Ами Д. Плат
Руины тигра – обитель феникса

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Плат А. Д., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Посвящается всем тем,

кто когда-нибудь думал,

что судьба предопределена

Пролог

Ветер срывает тёмно-бурые листья и кружит, кружит по всему саду. Те падают на влажную пахучую землю, образуя мягкий ковёр. Мне невыносимо сидеть за свитком с кисточкой и тушью и бессильно глядеть в окно. Пухлые, налитые облака бегут по лазурному небу – явно к вечеру пойдёт дождь, а сейчас короткий просвет, когда можно нагуляться. Я закусываю губу. Думаю, мама простит, если я ненадолго без спроса убегу наружу. Конечно, пожурит, но не всерьёз. Скажу в своё оправдание, будто не хотел гулять после ливня, чтобы не запачкаться.

Беру тёплую накидку от ветра и тихонько, никем не замеченный выбираюсь в сад. Со стороны озера доносятся крики уток. В саду собрали почти весь урожай, даже айву и самые поздние груши, лишь хурма стоит вся в рыжих солнечных шариках.

Мне нравится, как пахнет осень: влажно и терпко, преющим сеном и звериным мехом, кострищем со стороны кухни, где вялят фрукты на зиму. Огонь разжигают раз в несколько дней в глубокой яме, потом вокруг оставшихся углей на глиняных черепках раскладывают собранный урожай, в основном груши и яблоки, и закрывают большой крышкой. Мама сама руководит поваром и служанками. Ей нравится такая работа.

Хрустит сук, я оборачиваюсь на шум. Сердце дёргается в груди: вдруг это кабан или медведь случайно забрёл из леса? А я один и без оружия.

На дереве сидит девчонка – не старше меня, лет двенадцати. Солнце мелькает среди облаков, играет на её коже и на поспевающих рыжих плодах.

– Как ты забралась так высоко? – кричу я.

– С неба спустилась, дурачина, – отвечает она и смеётся.

Потом опасно поднимается на обе ноги, делает шаг по толстой ветке. Кажется, ей не подходит любая хурма, и она тянется к одному, особенно большому плоду. Я наблюдаю, как медленно рука сжимается на тонкой кожице, а нога соскальзывает и девочка летит вниз.

– Ай-ай-ай!

Я подбегаю и вижу, как пальцы впились в хурму, плод лопнул, и в руке осталось ярко-оранжевое склизкое месиво. Девочка поднимает на меня влажные чёрные глазки и улыбается.

– Всё-таки упала, – констатирует она и беззастенчиво задирает порванные полы своего нежно-морковного костюмчика.

Смотрю на белоснежную кожу и окровавленную коленку и невольно охаю.

– Сбегаю позову маму, – предлагаю я.

– Стой, мне страшно тут одной.

– Тогда давай руку, отведу домой. Нужно обработать рану. Ты с родителями приехала?

– А твоя мама добрая? – спрашивает девочка. – Она человек?

– Конечно, – отзываюсь я, её слова отчего-то меня задевают. Какой ещё может быть моя мама?

– Лучше помоги. – Она беспомощно протягивает ко мне ладошку, по которой размазана липкая и сладкая хурма. – Меня пчёлы покусают.

– Уже нет пчёл, осень.

– А что они делают?

– Спят, наверное.

Я хмурю брови, но принимаюсь счищать скользкую мякоть с её руки.

– Не надо лазать по деревьям, если не умеешь. Это не девчачье дело.

– Уверена, я лазаю лучше тебя.

– Ещё чего. У кого из нас коленка разбита?

Кровь так ярко алеет на белой коже среди тусклого осеннего пейзажа, что мне становится не по себе. Я громко сглатываю, и отчего-то глаза начинает щипать. Хочу что-то сказать, но слова застревают в горле вишнёвыми косточками. Что это за девочка? У нас ведь никогда не бывает гостей.

– Тогда достань мне другую хурму, – просит незнакомка.

Беспомощно оборачиваюсь к дому. Оттуда уже бежит мама, и полы ханьфу развеваются на ветру. Оно такое ярко-зелёное, когда всё вокруг пустеет и отцветает.

– Гу-эр![1] – кричит она.

Глава 1

Всё началось, когда исчезли драконы. Хорошенько поразмыслив и сопоставив факты, к такому заключению я пришёл в конце концов. И так же мне говорила она. Нет, это произошло не за один день – медленно, постепенно сгущалась тьма. Я понял, лишь когда стал значительно старше. Ни люди, ни более могущественные существа не подозревали, в чём дело. Разрушения пошли с мелких неурядиц и неурожаев. Веками императорская династия Страны Бесконечной Гармонии слабела. Землю раздирали войны, чужаки то и дело пытались её разделить, провинции враждовали друг с другом.

Наш народ оказался слабее степных кочевников. Даже отец – существо сухое и сдержанное – рассказывал о тех временах с неприязнью. Будь он обычным человеком, говорил бы с ужасом. Когда родился мой старший брат Ан, на востоке поднялась новая династия правителей. Поговаривали, им покровительствовали небожители. Однако не чувствовалось в тех людях необходимой силы, чтобы сплотить всю империю и вернуть былое могущество, – так считал отец.

Прошёл почти век. Отец взял в жёны другую смертную, копил богатства, строил замки. Тем временем его прогнозы насчёт восточного царства сбывались, поэтому он решил захватить судьбу жителей равнин, гор и степей в свои руки.

Он забрал старшего сына и ушёл на войну со своей армией, оставив нас с матерью в прекрасном месте. Я лишь смутно помнил суровое лицо отца и зловещие истории, которые он рассказывал мне в назидание. Я был малышом и просто жил свою маленькую незначительную жизнь, окружённый заботой и теплом, не понимая, что происходит.

