Виктор Рымарев
Блаженны мёртвые

Блокпост

Известный литературный критик Антон Исаевич Опушкин повертел в руках роман Тудыкина «Любовь и кровь», внимательно рассмотрел обложку с нарисованной на ней отрубленной женской головой, бегло перелистал десяток страниц, выписав по ходу имена героев, и, вздохнув, отложил книгу в сторону. Включил компьютер, открыл нужный файл и бойко застучал двумя пальцами по клавиатуре.

« Одного взгляда на обложку книги достаточно для того, чтобы в полной мере ощутить силу и мощь таланта г. Тудыкина, которого смело можно поставить в один ряд с величайшими гениями всех времён и народов: Гомером, Шекспиром и Львом Разгоном.

Но скорее раскроем роман и жадно прильнём к сему животворному источнику! Как актуальна и животрепещуща тема! Какой глубокий, я бы сказал сократовский смысл скрывается за внешне немудрёным сюжетом пламенной любви валютной проститутки и вора в законе! Какие типы! Как вылеплены образы, как ювелирно точно очерчены характеры главных героев: Анжелы и Китайчика. Два -три мастерских удара резца, и перед вами, как живые, встают: страдающая от несовершенства окружающего мира героиня и мечущийся в поисках смысла жизни герой. А как целомудренно чисто, я бы сказал трепетно, вырисованы автором сцены горячей плотской любви героев. Чего стоит сцена отсечения головы героини, каким вселенским драматизмом наполнен внутренний монолог героя, совершающего сей кровавый, но столь необходимый акт.

Сей воистину эпохальный труд»…

Зазвонил телефон.

Антон Исаевич сердито схватил трубку.

– Слушаю.

– Антоша, ошибочка вышла. Тудыкин не наш.

– Как не наш? Ты же сам…

– Это Сюдыкин – наш, а Тудыкин – их.

– Тьфу!

Антон Исаевич зачернил «мышкой» текст и нажал на «Delete». Забарабанил, не сбавляя темпа.

« Одного взгляда на обложку книги достаточно для того, чтобы в полной мере ощутить «mania grandiose» новоявленного графомана, которого смело можно отправлять в ближайший жёлтый дом, где его, без сомнения, давно дожидаются ему подобные: «Гомер», «Шекспир» и «Лев Разгон».

Но если вас всё же угораздило купить этот так называемый роман, то ни в коем случае не раскрывайте сиё «творение», а немедленно выбросьте на помойку, где его законное место, ибо, в противном случае, вы окунётесь в такую грязь, такое зловоние, такое убожество образов и полное отсутствие какой-либо мысли, что вам потребуются годы, чтобы очиститься от сего словесного поноса. Простите за выражение.

Это мерзопакостное»…

Зазвонил телефон.

– Антошенька, опять ошибочка. Тудыкин – не их. Это Растудыкин – их.

– Чей же он тогда?

– Чёрт его знает. Тёмная лошадка. Так что валяй соответственно. Не мне учить тебя.

Вновь уничтожается набранный текст, и вновь умелые пальцы уверенно выбивают лихую дробь.

« Одного взгляда на обложку книги достаточно, чтобы в полной мере ощутить, что автору присущ определённый талант, но как он разовьёт его, куда направит – вот в чём вопрос! Пойдёт ли он трудной и неблагодарной, но прямой дорогой, проложенной нашими лучшими авторами и ведущей к лучезарным вершинам её величества Литературы или, соблазнясь сиюминутной выгодой и сомнительным успехом, автор свернёт на окольный путь, который приведёт его к деградации и нравственному разложению?

Есть, есть над чем подумать г. Тудыкину»…

Зазвонил телефон…

Настоящая мужская любовь

Вах! Любовь, любовь…

Что ты, ара, понимаешь в настоящей мужской любви? Это тебе не шашлык кушать.

Слушай.

Вах! Давно было. Молодой был. Стройный, как шампур. Красивый, как светофор.

Красный пиджак, жёлтые ботинки, зелёные брюки, фиолетовая рубашка, синий галстук, белые носки. На голове – отличная чёрная кепка.

Вах! Сижу. Зеваю.

Подходит девушка.

Глаза голубые, волосы золотые, фигурка как у Бриджит Бардо.

Смотрит на меня, улыбается.

Я не Валерий Меладзе, я не Вахтанг Кикабидзе, но я, ара, – настоящий мужчина. Я тоже встал, тоже смотрю, тоже улыбаюсь.

