Фрэнсис Фавьелл
Блиц-концерт в Челси

Frances Faviell

A CHELSEA CONCERTO

Copyright © 1959 Frances Faviell

Introduction copyright © 2016 Virginia Nicholson

All rights reserved

© 1959 Frances Faviell Introduction copyright

© 2016 Virginia Nicholson All rights reserved

© Ю. П. Крусанова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Моему сыну Джону

Предисловие ко второму изданию

Впервые я познакомилась с воспоминаниями Фрэнсис Фавьелл, когда приступила к сбору материала для собственной книги о судьбах женщин времен Второй мировой войны. В паре очерков, посвященных этому периоду, мне попались ссылки на «Блиц-концерт в Челси» (издание 1959 года). Я отправилась в Лондонскую библиотеку и взяла книгу. Знакомство с ней положило начало долгому расследованию: в течение двух лет я искала всю возможную информацию об авторе в попытке как можно подробнее пересказать ее историю.

Что же такого особенного было в рассказе Фрэнсис Фавьелл и почему именно ее книга так сильно захватила меня? Существует довольно внушительный пласт литературы, жанр которой можно было бы определить как «литература „Блица”» – повествование о полном драматизма периоде, пережить который довелось в основном обитателям Лондона с осени 1940-го по весну 1941-го, когда самолеты люфтваффе каждую ночь бомбили столицу. Более сорока тысяч мирных жителей стали жертвами семидесяти одного массированного налета на Лондон и другие города Британии. Среди множества доступных нам дневников и воспоминаний (а я прочла их немало) повествование Фрэнсис Фавьелл стоит особняком.

Есть книги, читая которые мы увлеченно переворачиваем страницу за страницей – нам не терпится узнать, что же будет дальше. «Блиц-концерт в Челси», несомненно, одно из таких произведений. Но не только: всякий раз, обращаясь к рассказу Фрэнсис, я понимала, что мне нравится само присутствие автора. Мне хотелось оказаться рядом с этой женщиной, переживать вместе с ней кошмар того времени, разделяя ее чувства и глядя на мир ее глазами. Книга «Блиц-концерт в Челси» была издана много лет назад, я с трудом отыскала в библиотеке потрепанный экземпляр.

Фрэнсис Фавьелл – это псевдоним. Подлинное имя автора Оливия Фавьелл Лукас. Она родилась в 1905 году. Оливия изучала живопись в Художественной школе Слейда в мастерской знаменитого Генри Тонкса[1]. Нам мало известно о первом браке Оливии с венгерским художником Карлоем Фабри, но после того как супруги расстались, она продолжала работать под именем Оливия Фабри. В 1940 году Оливия познакомилась с Ричардом Паркером, крупным государственным чиновником, за которого вышла замуж осенью того же года, а в сентябре 1941-го родился их сын Джон. Супруги поселились в Челси, респектабельном районе Лондона, издавна облюбованном представителями богемы – писателями и художниками. Оливия, сама талантливая художница и литератор, была завсегдатаем местного общества, а также много путешествовала.

Словесные картины, которые рисует Фавьелл, не менее живописны, чем те, что она пишет красками. Первые дни сентября 1939 года: в небе покачивались аэростаты, «весело поблескивая на солнце серебристыми боками… они плыли над Темзой, словно пьяные рыбы». Вскоре Лондон услышит воздушную тревогу – первый налет вражеской авиации. С крыши своего дома на Чейни-Уок Фрэнсис наблюдает за пылающим Ист-Эндом: «Небо над Лондоном налилось желтовато-оранжевым светом, похожим на восход солнца. Казалось, посреди ночи наступил рассвет». Зоркий глаз художника отмечает узоры, которыми лучи прожекторов расчерчивают черное небо, и устрашающую красоту зарева пожаров, рожденных зажигательными снарядами, которые сыплются «как светлячки», и кроваво-красную пелену, затянувшую небо в ночь ужасающей бомбардировки 29 декабря 1940 года. «Такое небо понравилось бы Тёрнеру»[2], – напишет Фрэнсис.

Однако записки Фавьелл представляют собой не просто колоритное описание событий, но для социального историка вроде меня это еще и подлинное свидетельство эпохи. Например, она пишет, что едва наступает перерыв в бомбежках, как женщины вновь отправляются в парикмахерские, «поскольку во время „Блица” мало кому хотелось оказаться намертво прикрученным к машинке для „химии” в тот момент, когда взвоют сирены воздушной тревоги».

Она обращает внимание на склонность пожарных и спасателей обращаться друг к другу, используя забавные прозвища: «Крушитель, Громила, Забивала… Это создавало ощущение равенства среди людей, принадлежавших к различным социальным слоям, которые работали бок о бок ради общего дела». В другом месте Фрэнсис отмечает привычку гостей являться на вечеринки, прихватив с собой пижаму и зубную щетку на случай, если объявят тревогу и придется провести ночь в бомбоубежище. Описывая сцены в убежищах, она вспоминает, как ее материнское сердце наполнялось трепетом при виде женщин, которые, устраивая своих малышей на ночлег, протягивают им любимую плюшевую игрушку, стараясь создать среди тягот войны атмосферу тепла и домашнего уюта. И мы, читатели, вместе с автором наблюдаем за происходящим.

Сильными эмоциями легко делиться. Но именно эта человеческая готовность позволить чувствам выйти наружу столь разительно отличает повествование Фрэнсис от холодной сдержанности, характерной для «литературы „Блица”». Если она пишет, что «была парализована малодушным страхом», мы дрожим вместе с ней. И вместе с ней испытываем чувство подлинной гражданской гордости, от которой перехватывает дыхание, при виде маленьких суденышек, устало ползущих вверх по Темзе после завершения операции по спасению Британского экспедиционного корпуса в Дюнкерке[3]. Вместе с автором мы погружаемся в атмосферу напряженных рабочих будней пункта первой медицинской помощи и царящих среди волонтеров простоты и открытости. Мы разделяем всепоглощающую ярость и отчаяние, которые испытывает автор при мысли об охваченном огнем городе и бессмысленной гибели тысяч людей. Глубокое сострадание лежит в основе рассказанных ею историй. Фрэнсис рисует свой Челси. Персонажи, населяющие ее повествование, – художники и писатели, беженцы, волонтеры, Великан, Пенти, Кэтлин, мистер и миссис Фереби, бабушка с Парадиз-Уок и многие другие; среди них встречаются милые люди или неприятные типы, но все они живые и настоящие. Все вместе они представляют некий микрокосм, в котором, словно в капле воды, отражаются судьбы миллионов жителей Лондона, страдающих от кошмара войны. Личные несчастья и потери героев Фрэнсис знакомы многим нашим согражданам.

Повествование о военных буднях Челси неразрывно переплетается с еще одним сюжетом – историей любви. Ричард Паркер не является главным героем книги, но мы всегда ощущаем его надежное присутствие возле жены. Битва за Британию[4] разворачивается на глазах этой пары, наблюдающей за воздушным боем над холмами Хогс-Бэка – дуэлью истребителей, похожей на замысловатый танец. Внезапно Фрэнсис с особой остротой понимает, что видит «подлинную ВОЙНУ», и добавляет: «В такие моменты я была особенно благодарна судьбе, что рядом со мной Ричард… Тогда же мне пришла в голову еще одна мысль: ничто не имеет значения, если рядом с тобой тот, с кем ты хочешь быть». Как в лучших произведениях художественной литературы, читателям становится важно, чтобы герои пронесли свое счастье через выпавшие на их долю испытания.

Помимо всего прочего, читателю этой книги понадобится крепкий желудок, потому что Фрэнсис демонстрирует зверства войны крупным планом. Работая медсестрой в службе первой помощи, она имела дело с ужасными травмами; в ее обязанности также входило собирание по кусочкам расчлененных тел и подготовка жертв к опознанию. Однако никакая самая суровая закалка не поможет, если ты сам становишься жертвой бомбардировки. Если читатель захочет понять, каково это, когда в твой дом попадает снаряд, рассказ Фрэнсис в полной мере удовлетворит его любопытство. Финальная глава «Блиц-концерта в Челси» по праву должна войти в антологию Второй мировой войны.

После окончания войны Фрэнсис вернулась к живописи, которую оставила в 1939 году, поступив на курсы медицинских сестер. Имея время и душевное спокойствие, она работала в жанре портрета и миниатюры, кроме того, приобрела известность как литератор. И все же память о войне преследовала Фавьелл. Хотя возвращение к болезненной теме было непростым, она взялась за этот труд, который стал одновременно освобождением и очищением. К сожалению, «Блиц-концерт в Челси» – последняя ее книга. В 1959 году для Фрэнсис началась новая и, увы, проигранная битва: в возрасте пятидесяти четырех лет Фрэнсис Фавьелл умерла от рака.

Ее книга была забыта – всеми, кроме историков. Вычленить собственную историю Фрэнсис из ее мемуаров, чтобы пересказать в более широком контексте и понять, как эта женщина прожила последние годы, оказалось непростой задачей. Но долгие поиски привели меня к сыну Фрэнсис – Джону Паркеру. Встреча с ним стала для меня огромной радостью – я получила наконец возможность заполнить пробелы в имеющейся информации и поняла, что многие мои предположения, касающиеся его матери, оказались верны.

Теперь благодаря усилиям Джона книга «Блиц-концерт в Челси» обрела второе рождение, и труд Фрэнсис Фавьелл – одна из жемчужин «литературы „Блица”» – будет жить.

Вирджиния Николсон. Ноябрь 2015

Пролог

Вчера в красивой часовне Королевского госпиталя в Челси состоялся благотворительный концерт в помощь Красному Кресту. Стоял прекрасный мягкий вечер. Все вокруг, включая здание самого госпиталя и окружающий его парк, выглядело необычайно мирным, казалось – дыхание времени не коснулось этих мест. Впечатление только усилилось, когда в антракте зрители вышли прогуляться по дорожкам парка и посмотреть на проплывающие по Темзе баржи. Я тоже отправилась на прогулку и немного поболтала с пансионерами Челси. Старики устроились на скамейке в Галерее, освещенной лучами заходящего солнца, под выбитыми на стене латинскими словами, которые трогательно описывали их самих: «Сломленные возрастом и войнами»[5].

Отсюда хорошо была видна зеленая луговина и бегающие по ней собаки и дети, они резвились на обширном участке земли, который принадлежал госпиталю, но оставался открытым для публики. Я вспомнила, как когда-то сама гуляла здесь со своей маленькой таксой Вики, известной многим под прозвищем Мисс Гитлер. Здесь же я познакомилась с людьми, которые впоследствии стали моими добрыми друзьями. И вдруг совершенно неожиданно на меня обрушился рой воспоминаний: люди с призрачными серыми лицами толпой двинулись мне навстречу, воздух наполнился воем сирен, грохотом зенитных орудий, тяжким уханьем бомб и раскатами гулкого эха, рокотом самолетов в ночном небе и треском пожаров. Они вернулись… Кэтлин, Энн, Сесил, Ларри, Катрин и ее ребенок, бабушка с Парадиз-Уок, лошадь по кличке Красотка, обитатели Ист-Энда, беженцы…

Но почему только сейчас? Почему? Конечно, я не так часто бываю в Челси, прошло столько лет, и столько всего переменилось. Но иногда, в такие тихие вечера, как этот, я прогуливаюсь вдоль Темзы, поднимаюсь вверх по Суон-Уок и дохожу до улицы, где когда-то жила в доме № 33 по Чейн-Плейс. Сейчас здесь все перестроено, на месте моего дома стоит небольшое современное здание. Мой дом был гораздо выше, в первом этаже располагались три окна, из которых я могла видеть реку. В квартире над нами жили Кэтлин, Энн и Пенти. Ниже по набережной Темзы находится старинная церковь Всех Святых, ее разбомбили в ту же ночь, что и мой дом. Сейчас она почти восстановлена. Королева Елизавета и королева-мать собираются принять участие в ее освящении.

Челси может по праву гордиться своими гражданами. Они показали себя настоящими героями, в конце войны многие из них были представлены к наградам за мужество, проявленное в Битве за Британию. Наш небольшой район стал третьим в Лондоне по количеству сброшенных на него бомб. За время войны здесь пострадало более двух тысяч человек, 534 из них погибли, то есть каждый четырнадцатый житель был либо ранен, либо убит. Обитатели Челси, среди которых немало людей, известных в мире искусства, и простые горожане, представители самых разных профессий, объединились, чтобы работать бок о бок в отрядах гражданской обороны – разгребать завалы, спасать раненых, помогать оставшимся без крыши над головой.

Кажется, только вчера я точно так же, как эти молоденькие симпатичные медсестры, раздающие программки благотворительного концерта, носила форму Красного Креста. Я знаю – мои призраки не оставят меня в покое. Теснясь и толкаясь, они выступают из потаенных уголков моей памяти, на моих глазах их поблекшие зыбкие силуэты наливаются светом, превращаясь в пульсирующие жизнью фигуры. Они не отступят: настойчиво и решительно мои призраки заставят меня взяться за перо и вернуться вместе с ними в лето 1939 года…

Челси, июнь 1956-го – март 1958-го

Часть первая
Репетиция

Глава первая

В Челси объявили широкомасштабные учения подразделений гражданской обороны. На календаре – 19 июня 1939 года. Мы сочли затею нелепой: в прошлом году горожане уже пережили приступ паники, и теперь все происходящее казалось детской забавой. В тот раз мы наполняли мешки песком и копали траншеи, жителям Лондона раздали тысячи противогазов, и все лишь затем, чтобы, вздохнув с облегчением, выкинуть их на помойку, после того как Чемберлен вернулся из Годесберга с меморандумом[6] от Гитлера и обещанием отсрочки. Страх перед войной практически исчез, потому что публика решила: он должен исчезнуть. Войны не будет – свидетельством этого решения стали груды противогазов в мусорных баках и лопнувшие мешки с песком, который вытекал из прорех прямо на мостовую.

И вот почти год спустя в нашем небольшом квартале в Челси проводят всеобщие учения. Мы с миссис Фрит, моей экономкой, тоже получили роли. Я должна изображать раненую, а она – делать вид, что прячется в укрытии: сидеть на тротуаре в квадрате, обозначенном белыми линиями, – на месте, где будет находиться (когда его построят) бомбоубежище для нашего района. Я жила в доме № 33 по Чейн-Плейс, рядом с Ройял-Хоспитал-роуд. Учения проходили под командованием майора Кристи. Командиром нашей группы был назначен мистер Поль де Ласло. Прибывшие на учения инструкторы подробно рассказывали, в чем заключается роль каждого из участников. Нас тренировали серьезно и тщательно.

Учения были назначены на двенадцать часов дня, и мистер Гарольд Скотт (позже сэр Гарольд Скотт), комиссар полиции, приказал перекрыть движение транспорта на пятнадцать минут. Поговаривали, что комиссар лично прибудет на место. Друзьям, которые вместе со мной проходили курс по оказанию первой медицинской помощи, сегодня впервые пришлось надеть форму, вызвавшую немало непристойных шуточек и ехидных замечаний. Коричневые комбинезоны с желтой эмблемой Сил гражданской обороны на нагрудном кармане шили по единому стандарту, и они редко оказывались впору: некоторым были настолько велики, что задняя часть брюк свисала чуть ли не до колен. Я от души сочувствовала моим знакомым, особенно красивым и стройным женщинам, которые вынуждены были расхаживать в этих мешковатых костюмах.

Взвыли сирены – надрывный плач страдающей души, мы заняли свои позиции, чувствуя одновременно раздражение и смущение. Мне действительно казалось чрезвычайно глупым лежать плашмя на тротуаре и притворяться жертвой налета. Однако по сравнению с остальными ролями моя была не самой трудной: тем, кто оказывал первую медицинскую помощь или работал в диспетчерской городской ратуши, приходилось намного сложнее. Сама я прошла подготовку в обеих службах.

Миссис Фрит, обеспокоенная судьбой какого-то особого блюда, которое она оставила в духовке, была убеждена, что мы занимаемся ерундой и лишь попусту теряем время. Она держала на руках Вики, мою таксу. Мистеру Полю де Ласло, нашему командиру, миссис Фрит заявила, что если собака не может оставаться в укрытии вместе с людьми, то и ей тут делать нечего. Ультиматум, с которым командующий не готов был спорить. Он понятия не имел, будут ли собак и кошек пускать в бомбоубежища, если дойдет до дела. Однако на замечание миссис Фрит, что никакого убежища пока и в помине нет и потому такса имеет полное право стоять на этом участке тротуара, у мистера Поля де Ласло не нашлось возражений. Ходили слухи, что посмотреть на наши учения прибыло много именитых гостей, в том числе министр внутренних дел сэр Джон Андерсон, региональный комиссар по гражданской обороне сэр Джон Гауэрс и комиссар полиции мистер Гарольд Скотт. Все участники мероприятия понимали свою ответственность и были на высоте!

Подали сигнал. Я распласталась на земле, ожидая, когда мной займутся волонтеры из бригады первой медицинской помощи. Лежа на тротуаре, я смотрела на афишную тумбу, вновь и вновь пробегая глазами укрепленный на ней плакат. После бесконечного ожидания текст намертво врезался мне в память.

«Несмотря на наши расхождения во взглядах по многим политическим вопросам, мы объединились, чтобы обратиться к вам с призывом: вступайте в ряды волонтеров – учитесь защищать себя и своих соседей». Обращение было выпущено совместно Коммунистической, Лейбористской и Консервативной партиями, Советом профсоюзов и Партией муниципальных реформ Челси.

Плакат с этим прекрасным призывом, доказывающим, что сила гражданского общества заключается в единстве, был испоганен намалеванной на нем черной свастикой, взглянув на которую я криво усмехнулась. Чернорубашечники Освальда Мосли[7] шныряли по ночным улицам, рисуя везде где придется гитлеровскую эмблему. Несколько дней назад, отправившись на вечернюю прогулку с Вики, я столкнулась с одним из них. Молодой парень возил кистью по афишной тумбе, рядом с ним на асфальте стояла банка с краской. Поглощенный своим занятием рисовальщик не замечал ничего вокруг. Стараясь двигаться как можно тише, я быстро пересекла улицу, придерживая таксу на поводке, приблизилась к нему и ловко поддала банку ногой. Угольно-черная лужа растеклась по тротуару, а разлетевшиеся во все стороны брызги заляпали ботинки и брюки мазилы. Я рассыпалась в извинениях, сетуя на неловкость опрокинувшей краску собаки. Парень разразился проклятиями в мой адрес. Не дослушав, я зашагала дальше по улице. Чернорубашечник продолжал кричать мне в спину, причем, судя по крепким выражениям, речь шла явно не о политике. «Эй, сматывайся, патруль идет!» – обернулась я. Из-за угла действительно показались двое полицейских. Парень исчез, оставив перевернутую банку с краской посреди дороги. Позже я видела из окна моей студии, как стражи порядка стояли над разлитой краской и изучали нарисованную на афише свастику. Затем оба извлекли служебные блокноты и сделали соответствующие пометки.

Английские фашисты иногда устраивали свои митинги в верхней части Челси – на Челси-Мэнор-стрит возле кофейни. Я любила подходить к собранию и перебивать оратора неуместными репликами. Манера речи чернорубашечников напоминала манеру их немецких собратьев в коричневых рубашках. Однако вступать с ними в перепалку было безопаснее, имея при себе спутника-мужчину, поскольку последователи Мосли, как и фанаты Гитлера, не особенно-то жаловали представительниц прекрасного пола.

Я лежала на тротуаре, смотрела на свастику и думала, что непременно закрашу ее белой краской. Куплю банку дешевых белил и замажу. Меня трудно было назвать патриоткой, но я прекрасно знала, что за идеология стоит за свастикой, и видела, каких бед эти люди натворили в Германии. Миссис Фрит и Вики продолжали терпеливо стоять в воображаемом бомбоубежище. Такса находилась в крайнем возбуждении: вид хозяйки, валяющейся посреди улицы, внушал ей, мягко говоря, опасения. Прибыл отряд первой медицинской помощи. На мою ногу (сломанную в двух местах) наложили шину, раны перевязали и велели ждать карету скорой. Лечение не обошлось без шуточек и подтруниваний с обеих сторон. Когда меня начали обматывать бинтами, Вики пришла в настоящее исступление, она так рвалась с поводка, что миссис Фрит решила: благоразумнее будет отвести собаку домой. Но стоило ей сделать шаг, как раздался окрик одного из дежурных: «Оставайтесь на месте! Налет еще не закончился!»

Миссис Фрит и Вики повиновались. Вскоре раздалось завывание сирены скорой помощи, свистки полицейских, грохот и скрежет – примчавшиеся пожарные начали раскатывать шланги и доставать оборудование. Однако я ничего толком не могла рассмотреть: из-за повязки на голове у меня оставался свободным только один глаз, да к тому же приходилось лежать на земле – и то и другое просто сводило с ума.

