, что не накинула на оголенные плечи какой-нибудь воздушный модный шарф. Губы Линкольна истончаются, когда его глаза улавливают мои движения, продиктованные нервозностью, и он опускает взгляд, слегка качая головой в неодобрении.

Что я не так сделала?

Раздаются радостные крики, и Джош впивается поцелуем в губы своей новоиспеченной жены. Не уверена, что они дослушали слова священника, и это заставляет меня рассмеяться, присоединяясь к радостным воплям толпы приглашенных гостей. В церкви немного шумно, смех и подбадривания вкупе со свистом не умолкают. Быть частью чего-то такого всеобъемлюще-прекрасного волнующе и не сравнимо ни с чем из того, что мне доводилось испытывать ранее. Частички счастья пары молодоженов, кажется, распространяются со скоростью света, оставляя свой след в виде улыбок и слез радости на лицах гостей. Маленькие мурашки покрывают мою кожу, заставляя крохотные волоски на руках встать дыбом, кто-то встает рядом.

– Ты замерзла, – говорит он, и мне не надо смотреть или даже слышать этот глубокий голос, чтобы понимать, что это Линкольн. Он смотрит на счастливую пару перед нами, а не на меня.

– С чего ты взял? – Я тоже избегаю смотреть на него.

Вместо ответа он стаскивает темно-серый пиджак и накидывает его на мои плечи легко, непринужденно, словно мы пара и это в порядке вещей. А потом просто уходит, я почти открываю рот, чтобы окликнуть его и спросить, какой бес в него вселился, но мои слова на полувдохе обрывает запах его одеколона, легкий и ненавязчивый, такой, словно его и нет. Но он совершенно точно присутствует в воздухе, попадая в мои ноздри, как дурманящий шлейф чего-то, что я уже никогда не смогу выкурить из своей головы, как и тот факт, что на самом деле мне понравился этот простой в своей бесцеремонной резкости архаичный заботливый жест.

* * *

Мой мочевой пузырь – самый никудышный компаньон на любых вечеринках, где слишком много народу, чтобы бегать в туалет по первому зову, но против собственного тела сражаться бессмысленно, поэтому вот уже во второй раз я нетерпеливо постукиваю ногой в коридоре, ведущем в уборные. Здесь играет приглушенная тихая музыка, как одна из тех заунывных мелодий, что Линкольн ставит в своей машине. Если не поработать над его музыкальным вкусом, однажды он заснет и врежется в какой-нибудь столб, хотя какое мне дело.

Переминаюсь с ноги на ногу в ожидании своей очереди, как раз когда в коридор входят двое парней. Оба выглядят взволнованными, почти готовыми описаться, что неудивительно, учитывая, где мы стоим.

– Не могу в это поверить, как думаешь, если я просто подойду и пожму ему руку, это будет слишком? – спрашивает высокий кудрявый брюнет в ярко-оранжевой рубашке.

Его коротко бритый приятель, широко распахнув глаза, выглядывает из-за угла туда, где видна часть танцпола и несколько столиков. Он напряжен не меньше, и мне становится интересно, о ком идет речь.

– Если мы найдем его и это случится, я не буду мыть руку неделю, а еще лучше отрежу ее и законсервирую в банке.

Борюсь с рвотным позывом, пытаясь представить себе, как чья-то рука покоится в мутном желтом формалине на рабочем столе фетишиста или около его кровати. Меня передергивает.

– Гадость, – вырывается вслух, прежде чем успеваю прикрыть рот, мысленно проклиная очередь, которая совсем не двигается.

– Простите, мисс, – виновато говорит первый. Он придвигается ближе, заставляя меня немного напрячься всем телом, а потом шепчет срывающимся от восторга голосом: – Вы ведь слышали о «Стиксе»?

Прежде чем я успеваю кивнуть, вмешивается его друг.

– Ты болван, Бобби. Нам влетит за то, что трепали языком. – Он хватает приятеля за локоть, оттаскивая назад. – Она не из наших, – добавляет чуть тише.

– Аналитик второго уровня доступа, – складываю руки на груди, а две пары глаз передо мной округляются.

– Серьезно? – выпаливают они хором. – Простите еще раз, мы из подгруппы Джоша. Это Джастин, а я Роберт, но вы можете звать меня Боб, – говорит обладатель вырвиглаз-наряда. – Нас пригласили для дополнительной охраны.