А в груди, ара, – жар, огонь. Как в хорошем мангале.

Слушай дальше.

Открывает она нежный ротик и ласково спрашивает:

– Сколько?

– Дэсять!– отвечаю гордо, как полагается настоящему мужчине.

Вздохнула, повернулась и ушла.

Вах! Ты, ара, думаешь, это всё?

Трёх лучших пэрсиков недосчитался.

Любовь, любовь…

Есть в жизни счастье!

Торт был великолепен. Чудо, а не торт. Просто шедевр кулинарного искусства.

Огромный ослепительно белый круг, усыпанный красными, жёлтыми, розовыми цветами и плотно заставленный шоколадными зверями, безмятежно резвящимися на зелёной травке. Там были: гордый олень, добродушный медведь, хитроумный лис, задумчивый слон, свирепый тигр, толстый бегемот, ушастый заяц, грациозный жираф, злой волк и царственный лев… Настоящий зверинец.

А в центре шоколадного зоопарка росло высокое, раскидистое дерево с висящими на шоколадных же ветвях разнообразными плодами: яблоками, грушами, персиками, апельсинами, лимонами, бананами и другими фруктами. И все как настоящие. Интересно, из чего они сделаны?

Научились работать. Не то, что раньше. Тогда он такого не видел. А если и появлялось нечто подобное, то моментально выстраивалась огромная очередь. Откуда и люди брались.

Зато сейчас – никого! Ни души. Бери, – не хочу. Пожалуй, стоит попробовать этот «Ноев ковчег».

Гоша получил из рук кудрявой продавщицы внушительную коробку с тортом – тяжёлый чёрт! – и вышел на улицу. Плюхнул картонку на заднее сиденье машины и уселся за руль.

Ехать до нового дома всего ничего. Гоша загнал машину в гараж и поднялся на второй этаж. Водрузил коробку с тортом на кухонный стол и снял крышку. Вблизи торт оказался ещё красивее. Особенно хороши были звери. Какие у них живые морды. Жалко уничтожать такую прелесть.

Гоша взял в руки слона, внимательно осмотрел его со всех сторон, восхищённо качая головой, и – хоп – отправил в рот.

Вкусно.

Гоша поставил на плиту чайник и прицелился, выискивая следующую жертву. Хоп – и лев отправился вслед за слоном. Хватит. Поцарствовал. Кто следующий? Ага. Гоша хватает зайца за шоколадные уши и переправляет в широко раскрытый рот. К тому времени, когда чайник, наконец, закипает, весь «зверинец» оказывается в объёмистом Гошином животе.

Гоша налил в чашку чаю и выдернул с корнем дерево. Хоп – и всё оно со всеми разнокалиберными плодами благополучно перекочевало в его желудок.

Вот поле и расчищено. Пора браться за дело.

Гоша взял нож и откромсал большущий кусок торта.

Поначалу всё шло хорошо, и торт таял на глазах. Ещё одно небольшое усилие, ещё один кусок, ещё один кусочек и…

Не всё так просто в нашем мире. Трудности и невзгоды ожидают нас там, где мы и не чаяли их встретить. Проклятый желудок взбунтовался самым решительным образом, категорически отказываясь принять очередную порцию лакомства. Сочные, пропитанные специями куски приходилось буквально заталкивать в измазанный кремом и шоколадом рот.

Уф-ф! Всё. Больше нет сил.

Гоша осовело посмотрел на блюдо. На нём лежала добрая треть торта.

Как его съесть?

Было над чем подумать.

Гоша встал и решительно направился в туалет. Склонил лысеющую голову над унитазом и сунул в рот два пальца. То, что несколько минут назад было царственным львом и гордым оленем, обильной зловонной массой полилось в белый зев унитаза.

Пятнадцать минут мучился Гоша над унитазом, очищая желудок. Когда из него не стало больше выходить ничего, кроме зеленоватой желчи, Гоша выпрямился и отправился в ванную.

Тщательно прополоскал рот и вернулся на кухню. Налил в чашку чаю и взял в руки оставшийся кусок торта.

Через пять минут с тортом было покончено.

LOVE STORI

Эту леденящую кровь и раздирающую душу историю рассказал мне наш дворник дядя Костя. Я случайно встретил его у мусорных кагатов. Дядя Костя вертел в руках разодранный просяной веник.

– Хороший веник, – сказал я. – Его только связать, и будет как новый.

– Бесполезно, – загадочно хмыкнув, ответил дядя Костя.

– Почему, – удивился я.

– Слушай, малец.