Мать напитывала меня любовью, учила бережному отношению к окружающему миру, игре на музыкальных инструментах, стихосложению, чайной церемонии и рисованию. Если бы отец узнал – непременно пресёк бы эти занятия как неподобающие мальчику, с его точки зрения. Но, к нашему с матерью счастью, его тогда не интересовала жизнь младшего сына, которому не стать наследником. Судьба была ко мне благосклонна, и я надеялся прожить спокойно и счастливо в нашем далёком от мирской суеты небольшом замке.

И вот теперь я лежал с закрытыми глазами, вспоминая безмятежное детство и жалея себя. Боль пульсировала в ране на боку. Кровавые цветы распускались на пропитанной потом и страхом ткани под доспехом. Я закрыл руками лицо и упивался жалостью к себе, перебирая моменты прошлого от самых давних к самым последним.

Когда мать умерла, а я был уже достаточно взрослым, чтоб отец мог втянуть меня в свои военные кампании. Войска его продвигались к востоку, подчиняя и объединяя бедствующие территории. Отец не мог законно править людьми, не разгневав небожителей, поэтому искал ставленника – человеческую марионетку. Наверное, втайне надеялся посадить на императорский трон моего брата Ана, которому ещё предстояло заслужить славу и почёт среди народа, но и к другим претендентам присматривался.

Я не нужен был отцу совершенно, но почему-то, даже не дав отгоревать, он отправил меня обучаться военному делу на практике. Сперва мне вверили отряд, однако я ничего не знал ни о тактике, ни о боевых искусствах, лишь худо-бедно владел мечом да луком. Это стало неприятным открытием для отца. В гневе он был страшен, от его крика тряслись стены, а в лице проступали звериные черты. Были моменты, когда я всерьёз сомневался, что он не станет убивать родного, пусть и бестолкового, младшего сына.

Отец никогда не сдавался: вместо того чтобы отпустить меня, он назначил наставников и вверил ещё несколько отрядов на завоёванных, теперь спокойных северных территориях. Сам же с любимым – если, конечно, он умел любить – старшим сыном вернулся в гущу сражений, которые кипели на юге и востоке.

Но даже после месяцев обучения я оказался не готов, когда с севера напали дикари. Зима выдалась суровой, и кочевники голодали так же, как крестьяне на наших землях, а может, и сильнее. Дикие вишни и сливы цвели редкими ароматными цветками – не так, как в плодородные годы. Сильные ливни сбили нежные, не успевшие опылиться соцветия. Землю усыпали засыхающие стебельки, и уже по весне я видел, что голод продолжится.

Почти ещё ребёнок, я наивно воображал, что смогу убедить кочевые племена объединиться с нами, силой слова или красотою искусства переломить их привычный разрушительный уклад грабежей и разбоя. Встретившись с северными всадниками лицом к лицу, я растерялся. Их коренастые гнедые лошади перебирали копытами на краю едва зазеленевшего луга, а за моей спиной замер в ожидании приказа отряд. Я лично, без страха и сомнений, вышел вперёд, желая говорить с противниками, но не добрался и до середины луга, когда позади их строя словно бы зашевелилась почва: нечто огромное, как холм, вырастало из-под земли прямо на моих глазах.

Ужасный великан с фиолетово-красным лицом взревел, глядя на моё скромное войско, и взмахнул молотом. Вражеские всадники расступились. Чудовище бросилось на нас. Наставник, видя моё замешательство, перехватил командование.

Стыд сковал тело сильнее страха.

Солдаты ринулись вперёд, защищая меня, земли, лежащие за нашими спинами, и своих родных, что ждали дома. Я обнажил длинный меч, уговаривая себя, что смогу ударить хоть чудовище, хоть человека. Клянусь, я не помышлял о побеге, но жажда жить толкала назад. Кровавый туман перед глазами то и дело вспарывали блики на клинках, я слышал крики и чувствовал две горячие дорожки слёз на щеках. Я видел, как новые исполинские фигуры выступают из леса позади всадников, но отряд сражался доблестно, и я не сомневался, что мы одержим верх.

Крепче стиснув меч, я почувствовал, как покалывает в руках, мурашки прошли по лицу, по груди и ногам. Щёки пылали, я поднял оружие над головой и ринулся вперёд. Великаны ревели так, что закладывало уши. Всё слилось в неразличимую круговерть, и вдруг за спиной я ощутил движение.

Ослеплённые и оглушённые битвой, мы не заметили вовремя приближения нового противника. Я обернулся и увидел, как над нашим лагерем поднимался густой дым, а из чащи выступили отряды в знакомой мне лишь по рассказам форме Восточной империи.

Теперь я стоял ближе всех к врагам.

– Сзади! – закричал я.

Наставник услышал меня и искусно развернул часть отряда лицом к новой опасности, но даже мне было известно, что сражаться на два фронта – гиблое дело. Я не мог понять, откуда взялось войско империи. Они как будто действовали сообща с кочевниками, но кто способен с ними сговориться?

Я поднял меч и бросился в гущу битвы, шепча как заклинание: «Я не умру». Милостивые небожители, я не хотел умирать! Я любил свою прежнюю уютную жизнь с матерью, любил её сад, её музыку, её смех. Она мечтала о счастливой человеческой жизни для меня. Старшему брату предопределено стать преемником отца, но я-то считал себя свободным!

Вражеское войско разметало наши ряды. Мой небольшой отряд не ожидал такой спланированной и коварной атаки. Я бился изо всех сил, но видел, как солдаты замертво падают на землю. До меня донеслась команда наставника к отступлению. Последние уцелевшие ринусь врассыпную, я тоже попятился к лесу. Кличи восточного войска и северных кочевников смешались, враги погнали нас, как зверей: никого не собирались оставлять в живых.