Бурная деятельность спасателей разворачивалась в тишине опустевших улиц. Со всех сторон доносились реплики – насмешливые, недоуменные и откровенно сердитые: «Полный идиотизм! Зачем нужны эти глупые игры!» Мои товарищи по несчастью, «раненые» и забинтованные, тоже ворчали. Им вторили те, кто томился неподалеку в несуществующих бомбоубежищах. Все они произносили вслух то, что думали многие наши сограждане – те, кто верил, во что хотел верить: «Никаких бомбардировок Англии не будет! Это просто немыслимо». Бабушка с Парадиз-Уок покинула свою позицию и направилась к дому. «Учения не закончены! Вернитесь на место!» – закричал дежурный. «Зов природы, – откликнулась пожилая леди. – Учения учениями, а с этим ничего не поделаешь». Нарушительница дисциплины решительно зашагала прочь. Наконец прозвучал долгий, похожий на протяжное пение флейты сигнал – отбой тревоги. Учения завершились. Все вздохнули с облегчением и, продолжая бурчать себе под нос, разошлись по домам.

На следующий день мы узнали из газет, что учения по гражданской обороне прошли с большим успехом. Все подразделения работали слаженно и четко. Челси хвалили наперебой за предусмотрительность и ставили в пример другим районам. Столь высокая оценка наших упражнений несколько смягчила раздражение обитателей района, негодовавших из-за частых визитов уполномоченных, которые составляли списки жильцов. Нас возмущало вторжение в частную жизнь, поскольку принято считать, что дом англичанина – его крепость!

Теплым солнечным днем в середине июня мы с моей соседкой Кэтлин возвращались на Чейн-Плейс. Кэтлин Маршман жила в квартире этажом выше. Она была вдовой с двумя детьми. Старшая дочь Энн работала в Сити, а дома ее дожидалась младшая Пенти и два силихем-терьера. Пенти слушала пластинки с песнями своего любимца Джорджа Формби. Девочка с веселым нравом и покладистым характером была умственно отсталой. Это означало, что Пенти никогда не сможет обеспечивать себя, но я учила ее расписывать красками матерчатые абажуры и деревянные подносы, чтобы она могла хоть бы немного заработать на карманные расходы. Девочка проявляла живой интерес и большие способности к ремеслу. После изматывающих тренировок нам с Кэтлин требовалась передышка (она тоже изображала жертву бомбежки), мы выпили по бокалу вина у меня в студии и вволю посмеялись, вспоминая, как все утро валялись на асфальте.

Наш сосед из дома напротив – художник Эллиот Ходжкин – тоже вернулся с учений. Однажды он тренировался вместе со мной в отряде первой медицинской помощи. И хотя левая рука у него была искалечена, к моему удивлению, Эллиот прекрасно справлялся с бинтами и шинами, гораздо проворнее меня. Как художник он был известен своими изысканными цветочными композициями.

Кэтлин нужно было вернуться на работу, она работала в ремесленной мастерской для инвалидов войны. Недавно я начала разрабатывать дизайн росписи набивных тканей, благодаря которым мастерская приобрела популярность. Кэтлин пришла в восторг, когда я показала ей эскизы.

– Ты же не думаешь, что действительно начнется война? – спросила она с тревогой. Кэтлин приходилось иметь дело с калеками, изуродованными войной 1914 года, и я понимала ее ужас перед новой бойней, но, взглянув на Зеленого Кота, не нашлась что ответить и промолчала.

Зеленый Кот был восемнадцати дюймов в высоту, он аккуратно сидел на прямоугольной лакированной подставке. Фигурка, сделанная из полупрозрачного камня цвета морской волны, была необычайно красива. Это был не просто кот, это был КОТ! И всякий раз, глядя на него, я вспоминала мой поспешный отъезд из Китая в июне 1937 года, когда японцы уже наступали вовсю[8]. Тогда же я впервые увидела беженцев: вереницы устало бредущих людей, женщины с младенцами, примотанными куском ткани к спине, рядом цепляющиеся за матерей дети постарше.

Незадолго до начала военных действий я с большим трудом добралась до Пекина и с помощью китайских друзей приобрела статуэтку Зеленого Кота в обмен на мою камеру «лейку». А затем британцам велели немедленно покинуть страну и переехать в Гонконг. Путешествие было сущим кошмаром, и не в последнюю очередь из-за Кота. Маленький китаец А Ли, который продал мне статуэтку, предупредил, что Кот является Хранителем Дома. До тех пор пока к нему относятся с почтением, моему дому обеспечены процветание и безопасность. С немалыми трудностями, доставив массу беспокойства себе и окружающим, я все же довезла статуэтку в целости и сохранности. С тех пор Зеленый Кот был моим самым прекрасным и самым ценным достоянием. Докажет ли он, что действительно является надежным Хранителем Дома?

Я смотрела на изящную фигурку на подоконнике студии и вспоминала толпы несчастных беженцев. Это случилось в Китае, это же случилось в Испании[9]. И разве врач, читавший нам лекцию по оказанию первой медицинской помощи, не предупреждал, с чем придется столкнуться во время войны? Какими бы ужасающе яркими ни были нарисованные им образы, как бы ни хотелось поскорее выкинуть их из головы, они стояли у меня перед глазами. Некоторые фразы врача навсегда врезались в память: «Когда дойдет до дела, в вашем распоряжении не окажется ни стерильных бинтов, ни горячей воды. Раненые не выбирают место – бомбы и снаряды сами выбирают их, это может произойти где угодно и когда угодно. Вы должны быть готовы ко всему».

Позже, в одной из лекций, он предупредил нас о грязи: «Не шарахайтесь от смрада и нечистот – и то и другое вы встретите в избытке. Кровь, гной, разодранная плоть и вывалившиеся внутренности – крайне неприглядное зрелище, леди и джентльмены, – и все это ПАХНЕТ. Но вам придется привыкнуть. Если вы наткнетесь на пострадавшего со вспоротым животом и торчащими наружу кишками, вы должны без колебаний засунуть их обратно и, если у вас не будет иного способа остановить кровотечение, зажать рану руками. Неприглядный вид и запах могут внушать отвращение, но, поверьте, этому человеку очень нужны его кишки. Позаботьтесь о его внутренностях, пока не подоспеет профессиональная медицинская помощь». Если бы я не видела тех китайских и испанских беженцев, многие из которых были сильно покалечены, возможно, слова врача не врезались бы мне в память настолько сильно.

Я смотрела из окна на Суон-Уок, ведущую к Темзе, и представляла, как выглядела бы Ройял-Хоспитал-роуд и прилегающие к ней улочки, если бы сцены, разыгранные нами на учениях, происходили на самом деле и если бы весь тот ужас, который наш доктор повидал на войне в Испании, случился здесь, в Челси. Образы, один ярче другого, проплывали у меня перед глазами: огни пожарищ, рушащиеся здания, грохот орудий, гул вражеских самолетов над головой. Настоящий кошмар! Но все же он разворачивался только в моем воображении, а оно у меня всегда было слишком бурным. Я вздрогнула и вернулась к реальности. В мире всё осталось по-прежнему: на небе сияло солнце, река лениво поблескивала в его лучах, кроны деревьев в Аптекарском саду Ханса Слоуна[10] кишели шумными птицами, ветви растений были усыпаны цветами. Ботанический сад находится тут с 1673 года, напомнила я себе, а дом на углу Суон-Уок – и того дольше. На Ройял-Хоспитал-роуд полно прохожих: у кого-то перерыв на обед, кто-то возвращается на работу. Это Челси – Англия, а не Испания и не Китай. «Иди перекуси, давно пора, – позвала меня миссис Фрит. – Полдня угрохали на эти треклятые учения».

Лето стояло жаркое и душное, воздух был недвижим, казалось, каждый новый день только увеличивает напряжение. Мне все труднее было сосредоточиться на работе, хотя я трудилась сразу над двумя портретами. Моими моделями были две молоденькие девушки из Южной Африки. Это был их первый летний сезон в Лондоне. Мы познакомились на одной из светских вечеринок. Очаровательные юные леди, работа над их портретами приносила мне истинное наслаждение. Однако они все больше нервничали, поскольку с каждой почтой получали все более тревожные письма из дома с призывами прервать путешествие и вернуться в Кейптаун. Я понимала: вероятность, что моим моделям действительно придется срочно покинуть Лондон, достаточно высока и нужно постараться закончить портреты до их отъезда.

Мои друзья Леон и Мэри Андервуд[11] зашли взглянуть на картины. Леон дал мне несколько советов, как обычно бесценных. Я всегда восхищалась его талантом скульптора, художника и писателя, однако убеждена, что как педагогу Леону нет равных. Он обладал редким даром – пробуждать в учениках подлинный энтузиазм, но, главное, Леон Андервуд умел заразить их присущей ему самому решимостью во что бы то ни стало идти к намеченной цели. Считаю, мне повезло, что я имела честь учиться у этого человека. Леон, которого отличало еще одно умение – быть честным перед самим собой, не питал ни малейших иллюзий по поводу разворачивающихся событий: война будет! Сам Леон прошел Первую мировую, а его сын Гарт находился в призывном возрасте: стоит начаться новой бойне, и он немедленно окажется на фронте. Думаю, я научилась у Леона смотреть правде в глаза и не бежать от проблем.

Леон любил кошек и неизменно восхищался моим Зеленым Котом. Я завидовала умению моего старшего товарища полностью сосредоточиться на работе: будет война или нет, а портреты следует закончить.

Наконец 24 августа 1939 года парламентом был принят Закон о чрезвычайных полномочиях правительства. В тот же вечер по радио выступил лорд Галифакс; министр иностранных дел сообщил, что в случае войны исполнительная власть получает право принимать особые меры для обеспечения общественной безопасности. А 26 августа премьер-министр Франции Эдуар Даладье сделал заявление, касающееся конфликта в Данциге[12], и подчеркнул, что Британия безоговорочно поддерживает целостность и независимость Польши.

К тому моменту мы уже понимали, что война неизбежна. В воскресенье 27 августа, очередным томительно жарким днем уходящего лета, потоки автомобилей устремились прочь из Лондона, а в городе люди начали скупать товары. Улицы Челси, особенно в районе казарм герцога Йоркского, окрасились в цвет хаки: повсюду было полно солдат, которые двигались поодиночке и целыми группами. Две мои южноафриканские модели явились на сеанс в крайне возбужденном состоянии: утром они получили телеграмму из дома с приказом немедленно вернуться на родину. Но теперь сделать это оказалось не так-то просто. Тысячи путешественников, таких же, как они, внезапно решили покинуть Англию, в результате ни на один корабль невозможно было попасть. Девушки находились в отчаянии, я от души сочувствовала им, но помочь ничем не могла. Многие семьи начали вывозить детей из города. На дорогах можно было увидеть забитые вещами машины – тюки, коляски, игрушки, клетки с птицами, котами и собаками; все это увязано и запихнуто в салон или балансирует на крышах. Наблюдая за этим великим переселением, я испытывала странное чувство: жара, духота и суматоха напоминали напряжение, которое мы пережили в период Мюнхена, но теперь оно стало намного острее. К тому моменту, когда девушкам удалось найти место на пароходе, я успела закончить один из портретов. Второй по-прежнему требовал внимания, но теперь радость, которую я испытывала, работая над ним, куда-то улетучилась.

В августе у нас прошли еще одни полномасштабные учения по гражданской обороне, на этот раз ночные. Челси вновь подвергся воображаемой бомбежке. Конечно, выступление актеров и актрис оказалось менее эффектным, чем при свете дня, к тому же разыгрывать спектакль впотьмах было намного опаснее. Люди чувствовали себя неуверенно, произошло несколько мелких столкновений, к счастью, все закончилось шутками и общим хохотом. Мне дали новую роль – телефонистки в диспетчерском центре. Мы сидели в глубоком подвале, хорошо укрепленном и заложенном мешками с песком. Руководил занятиями мистер Кейн, инспектор городского совета, волонтеры учились получать и обрабатывать сообщения. Перед нами находилась карта, на которой было отмечено расположение всех служб гражданской обороны. Занятия больше напоминали настольную игру, нечто вроде «уголков» или китайских шашек: каждая бригада стоит на изготовке, ожидая своего хода. Мистер Кейн был суровым учителем, который безжалостно требовал от нас максимальной собранности и скорости, точности ведения записей и разборчивого почерка. Последнее оказалось для меня самым сложным: я сама порой с трудом разбирала написанные моей рукой каракули, так что приходилось аккуратно вычерчивать каждое слово печатными буквами. Но поскольку я была всего лишь волонтером, мистер Кейн оставил меня в команде. Вероятно, быстрота моих реакций все же соответствовала его стандартам, да и соображала я неплохо. Профессионалы тоже участвовали в ночных тренировках. Среди нас было несколько женщин-телефонисток, отлично справлявшихся с задачей, в том числе две девушки из Шотландии, Крис и Шейла, с которыми я подружилась.

Сама работа была увлекательной: сидеть в помещении, обложенном мешками с песком, и принимать звонки от дежурных на улице. Они сообщали, куда следует прислать скорую или пожарных, а где требуется помощь спасателей. Мы помнили названия всех площадей, улиц и переулков Челси. Мистер Кейн, особенно строгий в этом отношении, не уставал повторять, что порой спасение жизни пострадавших зависит от того, насколько хорошо мы знакомы с планом района и как быстро сумеем выслать нужную бригаду. Я помню его язвительные замечания на мой счет, когда выяснилось, что я не имею представления, где именно находится Иксворт-Плейс. С тех пор благодаря мистеру Кейну я могу с закрытыми глазами найти любой адрес в Челси.

Все это выглядело таким нелепым, когда мы получали воображаемые сообщения о пожарах и разрушениях и высылали на место воображаемых спасателей. И оказалось поистине захватывающим, когда начались общие учения и в диспетчерскую действительно стали поступать звонки от дежурных. Но в то время мало кто из нас думал, что однажды нам придется иметь дело с настоящими налетами, бомбежками и пострадавшими.

Глава вторая

У меня было несколько друзей из Германии и Австрии, бежавших в Англию от нацистского режима. Они не переставали названивать мне по телефону, и чем тревожнее становились новости, тем больший ужас охватывал людей. Мои друзья недоумевали, почему мы недостаточно серьезно относимся к угрозе, исходящей от страны, которая вынудила их стать беженцами. Одной из таких знакомых была Рут. Муж развелся с ней на основании закона «О гражданах Третьего рейха», регулировавшего браки между арийцами и евреями. Рут перебралась в Великобританию вместе с маленькой дочерью Карлой. Женщина еще не до конца оправилась от кошмара нацистских «чисток», когда вся ее родительская семья сгинула в концентрационном лагере, теперь же, читая сообщения в газетах и слушая новости по радио, она и вовсе находилась на грани нервного срыва. Рут не только звонила мне по несколько раз в день, но и писала длинные письма. Я стала опасаться знакомых толстых конвертов с адресом, выведенным фиолетовыми чернилами, и старалась не обращать внимания на настойчивую трель телефона. Больше всего Рут боялась, что, когда Британия вступит в войну, ее как немецкую беженку отправят в концлагерь.

Убеждать Рут, что в Англии нет лагерей, было бесполезно. Она твердила свое: во время Первой войны всех немцев держали за колючей проволокой где-то на островах в самой дикой части Британии. Никакие доводы не могли переубедить несчастную женщину. Рут снова и снова повторяла, что, поддерживая дружбу с другими беженцами, я подвергаю опасности ее и Карлу, поскольку кое-кто из них может оказаться нацистским шпионом. Моя знакомая становилась все более истеричной и навязчивой. И хотя мне было безумно жаль бедняжку, общение с ней стало тяготить меня. В начале недели Невилл Чемберлен вернулся из Шотландии[13]. Премьер созвал совещание Кабинета министров, где было принято решение привести в боевую готовность отдельные подразделения армии, флота и служб противовоздушной обороны, а также был объявлен призыв гражданского резерва медицинских сестер.

Я задавалась вопросом, было ли совпадением то, что все немецкие девушки, нанятые моими друзьями в качестве помощниц по хозяйству, вернулись в Германию под предлогом летних каникул. Еще несколько моих знакомых немок уехали в Балтийские страны, которые также могли поддержать Германию. Рут буквально захлебывалась от волнения: «Их всех отозвало начальство, – настаивала она. – Поинтересуйся у любого знакомого тебе немца, ездит ли он в отпуск в Германию или Балтию».

Откуда Рут было известно о таких вещах? Но тем не менее она знала об этом. Полагаю, среди переселенцев из Германии действовало нечто вроде сарафанного радио, как и среди беженцев с Востока. «Будет война, – совершенно обезумев от ужаса, восклицала Рут. – А мне некуда идти. Я не могу вернуться в Германию, там меня ждет концлагерь, если останусь – нас тоже отправят в лагерь. Ты должна помочь мне. ДОЛЖНА!»

Таких, как она, были тысячи. Переубедить этих людей было невозможно. Я никак не могла понять истерический страх Рут и ее товарищей по несчастью. Неужели с ними может произойти что-то хуже, чем уже произошло? Мне трудно было поставить себя на их место, потому что я не хотела думать о таких ужасах. Будучи в Германии, я однажды присутствовала на съезде нацистской партии в Нюрнберге[14]. Это был самый кошмарный опыт, который мне когда-либо довелось пережить: огромная масса загипнотизированных людей, собранных на гигантской площади, залитой ослепительным светом прожекторов, колыхалась и гудела. Эта монолитная толпа излучала невероятную мощь, которая буквально парализовала меня. Они походили на свору псов, готовых броситься в атаку по мановению руки фюрера.

В четверг 31 августа мистер Эллиот, министр здравоохранения, сделал заявление о решении правительства эвакуировать из Лондона детей младшего возраста вместе с их матерями, а также беременных женщин, слепых и инвалидов. Газеты печатали списки, от чтения которых щемило сердце: перечень вещей, необходимых для отправляющихся в эвакуацию. Старших школьников сопровождали учителя и волонтеры, они доставляли своих подопечных в более безопасные районы в глубине страны и размещали в семьях, выразивших готовность принять эвакуированных. Родителям настоятельно советовали не отказываться от отправки детей и обещали сообщить об их местонахождении, как только группа доберется до места.

Во время первой мюнхенской паники уже были составлены списки учащихся. Теперь же предстояло вывезти около 500 тысяч детей из почти тысячи городских школ. Я, как и сотни волонтеров, отправилась на вокзал Чаринг-Кросс, чтобы принять участие в этом мероприятии.

Решение правительства вызвало панику среди родителей, чьим детям предстояло на следующий день явиться в школу с маленьким чемоданчиком и уехать в неизвестном направлении. Многие малыши и подростки впервые в своей юной жизни оказывались вдали от родных.

Учителя, многие – совсем молоденькие девушки, проявляли чудеса находчивости и терпения, общаясь с встревоженными матерями и взволнованными отцами. Здесь же я стала свидетелем великолепной работы Женских добровольческих отрядов. Казалось, эти дамы способны решить любую проблему – от «у малышки Дорис понос» до «наш Томми боится спать один в комнате». Они разбирались с потерянным багажом, забытыми пакетами с едой, отводили детей в туалет и выполняли еще тысячу разных дел, оставаясь при этом спокойными и доброжелательными.

Маленький мальчик из моей группы оказался совсем один – никто не провожал его на вокзал. Он сидел на лавке в углу вагона с круглыми, как блюдца, глазами, по его щекам катились крупные слезы. Сперва я подумала, что ребенок переживает из-за разлуки с родителями, но оказалось, мальчик съел выданные ему на дорогу припасы, поскольку утром, перед уходом из дома, мать не накормила его завтраком, и теперь с тоской наблюдал, как остальные дети с гордостью демонстрируют свои свертки с провизией. «Что мне делать? – разрыдался мальчик. – У меня не осталось еды». Сопровождавшая нашу группу женщина помогла решить и эту задачу. Волонтеры успевали везде и справлялись со всем: с плачущими детьми, с хохочущими детьми и с теми, на чьих белых как полотно лицах застыла храбрая улыбка, – и тех и других было полно на платформах. На вокзале Чаринг-Кросс постоянно звучали объявления о задержке пассажирских поездов, которые пришлось отложить из-за масштабной эвакуации, и просьбы к жителям Лондона воздержаться от поездок без крайней необходимости.

Странно было стоять на перроне, после того как очередной набитый детьми поезд исчезал из вида. Острая тишина, приходившая на смену детскому гомону, оглушала. Мы смотрели вслед составам, мысленно прощаясь с тысячами маленьких горожан, – для меня это прощание выглядело гораздо более зловещим, чем все тревожные новости, приходившие с континента. Я вернулась в Челси совершенно разбитая. Небольшие стайки детей, которые еще не успели уехать, играли на улицах, поскольку школы были закрыты. Город окутало непривычное затишье.