И тогда он рассказал мне эту историю.

Вот она, слово в слово.

Баба Клава из тридцать второй квартиры купила в супермаркете веник. Хороший попался веник: убористый, шустрый. Он исправно служил хозяйке, выметая из квартиры мусор, залезая в самые труднодоступные места и потаённые уголки. И в том, что баба Клава никогда не стыдилась пригласить в гости задушевную подругу бабу Зину, было в немалой степени заслугой нашего героя.

Всё изменилось в один роковой мартовский день. Веник впервые увидел её. Швабру. Согласен, звучит непоэтично, но в кого ещё мог влюбиться обычный просяной веник?

Она была прелестна. Слегка потрёпана жизнью, но такая красивая, такая всегда нарядная! У неё была ослепительно белая, умопомрачительно пушистая щетина и гладкая чёрная ручка. О, как она была прекрасна. Наш бедный веник совершенно потерял голову от страсти. Он не спал, не ел, забросил работу, забыл про друзей, проводя дни и ночи в бессмысленном созерцании ненаглядной швабры.

Но все его хлопоты были напрасными, швабра так привыкла к вечно крутившимся вокруг неё воздыхателям, что просто не заметила появление ещё одного.

А как полоскали швабру подруги, половые тряпки, как шипели в её присутствии, трепали, пачкали грязью доброе имя. Ух, как они ненавидели её!

За что? А за что Вы, мадам, ненавидите красавицу-соседку?

Швабра, такая гордая, хотя и очень, очень ранимая, лишь улыбалась на змеиное шипение грязных тряпок. Что и говорить, в доброте и незлопамятности ей нельзя было отказать. Недаром возле неё постоянно крутился новенький пылесос. Иностранец. С шестью достоинствами, которые все помещались в нём одном. Он был красив, не пил, не курил (какой, однако, бред: пылесос с рюмкой в руке и цигаркой во рту), жил в собственном коттедже, потреблял немного энергии и всегда был готов к работе.

Можете Вы представить веник с его просяным рылом, который полез тягаться с шедевром электроаппаратуры?

Жуткая картина. Надо отдать должное швабре, которая вежливо выслушала пылкое признание веника в любви до помойки и молвила мудро: "Вы меня извините, но синицу в руках я всегда предпочитаю журавлю в небе".

– О, – пробормотал веник, – но я согласен быть синицей, лишь бы всегда оставаться в ваших нежных ручках.

– Это вы – синица? – швабра едва не задохнулась от смеха. – Да вы – жалкий ощипанный воробей.

Веник так расстроился, что лопнул от огорчения, и сколько хозяйка ни связывала его, он всякий раз рассыпался после первого взмаха. И баба Клава была вынуждена выбросить добротный веник на помойку.

      Глупая история, не правда ли? Но что поделаешь, где начинается любовь, там кончается здравый смысл.

Прошу прощения, что отвлёк Вас от важных дел и принятия судьбоносных решений.

Горе

Великое, немыслимое горе обрушилось на землю русскую.

Нет, солнце ещё светит, звёзды мерцают и даже травка зеленеет. Кое-где. Но что солнце? Что звёзды? Что травка?..

Умер Икс Игрекович Зетов.

Несравненный теоретик. Бесподобный практик. Гениальный учёный. Академик. Лауреат всех мыслимых и немыслимых премий, профессор всех существующих и несуществующих университетов. Человек с большой буквы. Можно сказать, Человечище. Доказавший с помощью кувалды и русской матери, что Земля, блин, плоская и держится на трёх китах.

Но вот прах Человека предали земле. Родные и близкие собрались на помин души усопшего.

– Хороший был человек, – произнёс со вздохом парикмахер. – Легко было с ним работать.

– Ещё бы, – злобно прошипел неизвестный в чёрном, – у покойного торчало три волоска, а деньги драл по полной программе.

– Да, добрейшей души был человек, но должен сказать со всей ответственностью, что не знаю никого другого, столь преступно относившегося к собственному здоровью, – покачал головой лечащий врач Икса Игрековича. – Не любил покойный докторов. Это его и погубило.

– Это ты его угробил, бандит в белом халате, – просипел неизвестный. – У человека инфаркт, а он ему клизмы прописывает.

– И мне пришлось попотеть с Ушедшим, – поддакнул коллеге стоматолог. – Немало драгоценных минут уделил наш светоч моей скромной персоне.

– Ещё бы, – проскрежетал протезами чёрный человек. – Сначала все зубы перепортил пациенту, а затем заставил вставлять новые.