Осматриваю их на предмет оружия, но ничего не замечаю.

– Неплохо справляетесь, – комментирую с тем же скептицизмом, с которым минуту назад Джастин счел меня бесполезной. Оба парня хоть и крепкие на вид, но совсем не похожи на головорезов, что, по сути, идеально, ведь со стороны Элси есть несколько гражданских, которые вряд ли готовы к правде. Даже если бы вероятность опасности существовала, Джош и Уэйд смогли бы уделать с десяток человек каждый, просто болтая о погоде, а отец Элси, бывший полковник «Стикса», который прямо сейчас прячется где-то в тени, смог бы уложить еще семерых. Хотя кому вообще придет в голову нападать на одного из глав организации в день его свадьбы. – Я Наоми, но для вас просто Нао. Так чье рукопожатие настолько ценно, что ты готов пожертвовать конечностью? – спрашиваю Джастина, и его лицо снова озаряется обожанием.

– Ребята из наружной охраны сказали, что Рыцарь Смерти сегодня будет здесь.

На одну секунду кажется, что я говорю с полоумным.

– Эм-м, не хочу показаться невежливой, но это ведь не настоящее имя?

– Настоящее имя знают лишь избранные. Говорят, он – самый главный каратель во всем «Стиксе», на его счету более полутора тысяч убийств, – с благоговейным придыханием говорит Джастин. – Он легенда.

Очередь почти приблизилась к благословенному завершению этого странного разговора, но мой сарказм уже сменился легким интересом. Какова вероятность, что мой Воин окажется этим самым Рыцарем Смерти? Я не верю в простые совпадения, но на всякий случай хотела бы запастись любой информацией.

– И как выглядит этот ваш рыцарь?

– Никто не знает, по крайней мере из новичков, – разочарованно отвечает Боб.

– Маловато вводных для знакомства, – размышляю я, проникаясь сочувствием. Я знаю людей, которые могли бы помочь этим ребятам с поисками, но, разумеется, не говорю об этом, потому что не хочу стать тем, кто сплетничает. – Есть одна идея!

Хочется ударить себя по лбу чем-нибудь тяжелым за эту глупую инициативу. Но Джастин и Боб смотрят на меня, как пара потерявшихся дворняг, а я люблю собак и все, что с ними связано.

– Ладно, слушайте, – хватаю их под руки и вывожу из-за угла, вставая так, чтобы весь зал оказался как на ладони. – Один из вас прокричит его имя, и мы втроем посмотрим, кто из гостей обернется.

Первое мгновение парни смотрят на меня как на умалишенную, и ситуация становится почти забавной.

– Но мы не знаем имя, – напоминает Боб.

– Тогда кричи Рыцарь Смерти. – Пожимаю плечом, сдерживая смех, потому что уже слишком близка к тому, чтобы обмочиться.

– Это глупо, – скептически фыркает Джастин, в этом тандеме он однозначно уступает добродушному Бобу.

– Если у тебя есть другие предло…

– РЫЦАРЬ СМЕРТИ! – вопит Боб, обрывая мой едкий комментарий, и почти все в зале оборачиваются на крик.

Элси выглядит шокированной, Джош рядом с ней замер на полуслове, его взгляд суров и прожигает нашу троицу насквозь. Уэйд ухмыляется, но выглядит, как ястреб на охоте, рядом с ним другой парень из числа ближайших помощников, он тоже смотрит на нас с прищуром. Отец Элси отделился от группы людей, с которой вел непринужденную беседу, и сканирует помещение, словно тоже кого-то ищет. Его глаза останавливаются на белокуром затылке Линкольна, а потом переходят дальше, проверяя остальных. Лицо Линкольна бесстрастно, он смотрит прямо на меня, не моргая, почти роботизированно, и то, как сжаты его губы, уже становится почти каноном. Он медленно переводит взгляд влево от меня, потом вправо, туда, где я крепко удерживаю своих новых знакомых, светлые брови сводятся в хмурую линию, образуя складку на переносице, и почему-то этот взгляд обжигает даже на расстоянии нескольких ярдов.

Моя хватка ослабевает.

– Согласна, идея была не очень. Попробуйте другой способ, – похлопываю их по плечам, спеша в уборную под тихие ругательства.