В Лондоне была объявлена полная светомаскировка – от заката и до рассвета никаких огней, за соблюдением приказа должны были следить полиция и служба гражданской обороны. Повсюду на окнах появились темные полотнища – старые ковры и одежда зачастую превращались в занавески. Однажды я застала миссис Фрит завешивающей высокие окна моей мастерской нарядными индийскими шторами с широкой темно-коричневой окантовкой. Также она обклеила стекла вдоль рамы черной бумагой, а остальное залепила полосками скотча.

На рабочем столе у меня лежала свежая, только что выпущенная правительственная брошюра «Как вести себя при воздушном налете». У миссис Фрит было двое сыновей – пятнадцатилетние близнецы Джеки и Ронни. Старшие дети, дочь и сын, давно обзавелись своими семьями. Однако, глядя на эту крохотную миловидную женщину с волосами цвета желтой карамели, трудно было поверить, что она уже бабушка.

Теплым солнечным утром 1 сентября 1939 года по радио объявили, что сегодня на рассвете, в 5 часов 30 минут, немецкие войска пересекли границу Польши. И в тот же день Данциг – главная причина раздора с поляками – вошел в состав рейха. Об этом заявил герр Форстер, гауляйтер Данцига, на зданиях которого теперь красовалась фашистская свастика.

Из новостей мы узнали, что Польша отважно сопротивляется вторжению. В своем волнующем обращении к нации президент Мосицкий призвал соотечественников бороться с захватчиками. Казалось невероятным, что в такой тихий ясный день мы слышим по радио сообщения о событиях, масштаб которых пока не поддавался осознанию и которые полностью перевернули наш мир. Трудно было также представить, как во время Первой мировой люди обходились без радио, полагаясь лишь на газеты и заметки военных корреспондентов. Теперь, когда ситуация, державшая нас в напряжении в течение минувшего года, достигла своего драматического апогея, люди ждали передач Би-би-си с таким нетерпением, что порой казалось, будто время исчисляется не часами и минутами, а промежутками между очередными сводками новостей.

Мы уже знали, что совместная нота протеста[15] Англии и Франции о немедленном выводе войск с территории Польши осталась без ответа. Тех из нас, кто втайне надеялся, что этот последний политический рывок приведет к желаемому результату, ждало горькое разочарование. Окончательно стало понятно, что надежда рухнула, когда воскресным утром 3 сентября в одиннадцать часов пятнадцать минут Невилл Чемберлен выступил по радио с обращением к нации: Англия объявляет войну Германии. Но едва премьер-министр закончил свое короткое, полное драматизма выступление, как на слушателей обрушилось другое, гораздо более устрашающее предупреждение: в 11:30 завыла сирена воздушной тревоги.

Я слушала речь Чемберлена у себя в студии вместе с несколькими приятелями, к нам присоединились миссис Фрит и все семейство Маршманов. Воздушная тревога обязывала людей впопыхах бежать в недостроенные бомбоубежища или временные укрытия, к которым они были приписаны. Мы смотрели из окна на улицу, погруженную в ленивую негу воскресного дня. Похоже, предупреждение о налете оказалось для всех настолько неожиданным, что даже дежурные из отрядов гражданской обороны не успели занять свои посты – во всяком случае, никого из них не было видно.

У владельца нашего дома имелся «роллс-ройс», который он держал в гараже в задней части здания. В квартире над гаражом жил шофер со своей семьей. Вход в гараж располагался под бетонной аркой, там же находился вход в мою двухэтажную студию. Таким образом, одна из стен холла и гостиной в моей квартире граничила со стеной арки, а огромная мастерская на втором этаже занимала пространство над ней. В прошлом году во время мюнхенской паники домовладелец привез столько мешков с песком, что их с лихвой хватило, чтобы заложить оба арочных проема. В результате получилось прекрасное убежище для жильцов дома. Однако когда страх прошел и все решили, что опасность миновала, домовладелец – человек пожилой, которому трудно было передвигаться без машины, – снова захотел пользоваться «роллс-ройсом». Арку освободили, но для нас соорудили небольшое бомбоубежище на заднем дворе. Туда-то мы и отправились вместе с друзьями, едва только появившиеся дежурные начали обходить улицы, крича, чтобы все спустились в укрытия.

Все происходящее казалось совершенно нереальным – над головой сияло чистое голубое небо, город окутывала тишина воскресного утра, которую нарушали лишь крики дежурных. Большинство жителей решили, что произошло какое-то досадное недоразумение либо случился сбой в системе оповещения. Позже выяснилось, что тревога действительно была ложной – спортивный самолет приняли за вражеский, однако в тот момент мы ничего не знали и терялись в догадках. Когда я все же решила, что мне следует явиться к месту моей волонтерской службы – в пункт первой медицинской помощи, – прозвучал отбой тревоги. Люди стали выбираться из укрытий, собираться небольшими группками и обсуждать случившееся. Я видела, как соседи, которые никогда прежде не общались, оживленно болтали и делились впечатлениями. В тот момент никто из нас даже не догадывался, с какой надеждой и облегчением в недалеком будущем мы будем встречать протяжную песнь сирены, оповещавшую об окончании налета.

Во второй половине дня мы с подругой отправились на прогулку в Баттерси-парк. В безоблачном небе покачивались аэростаты, весело поблескивая на солнце серебристыми боками. Медлительные и неуклюжие, они плыли над Темзой, словно пьяные рыбы. Челси мог похвастаться двумя аэростатами, которые получили ласковые прозвища Флосси и Блоссом[16]. Трудно сказать, почему оба шара нарекли женскими именами. Или все дело в том, что ими управляли мужчины?

Швартовочная площадка Блоссом находилась всего в паре сотен ярдов от нашей улицы на поле для игры в крикет Бертон-Корт, а Флосси была привязана на лужайке возле Королевского госпиталя.

Глядя в направлении Вестминстера, я насчитала в небе над Лондоном более восьмидесяти аэростатов – пылающий серебристым огнем заградительный вал, призванный защищать нас от низколетящих вражеских самолетов. Но в настоящий момент все вокруг дышало спокойствием и миром: люди неспешно прогуливались по дорожкам парка и вдоль набережной Темзы, матери катили детские коляски, старики вели своих собачек на поводке. Тихая, размеренная жизнь. Невозможно было поверить, что блестящие штуки, висящие у нас над головой, – знак начавшейся войны. Само слово «война» казалось настолько далеким и архаичным, что разум отказывался вмещать стоящее за ним событие.

На одной из аллей мы повстречали мою норвежскую приятельницу Асту Ланге в сопровождении ее пса по кличке Пер Гюнт. Пер Гюнт – терьер с черно-белой жесткой шерстью, чье происхождение окутывала густая тайна, – был такой же интеллигентный, как его хозяйка, знакомству с которой я обязана нежной привязанности пса к моей маленькой таксе. Аста была взволнована последними новостями. Гуляя по парку, мы обсуждали события в Польше. Моя приятельница считала, что излюбленные разглагольствования Гитлера насчет «Лебенсраум»[17] имеют непосредственное отношение и к Норвегии с Данией. «Он положил глаз на наши луга и молочные фермы. В конце концов, ему же нужно чем-то кормить полчища своих убийц. Помяните мое слово, скоро мы сами в этом убедимся!» Аста – небольшого роста, уже немолодая, но чрезвычайно живая и подвижная – была из тех милых людей, которые вызывают доверие: что бы ни случилось, вы всегда можете на них рассчитывать. Твердость характера, решительность и какая-то поразительная жизнестойкость привлекали меня к Асте точно так же, как мою Вики привлекал ее крепкий жилистый терьер. Аста жила неподалеку, на Чейни-Гарденс. Мы часто встречались, гуляя с нашими питомцами на просторной лужайке возле Королевского госпиталя – излюбленном месте игр детей и собак.

Теперь всех тревожила лишь одна мысль: каким образом война повлияет на нашу жизнь? Кэтлин Маршман, работавшая в мастерской для инвалидов, задавалась другим вопросом: как долго они смогут продержаться на плаву. Вдова морского офицера Кэтлин как никто понимала, что означает начавшаяся война: вскоре им станет трудно доставать материалы для поделок, и в результате солдаты, искалеченные прошлой войной, лишатся источника дохода, их мир, построенный с таким трудом, рухнет под натиском новой беды. А вместе с ним пошатнется и без того хрупкое душевное равновесие этих людей. Всего несколькими неделями раньше королева посетила выставку-продажу поделок инвалидов войны в «Кларидже»[18]. Среди организаторов выставки было немало представителей аристократических семейств, в том числе две девушки, чьи портреты я писала. Кэтлин и ее старшая дочь Энн принимали участие в подборе экспонатов.

Благодаря интересу ее величества торговля на выставке шла бойко. Мастерская Кэтлин получила достаточно заказов, чтобы на некоторое время занять людей. Но это пока, а что дальше? Кэтлин Маршман обладала редким даром – умением превращать самое незначительное событие в праздник. Чрезвычайно радушная и щедрая, она любила гостей. Квартира Кэтлин, как и моя, была постоянно переполнена визитерами. При этом каждого из пришедших хозяйка встречала так, словно он единственный, кого она по-настоящему ждала. Дочь Кэтлин, Энн, последнее время выглядела печальной. Вскоре я узнала, что девушка переживает из-за несчастной любви – ее неудачный роман недавно закончился разрывом. На самом деле Энн была по натуре веселой и на удивление бескорыстной. Невероятно трогательной выглядела ее нежная забота о младшей сестре Пенти. Если учесть, насколько привлекательной была сама Энн и каким вниманием она пользовалась у молодых людей, полагаю, многих из ее поклонников смущало присутствие рядом с предметом их страсти умственно отсталой девочки.

Энн обожала танцы, в настоящее время главным ее увлечением была чечетка. Я часто слышала, как она репетирует у себя на кухне, которая находилась как раз над моей спальней. Иногда Энн спускалась ко мне – потанцевать в огромной студии с паркетным полом – и заставляла вместе с ней разучивать новые па. Я дружила с семьей Маршманов с первого дня, как только переехала в дом № 33 по Чейн-Плейс. Но теперь, после объявления войны, все мы инстинктивно жались друг к другу. Жизнь Кэтлин Маршман во многих отношениях была непростой, однако сейчас больше всего ее беспокоила судьба маленькой Пенти.

Глава третья

Первые дни войны были на удивление тихими. Погода в начале сентября тоже стояла тихая и солнечная. Как будто и природа, и люди погрузились в какую-то странную задумчивость. Однако Королевские ВВС отнюдь не бездействовали: бомбардировщики совершили первые налеты на Вильгельмсхафен и Киль[19]. Кроме того, наши самолеты сбрасывали антивоенные листовки на немецкие города. Королевский флот начал блокаду Германии со стороны моря. Последовали ответные действия – подводная лодка противника атаковала британское торговое судно.

Пятого сентября нас потрясло известие о нападении на трансатлантический лайнер «Атения», следовавший в Нью-Йорк. Гражданское судно было торпедировано без всякого предупреждения и затонуло в 250 милях от Донегола. На борту находилось 1400 человек, триста из них были американцами. Большинство пассажиров подобрали британские эсминцы, однако 128 человек утонули.

Думаю, что гибель «Атении» заставила нас очнуться и в полной мере ощутить реальность войны. Ведь жертвами этого жестокого нападения стали ни в чем не повинные мирные граждане, такие же, как и мы. Моих юных натурщиц из Южной Африки, дожидавшихся своего парохода в Кейптаун, охватила настоящая паника. Я вздохнула с облегчением, проводив их наконец на вокзал, откуда специальный поезд доставлял пассажиров в порт. Там девушек ждал корабль, название которого они узнают, только когда окажутся на борту. Мы прощались на перроне, окутанные полумраком, поскольку из-за светомаскировки огни едва теплились. Это был печальный финал их первого светского сезона в Лондоне.

И все же мы оставались в Англии, приближаясь к зиме и ужасам войны, всё отчетливее нависавшим над нами, в то время как они уплывали к свету и солнцу в страну, где налеты вражеской авиации были маловероятны. Я смотрела в окно вагона на их прекрасные свежие лица до тех пор, пока поезд не тронулся с места. Вместе с ними из моей жизни уходило что-то живое и яркое, оставляя меня стоять в одиночестве посреди темной, унылой и холодной станции. Меня охватило чувство пустоты, похожее на то, что я испытала, когда мы провожали эшелоны с детьми, которые отчаянно махали своим растерянным родителям. Портрет Мэг не был закончен, он все еще стоял на мольберте у меня в мастерской. Вернувшись с вокзала, я долго смотрела на него: юная девушка в бледно-розовом платье – наряд, в котором представленная ко двору Мэг делала свой реверанс перед королем и королевой, – но теперь картина казалась лишь трагическим напоминанием об ушедшем мирном лете. Лето, которое превратилось для дебютантки в сплошную череду веселых вечеринок, танцев, в посещение оперы, балетных спектаклей и театральных постановок, на многие из которых я ходила вместе с ней.

Моих друзей, мужчин и женщин, призывали на службу. У нас прошло немало прощальных вечеринок, где царило лихорадочное веселье. Ночная жизнь города пока оставалась бурной, а пробираться по темным улицам к театру или клубу было даже забавно. Мюзикл Айвора Новелло «Танцующие годы» собирал полные залы, многие молодые люди выбирали его в качестве последнего визита в театр перед уходом на фронт. Спектакль «Я и моя девушка» со знаменитым хитом «Прогулка по Лэмберту» шел на сцене в Вест-Энде в тысячный раз, но от зрителей по-прежнему не было отбоя. Я тоже несколько раз смотрела его вместе с друзьями.

Мой приятель-художник, которого призвали в Артистс-Рифлз[20], пригласил меня в «Глобус» на потрясающий спектакль «Как важно быть серьезным» со звездным составом – Джон Гулгид, Эдит Эванс, Гвен Франкон Дейвис, Пегги Эшкрофт, Джек Хокинс и Маргарет Резерфорд. Мне так понравилась пьеса, что я взялась перечитывать другие произведения Оскара Уайльда, включая сказки, сюжеты которых прочно осели у меня в памяти. Я часто вспоминала их во время скучных тренировок по оказанию первой медицинской помощи. Это было намного интереснее, чем бинтовать пациентов, тем более что я никак не могла освоить перевязки. Помню, Эллиот Ходжкин вечно подтрунивал над моей неуклюжестью. Мы часто работали с Эллиотом в паре, и я злилась, что мужчина гораздо проворнее меня управляется с бинтами.

В Калькутте я какое-то время работала в городской больнице, потому что хотела поближе познакомиться с жизнью индийцев. Но мне мало что позволяли делать, потому что я была англичанкой, а всю черную работу должны выполнять «неприкасаемые». Медсестры из Европы в моей помощи не нуждались, поскольку я была плохо подготовлена. В конечном итоге моими скромными знаниями об уходе за больными я обязана сестрам из Азии. Доктор Рудольф Треу – я жила у него в доме какое-то время – научил меня читать рентгенограммы. Он был одним из лучших рентгенологов Индии. Он же показал, как делать инъекции – искусство, к которому, по словам доктора, у меня было истинное призвание.

Теперь помимо постоянных занятий в медицинском пункте, где мы в основном тренировались перевязывать раны и накладывать шины, нас направляли в различные больницы для получения необходимого сестринского опыта. Сначала меня определили в женский госпиталь на Мэриленбон-роуд. Здесь никто не собирался лишать меня возможности выполнять самую черную работу. Собственно, это была основная моя обязанность. Тот день, когда мне удалось опустошить восемьдесят четыре подкладных судна и при этом меня ни разу не вывернуло наизнанку, стал днем настоящего триумфа. Хотя и тут я оказалась недостаточно ловкой: пару раз пострадала моя одежда.

Я всегда любила общаться с людьми, а люди в больничных палатах вызывали у меня живой интерес. Одна из них, миссис М., очень полная женщина, восстанавливалась после тяжелой операции. Ее муж торговал цветами, поэтому он буквально засыпал жену дорогими, изысканно подобранным букетами, которые красовались повсюду, на зависть соседкам по палате. Однако сама миссис М., вынужденная из-за болезни сидеть на молочной диете, даже не замечала подарков мужа. Женщине безумно хотелось креветок, и единственное, что ее волновало, – где достать заветное лакомство.

«Вот, сестричка, – ласково обратилась она ко мне однажды вечером, – я отдам вам эти чертовы цветы, если вы принесете мне немного креветок. Всего дюжину, милая. Каждый раз, когда Альберт является с очередным букетом, я умоляю его купить креветок. Твержу, что мне нужны креветки. Но Альберт боится старшей сестры. Но ведь вы, дорогая, не боитесь ее, верно?»

Но я боялась, просто каменела от ужаса. А стоило старшей сестре приблизиться или даже взглянуть в мою сторону, у меня все валилось из рук. Однако миссис М. не сдавалась: она должна получить свои креветки, ничто другое не может принести ей радость, а цветы – она ненавидит их. «Мне кажется, что я уже померла, а вокруг лежат похоронные венки», – жаловалась страдалица. Бедняга Альберт, бойкий говорун-кокни, все никак не мог взять в толк, почему жена так злится из-за его подарков. Когда миссис М., доведенная до бешенства, перестала разговаривать с мужем, он окончательно впал в уныние.

«Сестра, объясните же ей, что я не могу нарушать правила, – в отчаянии ломая руки, обратился он ко мне. – А то жена не верит. Думает, я упрямлюсь».

Однажды я увидела его в больничном коридоре. Он рыдал, не скрывая слез. «Врачи говорят, она совсем плоха, – всхлипнул Альберт. – Не знаю, что и делать: она ни разу в жизни ничем серьезным не болела. Сестра, как думаете, может, принести ей креветок, раз уж она так просит? Если моей жене суждено уйти, почему бы не удовлетворить ее просьбу?»

Я прекрасно знала – пациентке нельзя ничего, кроме того, что разрешил врач. Но если женщина, по словам мужа, умирает, почему бы не дать ей то, чего она так страстно желает? В конце концов, как пишут в книгах и как гласят законы в реальной жизни, у приговоренного к смерти есть право выбрать любимое блюдо для последней трапезы. К тому же вынести по-собачьи умоляющий взгляд Альберта было выше моих сил. «Вам решать, – сдалась я. – Если вы придете во время моего дежурства, я притворюсь, что у меня, как у адмирала Нельсона, только один глаз, и ничего не замечу. Но на отделении есть старшая сестра, а у нее два глаза и отличное зрение».

– Я принесу креветок сегодня же вечером, – сказал Альберт. – Если смогу достать. Теперь мне есть чем занять себя. Отправлюсь на поиски креветок для жены, – он заметно повеселел и поспешил к выходу.

В часы посещений медсестрам положено держаться подальше от палат и не мешать посетителям. Но в тот вечер я стояла в коридоре. Выходя из палаты, Альберт прошел мимо и украдкой подмигнул: мы, словно два заговорщика, поняли друг друга без слов.

Я не спала всю ночь, терзаясь мыслями о миссис М. и ее креветках. А что, если утром выяснится, что она умерла в жуткой агонии? Я буду виновата в том, что помогла прикончить пациентку. С другой стороны, если бедняжка все равно при смерти, почему бы не позволить ей насладиться желанной едой. Когда на следующий день я с замирающим сердцем прокралась в палату к миссис М., она лежала на своем месте, подпертая с обеих сторон подушками.

– Мне гораздо лучше, дорогая! – воскликнула больная, едва завидев меня. – И все благодаря вашей заботе. Слышите, старшая сестра? – миссис М. обернулась к моей начальнице. – Это ее работа. Все она! – женщина расплылась в улыбке и хитро подмигнула мне.

– Не знаю, в чем причина, но вам действительно лучше, – изрекла старшая сестра.

Позже я улучила момент и снова заглянула в палату.

– Так, значит, вы получили свои креветки? – понизив голос, спросила я.

– Да. Вы не могли бы вынести панцири? – прошептала миссис М. и сунула мне в руку комок коричневой оберточной бумаги, остро пахнущий рыбой. Я запихнула его в карман фартука, но он подозрительно выпирал. Пришлось бочком выбираться из палаты, прикрывая запретную ношу перекинутым через руку полотенцем и отчаянно молясь, чтобы не попасться по дороге на глаза старшей сестре. Миссис М. продолжала поправляться, а ее муж принес мне великолепный букет. Когда я рассказала моему другу, хирургу мистеру Року Карлингу (теперь сэр Рок Карлинг), историю с креветками, он хохотал до слез, а потом заметил, что в любом случае лечащий врач оказался бы неправ. Если бы пациентка умерла из-за нарушения режима, сказали бы, что всему виной неудачная операция. Если бы она умерла, не получив своих креветок, муж винил бы врача за то, что тот не позволил исполнить последнее желание умирающей. А теперь, когда больная выздоровела, никто не припишет ее выздоровление мастерству хирурга. Нет, вся слава достанется креветкам!