О, как я жалел, что решил сражаться пешим! Ноги заплетались, из последних сил старался не упасть и мысленно обращался ко всем известным мне богам, которые могли бы меня спасти. Ветки царапали лицо и цепляли за длинные волосы. Не знаю, как я держался до этого, но теперь казалось, что страх вот-вот парализует меня и я упаду замертво.

Один из противников меня нагнал, холодное лезвие вспороло воздух над самой моей головой. Я увернулся и укрылся за деревом. Длинный тонкий меч взвизгнул, я развернулся и нанёс ответный удар. Кровь хлынула, я отшатнулся, будто прежде её не видел. Один на один убить человека так странно, что коленки подкашивались. Враг медленно оседал, и казалось, будто я сейчас увижу, как энергия ци покидает его тело, а из-за облаков спускается за ним небесный чиновник.

В чистом весеннем воздухе стоял лязг металла и запах крови.

Со стороны луга на меня неслись ещё двое, и некогда было раздумывать: тело само вспоминало все движения и хитрости, которым обучал наставник. Я наносил удары и вовремя уворачивался. Кажется, убил одного – я не мог сказать наверняка, ведь другой всё наступал и наступал, а я всё отражал и отражал его удары, словно небожители согласились меня защитить. Длинные мечи схлестнулись над нашими головами, и в этот момент враг выхватил короткий клинок и с рыком воткнул его мне в бок.

Острая боль, какой я не испытывал прежде, пронзила тело. Крик, подобный птичьему, вырвался из горла, но усилием воли я заставил себя не упасть на колени. Бой продолжался. Противник превосходил меня силой, он снова и снова наносил точные, жестокие удары. Словно из ниоткуда рядом возник мой наставник. Его грудь и плечи утыкали стрелы, он едва стоял на ногах, но взялся меня защитить. Его руки тяжело поднимались и опускались, казалось, учитель вот-вот выронит меч, и тем не менее сражался он невероятно искусно. Я пошатнулся и не удержался на ногах, чувствуя, как слёзы снова застилают глаза.

Наставник слишком ослаб и проигрывал. Враг торжествующе занёс над ним оба клинка – и тогда я с криком ринулся вперёд. В момент, когда лезвие пронзило сердце учителя, мой меч плавно скользнул между рёбер врага, не встретив преград, и мы трое рухнули наземь едва живой кучей. Но я понимал, что не могу лежать здесь на земле: восточное войско скоро примется прочёсывать лес.

Я прислушался и, пока не звучало рядом шагов, отполз от двух мёртвых тел. Бросил свой длинный меч, взял кинжал врага, оглянулся – никого – и быстро, насколько позволяла рана в боку, зашагал прочь.

Кривые ветви невысоких сосен обдирали лицо, то и дело норовя выколоть глаз. Толстый ковёр хвои под ногами заглушал шаги. Я надеялся, что меня не заметят. Сквозь латы проступала кровь, нужна была перевязка, но я не смел останавливаться. Постепенно дикий лес сменился плодовым садом. Я узнал могучие грушевые деревья. Здесь могли жить крестьяне, подчинявшиеся моему отцу. Они бы спрятали меня ненадолго.

Я продолжал идти, но не встретил ни одной живой души. Из последних сил достиг полуразрушенного каменного здания, забрался туда и тяжело сел, привалившись спиной к стене, а потом и вовсе сполз наземь. Сердце ныло от жалости к самому себе и предвкушения смерти.

Металлический привкус на языке, опухшие глаза, растрёпанные волосы, изорванная одежда – какой некрасивый финал для младшего сына Небесного Тигра. Было стыдно перед отцом и старшим братом, но одновременно спокойно: скоро я увижу мать, и, возможно, мы переродимся вместе. Я ведь так любил её. Её образ утешал и в смерти.

Не знаю, сколько я пролежал так. Солнце обходило меня полукругом. Вероятно, иногда я терял сознание, когда приходил в себя, думал: если найдут враги – стану лёгкой и жалкой добычей. А если не найдут свои до заката – замёрзну здесь. Ведь настоящая сочная весна на северные земли приходит поздно: пока ещё ночью лужи сковывает тонкий лёд, а воздух так свеж, что кажется, будто им можно напиться. Подумав о воде, я почувствовал, что раскалённый распухший язык прилип к нёбу и едва шевелится, будто полудохлая рыба. Небо окрасилось розовым, как цветки морозостойких магнолий, что распускались в нашем саду в это время года. Хотел бы я перед смертью ещё разок взглянуть на родной замок, где провёл большую часть жизни и был счастлив! Мама говорила: «Тебе суждено обрести покой. Я вижу мудрость в твоих глазах. Хоть ты совсем юн и не стремишься к покою – скорее к обратному, – добавляла она со смехом, – ты поймёшь, как это важно в старости: взглянуть на свою жизнь и знать, что обрёл мир».

Порыжевшее небо закрыла тень. Я с трудом разлепил глаза, чтобы в последний раз взглянуть на угасающее светило. Если уже видно звёзды, пусть они проводят меня в последний путь.

Но это был не конец: мне грозили новые муки. Надо мной свирепо возвышалась фигура воина, закованного в доспехи. Существо казалось настолько огромным и зловещим, что в глазах снова потемнело.

Я выругался сквозь зубы. В теле не осталось сил, но нельзя же просто так сдаться? Жалость к себе накрыла меня новой волной. Хотелось заплакать, но совершенно точно не хотелось умирать. И вдруг, будто отозвавшись на мольбы, в теле проснулся новый огонь. Тепло полилось от низа живота вверх по телу, по рукам, потом в ноги. Будто волшебная сила оживляла меня.

Враг, не торопясь нападать, рассматривал меня через прорези шлема, а я с трудом глядел на него в ответ. На традиционной защите головы была прилажена зловещая красная маска-личина. Он заметил, что я ещё жив, и замахнулся, собираясь раскроить мне череп. Навстречу удару взлетел короткий клинок в моей руке, секунду назад ещё оцепеневшей и вдруг ожившей. Лязг металла в тишине был столь оглушительным, что заложило уши. Противник отшатнулся, а я вскочил на ноги.