Я опорожняю мочевой пузырь и мою руки, размышляя о своей выходке и словах Боба и Джастина, если среди присутствующих и был этот рыцарь, теперь он будет приглядывать за нами. А я буду приглядывать за всеми, отмечая странности в их поведении и вычеркивая кандидатов. Надо составить список, помимо того другого, что лежит в моем рюкзаке в потайном кармане.

Открываю дверь, выходя наружу, и сразу же замираю при виде Линкольна, небрежно прислонившегося к стене в коридоре. Делаю шаг, подходя ближе, стягивая пиджак, который по непонятной причине все еще ношу.

– Вот, держи. Большое тебе спасибо. – Благодарность вполне искренняя. Линкольн забирает пиджак, перекидывая его через плечо, и, как только я делаю шаг к выходу, загораживает единственный проход. Моя грудь почти упирается в его, хочется отступить, пока он не заметил, как соски напрягаются под платьем, чего я не делаю, с вызовом поднимая взгляд.

– Что это было за шоу? – спрашивает Линкольн. Наши лица разделяют всего несколько дюймов, но, как и в прошлый раз, я не испытываю и тени дискомфорта, скорее напротив.

– Какое шоу? – прикидываюсь дурочкой, потому что вопреки здравому смыслу хочу растянуть этот момент. Мимо нас протискиваются люди, продолжая выстраиваться в очередь, но мы продолжаем стоять.

– То, которое ты с дружками устроила пять минут назад.

– Ах, это шоу! Ну, парни решили, что здесь обитает какой-то легендарный киллер, которого мало кто видел, поэтому мы вроде как решили сымпровизировать.

Уголок рта Линкольна дергается.

– А ты сама что думаешь? – Его глаза блуждают по моему лицу в поисках ответов.

– Что, если он действительно существует, ему не мешало бы сменить прозвище, это звучит как что-то взятое из подростковой видеоигры.

Линкольн отступает, задирая голову, и разражается смехом, наверно, впервые за все время нашего знакомства, и это немного обескураживает, заставляя верить, что лед между нами потеплел на пару градусов.

– Так и есть, – все еще смеясь, говорит он, глядя на меня с чем-то похожим на вызов.

Одна мысль мелькает в голове, и я решаю пойти ва-банк:

– Ты его знаешь?

– Может быть. – Он разворачивается и начинает идти обратно в зал.

Конечно, он знает, он ведь один из глав «Стикса».

– Познакомишь нас?

Он резко останавливается, разворачиваясь и впиваясь в меня взглядом.

– Нет.

– Почему нет?

– Просто нет. – Он снова уходит, не понимая, как сильно мне нужен собственный киллер.

– Пожалуйста? – Мы подходим к бару, и Линкольн подзывает бармена жестом из пальцев, поднятых вверх. Тот немного занят, поэтому сдержанно кивает, обещая скоро подойти. Забираюсь на барный стул, что не очень-то просто в этом дурацком платье.

– Ты совсем не умеешь просить, – улыбаясь, говорит он, стоя ко мне вполоборота и прислонившись к стойке.

– Хочешь, чтобы я встала на колени? – возмущенно спрашиваю, пытаясь всем видом показать, что этого никогда не случится. Придурок окидывает меня плотоядным взглядом, проводя языком по нижней губе, и я чуть не проделываю то же самое.

С его губой, не со своей.

– Мой настоящий ответ тебе не понравится, поэтому вернемся к теме. Зачем тебе этот парень? – поигрывая пальцами по столешнице, произносит Линкольн. Стук похож на тиканье часов, я заметила, что он довольно часто проделывает нечто подобное, пытливые глаза скользят по моему лицу, выискивая там что-то.

– Я пишу эссе про наемных убийц, – выпаливаю первое, что приходит в голову.

– Назови реальную причину, Наоми, – давит Линкольн, без труда распознавая фальшь.

– Мой настоящий ответ тебе не понравится, – парирую, сглатывая горечь во рту. – Просто, пожалуйста, не будь козлом и передай, что я его ищу.

Спрыгнув со стула, ухожу, надеясь, что Линкольн выполнит мою просьбу. Он ничего не отвечает, не зовет меня, просто остается сидеть за баром, но я чувствую, как его взгляд буравит мою спину до самого выхода.