Здесь же, в Женском госпитале, я получила первый опыт пребывания рядом с угасающим человеком. Одна пациентка лежала в углу палаты, отгороженная от остальных ширмой. Старшая сестра велела мне сесть рядом и время от времени смачивать губы больной куском влажной салфетки. Это была молодая женщина. Уходила она трудно. Наблюдать за ней было подлинной мукой. Когда сестра вернулась, она застала меня в слезах. «Если вы хотите быть полезной в качестве сиделки, – сказала моя начальница, – вам придется научиться держать чувства при себе. Гораздо лучше для самого пациента, если сиделка не проявляет лишних эмоций и занимается исключительно своей работой».

– Но ведь она умирает, – выдавила я. – Такая молодая, немногим старше меня.

– Так помогите ей спокойно умереть, – отрезала сестра. – В этом, собственно, состоит ваша задача.

Итак, я часами сидела возле постели больной, наблюдая, как женщина с посеревшим лицом уходит в полном одиночестве в набитой людьми палате. Тогда я впервые по-настоящему задумалась о жизни и смерти.

Мне нравилась старшая сестра: строгая и даже суровая, она приучила меня к дисциплине за то недолгое время, что я работала под ее началом. За это я всегда была благодарна ей.

В больнице Святого Луки, куда меня перевели позже, все было иначе. Сестра Гриффитс, старшая сестра отделения (сейчас она возглавляет сестринскую службу больницы), относилась к волонтерам с большим сочувствием, понимая, что им, как правило, приходится выполнять самую тяжелую и грязную работу. Она позволяла мне разносить еду пациентам и присматривать за порядком в палатах. Она же научила меня, как правильно укутать одеялом лежачего больного и как подложить подушки, чтобы обеспечить человеку максимальный комфорт. Мне очень нравилось работать у нее на отделении. К тому же больница находилась в Челси, совсем рядом с моим домом, поэтому я могла проводить там гораздо больше времени, чем отпущенные нам часы. А поскольку я привыкла подолгу стоять у мольберта, для меня не составляло труда провести весь день на ногах. Я всей душой полюбила сестринское дело и решила попытаться поступить на курсы, чтобы стать штатной медсестрой.

Интересно было обмениваться впечатлениями с другими волонтерами службы первой медицинской помощи. Счастливчиками считались те, кого направили в детскую больницу Святой Виктории. Мисс Уайт, администратор, в чьи обязанности входило составление графиков ротации, пестовала нас как могла. Большинство детских больниц эвакуировали из Лондона, поэтому «Виктория» в основном занималась амбулаторным приемом маленьких пациентов.

Путь домой по затемненным улицам превращался в настоящее приключение. Порой в темноте попадались компании гуляк, чьи веселые голоса и смех заранее предупреждали об их приближении. Но случались и неожиданные столкновения с одинокими прохожими. Мы извинялись, обменивались шутками, желали друг другу доброй ночи, и я продолжала свой стигийский путь[21], иногда с улыбкой на губах, если мой случайный собеседник оказывался достаточно мил и предлагал проводить меня до дома. Темнота и заваленные мешками с песком арки привлекали влюбленных. Однажды миссис Фрит с возмущением рассказывала, как наткнулась на парочку возле наших ворот, застав их в положении, по ее словам, «чрезвычайно компрометирующем». Однако, учитывая, что на мужчине была военная форма, добрая женщина отнеслась к ним с должной долей снисходительности.

Муниципалитет в очередной раз составлял списки жильцов. К нам пришли двое проверяющих – юноша и девушка, оба немцы. Нам это показалось странным, но молодые люди рассказали, что бежали от фашистского режима и горели желанием послужить приютившей их стране. Девушка – белокурая и приветливая – призналась, что мечтает поступить в одно из подразделений Женской добровольческой службы[22]. Юноша сказал, что, если его не возьмут в действующую армию, попытается попасть в интендантские войска или записаться в пожарный отряд. Я сочувствовала этим молодым немцам, оказавшимся на чужбине в таком шатком положении. Как и Рут, они были смущены и напуганы. Сама Рут все больше и больше впадала в отчаяние, а миссис Фрит становилась все более и более изобретательной, отвечая на ее истеричные телефонные звонки.

Четвертого сентября иностранные граждане, проживающие на территории Великобритании, должны были встать на учет в полиции. Я отправилась в участок вместе с Рут, поскольку она была на грани нервного срыва и едва не теряла сознание от страха. Некоторые люди начали косо посматривать на своих знакомых из Германии и Австрии, а ватага мальчишек на улице однажды бежала следом за мной и Вики, обзывая мою собаку «немецкой колбасой». Вскоре, к моей величайшей радости, я прочитала в «Таймс» горячее воззвание в защиту таксы – породы, выбранной во время Первой мировой войны символом тевтонского духа. Великой английской королеве, в честь которой была названа моя Виктория, нравились таксы, она получила нескольких щенков в качестве свадебного подарка в день своего бракосочетания. Мистер Мюррей, автор статьи, справедливо заметил, что, если на то пошло, немецкий дог и немецкая овчарка гораздо более «германские», нежели маленькая, упрямая и такая милая такса[23].

Все это время продолжались массированные бомбардировки Варшавы. В новостях по радио нам рассказывали о бесчисленных страданиях жителей города. Рассказы придавали некий элемент мрачной реальности нашим нескончаемым тренировкам, в которых мы инсценировали спасательные работы, причем медсестрам чаще всего отводилась роль жертвы. Нас опускали в глубокие тесные ямы, вырытые специально для того, чтобы спасатели могли практиковать навыки извлечения пострадавших из-под завалов. Иногда мы оказывались действительно в тяжелых условиях. Хуже всего приходилось в тех случаях, когда наши спасатели отвлекались от работы, чтобы уточнить какие-либо спорные моменты в технологии оказания помощи, надолго оставляя нас сидеть в этих сырых норах. Минуты тянулись мучительно. Порой «жертвы» не выдерживали и принимались кричать, словно попавшие в западню люди, что на самом деле было недалеко от истины, поскольку самостоятельно выбраться из ямы никто не мог. Мы ненавидели эти упражнения – холод, грязь и ужасная скука.

Девятнадцатого сентября в газетах появились сообщения о гибели крейсера «Корейджес»[24]. Корабль был атакован в ночь на воскресенье 17 сентября, всего через две недели после нападения на гражданское судно «Атения». Из 1260 членов экипажа спасся лишь 681 человек, в том числе пятнадцатилетний юнга. Последнее особенно потрясло меня – мало кто из нас мог представить, что таких мальчишек, почти детей, берут служить на военные корабли. С официальным заявлением о гибели крейсера выступил Уинстон Черчилль, первый лорд адмиралтейства.

Я выросла в Плимуте[25], моя мать до сих пор жила там. В письме, которое она прислала, упоминались имена двух ее друзей детства, погибших на «Корейджес». Письмо было полно грусти. Мама писала, что в ее памяти свежи воспоминания о событиях минувшей войны и теперь, видя страшные списки погибших, она словно бы переживает их заново. Мама говорила о моих дядях и двоюродных братьях, отдавших свои жизни в той бойне. «Какой в этом смысл, – писала она, – если мы пришли к новой войне с Германией?»

Новости о бомбардировках Варшавы повергали меня в ужас, ничего страшнее я в жизни не слышала. И тем ужаснее казалось, что сама я в этот момент нахожусь в полной безопасности: сижу возле приемника в уютной, красиво обставленной гостиной, а в столовой меня ждет вкусный обед. Но я не могла проглотить ни куска, словно от постоянного напряжения горло свело судорогой.

Я посмотрела на изящные фигурки китайских лошадок, окружавшие моего Зеленого Кота. Продавец сказал, что Кот затоскует, если рядом не будет предметов с его родины. В Варшаве ели лошадей. Людям в городе приходилось есть лошадей! Здесь, в Англии, мы все еще могли ездить верхом. Я часто отправлялась в парк отдыха в Патни, чтобы покататься часок между сменами в больнице. Чем страшнее становились вести из Варшавы, тем сумрачнее делались лица прохожих на лондонских улицах. Невозможно было без слез слушать сводки новостей по радио, сердце сжималось при мысли о том, какие страдания выпали на долю мужественного народа Польши. Для нас воздушные тревоги означали очередную тренировку, для них – реальную бомбежку, несущую разрушения и смерть.

Итак, тот памятный сентябрь 1939 года закончился падением Варшавы, а 29-го числа сэр Джон Саймон[26] сообщил нам о принятии правительством нового военного бюджета, а также ошарашил еще одной новостью: подоходный налог поднимается с 5 шиллингов 6 пенсов до 7 шиллингов 6 пенсов. Кроме того, была объявлена всеобщая перепись. В этот день, 29 сентября 1939 года, каждый глава семьи обязан был заполнить заранее высланные анкеты, указав имена людей, находящихся в данный момент под его крышей. Как нам объяснили, это делалось для того, чтобы выдать гражданам удостоверение личности и продовольственные книжки. Многих возмутило подобное вмешательство в их частную жизнь.

Мистер Фереби, хозяин небольшой бакалейной лавки, расположенной на противоположной стороне улицы, предупреждал всех своих покупателей, что грядут времена дефицита. Думаю, бакалейщику никто не верил. Представить, что в его уютном магазине, где, как нам казалось, можно купить всё на свете, вдруг опустеют полки, – да как такое возможно?! Однако мистер Фереби, как и Кэтлин, пережил прошлую войну и прекрасно знал, о чем говорил. В октябре, который начался с объявленного королем Дня всеобщей молитвы, из магазинов начали исчезать шерстяные вещи. Люди думали о надвигающейся зиме, когда топлива будет не хватать, а ткацкие фабрики перейдут на производство военной формы, и лихорадочно закупали теплую одежду.

Вышло еще одно постановление: отныне ни один листок бумаги нельзя было просто выбросить, муниципалитетам поручили организовать специальные места сбора макулатуры, которая в дальнейшем пойдет на переработку и изготовление упаковочных материалов для товаров, необходимых для снабжения армии.

Сразу после объявления войны были введены ограничения на бензин. По всей стране заговорили о том, что лошадь вновь становится основной тягловой силой. Газеты запестрели фотографиями старых двуколок и повозок, которые жители извлекали из пыльных сараев. Велосипед снова вошел в моду.

Лондон заполонили мужчины и женщины в военной форме, а на железнодорожных станциях повсюду появились плакаты, призывающие отказаться от поездок, поскольку поезда нужны для переброски войск. Многих из моих друзей призвали в армию, вместе со своими полками они уехали во Францию. Некоторые театры и мюзик-холлы начали закрываться, хотя публика требовала, чтобы они продолжали работать.

Режим светомаскировки наполнил город завораживающими образами: яркие огни больше не размывали очертания зданий, их темные силуэты четко вырисовывались на фоне залитой лунным светом реки. Днем мы радовались отсутствию пробок на улицах, которые вдруг превратились в приятное место для прогулок. Теперь я ездила на велосипеде вместе с Вики, важно восседавшей в укрепленной на руле корзине.

Меж тем напряжение в отношениях между Финляндией и Советским Союзом нарастало точно так же, как до этого между Польшей и Германией.

Многие жители британских городов были эвакуированы в сельские районы, а по всей стране усиливались меры противовоздушной обороны.

Шестнадцатого октября пришла новость о гибели «Ройял Оук» – сухое сообщение, без каких-либо подробностей: корабль затонул 14 октября, погибло более 800 человек, 24 из них – офицеры. Однако нас ждало настоящее потрясение, когда 18 октября Черчилль выступил с обзором положения на театре военных действий. Он сказал, что линкор стоял на якоре в бухте Скапа-Флоу, и особо подчеркнул дерзость и мастерство нападавших: это предупреждение нам всем, мы должны отдавать себе отчет, с каким умелым противником имеем дело[27].

Известие о том, что немцы потопили один из наших кораблей, стоявших на нашей базе в наших внутренних водах, повергло нас в шок. Хотя непонятно почему. Ведь в конце концов, нам регулярно сообщали по радио, что самолеты Королевских ВВС успешно бомбят флот противника в немецких гаванях. Так отчего же нападение на британский линкор вызвало такую бурю эмоций? Оттого, что угроза стала реальностью. Потому что до сих пор сама мысль, что враг может хозяйничать на нашей территории, казалась столь же безумной, как и то, что отныне любой человек в форме дежурного отряда гражданской обороны может зайти в наш дом без всякого приглашения. Наши дома, как и наша страна, считались неприкосновенными. И тем не менее это случилось – в первый же месяц войны.

Кэтлин, вдова морского офицера, и я, выросшая в Плимуте на побережье Ла-Манша, были потрясены до глубины души. На следующий день бабушка с Парадиз-Уок стояла на набережной Темзы, с тревогой наблюдая за ползущими по реке баржами. «Кто-то должен сопровождать торговые суда, – сказала пожилая леди, щуря свои по-стариковски блеклые глаза. – Никто даже не присмотрит за ними, – она напряженно сканировала взглядом поверхность воды, словно ожидая, что в любой момент посреди Темзы вынырнет вражеская подлодка. Кэтлин решила отправить Пенти к родственникам в деревню. Теперь, когда началась война, младшая дочь стала предметом дополнительного беспокойства и для матери, и для ее старшей сестры.

В середине октября начались концерты в Национальной галерее. Все экспонаты были эвакуированы, и опустевшие залы музея превратились в весьма оригинальные концертные площадки. Я пошла на один из первых, который давала Джелли д’Араньи, и устроилась прямо на полу среди остальной довольно разношерстной публики, собравшейся послушать известную скрипачку. Я с интересом наблюдала за суровыми на вид военными, которые, примостившись на хрупких позолоченных стульях, были полностью поглощены музыкой. Те, кому достались раскладные брезентовые кресла, казалось, чувствовали себя в них неловко. Пол оставался для тех, кто не сумел найти сидячие места. Но никто не жаловался: музыка была настолько завораживающей, что это просто не имело значения.

После падения Варшавы по всей Англии вновь прошли масштабные учения служб гражданской обороны. Мы в Челси тоже не стали исключением. Кроме того, нас всех обязали посетить лекцию по правилам поведения во время газовой атаки. Правительство сообщало, что индивидуальные бомбоубежища теперь можно купить по цене 7 фунтов за штуку, в стоимость была включена доставка, но не сборка. Многие обитатели Челси устанавливали у себя на заднем дворе либо в палисаднике перед домом сооружение из гофрированного железа, получившее название «убежище Андерсона» в честь сэра Джона Андерсона, главного спонсора проекта. Конструкцию вкапывали в почву, сверху присыпали землей и маскировали дерном. По воскресеньям частенько можно было видеть мужчин, которые помогали соседям «поставить Андерсона». После гибели линкора «Ройял Оук» мы уже не были так уверены, что немецкие бомбардировщики не появятся в небе над Англией.

Глава четвертая

Самые заметные перемены, последовавшие после объявления войны, произошли в отношениях между людьми. Опустившийся занавес цензуры отсек связь с теми, кто находился за границей: телефонные контакты прервались мгновенно, письма, над которыми поработали цензоры, часто выглядели совершенно бессмысленными. В близком круге друзей также возникало скрытое недоверие и настороженность к любому, в ком была хоть капля «иностранной» крови. «Ты не чистокровный британец, я не знаю, каковы твои истинные чувства и кому ты симпатизируешь на самом деле, поэтому мне следует быть осмотрительным» – таков был основной ход мысли. Особенно ярко это проявлялось среди тех, кто работал в государственных ведомствах, и эти же люди вскоре оказались во главе различных комитетов и комиссий. Таким образом, множество иностранцев, всю жизнь проживших в Британии, вдруг почувствовали себя чужаками, столкнувшись с подозрительностью даже со стороны тех, кто знал их многие годы.

Кое-кто из моих знакомых не сумел найти в себе достаточно сил, чтобы выдержать натиск войны, и незаметно покинул страну. Они уезжали тихо, не попрощавшись, и лишь впоследствии писали, что находятся в Америке или Канаде – в зависимости от обстоятельств. Их поступок лишний раз доказывал, что нам не дано знать другого до конца, даже если это наш самый близкий друг. Мы можем думать и предполагать одно, а чрезвычайная ситуация покажет совершенно обратное. Немцы, австрийцы, чехи – все они работали вместе с нами, все хотели внести свой вклад в общее дело. Однажды я познакомилась с очаровательной женщиной, голландкой по национальности, вдовой титулованного немецкого ученого, беженца из Германии. Я ходила обедать в прекрасную служебную столовую, которая находилась в городской ратуше Челси. Дженни – так она обычно представлялась, поскольку ее голландское имя было труднопроизносимым, – работала там официанткой. Однажды Дженни поделилась со мной своими переживаниями: горе, вызванное недавней потерей мужа, усугубилось чувством отверженности, которое возникло у нее из-за воинственного настроя британцев. Поскольку я некоторое время жила в Нидерландах и свободно говорила по-голландски, мы подружились. Пока муж Дженни был жив, они много путешествовали, хотя из-за его еврейского происхождения отношение к нему на родине было не самым доброжелательным. Хорошо образованная и начитанная Дженни, несмотря на переживания, оставалась на удивление спокойной и уравновешенной, в отличие от Рут, которая буквально сходила с ума от одного упоминания о нацистах.

Дженни довольно давно покинула Голландию, дома никого из родных у нее осталось, поэтому после смерти мужа женщина решила осесть в Англии – стране, давшей им политическое убежище. Очень скоро Дженни стала частым гостем у меня на Чейн-Плейс. Кумари – другая моя любимая подруга родом из Индии – записалась в отряд первой медицинской помощи, а ее брат Индай решил поступить в одно из подразделений Королевских ВВС. Так или иначе, большинство моих друзей сразу же оказались вовлечены в волонтерскую работу, поскольку весь минувший год после событий в Мюнхене они проходили подготовку в различных службах гражданской обороны.

Трудно сосредоточиться на живописи, когда вокруг происходит столько политических потрясений. Однако минули первые месяцы войны, и рутина начала брать свое. Жизнь текла однообразно, за исключением тех случаев, когда нас отправляли на подмогу в различные городские больницы, чего, конечно, не скажешь о британцах, которых отправили воевать на континент, – там скучать не приходилось. Светская жизнь заметно оскудела, но званые обеды и коктейльные вечеринки случались. А еще было очень много свадеб.

Каждый день в окне студии напротив я видела Эллиота Ходжкина: мой сосед трудился не покладая рук. Его профессиональная дисциплинированность поражала меня. В тот момент я писала портрет маленького мальчика. Ребенок оказался ужасно вредным и при всяком удобном случае норовил ткнуть булавкой мою бедную Вики. Мальчик настолько мне не нравился, что ничего, кроме неприятной стороны его натуры, я не смогла изобразить. Само собой, заказчица – мать парнишки – портрет не одобрила. Я была рада, когда она решила уехать из Лондона. На этом сеансы с ее сыном подошли к концу.

Зеленый Кот регулярно привлекал посетителей в мою студию, поскольку восседал на подоконнике и был хорошо виден с улицы. Однажды, вскоре после того как я переехала на Чейн-Плейс, миссис Фрит поднялась ко мне в мастерскую и сообщила, что возле двери стоит джентльмен, чью фамилию она не в состоянии произнести, и просит позволения взглянуть на Кота. Посетителем оказался пожилой мужчина. Он извинился за вторжение, сославшись на интерес к статуэтке. Мужчина спросил, откуда она у меня и можно ли рассмотреть ее поближе. Я поведала ему историю моей встречи с китайцем А Ли в Пекине и призналась, что отдала за Кота отличную «лейку» – так мне хотелось заполучить статуэтку. Гость спросил, не возникло ли у меня желания продать Зеленого Кота. «Ни за что на свете, – ответила я. – Один взгляд на него доставляет огромное удовольствие». Мужчина похвалил меня за хороший вкус и сказал, что чувствует то же. «Вот моя визитка, – гость улыбнулся и положил карточку на край стола. – На случай, если вдруг передумаете». Он заметил на столе еще несколько фарфоровых фигурок, которые я привезла из Китая и Японии. Мужчина подробно рассказал мне о каждой из них и посоветовал несколько познавательных книг по истории китайского искусства.

Гость оказался чрезвычайно интересным человеком, мне приятно было побеседовать с ним. Когда он ушел, я взглянула на карточку: Джордж Евморфопулос – так его звали. Позже выяснилось, что Леон Андервуд прекрасно знает это имя – Джордж Аристидес Евморфопулос оказался известным британским коллекционером греческого происхождения. Мой рассказ о нашей встрече изрядно позабавил Леона.