Сила внутри гудела и рвалась наружу, будто я стал вовсе не я. Испуганный этим ощущением, попятился назад – ведь я не наследник способностей Тигра, дара моего отца! Ничего такого во мне быть не могло. И всё же я чувствовал нечто похожее – иначе откуда бы ещё взяться этой энергии?

Враг быстро опомнился и снова напал. Я бился изо всех сил. То он наступал, то я. Клинки лязгали, сшибаясь, и сверкали в кровавом свете заката. Пот градом катился по шее и спине, кинжал казался всё тяжелее, дыхание сбилось. Но и враг тоже запыхался. Я слышал резкие сбивчивые выдохи и наносил удар за ударом, как будто моя собственная мощь только продолжала расти.

– Как вам удалось сговориться с кочевниками? Почему напали именно на наш отряд?! – Мой голос дрожал от гнева и напряжения.

Противник молчал. На себя я злился даже сильнее, чем на него, – отправиться малочисленным пешим отрядом прямиком в ловушку было глупо и безрассудно. Если я не погибну здесь, отец сам меня прикончит.

Мы замерли друг против друга с поднятыми мечами. Он снова ринулся в бой. Проснувшаяся внутри сила вела мои руки, и следующий удар опрокинул врага наземь. Шлем с необычной личиной слетел. Длинные чёрные волосы разметались по камням, на меня недоумённо глядели огромные тёмные глаза. Передо мной лежала девушка! Это было нетрудно понять: хоть мои собственные волосы были даже длиннее, но у мужчины не увидишь такие нежные, блестящие, будто от сиропа, губы, пухлые и румяные щёки, длинные ресницы, тонкую шею и маленькие ушки.

– Да кто ты такой?! – зашипела она.

– Это ты кто такая?

Она больше не казалась мне такой огромной, как прежде. Доспехи определённо делали её фигуру крупнее, но точёное нежное личико обескуражило меня. Она выгнулась в спине и подскочила на ноги, подхватив меч. Не успел я опомниться, как девушка снова наступала, а я мог лишь отбиваться.

– Зачем ты это делаешь? – не унимался я.

Но она, раздосадованная, видимо, своим всплеском эмоций, насупилась и молчала. Противница выглядела совсем молодо, но сражалась умело. Если бы не проснувшаяся внутри новая сила, мне ни за что не удалось бы выжить.

Я тоже нахмурился. Неведомо кто поддерживал меня своей ци – и, как бы мне ни пришлось за это расплачиваться потом, я не хотел проиграть. Если бы мне удалось узнать, что замышляли её люди и как им удалось объединиться с кочевниками, а потом преподнести эту информацию отцу, он, возможно, счёл бы меня не совсем бесполезным.

Последовала череда ударов, в которые я вложил всю новообретённую силу. Девушка ушла в защиту, но я подпрыгнул, крутанулся вокруг себя, и удар сбоку застал её врасплох. Она повалилась на землю.

– Признавайся, кто ты такая, иначе прикончу! – Я вложил в голос всю злость, на какую был способен.

Она ухмыльнулась почти беззлобно, беззаботно, будто кожа на её рёбрах не была распорота, а я не грозил смертью. В мои мысли закрались сомнения: уж не привиделась ли мне наша битва? Свободной рукой я схватился за пылающую щёку.

Да нет же, я – это я. Всё по-настоящему.

Но девушка не боялась меня.

– Ты демоница! – На моём лице отразился ужас.

Она расхохоталась.

– Уж кто бы говорил! – Её голос был звонок и резок.

– Ты сильно ранена, но не сдаёшься!

– А ты должен был сдохнуть ещё на поле! – Она вскочила как ни в чём не бывало.

– Ну уж прости, что я такой живучий!

– Мои шпионы ошиблись насчёт тебя! Но так даже интересней! – Она плотоядно улыбнулась, глаза сузились, а нос заострился, словно она была хищником, как мой отец.

Невольно в голову закралось подозрение: могла ли мне помогать отцовская сила? Мне всегда говорили, что лишь старший сын может её унаследовать. И то после смерти главы рода, а он почти неуязвим и стареет в десятки раз медленнее смертных. Мой брат тоже проживёт нечеловечески долгую жизнь, но вот я-то обычный. Что во мне особенного? Я не знал. Только сила внутри, вскипавшая и рвущаяся наружу, говорила, будто что-то всё-таки есть.

– Ты подсылаешь шпионов! Сговариваешься с нашими врагами! Строишь козни! Я прикончу тебя! – Из горла вырвался нечеловеческий рык, я взмахнул мечом, желая разрубить её надвое.

Глава 2

– Меня зовут Сяоху, – она обронила, словно невзначай, и взмахнула пушистыми ресницами, как бабочка крыльями. Мой меч со свистом взрезал воздух и замер над её головой.

Я вспомнил девочку, с которой играл в детстве: неожиданная гостья упала и ободрала коленку, а ресницы так же нежно трепетали, когда она пыталась не заплакать. Когда же это было? Точно не знаю. Кажется, появилась моя мама и принялась её успокаивать. Губы сложились трубочкой, она дула на рану, а кровь – наверное, виденная мной впервые – не давала отвести взгляда.

Мог ли я ранить девушку?

– Не двигайся, – рыкнул я. Не думал, что мой голос может звучать так грозно и хрипло. – И не дёргайся.

Я приставил клинок к её горлу – плотно, но так, чтобы не ранить. Свободной рукой принялся расстёгивать на ней доспехи. Ночь почти окутала нас. Девушка смотрела внимательно, не отводила глаз, не пугалась, не смущалась, словно была готова к любому исходу. А вот я покраснел, когда понял, на что это похоже. Сморщился от раздражения и только резче стал сдёргивать латы. Хотел оторвать рукава нижней рубахи, чтоб связать ей руки, но нашёл на поясе верёвку.