Линкольн

Полковник Каллум Роддс невозмутимо усаживается за стол, раскладывая принесенные папки, он ведет себя так, словно ему здесь самое место. И все бы ничего, если бы он не прикидывался погибшим несколько лет, заставляя нас и всех своих многочисленных врагов поверить в его фарс. Если бы не опасность, угрожающая его дочери Элси, он так бы и продолжил скрываться.

Роддс никогда мне не нравился, и я не испытывал ни капли благодарности за спасение. В отличие от Уэйда и Джоша, которых Роддс практически вырастил, я умел отличать зло от добра, а полковник прогнил до костей. С того первого дня в доках я чувствовал острую неприязнь к этому человеку, его методам и вообще ко всей организации, которую он создал. Роддс не оставил нам выбора вернуться к нормальной жизни, завербовав как своих будущих солдат, по-моему, это слишком бесчеловечно, даже при условии, что альтернатива – это приемная семья или какие-нибудь очень дальние родственники. Так что меня воспитали Дункан и жажда мести, и не могу сказать, что у них хорошо получилось.

Я слышал много историй, как осиротевшие дети прекрасно устраивались в новом доме, находили свое место в жизни и обзаводились друзьями. У меня тоже были друзья, но все они маршировали в другую сторону от счастливой беззаботной жизни, оттачивая боевые навыки и выбирая цели для устранения.

Свое первое убийство я совершил в шестнадцать, пока другие мои сверстники встречались с девчонками и решали, в какой колледж поступить. Ученую степень в Массачусетском технологическом я получал, уже будучи первоклассным наемником, и каждая новая капля крови приближала меня к потере всего человеческого, поэтому после бесконечных терзаний я решил остановиться, пока не зашел слишком далеко, чтобы вернуть себя. Я стер ту вторую личность и вместо орудия, несущего смерть и боль, стал руководить отделом аналитики. И, надо же, всего одна крохотная женщина разворошила осиное гнездо по нелепой случайности.

– Я хочу знать, почему на свадьбе моей дочери в присутствии гражданских трое ненормальных перебрасывались нелепыми предположениями о числе убийств, а потом во всеуслышание пытались найти киллера? – без приветственного вступления спрашивает Роддс, глядя на меня из-под густых бровей. Мне хочется встать, схватить его за затылок, а потом со всей силы ударить о стол за то, что назвал Наоми ненормальной. И я желаю высказать все, что накопилось за долгие годы его отсутствия в кресле главы «Стикса», но понимаю, что все это не решит моих внутренних противоречий с самим собой.

– Ты больше не главный здесь, не тебе задавать вопросы, – огрызаюсь.

Уэйд сидит вполоборота, закинув ноги на стол, и, не глядя ни на кого из нас, бросает теннисный мячик в стену перед собой. Тот отскакивает с глухим стуком и возвращается в татуированную ладонь, а потом снова и снова летит обратно, создавая симфонию ударов в моем мозгу.

Тик-так, тик-так…

В последнее время лишь одно помогает отвлечься – проверяю свой телефон в надежде получить сообщение, которого ожидаю с самого утра. Выходка Наоми на свадьбе Джоша и Элси взбудоражила не только Роддса и половину гостей. Поэтому, перебрав вчера в баре, я совершил самую опрометчивую в жизни глупость и теперь по капле терял рассудок, чувствуя себя чертовым школьником. Полковник ничего не отвечает на мой выпад, прекрасно зная, что облажался перед всеми нами, в особенности перед дочерью, которую бросил на произвол судьбы.

– На самом деле мне тоже интересно, как она узнала о тебе, Рыцарь Смерти, – обращается ко мне Уэйд. Он берет со стола длинную указку, изображая жест, которым короли обычно касаются своих верных подданных, пока те, преклоняя колено, принимают присягу. Придурок глумится, а я прикидываю все способы, которыми смогу затолкать указку ему в задницу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Выполняется на не слишком короткие пряди и отличается от других удлиненными прядями на затылке и темени и чуть короче на висках.

Вернуться

2

Англ. hacker, от to hack – обтесывать, делать зарубку; изначально человек, делающий что-либо при помощи топора.

Вернуться

3

Расстройство психики, при котором у человека непроизвольно возникают навязчивые мысли (обсессии), в ответ на которые он совершает некие повторяющиеся действия (компульсии).

Вернуться

4

Американский учный в сфере информатики, системный инженер НАСА.

Вернуться

5

Сетевой вирус.

Вернуться