Однажды серым октябрьским днем в дверь нашего дома позвонил другой прохожий и попросил показать Кота. Это была мисс Этель Уокер[28] из Королевской академии художеств, которая жила чуть выше по Чейни-Уок. Мы были давно знакомы, однако до сих пор мисс Уокер не удостаивала меня визитом. Когда миссис Фрит провела гостью в мастерскую, там ее ждал сюрприз: оказалось, Зеленый Кот принадлежит мне. Статуэтка, по словам мисс Уокер, привела ее в восторг. Однако мои работы вызвали у посетительницы совершенно противоположные чувства. Не спросив разрешения, она обошла мастерскую, пристально разглядывая каждый холст. Мисс Уокер спросила, где я училась и не желаю ли стать художником-портретистом. «Это просто кошмар, – заявила дама, остановившись перед портретом маленького мальчика. – Вам стоит взять у меня несколько уроков. Приходите завтра утром».

Я обрадовалась и на следующее утро, отложив все дела, явилась к ней в мастерскую на набережной Темзы. Мисс Уокер выглядела ужасно старой, и собаки у нее тоже были очень старые. Она держала двух жесткошерстных терьеров, которых звали Дэвид и Ангел. Я прихватила с собой Вики. Присутствие таксы вызвало неодобрение мисс Уокер.

– Не люблю этих маленьких немецких собачек, – сморщилась она, когда оба ее пса с оглушительным лаем выскочили нам навстречу. – Как видите, Дэвид и Ангел тоже не в восторге. Зачем пожаловали?

– Вы сами велели прийти к вам утром, – смутившись, пробормотала я. – Вчера у меня в мастерской вы сказали, что готовы дать несколько уроков.

– А, ну ладно, – кивнула она с таким видом, словно начисто позабыла о своем приглашении. – Натурщицы сегодня нет, но вы можете посмотреть кое-что из моих работ. И возьмите эту вашу «колбасу» на руки, или я не отвечаю за моих собак.

Хозяйка провела меня в мастерскую с огромными эркерными окнами, за которыми открывался великолепный вид на реку. Комната была заставлена холстами. Мисс Уокер обычно усаживала своих натурщиц спиной к окну, против света. На мой взгляд, писать таким образом было чрезвычайно сложно. Однако мисс Уокер обладала удивительной способностью: она умела заставить сам воздух, наполняющий пространство ее полотен, мерцать и светиться.

– Я могу сказать, что не так с вашими портретами, – резко бросила она. – Вы беретесь делать фон после того, как написали часть головы, верно? Но какой смысл изображать голову в пустоте? А после того как вы задали основной тон задника, приходится менять оттенки на лице, я права? – Возражать ей или говорить, что я стараюсь делать и то и другое одновременно, было бесполезно. – Если натурщица придет завтра утром, можете присоединиться ко мне. Посмотрите, как я работаю, – завершила свою речь мисс Уокер.

Я поменялась утренними сменами в больнице, чтобы ближайшие несколько дней иметь возможность ходить в мастерскую к моей новой наставнице. Натурщицей была прекрасная молодая женщина с азиатским типом лица. Но мне трудно было работать, когда модель сидит на фоне окна, за которым видна Темза.

– Не приходите сюда в этой уродливой униформе, – сказала однажды мисс Уокер, наблюдая, как я натягиваю длинный темно-синий плащ волонтера службы первой медицинской помощи и надеваю круглую приплюснутую фуражку. – Она вам не идет. Оставьте свой Красный Крест да сосредоточьтесь на живописи, вам явно есть над чем поработать.

Мы не виделись несколько недель, а затем, возвращаясь днем после ланча в кафе, я столкнулась с мисс Уокер на набережной.

– Какая хорошенька шляпка! – воскликнула пожилая женщина. – Просто чудесная! Я хотела бы написать вас в этой шляпке. Кто вы, моя дорогая, как вас зовут?

– Но, мисс Уокер, – пробормотала я, совершенно сбитая с толку, – мы же знакомы. Я живу по соседству, на Чейн-Плейс. Помните, вы заходили ко мне – посмотреть Зеленого Кота, статуэтку у меня на подоконнике?

– О да, конечно, – рассмеялась мисс Уокер. – Но вы вечно рядились в эту отвратительную синюю униформу. Немудрено, что я не узнала вас в такой восхитительной шляпке. Вы непременно должны позировать у меня, хорошо?

Мы договорились о нескольких сеансах. Все шло отлично до тех пор, пока Вики не сжевала мою восхитительную шляпку. На следующий день я явилась к мисс Уокер без нее. Пожилая женщина ужасно рассердилась. Когда же я рассказала, что виновницей ее гибели была моя такса, она пришла в ярость.

– Вы должны достать новую, – заявила мисс Уокер. – Меня в вашем образе привлекла именно шляпка, она основной лейтмотив картины. Идите и немедленно купите точно такую же!

Я пошла в магазин и поведала о своей беде. Нет ли у них другой такой же шляпки? Увы, это был авторский экземпляр, другой нет. А могут ли они сделать на заказ еще одну? Я получила ответ, к которому всем нам вскоре пришлось привыкнуть: «В военное время, мадам? Это было бы несколько затруднительно». Но неужели вы не можете подобрать что-нибудь в таком же духе? Они не могли. Менеджеры искали, куда-то звонили – тщетно.

И все же несколько дней спустя магазин раздобыл для меня головой убор, очень похожий на тот, что сжевала Вики. Только цветы на тулье были не фиолетовые, а белые, но их без труда заменили. Теперь новую шляпку невозможно было отличить от прежней, лишь искушенный глаз заметил бы разницу. Пожилая женщина нехотя процедила, что эта не такая, но тоже сойдет, и наши сеансы продолжились. По поводу поведения Вики мисс Уокер сделала единственно возможный вывод: «А что еще можно ожидать от немецкой собаки!»

Когда портрет был готов, я купила его. Хотя я и не видела на нем себя, полотно мне понравилось – как произведение живописи. В тот же период я приобрела небольшой холст лорда Метьюэна с изображением обнаженной натуры и рисунок Огастеса Джона. Этель Уокер также продала мне кое-что из своих рисунков. У Леона я купила несколько гравюр и маленькую картину из его «мексиканского» периода, которая мне очень нравилась. Живя в Индии, я неплохо заработала, рисуя портреты людей, бдительно следивших за тем, чтобы все их мыслимые и немыслимые награды были изображены с особой точностью, и чтобы каждое украшение на их пальцах было на месте, и чтобы самих пальцев было ровно десять. Теперь, когда у меня появилась возможность покупать произведения других художников, это доставляло удовольствие и отчасти служило компенсацией за то, что в Индии мне приходилось заниматься нудной работой, чуждой моему творческому духу.

Последние недели перед Рождеством были заполнены лекциями по оказанию первой медицинской помощи и правилам поведения во время газовой атаки, которые перемежались короткими сменами в больнице, где мы до бесконечности тренировались перевязывать раны и накладывать шины «пострадавшим» во время бомбежки. Продолжались учения спасателей: мы по-прежнему изображали людей, попавших под завал, нас спускали в глубокие ямы, а затем извлекали из них. На праздник мы устраивали самодеятельные рождественские концерты, на которых волонтеры блистали своими талантами. Состоялось несколько визитов разного рода именитых гостей. Двадцать четвертого декабря нашу больницу посетила миссис Чемберлен. Специально для супруги премьер-министра сотрудники Красного Креста провели показательные учения.

Старшая сестра отделения придирчиво осмотрела нашу форму – медицинские платья и фартуки – и убедилась, что все в идеальном порядке. Ее сопровождал доктор Саймс, санитарный инспектор Челси. Встречали высокую гостью доктор Керр и Бетти Комптон, комендант больницы. Бетти выглядела слишком молодой и слишком красивой для человека, носящего столь важный титул. Она была обворожительна в своем красном форменном платье и белом фартуке. Бетти и Рут Малькольм, наши замечательные начальницы, всегда были на нашей стороне, какие бы казусы ни случались с волонтерами, делавшими первые шаги на новом поприще.

Миссис Чемберлен задавала массу вопросов, проявляя интерес к различным деталям. В какой-то момент она спросила, для чего нужна эта цепочка на огнетушителе. И, прежде чем кто-либо успел ответить, потянула за нее. Механизм сработал, огнетушитель выдал мощную струю песка. Больше всего пострадала шляпка жены премьер-министра, зато напряженную атмосферу официального визита как рукой сняло.

Осень была долгой и солнечной, после начала войны погода стояла на редкость хорошая, но затем резко похолодало. Выяснилось, что мое хлопчатобумажное медицинское платье недостаточно теплое, зато у нас имелись форменные плащи на ярко-красной подкладке: по крайней мере, цвет создавал неожиданно согревающий эффект. В это время немецкие войска были сосредоточены вдоль линии Зигфрида[29] – укрепления противника, породившего множество карикатур и забавных музыкальных куплетов.

Внезапно красавцы-аэростаты, к которым мы так привыкли, исчезли. Небо над Челси опустело. Исчезновение породило массу слухов. Затем, в начале ноября, аэростаты вернулись, только теперь они были грязно-зелеными. Огромные шары выглядели всё так же величественно, однако их облик не шел ни в какое сравнение с прежними серебристыми великанами. Управлять ими было не так-то просто. Наша Блоссом, припаркованная на Бертон-Корт, частенько парила в вертикальном положении, а ее торчащие в стороны хвостовые лопасти напоминали слоновьи уши.

День Гая Фокса[30] прошел тихо, из-за режима светомаскировки фейерверки были запрещены. Я сочувствовала детям, которые привыкли к яркому празднеству, но некоторым ребятишкам повезло – дома они утешались бенгальскими огнями. Тем же, кто непременно желал развести костер на улице, пришлось делать это до наступления темноты. Зато к обычным обязанностям дежурных наблюдателей в тот вечер прибавилась дополнительная забота – гасить угли.

Я продолжала учиться на курсах медсестер, поэтому всем, кто оказывался у меня в доме, приходилось изображать раненых, чтобы я могла лишний раз попрактиковаться. С этой же целью мы иногда собирались с волонтерами из других групп. На курсах диспетчеров нас обучали не только принимать вызов, но и определять точное место, откуда он поступает.

Несколько моих индийских друзей вернулись к себе на родину. Они торопились покинуть Англию, поскольку опасались, что в дальнейшем уехать будет намного сложнее. Жизнь все больше напоминала пересыльный лагерь: у меня в доме то и дело появлялись самые неожиданные люди, они просились на ночлег, чтобы на следующее утро снова двинуться в путь. Некоторые знали, куда направляются, но чаще конечная точка маршрута оставалось неизвестной. Гитлер выступал с какими-то зловещими намеками по поводу дальнейшей судьбы Норвегии, Дании и Бельгии. «Малые нации, – заявлял фюрер, – должны приспосабливаться к своим более крупным и более могущественным соседям, по крайней мере в экономической сфере». Далее следовала обычная болтовня о «Лебенсраум» – жизненном пространстве. Среди волонтеров фраза стала привычной шуткой: когда в перевязочную набивалось слишком много народу, мы просили друг друга «предоставить жизненное пространство».

Рождественские дни прошли в тишине. Многие дети снова были с родителями – тысячи вернулись из эвакуации, поскольку авианалетов, которых все так боялись, не случилось. У нас в больнице нарядили елку, во многих службах гражданской обороны прошли праздничные вечеринки. Король выступил по радио из Сандрингемского дворца в Норфолке. Сначала он обратился к детям, которые все еще находились вдали от дома. Меня всегда поражало, с какой настойчивостью король Георг пытается справиться со своей речевой проблемой, мешавшей ему свободно говорить на публике. Поскольку мой отец тоже страдал заиканием, я очень хорошо представляла, каких усилий это требует. Финальные слова его выступления мало походили на официальную речь монарха, простота и искренность, с которой они были произнесены, не оставляли сомнений в подлинной вере говорящего: «Пусть строки стихотворения станут для нас поддержкой: „И я сказал тому, кто стоял при дверях года: «Дай же мне свет, чтобы я мог спокойно войти в Неизвестность». И тот ответил: «Ступай во тьму, только положи руку свою в Руку Господа. Для тебя это будет лучше, чем свет, и надежнее, чем проторенная дорога»”»[31].

И по сей день я слышу голос короля Георга, цитирующего эти строки. Они значили для меня гораздо больше, чем все проповеди, прозвучавшие с церковных кафедр.

Глава пятая

К весне напряжение только усилилось, поскольку ситуация на фронтах становилась все более тревожной. Челси изменился до неузнаваемости. Бомбоубежища достроили, теперь они были повсюду. Темные шторы на окнах – требование светомаскировки – придавали району особенно печальный вид, который дополняли качающиеся в небе аэростаты, лежащие штабелями мешки с песком, траншеи с колючей проволокой и люди в военной форме. Но больше всего поражал вид перекопанных грядками аккуратных лужаек Королевского госпиталя: как и остальные газоны в центре города, они по указу правительства превратились в огороды. Окидывая взглядом Ройял-авеню с появившимися на ней постами дежурных и непременными пирамидами из мешков, я часто думала, что сказал бы Карл II, если бы увидел, во что превратилась дорога, специально проложенная от королевского дворца к дому его фаворитки Нелл Гвин.

«Убежища Андерсона», к которым многие поначалу отнеслись довольно скептически, как и к противогазам, выданным в период мюнхенской паники, нынче стали неотъемлемой частью садового ландшафта. Их железные крыши, надежно присыпанные землей, также превращались в грядки; осенью некоторые горожане вырастили отличный урожай кабачков, а по весне засеяли крыши редисом, морковью и салатом, хотя кое-кто отдал предпочтение красивым плетистым розам. Мы с Кэтлин обдумывали, какие растения выбрать для огородика, который разбили на плоской крыше нашего дома № 33 по Чейн-Плейс. Нам советовали остановиться на кресс-салате, горчице и латуке. В ящиках на подоконнике у нас взошли чудесные томаты, и мы решили высадить их в почву. В стране начались проблемы с продовольствием, так что собственные овощи не помешали бы. Все старались обзавестись велосипедами. Мы прикрепляли к ним большие корзины для покупок и использовали как основное средство передвижения.

Несмотря на политику нейтралитета, заявленную правительствами Швеции, Норвегии, Дании и Голландии, торпедные атаки Германии на корабли этих стран не предвещали ничего хорошего. И все же для нас стало настоящим потрясением известие, пришедшее ранним утром 9 апреля: на рассвете механизированные колонны немецких войск пересекли границу земли Шлезвиг-Гольштейн возле города Фленсбург и в течение нескольких часов оккупировали Данию, не встретив на своем пути серьезного сопротивления. Одновременно была произведена высадка с моря в районе Копенгагена, Нюборга и в других местах. К 8 утра Копенгаген, прекрасный мирный город Ханса Андерсена, где я так часто гуляла и делала наброски на набережной, возле знаменитой Русалочки, оказался в руках нацистов. Норвегия отвергла ультиматум Германии, решив сопротивляться, и в то же утро 9 апреля части вермахта высадилась в Бергене, Ставангере, Тронхейме и Нарвике. Король и правительство переместились в Хамар – город неподалеку от границы со Швецией, и через несколько часов Осло был занят войсками Гитлера. Первым делом немцы захватили столичную радиостанцию.

Услышав новость, я тут же поспешила к Асте Ланге. Моя приятельница была в гневе и ужасе. По Би-би-си передавали сообщение: правительство заявило, что Великобритания готова принять в своих портах норвежские и датские корабли и оказать им всяческую поддержку.

Пока мы слушали радио, Пер Гюнт с грустным видом сидел у ног своей хозяйки. Видя, в каком она состоянии, верный пес тоже чувствовал себя несчастным. Я же понятия не имела, что сказать подруге, чья страна подверглась такому варварскому насилию и, судя по всему, готова разделить судьбу Польши, Дании и Финляндии. Если бы такое случилось с Англией? Каким образом Аста могла бы утешить меня? Но сама Аста, как и многие ее земляки, была решительной и жесткой. «Мы будем сражаться! – заявила она. – Им не удастся сломить нас так же легко, как они сломили датчан».

И она оказалась права. Норвежцы отчаянно сопротивлялись, чиня всевозможные препятствия на пути захватчиков, которые подтягивали все новые и новые части, пытаясь сокрушить маленькую отважную страну. Пятнадцатого апреля британские войска были переброшены на помощь Норвегии.

В мае 1940 «Странная война», как мы называли этот долгий и неестественно спокойный период, когда, вопреки формальному вступлению Великобритании в войну, никаких реальных боевых действий не происходило, закончилась событием, потрясшим страну: недовольство тори лидером своей партии вылилось в отставку Невилла Чемберлена. Все только и обсуждали что бунт консерваторов. Беспрецедентное свержение премьер-министра серьезно пошатнуло представление британцев о лояльности. Однако по большому счету это событие стало выражением всеобщего недовольства бездействием власти перед лицом растущей опасности.

Тринадцатого мая новый премьер посетил палату общин. В отличие от своего предшественника, проповедавшего «бескровную» войну, он придерживался совершенно иных взглядов. В период «Странной войны» политика правительства часто приводила нас в замешательство. Новый лидер не оставил места сомнениям – Уинстон Черчилль точно знал, по какому пути пойдет Британия. «Мне нечего вам предложить, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота», – заявил он. Это обещание больше походило на общепринятое представление о войне, напоминая лекции, которые читал нам на курсах медсестер доктор, в избытке повидавший в Испании и то и другое. «Вы спрашиваете, каков наш курс? Я отвечу: вести войну на море, на земле и в воздухе со всей нашей силой и мощью».

Нашлись те, кого резкое заявление Черчилля привело в ужас. Среди них оказались не только сторонники ушедшего в отставку Чемберлена, которых все еще было немало, но также представители коммунистов и английские фашисты. Среди моих знакомых художников было несколько пацифистов. Понятно, что для художника сама идея насилия отвратительна вдвойне. Однако большинство испытывали чувство омерзения, наблюдая за тем, как полчища нацистов маршируют по Европе, и одновременно тревогу за будущее нашей страны. Поэтому четкое и ясное заявление нового лидера принесло нам желанное облегчение после долгого периода неопределенности и напряженного ожидания. «Вы спросите, какова наша цель? – сказал в той же речи Уинстон Черчилль. – Я отвечу одним словом: ПОБЕДА».

Голос человека, взявшего на себя руководство страной, звучал настолько твердо и уверенно, что всех нас охватил небывалый энтузиазм.

«Кровь, пот, слезы и тяжкий труд» – слова сами собой притягивали внимание, апеллируя к чувствам слушателей. В дальнейшем фразу употребляли постоянно и на все лады – в шутку, с саркастической усмешкой, а кто-то – с мрачной серьезностью. Но одно-единственное слово «ПОБЕДА» давало людям простую и ясную цель и рождало надежду. Именно на такой эффект и рассчитывал наш гениальный лидер.

Дженни вечно твердила, что в Голландии полно нацистов. Но это плохо вязалось с моим представлением о стране, где я прожила почти два с половиной года, и ее жителях – добрых и терпеливых людях. Десятого мая нас ждало новое потрясение, на этот раз еще более сильное, поскольку теперь стало ясно – война вплотную приблизилась к порогу нашего дома: немцы без всякого предупреждения нанесли воздушный и наземный удар по Нидерландам, Люксембургу и Бельгии, а также по городам Франции. Бельгийские и голландские войска оказали ожесточенное сопротивление, и в то же время правительства этих стран обратились к Великобритании с просьбой о помощи.

Следующие несколько дней были сплошным кошмаром. Мы слушали военные сводки по Би-би-си, в которых сообщалось о страданиях невинных граждан. Роттердам – цветущий город, где я писала портреты голландских детей и где у меня до сих пор оставалось немало друзей, – подвергся массированным бомбардировкам, продолжавшимся круглосуточно; кульминацией стало 14 мая – день, когда он был практически стерт с лица земли.

Сидеть возле радиоприемника у себя в мастерской, смотреть на Темзу, невозмутимо несущую свои воды, и слушать новости о варварских авианалетах – все это казалось какой-то фантасмагорией. Роттердам, Гаага, Амстердам, Лейден – такие знакомые названия, тихие уютные городки с их сонной атмосферой, мирными пейзажами и плоскими крышами средневековых зданий – отныне они находятся под пятой нацистов! Это было настолько ужасно, что походило на ночной кошмар, от которого мы вот-вот должны проснуться. Но никакого пробуждения не наступало, точнее, мы просыпались, чтобы услышать еще более страшные вести: выступление по радио генерала Винкельмана[32], заявившего, что война – он не использовал слово «вторжение» – закончилась полной капитуляцией Голландии. К тому моменту королева Вильгельмина с дочерью Юлианой, принцем Бернхардом и двумя юными принцессами уже покинули страну и прибыли в Англию. Вскоре за ними последовал и кабинет министров. Беженцы из Европы прибывали и прибывали на всевозможных судах, рыболовных траулерах, катерах, небольших рыбацких лодках и любых доступных плавсредствах. Во всех портах – голландских и бельгийских – их безжалостно бомбили и обстреливали из артиллерийских орудий.