– Повернись! Даже не думай артачиться.

Я убрал меч, придавил коленом спину девушки, связал ей руки и рывком поднял на ноги. Украдкой поглядел на её мягкий профиль и щёку, похожую на медовую белую сливу.

– Пойдёшь со мной в лагерь. Там расскажешь всё о своих союзниках, – опомнился я.

– Надеешься подлизаться к папочке?

– Да что ты о нас знаешь?!

Как же злило её заносчивое спокойствие! Будто это я стоял перед ней связанный и безоружный. Способен ли я причинить боль женщине? Я ещё сам не знал ответа на этот вопрос, но одно было совершенно ясно: необходимо выяснить, кто стоит за нападением. Я не мог появиться перед отцом полностью поверженным, без ответов и оправданий.

– Несложно догадаться, что тебе нужна передышка, – насмешливо отозвалась она. – Поесть, поспать. Готова поспорить, ты не найдёшь дорогу назад в темноте.

– Даже в темноте я чувствую, как ты ухмыляешься, – недобро буркнул я, подталкивая её в спину, как мне казалось, в сторону лагеря. – Шагай молча.

Мы потихоньку спустились по склону холма. Ночь, глухая и безлунная, окутывала нас покрывалом шорохов и запахов. Откуда взялся здесь свежий и горький аромат хризантем? Они не цветут по весне. Неужели так пахнет кожа моей пленницы? Я вздрогнул от невольного желания прижаться к ней. Тепло её тела и запах осенних цветов разгоняли пробирающий мороз.

– Откуда ты взялась… Сяоху? – тяжело выдохнул я, не сумев сдержаться.

Слишком устал, чтоб быть грозным, да и живот уже протяжно выл от голода: в последний раз я ел на рассвете. Впереди что-то чернело, будто поле ни с того ни с сего обрывалось в бездну. Задумавшись, я споткнулся о корягу, упал, прокатился вниз по склону и замер на спине.

Пленница стояла спокойно, не пытаясь сбежать или освободить руки. Только её смеющиеся глаза говорили о том, что выгляжу я дурак дураком.

– Зачем ты напала на меня?

– Ты сам свалился.

– Не сейчас. – Мелкая россыпь звёздных бусин холодно мигала надо мной. – Раньше.

– Ты сбежал, я догнала.

– Ещё раньше. – Изо рта поднялось едва заметное облачко пара.

– Не скажу.

– И так понятно, что ты заодно с империей на востоке. – Я наконец сел и опёрся рукой на колено.

Она опустилась рядом.

– Тогда мог и не спрашивать.

– Настоящая заноза.

Похолодало. Ночь принесла другие ароматы, во влажной земле просыпалась новая жизнь. Я поморщился. Полученные днём раны ныли.

– А ты совсем не такой, каким представлялся…

Я нахмурился, но Сяоху продолжила не моргнув и глазом:

– У меня есть еда.

– Хочешь меня отравить? Или прирежешь во сне?

– Я могла бы тебя убить хоть сейчас, но нам обоим нужно остыть и подумать.

Она вынула из-за спины свободную руку и протянула мне смотанную верёвку. Сердце пропустило удар, я вскочил.

– Если хочешь, я пойду с тобой, Ван Гуан… – Она впервые назвала меня по имени, и звучало оно приманчиво. – Но сейчас нужно устроить привал.

Порыв промозглого ветра всколыхнул её чёрные волосы. Сяоху достала из рукава две паровые булочки, бледные, как полная луна, и протянула мне одну. Я осторожно откусил кусочек. Тесто расплылось на языке нежно и сладко.

Мы выбрали место посуше и сели напротив друг друга. От еды меня разморило, Сяоху больше не вызывала во мне ужаса, лишь любопытство. Она не убегала, и я, осмелев, предложил:

– Ложись, посторожу.

Сяоху кивнула и устроилась на пушистой земле, как на мягком топчане, по-детски подложив под щёку ладонь. Тонкое лицо сразу стало беззащитным, нежно-округлым, как у фарфоровой куколки. Она чуть не убила меня, её сообщники разгромили моё войско – и вот злодейка дремлет у моих ног как ни в чём не бывало, словно мы старые друзья. Сяоху не боялась меня ничуть, а вот мне стоило ожидать подвоха. Я разглядывал её, гадал, что ей снится, сам твёрдо решив, что не усну до утра.

Рассвет застал меня врасплох.

Я сонно продрал глаза. Вокруг колыхался молочно-белый туман. Вопреки ожиданиям, я не замёрз, словно укутанный чем-то невесомым и тёплым. Белёсая пелена покрывала всё вокруг, а в нескольких шагах от меня земля и вовсе обрывалась бледной, чуть голубоватой дымкой. У этой кромки присела Сяоху и, зачерпывая горстями матовую жидкость, срывающуюся непослушными каплями, умывалась, впитывала кожей бархат озера.

Я почувствовал, как сухо в горле, и нетвёрдо направился к ней. Меня мучила вина, что не смог совладать с собой и так беспечно уснул рядом с врагом. Но тем не менее Сяоху меня всё ещё не прикончила.

Вода была чистой, свежей, совсем ледяной – пальцы свело от холода. Зато она оживила рот и омертвевший язык, и я наконец сумел заговорить:

– Давно проснулась?

Глаза Сяоху сияли, словно гагаты, мокрые ресницы стали ещё чернее и длиннее. Она наблюдала за мной так внимательно, что я забыл все слова. В конце концов она сжалилась, отвела взгляд – я снова мог дышать. И понял, как безнадёжно пропал.

– Так ты знаешь дорогу к лагерю или нет? – насмешливо улыбнулась девушка.

Пришлось идти вдоль берега в надежде отыскать чей-нибудь дом. Туман рассеивался, обнажая сверкающую гладь озера. Мы увидели маленький причал с привязанной лодчонкой. Деревянные сваи украшала паутина, вся в жемчужинах росы. Вдалеке над горой поднимался дымок.

Если бы не этот живой сигнал, мы бы ни за что не нашли дом, утопленный в склоне горы. Яодун[2] состоял из квадратного двора-ямы и нескольких подземных комнат. Мы с Сяоху прошли подземным коридором, в конце которого нас встретила робкая весенняя зелень и лиловый ковёр крокусов. Рядом с цветами стояла на коленях женщина. Заметив нас, она поднялась. Ханьфу цвета нежной фисташковой мякоти, слишком тонкий для морозного утра, был небрежно запахнут, в вороте выпирали ключицы. Подчёркивая худобу, кожу украшали узоры: размашистые мазки краски от толстой кисти маоби и тонкие линии от гуйби[3].

– Куда путь держите? – спросила хозяйка, пока я бесстыдно любовался орнаментом. Она улыбалась.

– Меня зовут Сяоху, а это сюнди[4], – отозвалась моя удивительная попутчица. – Мы заблудились и проголодались. Нам бы выбраться к ближайшему городу.

– Можете позавтракать у меня и отдохнуть. – Хозяйка махнула рукой в широком рукаве, как вьюрок-зеленушка крылом, и быстро упорхнула в дом.

Мы вошли в кухню. В маленькой комнате пахло густым свиным бульоном и ямсом. Запах был застарелый, въевшийся в пористые стены, вдоль которых шатким нагромождением стояли корзины с желудями, каштанами и грецкими орехами. Из-под потолка сизыми головешками глядели связки вяленой хурмы. Единственный белый мешок ярким пятном присел враскоряку в углу.

На огне кипела каша из местного проса. Хозяйка подняла крышку, облачко пара вырвалось наружу и сразу растаяло в нагретом воздухе. В чан посыпались финики унаби и кругляши сушёного яблока. Землистый аромат пшённой каши смешался с тёплым осенним запахом распаренных сухофруктов.

– Можете расположиться здесь, – кивнула хозяйка, и мы с Сяоху опустились на топчан, набитый соломой.

Женщина сняла с огня чугунок и поставила другой, поплоше. Мне всё хотелось спросить её имя, но Сяоху больше не проронила ни звука, и я не смел заговорить первым. Напряжение между женщинами явно нарастало, но я ничего не понимал.

– Подойди нарежь, – велела хозяйка.

Стол заменяла мраморная плита, холодная и гладкая, – неизвестно, какими силами её сюда затащили. Я взял здоровый тесак и принялся нарезать стебли сахарного тростника короткими кусочками, руки тут же стали липкие и сладкие от сока. Женщина приблизилась сзади, провела ладонью по моему предплечью, я затылком чувствовал, как её взгляд ощупывает меня.

– Он невкусный, – без тени эмоций заметила Сяоху.

– Смотря как приготовить, – отозвалась хозяйка и бросила нарезанный тростник в раскалённый чугунок.

Резко и сладко запахло наслаждением: жжёным сахаром и терпкими травянистыми волокнами. Чтобы сделать карамель, женщина энергично помешала в жаровне деревянной лопаткой, облизала паутинно-тонкие пальчики и подмигнула. Сяоху молча вышла.

Хозяйка сняла посудину с огня, часть загустевшего сиропа вылила прямо на гладкую столешницу, а остальное оставила остывать так, разровняла лопаткой и отошла к корзинам. Набрав горсть орехов, она ссыпала их мне в руку, а потом на самом большом показала, как колоть скорлупки и украшать будущие леденцы.

Мы стояли бок о бок. Она разравнивала густую сладкую массу и разделяла на маленькие квадратные кусочки, а я сыпал на каждый орешки и слегка вдавливал. Потом она вдруг привстала на носочки и коснулась губами моей шеи. Я вздрогнул. Стало нестерпимо душно.

– Не надо, – хрипло вырвалось у меня.

– Позови сестрицу, каша готова.

Я вышел наружу. Сяоху сидела на коленях возле цветущих крокусов, как прежде хозяйка. Сиреневые лепестки кружили в воздухе, словно заколдованные, а Сяоху, играя, тихонько водила над ними рукой.

– Это ты согрела меня ночью? Ты владеешь волшебством…

– Возможно, – переливчато ответила она.

– Спасибо, – выдохнул я, не зная, о чём ещё мне дозволено будет узнать. – Вернёмся поесть?

Над тарелками с кашей поднимался пар. Сытное сладкое угощение убаюкало внутренний дух, растревоженный всем произошедшим. Теперь мне спокойнее думалось о возвращении к отцу. Не станет же он меня убивать за проигрыш могущественному демону? Кто Сяоху – и кто я по сравнению с ней? Шансов у моего отряда не было. Но что она задумала и зачем пошла со мной?

– Какие вы скромные и молчаливые, – пропела хозяйка, вздёрнув уголки губ.

Тростниковые карамельки играли на языке, пощипывали задористо.

– Что означают узоры на вашей коже? – спросил я.

– А разве красивое обязательно должно что-то значить?

Хозяйка положила ладонь мне на бедро. Я опустил взгляд. Под ногтями у меня грязь, на лицо, наверное, страшно смотреть. Раны назойливо ныли. Едва ли я мог представлять интерес для этой ласковой и приветливой особы.

– Наверное, да, – помолчав, ответил я.

– Идём со мной.

Мы поднялись. Солома в тюфяке зашелестела.

– Сяоху? – обернулся я.

Она лишь еле заметно качнула головой, осталась сидеть и глядела на меня оценивающе, с каким-то невыразимым немым вопросом.