В Челси начали готовиться к приему беженцев, хлынувших в страну из Нидерландов. У нас уже жили чешские, австрийские и немецкие беженцы, но многие горожане предпочли эвакуироваться из Лондона в сельскую местность, поэтому сотни квартир и домов пустовали. Я услышала, что срочно требуются переводчики, и отправилась в мэрию предложить свои услуги. Однако очаровательная барышня, записывающая сведения о волонтерах, сказала, что мой фламандский – язык, который я указала как один из возможных, – бесполезен, им нужен бельгийский!

Однако же, несмотря на заявление регистратора, на следующий день мне позвонили из Уайтхолла и спросили, смогу ли я в ближайшее время приступить к работе – предстояло переводить с голландского и фламандского (оба языка похожи, но на последнем говорят в Бельгии). Однако сначала пришлось собрать массу всяких разрешений и допусков, а также пройти собеседование. При этом никому не пришло в голову выяснить, насколько хорошо я знаю язык! Мои слова принимались на веру. Всё, в чем они действительно желали убедиться, – мое стопроцентное британское происхождение.

На основании Закона о защите Королевства Дувр[33] был объявлен закрытой зоной. Отныне район представлял собой мрачное пространство, обнесенное колючей проволокой, совершенно не похожее на то приветливое место, так хорошо известное многим путешественникам и любимое британцами: солнечный берег, сияющие белизной меловые холмы, поднимающиеся над морем утесы и замок – столь близкий сердцу каждого англичанина символ дома. Поездка в Дувр вместе с отрядом Женской добровольческой службы стала для меня чем-то вроде откровения: на протяжении всего пути мы не встретили ни одного дорожного указателя или таблички с названием поселения – тщательность, с которой они были убраны, поражала воображение. Однако погода стояла прекрасная, после угрюмых лондонских улиц путешествие по сельским просторам казалось приятным разнообразием. Но сам Дувр выглядел чужим и суровым, особенно когда на въезде в город нас попросили сдать документы и выдали пропуска.

Женская добровольческая служба и Красный Крест уже были на месте и делали свое дело. Когда беженцы приставали к берегу на моторках и рыбацких лодках – грязные, усталые и напуганные, не зная, какой прием их ждет, – их встречали эти потрясающие женщины, помогали пройти полицейский досмотр, таможню и справиться с остальной бюрократической волокитой – печальной приметой военного времени. Я хорошо помнила длинные таможенные ангары: в прошлом мне частенько приходилось стоять здесь в очереди, дожидаясь дотошного пограничного досмотра. Сейчас в них развернулись временные пункты приема беженцев: людей немедленно поили горячим чаем, предоставляли теплую одежду и одеяла, а тем, кто приезжал слишком поздно, чтобы в тот же день продолжить путь, давали возможность переночевать. Мы работали сутками напролет, переживать или предаваться отчаянию было некогда: беженцы шли сплошным потоком, каждая новая партия – новая проблема, которую необходимо решить, прежде чем людей можно будет отправить в наспех сооруженные для них общежития.

До сих пор мне приходилось видеть беженцев лишь издали – в Китае на вокзалах и в вагонах поездов. Но теперь мы стали непосредственными свидетелями человеческих страданий и боли, и эту реальность невозможно было игнорировать – война открыто показала нам свой лик, предупреждая всех нас о своем приближении.

«Что с нами сделают? Где мы будем жить? Мы останемся в Лондоне? А у вас бывают воздушные налеты? Как нам жить без денег?» И непрекращающийся вопль тоски по тем, с кем разлучила судьба. Почти в каждой семье кто-то из ее членов потерялся в пути. Многие не хотели покидать порт в надежде, что отставшие найдутся на судах, которые постоянно прибывали в Дувр. В основном на борту были женщины, дети, пожилые мужчины либо мужчины, непригодные к военной службе. Молодых призвали в армию, жены и матери понятия не имели, где сейчас находятся их мужья и сыновья. Обезумев от ужаса перед немецкими полчищами, которые надвигались, словно безжалостная слепая сила, сметающая все на своем пути, женщины бежали в порты и умоляли взять их на борт любой посудины, способной передвигаться по воде. «Как вам повезло, что у вас есть море! – говорили они. – У нас не было никакой преграды, которая могла бы остановить фашистов». Всю дорогу беженцев укачивало, они мерзли, тряслись от страха, скорчившись на дне лодки, когда над головой проносились вражеские самолеты. «Очень много судов затонуло, – рассказывали они. – Тысячи и тысячи людей остались на той стороне, потому что в лодках больше не было мест».

Гнев – чувство, всецело завладевшее мною, – жгучая ярость. Я проклинала немцев на их языке и на своем. Но какой смысл в этих проклятиях, кроме возможности выплеснуть бушующие внутри эмоции? В одной семье была маленькая сирота – Агнесса, жертва Гражданской войны в Испании. Девочку удочерила французская пара, и вот теперь малышка снова, второй раз за свою короткую жизнь, лишилась родины. Были в то время люди, которых нацистский режим не коснулся напрямую, и потому они не испытывали ненависти к фашистам. Но были и другие, охваченные горем за судьбу своей страны; с посеревшими лицами и плотно сжатыми губами, они молча принимали страдания.

Теперь и у нас в Челси хлопот прибавилось. Беженцы направлялись в Лондон, их всех нужно было принять и обустроить. Колледж Святого Марка превратили в пересылочный пункт. Оттуда нуждающихся во врачебной помощи отправляли в Чейн-госпиталь – бывшую детскую больницу на набережной Темзы, где в настоящий момент разместился пункт первой медицинской помощи, которым заведовала Аделаида Лаббок. Большинство беженцев страдали от пережитого шока, психического и физического истощения, а также от ран и болезней. Однажды меня попросили явиться туда в качестве переводчика. Выяснилось, что мне предстоит работать с пациентом доктора Элис Пеннелл. Сестру Элис – знаменитую Корнелию Сорбаджи, королевского адвоката – я прекрасно знала: мы познакомились и подружились в Бомбее. Сестры принадлежали к небольшой этнической группе «парсы», выходцам из Ирана. Как и ее сестра, доктор Элис была выдающимся человеком, общение с ней доставляло огромное удовольствие. Она носила красивые сари, обладала восхитительным чувством юмора, острым умом и широким кругозором, обогащенным путешествиями и научными занятиями.

В том же госпитале я встретила еще одну мою знакомую из Индии, леди Бентхолл, с ней последний раз мы виделись в Калькутте. Она занималась оформлением документов для беженцев, у нее имелся даже свой небольшой офис в больничной администрации. Сын Рут Бентхолл, Майкл, – с ним мы тоже подружились в Индии – был танцором балета, но сейчас собирался в армию. Необходимость идти на фронт ничуть не смущала его, единственное, о чем беспокоился Майкл, – не повредит ли его ногам долгое ношение солдатских сапог. Ноги артиста балета – подлинное сокровище, и к ним следует относиться с должным вниманием. Рут, маленькая и хрупкая на вид, на удивление эффективно справлялась с работой. Казалось, эту женщину ничто не может смутить или вывести из себя. Я завидовала ее спокойной уверенности и хладнокровию, с которым она решала порой непростые задачи, связанные с огромным наплывом беженцев. Рут не пасовала ни перед чем, она просто шла вперед и добивалась результата. Странно было вспоминать Калькутту с блестящими вечеринками, балами, скачками и нескончаемым водоворотом светских развлечений. Какими невообразимо далекими казались нам эти дни теперь, когда мы сидели в офисе Рут посреди переполненной лондонской больницы. Словно минули годы и прежний мир бесследно исчез вместе с его беззаботными радостями. А еще я узнала, что именно Рут Бентхолл попросила направить меня в госпиталь в качестве переводчика, она сама обращалась к командиру моего подразделения медицинской службы.

Маленькие пациенты детского госпиталя на Чейни-Уок уехали в эвакуацию. Прогуливаясь по набережной, я больше не видела ребятишек, прильнувших к высоким больничным окнам, или тех, кому позволили выйти на балкон и посмотреть на проходящие по реке катера. Для людей, потерявших дом и вынужденных покинуть родину, пребывание в госпитале было мучительным: палаты и длинные коридоры казались им неприветливыми и холодными. Лишенные привычного уюта, который так ценят бельгийцы, они чувствовали себя несчастными. Мы всячески поддерживали наших подопечных и уверяли, что вскоре их переселят туда, где они смогут вести более нормальную жизнь.

Жители Челси откликнулись на призыв о помощи и взялись собирать для беженцев одежду, посуду и мебель. Одежду раскладывали на длинных столах в Большом зале Кросби-холла[34], где в прошлом находилось общежитие для иностранных стипендиатов. Разбирать и сортировать вещи помогала Элизабет Фицджеральд, сестра Денизы, с которой мы вместе работали в диспетчерской ратуши.

Пункт выдачи одежды напоминал церковный рождественский базар. Высокие арочные своды Кросби-холла только усиливали впечатление праздничной распродажи. Некоторые наряды, которые жертвователи сочли подходящими для беженцев, поистине приводили в изумление. Цилиндры, фраки, бальные платья, веера, старинные гамаши, экстравагантное нижнее белье. Порой начинало казаться, что жители Челси постоянно расхаживают в маскарадных костюмах, хотя на самом деле люди просто избавлялись от ненужного хлама. Многие затем запирали дома и уезжали подальше от Лондона.

Элизабет отвечала за несколько столов, на которых были разложены эти странные облачения. Она и ее помощник, молодой веселый парень, смешили окружающих, примеряя их. Среди кучи тряпья они отыскали ночную рубашку из шерстяного шетландского кружева, которую кто-то неудачно постирал, так что рубаха растянулась от одного конца стола до другого.

Подбор одежды для каждой семьи был серьезным делом и осуществлялся в соответствии с особым перечнем. Однако шляпки не входили в список вещей первой необходимости, поэтому доступ к ним не был ограничен. Женщины, задыхаясь от восторга, набрасывались на груды модных головных уборов, выхватывая самые причудливые и кокетливые, при этом почему-то совершенно не обращали внимания на вполне практичные предметы одежды, наваленные ворохом на столе с табличкой «рейтузы для верховой езды».

Некоторые с откровенным недоумением разглядывали старинные облачения и признавались, что в жизни не видели ничего подобного. Пожалуй, если смотреть непредвзято, нам следовало бы согласиться – трудно поверить, что когда-то люди могли носить такое!

Элизабет с поразительным терпением демонстрировала один наряд за другим. Мне казалось, у моей подруги обнаружился несомненный талант продавца. Я стояла рядом, наблюдала за тем, как она искусно подчеркивает достоинство каждого предмета, и аккуратно переводила слова Элизабет на фламандский.

Некоторые волонтеры вызвались убирать помещения, предназначенные для беженцев. Здесь я вновь встретилась с Элизабет и ее младшим братом-подростком. Они работали в паре. Нас снабдили ведрами, мылом, щетками, посадили в микроавтобус и развезли по домам, пообещав забрать в конце дня. Они делали это не потому, что мы уставали и к концу дня едва держались на ногах, – нет, организаторы желали убедиться, что все моющие средства благополучно вернулись на склад. Иногда нам часами приходилось ждать обещанного фургона. Уборка домов – тяжелая грязная работа, но нам нравилось трудиться сообща. В больнице я научилась отлично мыть пол. В палате должно быть чисто как в операционной – таков был стандарт, установленный старшей сестрой, за соблюдением которого она строго следила. Теперь в этих домах, пустовавших с сентября прошлого года, закопченных и пыльных, мои навыки поломойки пришлись как нельзя более кстати. Миссис Фрит со свойственным ей энтузиазмом настояла на том, чтобы помогать мне. Вдвоем мы отлично справлялись.

Однажды Элизабет и Пол пригласили нас к себе домой, в Королевский госпиталь, где их отец Морис Фицджеральд работал секретарем, а мама, Сюзанна, переводчиком среди франкоязычных беженцев. Сюзанна была наполовину бельгийкой, так что в их семье свободно говорили на двух языках – английском и французском.

Меня всегда очаровывало прекрасное здание Королевского госпиталя. Основанный в 1684 году госпиталь приобрел всемирную известность благодаря своим обитателям – знаменитым пансионерам Челси в форменных алых мундирах, – а также проводимой здесь ежегодной выставке цветов. История госпиталя завораживает, а красота творения архитектора Кристофера Рена не перестает восхищать и по сей день. Кое-кто из жильцов пансиона частенько заглядывал ко мне в мастерскую по воскресным дням после службы в церкви выпить пива и поболтать. Некоторых я просила позировать. Старики с удовольствием соглашались. Им нравилось сидеть неподвижно, важно глядя в пространство; кроме того, они были не прочь получить несколько шиллингов за сеанс. Прогуливаясь по набережной Темзы, я непременно останавливалась перед Королевским госпиталем, чтобы полюбоваться его изящным фасадом. Однако внутри оказалась впервые. Вскоре я стала постоянным гостем у Фицджеральдов, квартира которых находилась в левом крыле Королевского госпиталя.

В мой первый визит меня провели в библиотеку, где я познакомилась с Сюзанной Фицджеральд. Библиотека – самая совершенная комната, какую мне когда-либо доводилось видеть: оформленная в стиле неоклассицизма «братьев Адам» с настенными панелями мягкого яблочно-зеленого цвета и камином изысканных пропорций, она словно подчеркивала теплоту и обаяние хозяйки дома. Я немедленно влюбилась в Сюзанну и в остальных членов этой приветливой и дружной семьи. Старший сын, Морис Фицджеральд, в то время находился со своим полком на Дальнем Востоке.

В тот первый визит Морис-старший провел меня и в ту часть здания, где жили пансионеры, я получила возможность взглянуть на поражающие своим убранством парадные помещения – прежде всего Большой зал, часовню и столовую, а также небольшие кабинки, где обитатели пансиона при желании могли поесть отдельно от остальных. Внутренние интерьеры сохранились в своем первозданном виде. Удивительно было стоять перед колоннадой Королевского госпиталя и читать венчающую ее латинскую надпись: «In Subsidium et Levamen emeritorum Senio Belloque Fractorum, condidit Carolus Secundus auxit Jacobus Secundus, perfecere Gulielmus et Maria, Rex et Regina, Anno Domini MDCXCII»[35], представляя, что, возможно, на этом самом месте некогда стояла Нелл Гвин и наблюдала за тем, как ее мечта – построить приют для старых солдат, «сломленных возрастом и войнами», – воплощается в жизнь. Вероятно, рядом с ней стоял и сам король, который начал строительство, чтобы доставить удовольствие своей возлюбленной. Карл II пригласил лучшего архитектора тех времен, Кристофера Рена, а тот с присущим ему рвением взялся за дело. Прославенный зодчий превзошел самого себя, создавая это величественное и благородное здание.

Во время Первой мировой войны Королевский госпиталь подвергся бомбардировке с борта германского цепеллина. Об этом событии напоминает специальная табличка. В 1940 году старые солдаты горько сожалели, что не могут воевать в составе регулярной армии, однако многие пытались записаться в добровольческие отряды. Меня познакомили со стариком лет восьмидесяти, который, получив отказ, написал в министерство авиации. В своем послании пожилой вояка сообщал, что не сможет сесть за штурвал самолета, поскольку никогда не учился летному делу, но вполне может сидеть на хвосте аэроплана, нажимать на гандшпуг и сбрасывать бомбы. Он получил потрясающий ответ из министерства, в котором солдата сердечно поблагодарили и заверили, что, если его услуги понадобятся, с ним немедленно свяжутся. Старик с величайшей гордостью продемонстрировал документ мне. Кем бы ни был автор этого письма, он, безусловно, был понимающим человеком.

Часовня госпиталя была подлинной жемчужиной архитектуры. Лучи предзакатного солнца пронизывали ее, наполняя пространство мягким золотистым светом. Здесь царил глубокий покой, даже несмотря на видимые признаки войны снаружи – висящий в небе аэростат, мешки с песком, заграждения из колючей проволоки и перекопанные овощными грядками цветники, – ничто не могло разрушить атмосферу тихого умиротворения. Королевский госпиталь был местом, где усталые воины могли провести последние годы жизни в праздности и комфорте, хотя они частенько ворчали из-за разных мелочей – законная привилегия старых солдат.

Сюзанна и я входили в Женский комитет помощи беженцам. Наши собрания проходили в доме Уистлера[36] на Чейни-Уок. Однако мне трудно было сосредоточиться на обсуждении, часто переходящем в бурные споры, которые вели мои коллеги. Само пребывание в этом месте казалось мне сказкой, я была настолько очарована красотой дома, что хотелось рассмотреть каждую деталь. Здесь Уистлер жил и работал. А здесь, стоя перед окном, писал вид на свою любимую Темзу. Я поймала себя на том, что постоянно представляю этого невысокого энергичного человека: вот он взбегает по лестнице, вот заходит в гостиную, садится на кушетку. Вместо того чтобы слушать дрязги комитетских женщин, я думала о беспокойной, полной событий жизни художника, о его победах и поражениях. В конце концов решено было, что каждый член комитета возьмет под свою опеку несколько домов в нашем районе, в которых поселили беженцев, и станет для них чем-то вроде marraine[37]. Мне достались участки на Тедуорт-сквер и Ройял-авеню – там жили бельгийцы, говорившие на фламандском.

Большую часть времени я проводила со своими подопечными, при необходимости меня также вызывали на работу в пункт первой медицинской помощи и в диспетчерскую ратуши. Марджери Скотт, журналист и радиоведущая, поначалу помогала в больнице доктору Элис Пеннелл, но затем ее перевели в ратушу, где она занималась устройством беженцев, а в дальнейшем и жителей Лондона, чьи дома разбомбили. Кроме того, она вела передачу на радио, в которой рассказывала о жизни беженцев, оказавшихся в Англии.

Капитуляция короля Леопольда 28 мая 1940 года вызвала волну возмущения среди бельгийцев. Им, похоже, и в голову не приходило, что король мало что мог сделать, оставшись в захваченном Брюсселе, да и собственное их массовое бегство не улучшило ситуацию. Политические новости стали причиной ожесточенных споров, переходивших порой в серьезные потасовки, между этими людьми. Мне дважды пришлось звонить в больницу на Чейни-Уок и вызывать скорую помощь пострадавшим. Меж тем нас самих все больше тревожила безопасность Британского экспедиционного корпуса, переброшенного в Бельгию в составе союзных войск. Что, если они попадут в ловушку и не сумеют вовремя покинуть страну, которая вот-вот будет полностью оккупирована, как это уже произошло с Данией и Голландией?

Глава шестая

В то время как судьба Франции висела на волоске, многие британские семьи томились в мучительном ожидании вестей от своих мужей, отцов и сыновей. Мэри Андервуд беспокоилась о Гарте, от которого давно не было писем. Он находился во Франции уже почти полгода. Несколько месяцев назад я получила от него пару писем, но из них ничего невозможно было толком понять, ясно было только то, что они стоят лагерем в каком-то лесу. Леон, находясь в Лемингтон-Спа, занимался камуфляжной росписью военных объектов – правительство наняло большую группу художников для этой работы. Стояли теплые летние дни – точно такие мы пережили в начале войны во время событий в Мюнхене, – и, как и тогда, все замерли в напряжении, которое разрешилось известием, что началась эвакуация британских войск из Бельгии.

Моя подруга Салли Клэпкотт, чей отец был мэром Челси, недавно вышла замуж за молодого офицера. После их свадьбы прошло ровно три дня, когда ее мужа призвали в Британский экспедиционный корпус. Я встретила их накануне отъезда: оба совсем юные, почти дети, они шли по Слоун-сквер, крепко держась за руки, словно боялись расцепить пальцы. От одного взгляда на них сжималось сердец: двое молодых людей, совсем недавно светившихся от счастья, теперь медленно брели по площади с бледными испуганными лицами, полные тоски пред предстоящей разлукой. Я подумала – какое счастье, что мужчина, за которого я собираюсь замуж, пока остается в Англии.

Первого июня в газетах появились фотографии – британские военные возвращаются с полей сражений. Следом за ними уходили также и некоторые французские части. Однако семьи, чьи близкие служили в Экспедиционном корпусе, по-прежнему волновались: окажутся ли среди вернувшихся их мужья и сыновья? Вместе с войсками к берегам Англии прибывали все новые и новые беженцы. Меня снова командировали в Дувр в качестве переводчика.

В порту мы застали удивительную картину: гавань была забита судами настолько плотно, что ее без труда можно было бы пересечь, просто переходя с одной палубы на другую. Берег превратилось в сплошную людскую массу цвета хаки: повсюду прямо на земле в изнеможении спали военные. На вокзале также было полно солдат, которые лежали вповалку на полу и не реагировали, даже когда пассажиры переступали через них. Среди военнослужащих попадались французские, но эти не спали: встревоженные и напряженные, они то и дело поглядывали наверх – не вынырнет ли из облаков немецкий бомбардировщик. Зрелище огромного скопления кораблей в порту Дувра впечатляло, но катера и лодки были отличной мишенью для вражеских самолетов. Что касается беженцев, многие из которых получили пулевые и осколочные ранения, они мечтали лишь об одном: поскорее найти укрытие – для них оставаться под открытым небом было мучительно. Но британские солдаты так устали, что валились на землю где попало. В отличие от перепуганных иностранцев, на их лицах застыло безучастное выражение.