Я хотел ответить, но не понимал, чего Сяоху ждёт. Она словно испытывала меня.

Мы с хозяйкой прошли через двор в комнату напротив. Проход закрывало развешенное одеяло. В глиняных горшках без крышек стояли краски: некоторые разведены совсем жидко, а другие почти засохли.

– Я хуапигуй, женщина с раскрашенной кожей. Я рисую узоры, это привносит радость в мои дни, – лаконично пояснила хозяйка. – Иди ко мне, я покажу, как это приятно.

Она взяла кисть с пушистым кончиком, скользнула в ворот моей рубахи ледяной ладонью и спустила его с плеча. Её прикосновение прошлось по коже заморозком, а потом она макнула кисть маоби в краску и ласково провела по моей груди. След остался пунцово-розовый, как свежие цветки магнолии.

– Если позволишь, – её шёпот обжигал ухо, – я бы хотела сделать с тобой всё… самое… интересное… что умею.

Она потянула вниз, и мы опустились на колени. Тело дрожало от холодных касаний и нетерпения, но что-то было не так. Сяоху осталась там одна. Такая равнодушная… Что, если она специально заманила меня сюда? Что, если хуапигуй – не просто женщина, что живёт в одиночестве среди холмов и лесов? Не мудрая отшельница, не грустная вдова – а чудовище?

Я вскочил на ноги. От резкого движения закружилась голова.

– Куда же ты? Иди, я согрею тебя. – Хуапигуй тянула меня за руку.

Я попытался вырваться, но она уже прижалась ко мне. Хрупкое тельце – настолько худое, что я чувствовал рёбра и острые уголки ключиц, – мелко подрагивало. Рот непропорционально расширился, обнажая острые зубы.

Я наклонился, схватил один из горшков и ударил её. Хуапигуй зашипела.

– Осёл! Мне нужна крас-с-ска! Она защищает человеческую кож-ж-жу! Поз-з-зволяет носить её дольше! Что ты наделал!

– Нет!

– Теперь мне нуж-ж-жна твоя![5]

Она метнулась вперёд и впилась зубами в плечо. Руку пронзила острая боль. А я так надеялся, что битвы и раны позади!

– Отпусти!

Я пытался отодрать нечисть, но она вцепилась намертво.

– Сяоху, помоги! – взмолился я, даже не рассчитывая, что она услышит. Но через несколько мучительных мгновений одеяло взметнулось, впуская в комнату свет и свежее дуновение.

Сяоху светилась тёплым рыжим сиянием, за ней воздух дрожал и переливался, как летом над раскалённым камнем. Наверное, похожим теплом она согревала меня ночью.

Хуапигуй встрепенулась, наконец-то выпустив мою руку. Я зажал рану ладонью, но всё равно не мог остановить кровь. Сяоху наступала. Хозяйка пятилась от неё к стене, но жар всё усиливался и наконец стал почти невыносим. Я зажмурился и услышал вскрик, похожий на стон раненого оленя, а потом почувствовал прикосновение тёплых ладоней Сяоху.

– Надо перевязать. – Она нашла ткань и быстро всё сделала, лишь на мгновение задержав взгляд на следах краски, оставшихся на груди.

– Я этого не хотел, – почему-то смутился я.

– Знаю. – Она улыбнулась уголком губ. – Ты похож на засахаренную фиалку.

– Всё пошло наперекосяк с тех пор, как появилась ты! – Меня оскорбил и взбесил её снисходительный тон. – За что мне это?!

Не разбирая дороги, я помчался вон из яодун – на склон горы, туда, где молодая трава волнуется на ветру, где дышится свободно и видно сияющую гладь озера. Я бежал, пока не запыхался, а потом остановился, глядя на стаю журавлей вдалеке.

Из глаз катились злые непрошеные слёзы.

– За то, что ты сын своего отца, – раздалось у меня за спиной.

Я обернулся. Лицо Сяоху было серьёзным, даже суровым. Она не собиралась щадить мои чувства.

– Он ужасный человек, а ты его наследник. Кое-кто думает, что тебя нужно убить.

– Ты тоже так думаешь?

– Раньше думала.

– И что изменилось?!

– Я узнала тебя лучше. Ты не такой, каким тебя считают. Не такой, как твой отец.

Мне не хотелось видеть упрёк на её безупречном лице. Я отвернулся. Журавли взлетели, словно напуганные охотником. Сяоху положила руки мне на плечи.

– Я видел его всего несколько раз в детстве. Думаю, он бы и не вспомнил обо мне, если бы ему не сообщили, что мама умерла… – зачем-то проговорил я.

Сяоху повернула меня к себе и коснулась щеки.

– Милый, милый мальчик, – прошептала она.

Полы рубахи трепал ветер. Сяоху скользнула руками по моей спине, прижалась, отстранилась, погладила тонкую светлую кожу на груди.

– Сяоху…

Она положила руку мне на щёку, погладила большим пальцем, скользнула к затылку и притянула к себе мою голову. Наши губы соприкоснулись, сладкая влага захватила меня. Вкус карамели и аромат весеннего луга окутали нас и закружили.

Нежная и трепетная, но в то же время властная, Сяоху вела меня, наставляла, показывала то, чего раньше я и не представлял. Согретая весенним солнцем трава щекотала спину и коленки, когда одежды были сброшены. Я видел её лицо в тени на фоне глубокого лазурного неба, хотелось изучать каждую чёрточку, но глаза сами собой закрывались от наслаждения.

Мы долго лежали на склоне. Я никак не мог восстановить дыхание и поверить в то, что между нами произошло. Она казалась неземной, будто вот-вот растает. И, к моему разочарованию, принялась одеваться первой.

Мы вернулись в дом. Сяоху велела поискать одежды и собрать дорожную сумку с запасом еды, чтобы на рассвете двинуться в путь.

– Ты можешь уйти на север, – сказала она, – далеко-далеко. Туда, где отец тебя не найдёт.

– Что я буду там делать?

– За землями кочевников есть ещё земли, там…

– Пойдём со мной? – прервал я, переплетая наши пальцы.

– Не могу, мне надо вернуться к семье.

Я хотел снова перебить её, предложить другое, но она продолжила:

– Нужно передать, что в тебе нет опасности, чтобы тебя перестали искать.

– А что будет с отцом и братом? Вы охотитесь за ними?

Она кивнула, опуская глаза.

– Мой отец… так ужасен? – Голос звучал глухо, мне не хотелось слышать ответ.

– Ты не знаешь? – Сяоху искренне удивилась.

Я кивнул.

– Я же говорил, мы жили отдельно.

– Ван Гуан, прошу, – она взяла моё лицо в ладони, – прошу, беги. Ты не захочешь видеть то, что случится дальше.

Я отстранился, мне не понравились её слова. По сути, она была такой же незнакомкой, как и отец. Паутина странных уз окутала меня, но я не мог просто так отступиться от родни.

– Отец будет меня искать не меньше ваших… кем бы вы ни были. Я должен вернуться.

– Тем более тебе нужно скрыться. Ты сможешь начать новую жизнь в другой стране.

Она грустно улыбнулась и кивнула своим мыслям. Я посмотрел вдаль.

Позже Сяоху соорудила из бамбука и пергамента фонарик в виде лотоса, и мы пошли к озеру, чтобы упокоить дух хуапигуй. Солнце садилось по другую сторону холма, раскрашивая воду озера рыжим и подсвечивая облака.

– Теперь она сможет переродиться, – медленно произнесла Сяоху вслед уплывающему фонарику.

– Спасибо, что спасла меня.

– Откуда же ты взялся, такой дурачина? А говорили, страшен и жесток. Велели избавиться от тебя…

– Кто? – Её слова ужаснули меня. Едва ли кто-то мог так обо мне думать.

– Хочешь узнать? Тогда придётся отвести меня к твоему отцу и выпытать правду.

– Я не поступлю так, – сказал я совершенно искренне.

– Вижу.

Она невесомо коснулась моих губ своими, нежными, как лепестки роз, – я снова почувствовал аромат хризантем и опаляющий кожу жар. Порыв ветра толкнул меня, а когда я открыл глаза, Сяоху уже исчезла.

Глава 3

Ночь в чужой постели тянулась беспокойно. Я то просыпался, то проваливался в кошмарную дрёму, полную видений недавней кровавой битвы, которые сменялись миражом женского тела, горячего и нежного, что заставляло только сильнее метаться по простыням. К рассвету я был измучен, но полон решимости бежать хоть на край света.

И всё же наутро, взбираясь по крутому склону от яодун, я задумался. Веки, тяжёлые, будто налитые металлом, едва поднимались, котомка тянула к земле. Я не чувствовал сил расправить плечи и сделать новый шаг.

Где-то здесь всё ещё примятая трава помнила наш вес и запах, но капельки утренней росы смывали последние воспоминания, а травинки тянулись к восходящему солнцу.

Я долго глядел на север, гадая, что за жизнь ждёт меня там. Мы с отцом никогда не были близки, и его решение – забрать меня после смерти матери, поставить на путь младшего наследника – оставалось для меня загадкой. Думал ли он, что моему старшему брату Ван Ану нужна помощь и поддержка семьи, или замыслил что-то другое? Но что мне до того. Зачем переживать о человеке, который за всё детство лишь пару раз меня навестил? Который бросил мою мать совсем одну, даже не попытался спасти её от болезни, когда я писал ему и просил о помощи?

Мысль искать дорогу к лагерю и остатки разбитого отряда я сразу отмёл.

И ещё я знал, что если сбегу на север – никогда больше не увижу Сяоху.

Она не сказала ни из какого она рода, ни из какой провинции… И всё же, если останусь в отчем краю – в горах, степях или лесах, – я сумею её найти.

Наверное, я надеялся, что она сама не захочет меня забыть и найдёт так же, как в первый раз. Тогда мы встретимся снова, только уже без оружия.

Я повернулся и пошёл вверх по склону холма, а взобравшись на вершину, устремил взгляд на юг. Взгорья вокруг расплывались в голубоватой дымке. Далеко-далеко за ними, как я однажды читал, лежал океан.

Кровь – не вода, сказал я себе.

Любовь – не пустой звук.

Даже если мне не суждено отыскать Сяоху, даже если дома меня встретит гнев и разочарование отца – я не стану убегать и приму судьбу, что мне предназначена.

Горными тропами и зелёными долинами я отправился на юг. Собранный в доме-пещере скарб очень пригодился. На удивление хорошо у меня получалось ловить рыбу, я приноровился разводить крепкий огонь и укрываться от ветра, чтобы устроить безопасный и тёплый ночлег.

Днём солнце пригревало всё сильнее, по ночам мороз больше не подбирался ко мне. Путь стал приятной рутиной, и я воображал себя мудрым старцем, постигающим просветление. В деревнях меня жалели и обычно соглашались обменять мою рыбу на крупу или другой провиант, но я и сам старался не слишком часто выходить к людям. Я не осознавал, чего боюсь, – пожалуй, несмотря ни на что, я хотел отсрочить встречу с отцом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

«Эр» – уменьшительно-ласкательный суффикс к именам детей. Здесь и далее прим. авт.

Вернуться

2

Яодун (кит.) – дом-пещера; традиционные дома, расположенные на Лёссовом плато в Северном Китае.

Вернуться

3

Гуйби (кит.) – капелька; самая тонкая кисть.

Вернуться

4

Сюнди – традиционное обращение к младшему брату.

Вернуться

5

Хуапигуй – разновидность нечисти, которая ворует у людей кожу и присваивает её.

Вернуться