Я провела долгие томительные часы, помогая беженцам пройти пограничный контроль, пока к вечеру следующего дня меня не сменил другой переводчик. Страдания людей, которых судьба вынудила покинуть дома и отправиться в неизвестность, вызывали горечь и сострадание. И все же я не могла не испытывать радости, глядя на наших солдат с посеревшими истомленными лицами, которые выбрались из пекла под непрекращающимися бомбежками и артобстрелами, а также благодарности летчикам Королевских ВВС, прикрывавшим отход войск. Несомненно, было настоящим чудом, что наши мальчики благополучно добрались до родных берегов. После пережитого солдаты научились хранить молчание, чего не скажешь о гражданских. Эти трещали без умолку, вываливая на меня бесконечные рассказы о мессершмиттах и хейнкелях, атаковавших их на пути в Англию, и о том, как британские истребители сбивали фашистов. Увы, далеко не все наши летчики вернулись домой.

Когда я приехала в Лондон, мне позвонила Мэри и взволнованно сообщила, что получила известие от Гарта: он в Англии, цел и невредим, скоро будет дома. На переправе в его корабль угодила торпеда, но все обошлось. На конверте стоял штемпель Плимута.

Три дня спустя Гарт Андервуд (в настоящее время профессор биологии Университета Вест-Индии, Ямайка) появился на пороге моей студии, бледный и исхудавший, но в остальном прежний Гарт. Для меня он по-прежнему оставался юношей-старшеклассником, который частенько забегал к нам в гости вместе со своей младшей сестрой Джин, чтобы поболтать и выпить чаю со сладкими булочками. Гарт обожал булочки и поглощал их в неимоверном количестве.

Сидя, как обычно, верхом на стуле и жуя свои любимые булочки, он поведал мне жуткую историю своего отъезда из Франции. Гарт выглядел таким юным. Несмотря на военную форму, трудно было поверить, что этот мальчик только что вернулся из ада войны.

После жуткого путешествия из Бретани к побережью Атлантики они добрались наконец до «Ланкастрии»[38], которая стояла в заливе возле Сен-Назера. Судно принимало на борт многотысячное войско, когда налетел хейнкель и сбросил четыре бомбы. Одна угодила в палубные постройки, другая снесла носовую часть. Началась паника. На судне находилось более 5 тысяч военных и всего 2 тысячи спасательных жилетов. История последовавшей затем давки при вопиющем отсутствии командования – одна из самых кошмарных, какие мне когда-либо доводилось слышать.

Гарт умел плавать, хоть и не очень хорошо, но все же ему удалось добраться до тральщика, который находился примерно в миле от него. В самой бухте было немало судов, однако, похоже, никто из них не спешил подбирать людей с «Ланкастрии», которая накренилась на один борт и начала быстро погружаться; среди пассажиров, военных и гражданских, многие не умели плавать. «Стоял прекрасный солнечный день, – рассказывал Гарт, – отчего все происходящее походило на какую-то страшную фантасмагорию. Когда я подплыл к тральщику, корма „Ланкастрии“ исчезла под водой, судно перевернулось и ушло на дно. Его палубы были забиты людьми; пока корабль тонул, они продолжали петь „Roll Out the Barrel “[39]. Волны уже сомкнулись над „Ланкастрией“, а спасательные шлюпки так и не были высланы. Все, кто хоть как-то мог держаться на поверхности, как и я, поплыли к другим кораблям». Сразу по горячим следам я записала рассказ Гарта Андервуда. Это постыдная история, которая не делает чести людям, находившимся в тот момент у власти.

Гарт был студентом-биологом. Обладая цепким взглядом ученого, он привык подмечать мельчайшие детали. К тому же ученого прежде всего интересуют факты, а не эмоции. Даже перед лицом смертельной опасности Гарт обратил внимание на оглушенных взрывом мелких рыбешек, которые всплыли кверху брюхом и покачивались вокруг него на волнах. Когда траулер прибыл в Плимут, он вспомнил, что хордовые ланцетники впервые были обнаружены именно в том районе возле Эдистонских скал. История Гарта, изложенная в его невозмутимой мальчишеской манере, настолько потрясла меня, что несколько дней я не могла думать ни о чем другом. Меня преследовало видение обреченной «Ланкастрии», уходящей на дно вместе с молодыми солдатами: они стояли на палубе и распевали задорную песенку до тех пор, пока их не смыло в море.

Примерно в это же время вернулся молодой муж Салли Клэпкотт, история которого оказалась не менее ужасной: в их корабль попала торпеда. К счастью, ему, как и Гарту, удалось выжить. Но самое страшное – мы все знали, что и ему, и Гарту вскоре предстоит вернуться в свою часть и их снова отправят воевать на континент.

Жизнь в Челси, если не считать нехватки продовольствия, затемнения, заграждений из колючей проволоки, мешков с песком и выросших повсюду бомбоубежищ, не сильно изменилась. Я отправила матери в Плимут письмо, описав тот кошмар, который довелось пережить Гарту. Он с особой теплотой отзывался о гостеприимстве жителей моего родного города, щедро распахнувших двери, чтобы принять у себя полуодетых, усталых и голодных солдат. Позже мы узнали, что четыре пятых Британского экспедиционного корпуса удалось спасти и вывезти с материка. Но я не могла перестать думать о несчастных парнях с «Ланкастрии» и не могла больше выносить популярный мотив «Roll Out the Barrel», звучащий на каждом углу.

В те напряженные, полные тревоги дни, когда шла эвакуация войск из Дюнкерка, нам приходилось заниматься подготовкой к эвакуации юных лондонцев. Более шестисот тысяч детей были вывезены из города осенью 1939 года, однако затем многие приехали обратно. Авианалетов, которых все опасались, так и не было, а малыши и родители соскучились друг по другу и начали потихоньку возвращаться домой. Адмиралтейство сообщило, что 228 британских военно-морских кораблей и 625 гражданских судов, участвовавших в операции по спасению в Дюнкерке, перевезли более 335 тысяч человек и что шесть эсминцев и двадцать четыре малых боевых корабля были потеряны. Операция завершилась 5 июня 1940 года, а несколько дней спустя «Таймс» опубликовала длинные списки погибших и пропавших без вести. Воскресным днем 9 июня я прогуливалась по набережной вместе с моим женихом Ричардом и старшей дочерью Кэтлин – Энн. Нас обогнал мужчина, с которым мы познакомились на волонтерских учениях, он служил в пожарной бригаде. Завидев меня, мужчина крикнул на ходу: «Они скоро будут здесь! Встретим их как полагается!»

– Кого? – крикнула я в ответ.

– Лодки! Один из наших пожарных катеров тоже был в Дюнкерке.

Новость быстро облетела всю округу, и мы поспешили к Вестминстерскому мосту. Там уже собралась большая толпа. И вот на реке появились маленькие потрепанные лодчонки с грязными облупившимися боками, словно невзрачные креветки на лотке у торговки. Я видела их скопление в гавани Дувра. Сейчас они растянулись по всей Темзе. Толпа взорвалась возгласами ликования. Героев приветствовали на всех мостах.

Лодки шли небольшими группами, по две-три, их тянули за собой буксиры. Прекрасное зрелище, от которого перехватывало горло, а к глазам подступали слезы. Я помнила, как они стояли в переполненной Дуврской гавани – отличная мишень для вражеской авиации, – а теперь наблюдала за их скромным, почти незаметным, возвращением к родным причалам после всех опасностей, которым они подверглись, чтобы доставить наших мальчиков домой. Я поделилась впечатлениями с Томом Бейнсом, увидев на следующий день, как он чистит свое суденышко возле пристани.

– А чего вы ожидали? – пожал плечами Том. – Победные флаги нынче вывешивать нельзя – война. Откровенно говоря, нам, как и нашим мальчишкам, хотелось одного: поскорее добраться до дома и завалиться спать.

Глава седьмая

Июнь, обычно самый веселый и светлый месяц, начавшийся в этом году с трагедии в Дюнкерке, завершился событием, о котором я уже упоминала и в котором виделись еще более мрачные предзнаменования: была объявлена новая эвакуация детей, продолжавшаяся почти неделю. На вокзалах вновь можно было наблюдать знакомую картину: толпы маленьких пассажиров, отважно улыбающихся и горько плачущих, отходящие поезда и машущие вслед родители. Но на этот раз настроение было гораздо тревожнее: угроза, нависавшая над нами черной тенью, омрачала сердца тех, кто еще полгода назад посмеивался над принимаемыми мерами; теперь все с беспокойством задавались вопросом, к чему приведет стремительное продвижение гитлеровских войск в Европе? А что, если Франция падет? Немцы пойдут на Англию? Нет, это немыслимо, Франция никогда не отступит. Разве французы не победили Германию в минувшей войне? Разве не были они самой воинственно настроенной нацией?

Прибытие в Великобританию короля Норвегии Хокона с наследным принцем Улафом и норвежским кабинетом министров в качестве правительства только увеличило наши опасения. Споры среди волонтеров службы первой медицинской помощи вспыхивали всякий раз, когда у нас выпадала свободная минута. Мы были молодыми и горячими и бойко рассуждали о том, что правильно и неправильно, переходя порой к серьезным словесным баталиям. Одна из старших сестер отделения была замужем за членом Британского союза фашистов, ее взгляды, хоть и вполне лояльные по отношению к стране, все же существенно отличались от наших. Иногда Рут и Бетти, коменданты больницы, вмешивались в перепалки и, чтобы положить им конец, давали какое-нибудь задание или заставляли штудировать курс по уходу за больными, который читала волонтерам доктор Керр, молодая энергичная женщина. Мобильные медицинские бригады формировались, как правило, из более опытных сестер, а волонтеры работали под присмотром врачей в больнице, многие были этим недовольны и мечтали поскорее оказаться в гуще событий. Кое-кто даже завидовал, что меня пригласили в комитет помощи беженцам, они считали – мне повезло. Я же не была в этом уверена. На дежурствах в пункте первой помощи у вас всегда оставалось достаточно свободного времени. Большинство девушек занимались вязанием, но я совершенно не умела держать спицы в руках и предпочитала читать или рисовать. Теперь же вдруг выяснилось, что у меня вообще не остается свободного времени, поскольку я занимаюсь только одним: добываю необходимые вещи для беженцев. С утра до ночи мне приходилось носиться по городу, проявляя чудеса изобретательности, но что бы я ни делала, этого всегда оказывалось недостаточно. Беженцы были требовательны и капризны. И если до сих пор я придерживалась убеждения, что люди, которым помогают, обычно проявляют благодарность, то вскоре оно улетучилось.

Дома, отведенные семьям переселенцев, были крайне скудно обставлены старой разномастной мебелью, которую люди отдавали за ненадобностью. В них было пусто, уныло и неуютно. В Бельгии и Голландии мне довелось побывать во многих жилищах местных жителей, и я прекрасно знала, с какой любовью они украшают их яркими картинками, кружевными занавесками, всевозможными статуэтками и цветочными горшками. Я взялась обходить друзей и знакомых, выклянчивая разные полезные вещицы. Удивительно, каких только «сокровищ» не обнаружили они у себя на чердаках и в кладовках: фарфоровые китайские собачки, керамические игрушки, бумажные цветы, красочные гравюры, пыльные, давно позабытые викторианские картинки и ярды старомодных кружев. Все это я радостно сгребала в охапку и несла своим подопечным. Для меня вскоре стало очевидным, что тем из них, кто говорит только на фламандском – а таких оказалось немало, – в первую очередь нужно заняться английским. Многие англичане говорят по-французски, но на фламандском – почти никто. А поскольку правительство надеялось, что переселенцы вскоре начнут работать на фабриках, занимающихся производством военной продукции, начальное знание языка было необходимо.

Марджери Скотт, которая могла найти все что угодно, раздобыла грифельную доску, а я прихватила свои мелки для рисования. Итак, у нас состоялся первый урок английского языка – для взрослых и детей. Взрослые учились с большим трудом, многие и на родном языке едва могли читать и писать. И не потому, что их этому не учили, просто они были рыбаками и не имели нужды ни в том, ни в другом. Зато дети схватывали буквально на лету. Я пообещала, что первого из ребят, кто сможет гладко и без ошибок произнести целое английское предложение, приглашу на чай в свою мастерскую. Предложение было крайне заманчивым, поскольку кроме угощения в мастерской их ждала всеобщая любимица Вики. Я научила таксу вставать на задние лапы и по команде «хайль Гитлер» вскидывать переднюю лапу в нацистском приветствии, а затем по команде «умереть за Англию» падать на спину и притворяться бездыханной. Вики с удовольствием исполняла свой цирковой номер, неизменно срывая аплодисменты публики и получая в награду кусочек шоколада.

Однажды днем, вернувшись со смены в больнице, я обнаружила под дверями мастерской целую ватагу ребятишек. Посетители ждали обещанного чая. Миссис Фрит сказала, что поверила моим ученикам на слово и всех пустила внутрь, а сама предусмотрительно сбегала к мистеру Фереби в лавку напротив – купила несколько бисквитов и большой торт. Я проверила домашнее задание у каждого гостя. Все как один без запинки произнесли короткую английскую фразу, кроме одной робкой восьмилетней девочки, у которой были проблемы с дикцией. «Она не знает предложения! Отправьте ее домой, marraine», – с детской жестокостью закричали ее товарищи. Однако наблюдавшая за нами миссис Фрит наклонилась к малышке и быстро шепнула: «Я люблю Вики». Испуганное личико девочки залилось краской, она повторила фразу и погладила подбежавшую к ней собаку.

Миссис Фрит, которая никогда в жизни не выезжала за пределы Англии и которая была самой настоящей кокни, вскоре доказала, что языковой барьер отнюдь не является препятствием для дружбы, а понимание менталитета представителей другой страны вовсе не обязательное условие для того, чтобы помогать людям, оказавшимся в беде. Она быстро перезнакомилась со всеми моими подопечными, знала их имена, возраст и особенности характера гораздо лучше меня. Когда бы они ни появлялись у дверей нашего дома – а они появлялись регулярно, – миссис Фрит прекрасно справлялась со всеми их нуждами. Если посетительнице требовалось что-либо из домашней утвари, она проводила ее на кухню, и та указывала пальцем, что именно ей нужно. Если же речь шла о душевных страданиях – к примеру, визитер заламывал руки и заливался потоками горючих слез, – добрая женщина усаживала его в кресло, наливала чашку чая или предлагала вместе с ней заняться какой-нибудь мелкой работой по хозяйству, дожидаясь моего возвращения.

Беженцев нужно было сопровождать повсюду – получать удостоверения личности, продовольственные книжки, а некоторых – в полицейский участок, особенно мужчин, где специально выделенный сотрудник задавал им кучу вопросов. Внимание и терпение, с которым служащие полиции относились к этим людям, поражали меня, как и страх, в который повергала беженцев сама мысль, что им придется переступить порог государственного учреждения. Иногда мы с офицером от души смеялись над анкетой, составленной в результате его вопросов и моего перевода.

– Женаты? – спрашивает он мужчину. – А, да-да, вижу, тут указано. Ваша жена прибыла вместе с вами?

– Нет, – энергично мотает головой человек. – Осталась дома.

– О, вот как, – вздыхает офицер, заполняя соответствующую графу. – Сочувствую.

– Да ничего страшного, – с невозмутимым видом отвечает мужчина. – Просто она добилась, чего хотела. Теперь найду себе новую.

– То есть жена сама решила остаться?

– Нет, – снова качает головой мужчина. – Это я сделал все, чтобы у нее отпала всякая охота ехать со мной.

Одна женщина, которую спросили, где сейчас находится ее муж, воскликнула в ярости: «А мне почем знать?! В ту ночь, когда мы собирались отплыть, он пошел в „Кафе дю Порт” – попрощаться с очередной шлюхой. Надеюсь, они там до сих пор прощаются под немцами. Грязная свинья!»

Те же, кто оказался разлучен с близкими не по своей воле, ужасно страдали, снедаемые тревогой за оставшихся на родине и не имея надежды получить от них весточку. И вновь тактичность полицейских поражала меня. Это были совсем молодые офицеры, ожидавшие призыва; вскоре на их место предстояло заступить пожилым сотрудникам, многие из которых уже были в отставке. То же самое происходило и в остальных отраслях экономики, постепенно становясь приметой военного времени.

Почти все беженцы жаловались на проблемы со здоровьем. В мои обязанности входило доставлять их в амбулаторное отделение больницы Святого Луки. Однажды ко мне пришла женщина средних лет и сказала, что не может удержаться от кражи в магазине. Милая замужняя дама, двое ее сыновей и муж бежали из Бельгии вместе с ней. «Увижу какой-нибудь предмет на полке, – сокрушалась она, – носовой платок, чайную ложку, фарфоровую безделушку, и тут же хочется заполучить ее. Совершенно непреодолимое желание! Помню, когда была беременна, точно так же сходила с ума по артишокам. Не важно, что не сезон, – подай артишоки, и все тут!» Вскоре после того, как женщина поведала мне свою историю, она оказалась в универсальном магазине, на глаза ей попалась небольшая кастрюлька, и бедняга не совладала с собой: схватив кастрюльку, она выскочила из магазина и опрометью бросилась ко мне на Чейн-Плейс. «Marraine, так больше продолжаться не может! Вы должны отвести меня к врачу», – взмолилась она.

Мы отправились в амбулаторию. Молодой доктор, работавший с нашими подопечными, всегда с большим вниманием относился к проблемам беженцев. История об украденной кастрюльке изрядно позабавила его. «Скорее всего, ей нужна помощь психиатра, – сказал он, давясь от смеха. – Но у нас сейчас нет возможности пригласить специалиста. Врачей везде не хватает. Скажите, что я дам специальные таблетки. Всякий раз, когда у нее возникнет желание стащить что-нибудь, пускай подумает о тюремном сроке и примет одну пилюлю. Она должна постоянно носить их с собой в сумочке». Женщина была в восторге. Некоторое время спустя я снова оказалась в больнице с очередным пациентом. Молодой доктор поинтересовался, как поживает наша клептоманка.

– Отлично, – заверила я его. – Говорит, ваше лекарство творит чудеса: как только ее одолевает очередной приступ клептомании, она принимает одну таблетку, и все моментально проходит. Полиция хотела бы знать, что это за препарат, а то у них немало клиентов, которым ваши пилюли не помешали бы.

– Препарат называется «аспирин», – расхохотался доктор. – Скорее всего, мысль о тюрьме оказалась более действенной, чем мое снадобье.

– Нет-нет, она уверяет, что все дело в чудо-лекарстве.

Для беженцев была организована столовая в цокольном этаже дома на Сент-Леонард-Террас. Их пайки поступали в общий котел, женщины по очереди готовили обед. Некоторые оказывались отменными кулинарками, другие – менее искусными. Из-за этого случались неприятные сцены, когда мужчины принимались ворчать и жаловаться, что не в состоянии есть такую бурду.

Была среди них одна пожилая женщина, натура яркая и самобытная, которая приехала без семьи и взяла на себя обязанности стряпухи, поскольку возраст не позволял ей работать на фабрике. Женщину звали Серафиной. Серафина обладала железным характером, непреклонной волей и умела приструнить любого ворчуна, заставив того буквально дрожать от страха. Несколько дам из нашего комитета также вызвались помогать закупать продукты и готовить. Сюзанна, которая была чрезвычайно практичной и привыкла вести большое хозяйство, с головой погрузилась в «кухонные» проблемы беженцев.

Предполагалось, что все возникающие сложности мы будем обсуждать на общих собраниях комитета, которые проходили всё в том же доме Уистлера на Чейни-Уок под председательством мисс Эвелин Кэмпбелл Грэй, носившей титул леди-мэра, и Марджери Скотт. Некоторые проблемы требовали неординарных решений, возникали споры, и в результате наши собрания превращались в череду бесконечных препирательств.

Я все еще числилась диспетчером в службе спасения. В те дни, когда у штатных работников был выходной, нас, волонтеров, вызывали на дежурство. Для меня эти вызовы становились чем-то вроде короткой передышки среди круговерти забот о беженцах. Крис и Шейла – телефонистки, с которыми я познакомились в ратуше, – вскоре стали завсегдатаями на Чейн-Плейс. Миссис Фрит прониклась симпатией к девушкам и приняла их как членов семьи. Элен Колеман, музыкант и композитор, также работала диспетчером-волонтером в ратуше, она часто приглашала меня в свой прекрасный дом на Малберри-Уок. Я любила слушать ее игру, сидя в уютной гостиной, выходящей окнами в небольшой внутренний садик. Иногда Элен ставила для меня пластинки с записями своих музыкальных сочинений, и тогда нам обеим казалось, что груз повседневных тревог становился чуть легче. Одна из наших телефонисток в мае вышла замуж. Мы все гуляли на свадьбе. Но молодожены провели вместе всего три дня, а затем мужа призвали в армию и отправили во Францию. Наша подруга вернулась на работу. Теперь это была молодая, раздавленная горем вдова – ее муж был одним из тех, кто погиб в Дюнкерке.

Известие о вступлении в войну Италии спровоцировало всплеск шовинистических настроений. Особенно дикие сцены произошли в Сохо: полиция провела облавы на итальянцев, многие из которых давным-давно жили в Лондоне и держали национальные ресторанчики и пиццерии. Помню, еще в годы учебы в Школе искусств я познакомилась с семейством Калетты, чье заведение на Кингс-роуд стало нашим любимым местом встреч. Муж госпожи Калетты попал в облаву, и его увезли в полицейский участок.

Не знаю, оказались ли жители Челси большими интернационалистами, но события в Сохо вызвали у нас возмущение и сочувствие к пострадавшим. Мы были потрясены: каким образом человек, которого мы знали и любили и который столько лет был частью нашей общины, вдруг превращается в чужака, чье пребывание в стране нежелательно? И все лишь потому, что господин Калетта родом из Италии. Я отправилась к его жене и нашла госпожу Калетту совершенно обескураженной, однако горечи или озлобления, которых можно было бы ожидать, не заметила. К счастью, женщину не интернировали – власти сочли, что только мужчины-итальянцы представляют опасность для Англии. В Глазго прокатилась волна погромов: толпа крушила витрины итальянских магазинов и кафе, а их владельцев оскорбляли и забрасывали камнями. Все это звучало пугающе. По словам госпожи Калетты, кое-кто из ее знакомых в Лондоне тоже пережил нападения. «Когда мужа задержали, полиция вела себя корректно, – добавила она, – а вот прохожие – агрессивно». Похоже, война выявила в людях как лучшие, так и самые худшие стороны.

Между беженцами шли постоянные ссоры. Я уже начала привыкать к тому, что полицейский чуть ли не каждый день звонит в мою дверь и просит уладить очередное недоразумение. Этим людям нечем было занять себя – ни имущества, ни хозяйства, даже питались они в общей столовой, – так что взаимные препирательства и ругань стали для них единственным способом выразить раздирающую их тоску. В одном из домов на моем участке поселилась семья рыбака. Мужчина огромного роста с крайне неуживчивым характером постоянно выступал с мрачными прогнозами об исходе войны, сея то, что власти называли «тревогой и унынием» и от чего нас настойчиво предостерегали. Жена рыбака была почти такой же рослой и жилистой, как ее супруг. Зато дочка у них была маленькой и худенькой, более хрупкого ребенка мне еще не доводилось встречать. Казалось, эти два могучих человека забыли поделиться с девочкой своей жизненной силой. Вести из Франции становились все печальнее – началась «битва за Париж». А у меня начались серьезные неприятности с моим подопечным, которого я прозвала Великаном. Помимо выдающихся физических данных, рыбак оказался еще и хулиганом, который постоянно третировал всех вокруг.

Я сама побаивалась этого грубого субъекта, который обращался ко мне в шутливо-снисходительной манере, неизменно считая своим долгом сообщить, что с каждым днем мы становимся на шаг ближе к тому, чтобы превратиться в немецкую колонию. «Эй, Гитлер на подходе! Просто нужно немного подождать, marraine, и он явится сюда точно так же, как явился в Бельгию, Голландию, а теперь и во Францию!»

Жена, которая боялась супруга как огня, всячески поощряла его в запугивании соседей, пока те не впали в настоящую истерику. При этом оба души не чаяли в своей маленькой хрупкой дочери. Бедная девочка казалась испуганной и несчастной. И неудивительно, после столь ужасного путешествия, когда на глазах у ребенка расстреливали лодки, в которых сидели ее друзья. Баркас Великана не пострадал, он благополучно привел его в Дувр, чем ужасно гордился. Сейчас посудина находилась в Хаверфордуэсте, в юго-западной части Уэльса. Позже, когда власти закончат официальную проверку прибывших, Великану, как и тем из его товарищей, кому удалось прийти на своих судах, будет позволено присоединиться к рыболовецкому флоту Великобритании.

Я испытывала огромную симпатию к бельгийским рыбакам, которым хотелось поскорее вернуться к своему занятию. И не могла понять, почему их отправили именно в Лондон. Конечно, все прибрежные города были объявлены закрытыми зонами, и прежде чем позволить прибывшим свободно передвигаться там, куда не могли попасть даже мы, жители Англии, необходимо было провести проверку, но мне трудно было объяснить этим людям бесконечные задержки и бюрократическую волокиту. Я часто натыкалась на моих подопечных на набережной Темзы – рыбаки с тоской провожали глазами проходящие по реке лодки и буксиры. Когда начинался прилив, они поднимали голову и жадно втягивали ноздрями воздух. «Пахнет морем», – улыбались мужчины, далее следовал безнадежный вздох и пожатие плечами, красноречиво выражавшие печаль и чувство разочарования.

К середине июня схватка за Париж достигла своего апогея. Мы с Кэтлин и Энн слушали сводки новостей из столицы Франции, сражающейся с оккупантами. Сам факт, что речь идет о городе, где я училась живописи, где полно мест, горячо любимых всеми путешественниками, причинял мне нестерпимую боль. Немцы пытались взять Париж в кольцо. Великобритания в срочном порядке направила войска на помощь французской армии.

Тринадцатого июня мы, волонтеры, вновь провожали школьников, на этот раз с вокзала Паддингтон. Поезда следовали на запад Англии. Как не похоже было настроение родителей, отправлявших своих детей в глубь страны, на мрачные пророчества Великана. «До встречи, дорогая! Вы скоро вернетесь, цыплятки! Мы победим, вот увидите. Не вешай нос, детка. Мама приедет навестить тебя…» Но, с другой стороны, они не видели всего того, что довелось повидать семье Великана.

Пятнадцатого июня газеты сообщили, что Париж пал. И в то же время страницы запестрели снимками, на которых были изображены направляющиеся во Францию солдаты Британского экспедиционного корпуса: ясные улыбающиеся лица молодых парней. Они ехали сражаться за Париж, объявленный открытым городом[40], население которого в панике бежало прочь. Никто не отдавал жителям приказа об эвакуации, люди просто грузили свои пожитки в машины, телеги, детские коляски, привязывали к багажнику велосипеда – любое средство передвижения подойдет – и обезумевшим человеческим потоком растекались по дорогам, блокируя проезд и мешая войскам продвигаться к столице. Британия бросала в бой свежие силы, шотландские полки демонстрировали чудеса героизма. Нас не покидало ощущение фантасмагории, когда мы читали в газетах о двух вещах, происходивших одновременно: британские войска рвутся в Париж, а парижане бегут без оглядки.

Следующие несколько дней все ходили с мрачными лицами, в воздухе висело тяжелое напряжение. Станет ли битва за Париж новым Дюнкерком для нашей армии? В воскресенье 16 июня председатель правительства Франции маршал Петен обратился к Германии с просьбой о перемирии[41].

Премьер-министр Черчилль выступил с речью. Он заявил, что мы должны встать на защиту нашего острова вместе с Британским содружеством наций и вести непримиримую борьбу до тех пор, пока проклятие гитлеризма не будет уничтожено.

Его выступление пришлось как нельзя более вовремя. Мы все были подавлены и напуганы событиями во Франции. Неужели ни одной стране не удастся сдержать это грозное и неумолимое продвижение нацистских полчищ? Казалось, по Европе вновь катится волна гуннов под предводительством Аттилы, сметающая на своем пути все живое. Тягучий, размеренный и негромкий голос Уинстона Черчилля производил гораздо более мощный эффект, чем истеричные крики Гитлера или Геббельса и бред, который они несли в эфире немецкого радио. Голос премьер-министра звучал медленно, но в самой этой неспешности ощущались уверенность и обнадеживающая решимость – ничто не остановит его на пути к намеченной цели: положить конец безумной похоти человека, засевшего в рейхстаге. Это были как раз те слова, которых мы все так ждали.

Во вторник 18 июня я планировала небольшую вечеринку с коктейлями. Но когда утром начали поступать сообщения об окончательном разгроме Франции, мне уже было не до развлечений. Однако миссис Фрит все приготовила и заверила меня, что люди обожают обсуждать катастрофы даже больше, чем светские скандалы и сплетни. Моя экономка оказалась права. Вечеринка с коктейлями переросла в ожесточенную дискуссию, насколько оправданной была капитуляция Франции. Моя французская подруга Марианна Дюкруа, возмущенная критикой в адрес ее страны, разразилась гневными слезами и стала кричать, что все мы враги Франции и потакаем фашистам своим пессимизмом и что нас волнует лишь безопасность нашего острова и судьба Британского корпуса, а на французов нам плевать.

Я попыталась неуклюже извиниться, но сделала только хуже. В результате Марианна покинула вечеринку в сильном раздражении, из-за чего я ужасно расстроилась. Один из случайных гостей, пришедший с кем-то из моих знакомых, оказался ярым фашистом и буквально упивался разразившимся скандалом. Я вступила с ним в перепалку и некоторое время бурно спорила, пока не сообразила, что он пьян. Однако в отличие от Марианны скандалист не ушел, а завалился на диван в студии и уснул, крепко прижимая к себе Вики, которая была равнодушна к политике и неожиданно прониклась симпатией к поклоннику Освальда Мосли. Придя в себя на следующее утро, оратор впал в слезливое настроение: уткнувшись в шелковистую макушку таксы, он рыдал над «глупостью» Британии, идущей, по его мнению, к своей погибели. Вид у страдальца был довольно жалкий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Генри Тонкс (1862–1937) – английский художник и врач-хирург. Изучал медицину в Лондонском королевском госпитале. Действительный член Королевского общества хирургов. В 1888 году посещал уроки живописи в Вестминстерском художественном училище; в 1892-м его пригласили преподавать в Художественную школу Слейда. С началом Первой мировой войны вернулся к профессии хирурга, также создал серию полотен о фронтовых буднях.

Вернуться

2

Уильям Тёрнер (1775–1851) – английский живописец, мастер романтического пейзажа, считается предтечей импрессионистов.

Вернуться

3

4 июня 1940 года на побережье Франции в районе городка Дюнкерк британские войска попали под массированный артиллерийский огонь противника и непрерывные бомбежки. Эвакуацией корпуса занимались корабли военно-морского флота Великобритании, им на помощь пришли также гражданские суда, которые пересекали Ла-Манш и брали на борт солдат. Около половины военнослужащих были спасены рыбаками, паромщиками, владельцами яхт и катеров, откликнувшимися на призыв властей.

Вернуться

4

Термин впервые использовал премьер-министр Уинстон Черчилль, говоря о противостоянии Великобритании нацистской Германии.

Вернуться

5

Королевский госпиталь в Челси учрежден указом Карла II в 1681 году по подобию Дома инвалидов в Париже. Пансионеры Королевского госпиталя – одинокие престарелые военнослужащие. Число проживающих в пансионе редко превышает три сотни. Последнее упокоение старые солдаты находят на кладбище при госпитальной часовне.

Вернуться

6

Годесбергский меморандум, выдвинутый Гитлером в ходе переговоров с премьер-министром Англии Чемберленом в немецком городе Годесберге. Переговоры проходили в рамках подготовки Мюнхенского соглашения, в результате которого произошла аннексия Судетской области – оккупация нацистской Германией части территории Чехословакии. По условиям меморандума фюрер обязался не начинать военных действий, если до 1 октября 1938 года чешские вооруженные силы будут выведены из Судет. Мюнхенское соглашение было подписано в ночь с 29-го на 30 сентября 1938 года.

Вернуться

7

Сэр Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) – основатель Британского союза фашистов, о создании которого заявил в октябре 1932 года после знакомства с Муссолини. В первые месяцы Второй мировой войны Союз продолжал свою деятельность, но после прихода к власти Уинстона Черчилля организация была объявлена вне закона, в июне 1940 года Мосли и его соратников арестовали. В ноябре 1943 года Мосли был освобожден из тюрьмы по состоянию здоровья. После войны пытался вернуться в политику, но избиратели не поддержали его взгляды. Отошел от активной политической деятельности в начале 60-х. Скончался в 1980 году в возрасте 84 лет в своем доме во Франции.

Вернуться

8

Речь идет о японо-китайской войне, начало которой положило вторжение японской армии в Маньчжурию в 1931 году. Полномасштабная агрессия развернулась в июле 1937 года и закончилась капитуляцией Японии в 1945 году.

Вернуться

9

Гражданская война в Испании 1936–1939 годов.

Вернуться

10

Ботанический сад в Челси основан в XVII веке сэром Хансом Слоуном, английским медиком и натуралистом.

Вернуться

11

Джордж Клод Леон Андервуд (1890–1975) – известный английский художник и скульптор, а также выдающийся педагог и популяризатор африканского искусства. Во время Первой мировой войны служил в подразделении королевских инженерных войск в качестве камуфлера. С 1939-го по 1942 год Андервуд работал в маскировочном центре гражданской обороны в Йоркшире.

Вернуться

12

Гданьск – город в Северной Польше, с 1793-го по 1945 год носил название Данциг. После Первой мировой войны Данциг по условиям Версальского мирного договора получил статус вольного города и находился под управлением Лиги Наций. По тому же договору Данциг входил в таможенную зону Польши, которая имела право пользоваться железнодорожными и водными путями на его территории. В 1939 году Германия потребовала вернуть город. Отказ Польши стал формальным поводом к началу Второй мировой войны. 8 октября того же года Данциг вошел в состав Восточной Пруссии. В 1945 году по решению Потсдамской конференции Восточная Пруссия была ликвидирована, Гданьск отошел к Польше, а немецкое население было депортировано в Германию.

Вернуться

13

Август – время парламентских каникул в Великобритании. Министр иностранных дел лорд Галифакс до 19 августа находился в своем поместье в Йоркшире, а Чемберлен ловил рыбу в Шотландии и вернулся в Лондон только 21 августа.

Вернуться

14

Начиная с 1927 года съезды НСДАП проходили в Нюрнберге, так как Гитлер считал, что готическая архитектура города наиболее полно воплощает дух германской нации. Главным местом действия была расположенная на окраине города Арена Луитпольда – площадь для демонстраций, вмещавшая до 150 тысяч человек.

Вернуться

15

В предъявленном Германии ультиматуме содержалось требование прекратить агрессию и до одиннадцати утра 3 сентября вывести войска.

Вернуться

16

Flos (англ.) – шелковая нить. Blossom (англ.) – цветок.

Вернуться

17

Lebensraum (нем.) – жизненное пространство. Немецкая этнокультурная идея переселенческого колониализма, возникшая в начале ХХ века, стала идеологическим принципом нацизма и послужила оправданием экспансии в Восточной Европе. Конечным результатом борьбы за «жизненное пространство» считалось установление мирового господства «арийской расы».

Вернуться

18

Фешенебельный пятизвездочный отель в центре Лондона, исторически имеющий давние связи с королевской семьей, из-за чего иногда его называют «приложением к Букингемскому дворцу».

Вернуться

19

Крупные города на северо-западе Германии.

Вернуться

20

Полк резерва британской армии, был создан в 1859 году как добровольное подразделение пехоты, в него входили люди творческих профессий – художники, музыканты, актеры. Постепенно состав расширялся, служащими становились юристы, инженеры, строители. Полк принимал активное участие во Второй англо-бурской войне и в обеих мировых войнах.

Вернуться

21

Стигия – вымышленное темное царство из произведений писателя Робета Говарда, название которого происходит от названия мифической реки Стикс, текущей в подземном царстве Аида.

Вернуться

22

Женская добровольческая служба была основана в 1938 году. Изначально ее целью было обучение женщин действиям во время авианалетов и оказанию первой медицинской помощи. Однако вскоре функции Службы стали гораздо шире: ее сотрудницы работали в центрах помощи пострадавшим, в уличных придвижных кухнях, помогали разбирать завалы, участвовали в эвакуации детей.

Вернуться

23

Dachshund (англ.) – заимствованное немецкое название, означающее дословно «барсучья собака». Во время Первой мировой войны образ таксы стали использовать в карикатурах как символ Германии. Английский писатель Грэм Грин, описывая в автобиографии антинемецкую истерию того периода, рассказывает, как однажды на улице прохожие забросали таксу камнями. К счастью, во время Второй мировой войны таксы пострадали гораздо меньше. Тогда в немилость попала другая порода – немецкая овчарка.

Вернуться

24

Courageous (англ. «Отважный») – линейный крейсер, первый военный корабль, погибший во Второй мировой войне, потоплен немецкой подводной лодкой U-29, входившей в состав так называемых волчьих стай. После торпедирования крейсера U-29 была обнаружена британскими эсминцами, преследование длилось несколько часов, однако подлодке удалось ускользнуть.

Вернуться

25

Город на полуострове Корнуолл, омываемом на юге и западе проливом Ла-Манш.

Вернуться

26

Канцлер казначейства в кабинете правительства Невилла Чемберлена.

Вернуться

27

Royal Oak (англ. «Королевский дуб») – линкор, был потоплен немецкой подводной лодкой U-47, проникшей на внутренний рейд морской базы ВМФ Великобритании возле северо-восточного побережья Шотландии. Первая торпедная атака была неудачной, однако на линкоре хоть и слышали взрыв, но приписали его авианалету и тревоги не подняли. Подлодка подошла ближе, вторая атака оказалась роковой для британцев: судно затонуло на глубине 30 метров, погибли 833 моряка, в том числе контр-адмирал Генри Блэгроув.

Вернуться

28

Этель Уокер (1861–1951) – художница, славилась женскими портретами, а также морскими пейзажами и декоративными цветочными композициями.

Вернуться

29

Линия обороны Зигфрида – система земляных валов и бетонных противотанковых надолбов в приграничной полосе на западе Германии. Песенка «Мы развесим белье на веревке у Зигфрида» (We’re going to hang out our Washing on the Siegfried Line), пародирующая ритмы немецких военных маршей, стала хитом времен Второй мировой войны.

Вернуться

30

Ночь фейерверков, или день Гая Фокса, празднуется в ознаменование провала Порохового заговора, когда группа заговорщиков во главе с Гаем Фоксом в ночь на 5 ноября 1605 года пыталась взорвать Вестминстерский дворец, спрятав в подвале бочки с порохом.

Вернуться

31

Стихотворение Луизы Хаскинз, написанное в 1908 году.

Вернуться

32

Генри Герард Винкельман (1876–1952). 6 февраля 1940 года занял пост главнокомандующего Вооруженными силами Нидерландов. 10 мая от имени королевы Вильгельмины принял на себя всю полноту власти; 15 мая, посчитав, что голландская армия не в состоянии противостоять фашистской Германии, подписал документ о капитуляции.

Вернуться

33

Город и порт на юго-востоке Великобритании, ближайшая к континенту точка острова.

Вернуться

34

Во время Первой мировой войны Кросби-холл, появившийся в Челси в начале ХХ века, служил пристанищем для бельгийских беженцев, которым помогал местный Комитет беженцев. В 1933 году Британская федерация женщин-ученых учредила стипендии для своих коллег, вынужденных покинуть Германию из-за нацистского режима; стипендия давала возможность жить в общежитии Кросби-холла и продолжать работу.

Вернуться

35

«Для поддержки и утешения тех, чье здоровье подорвано в силу возраста и участия в военных действиях, начато Карлом II, продолжено Яковом II и закончено королем Вильгельмом и королевой Мэри в 1692 году от Рождества Христова (лат.).

Вернуться

36

Джеймс Уистлер (1834–1903) – один из известных художников-тоналистов, предшественников импрессионизма и символизма.

Вернуться

37

Крестная мать, наставница (фр.).

Вернуться

38

Океанский лайнер, потоплен немецкой авиацией у берегов Франции 17 июня 1940 года. Кроме военнослужащих на борту находилось большое число гражданских лиц, всего в результате авиаудара погибло около 9 тысяч человек.

Вернуться

39

Мелодия песни была написана чешским композитором Яромиром Вейводой в 1927 году, в середине 30-х годов появились тексты к ней практически на всех европейских языках. Во время Второй мировой войны полька стала популярной по обе стороны линии фронта, в немецкой версии песенка получила название «Розамунда», в английской – «Полька пивной бочки».

Вернуться

40

Город, который во время войны в силу неизбежного захвата противником провозглашается открытым, а власти страны отказываются от любых защитных действий. Агрессор в данном случае не будет штурмовать, бомбить или иными способами разрушать город и войдет в него без боя.

Вернуться

41

Филипп Петен (1856–1951) был назначен премьер-министром после падения Франции, до 1944 года возглавлял коллаборационистское правительство, известное как режим Виши. После окончания Второй мировой войны был осужден за государственную измену и военные преступления, приговорен к смертной казни, замененной затем на пожизненное заключение.

Вернуться