– А вот я даже не вспотел, – радостно сообщил могильщик. – Ни капельки. Мигом выкопал могилку. Земля как пух. Что значит человек замечательный.

– Ещё бы, – прокаркал недоброжелатель, – за те денежки, что содрал с родных, можно весь город закопать и пару деревень в придачу.

Но тут очнулась вдова, находившаяся доселе в полнейшей прострации обусловленной неутешным горем, и мутными от не просыхающих слёз глазами оглядела присутствующих. Ну, разумеется, злопыхатель тут же довёл до всеобщего сведения, что невменяемость вдовы объясняется её исключительным и многолетним пристрастием к армянскому коньяку. Что, клянусь, наглая клевета, и вдова блестяще доказала это. Она довольно-таки твёрдо встала на чёрные от загара точёные ножки, а элегантное чёрное платьице (две длинные-длинные бретельки и ма-аленький кусочек тряпочки) столь скорбно облегало её выпуклости и вогнутости, что горючие слёзы неудержимым потоком хлынули из глаз поминающих.

– Как я любила его, – заламывала руки вдова. – О, как я любила его…

– Денежки, – добавил злой дух.

– Как мне теперь жить…

– Без его денежек.

– А ты кто такой? – встрепенулась неутешная вдова. – Что ты всё порочишь?

– Я?…

Но оставим их всех разбираться между собой.

Тошно. И противно.

Очень чёрная кошка

( Роман – эпопея)

Феньке, безвременно канувшей в Лету,

посвящает автор сей плод бессонных

ночей и горьких раздумий.

Загадочное убийство.

– Ушлый мужик этот Жеглов, – одобрительно крякнул Василь Василич, осторожно помешивая серебряной ложечкой горячий кофе в хрупкой фарфоровой чашечке поповского завода.

Василь Василич – необыкновенный человек. Проявляется его необыкновенность в том, что в отличие от всех прочих, обыкновенных людей, кофе действует на него противоположным образом. Как сильнейшее снотворное. Причём, что самое интересное, всегда ровно через 4980 секунд после принятия. Поэтому вот уже второй десяток лет Василь Василич выпивает свой вечерний кофе в 20 часов 37 минут, с тем, чтобы в 22 часа 00 минут мирно отойти в объятия Морфея.

– А Шарапов – пентюх! – заключил Василь Василич и, не отрывая глаз от телеэкрана, поставил пустую чашку на журнальный столик.

В прихожей мелодично прожурчал звонок. Василь Василич повёл мохнатыми бровями, и тёща со скоростью скаковой лошади рванула в прихожую.

«Крепкая старуха, – привычно подумал Василь Василич, подавляя первый зевок. – Восьмой десяток, а износа не имеет. Никак Господь не приберёт. Видать учётная карточка затерялась».

Леденящий сердце вопль, раздавшийся в прихожей, прервал невесёлые размышления Василь Василича. Вслед за тем послышался приглушённый сухой треск, как если бы мешок костей грохнулся на пол.

Новое движение бровей, и жена пулей вылетела вслед за тёщей. И новый, ещё более леденящий сердце и раздирающий душу крик. Но без грохота падающего на пол мешка с костями.

Василь Василич неодобрительно покачал головой и решительно двинулся в прихожую.

Жуткая картина, достойная кисти великого Гойи, предстала пред его выпученными очами. Белая, как свеженакрахмаленная простыня, безмолвная, как испорченный телевизор, стояла у стены его законная супруга и верная спутница жизни Василиса Васильевна и полными ужаса глазами смотрела на пол. Там, на чистейшем, без единой пылинки паласе, неестественно растопырив тощие руки, словно бы отталкивая от себя что-то невыразимо жуткое, с перекошенным от застывшего страха лицом, лежал быстро остывающий труп родимой тёщи.

«Однако нашлась карточка», – успел подумать Василь Василич, трепетно вдыхая жадно раздутыми ноздрями аромат разлагающегося тела, как вдруг увидел нечто такое, отчего редкие волосы на его голове встали дыбом, сердце замерло, а душа поспешно сконцентрировалась в области пяток.

На полу, у ног разложившегося трупа сидела ЧЁРНАЯ КОШКА!

Капитан Мартынов.

«Рост выше среднего, сложение сухое, лицо овальное, волосы русые, глаза карие, расстановка нормальная, скулы слабо выпуклы, уши прижаты, нос прямой, ноздри расширены больше обычного, брови светлей волос, татуировок нет. Особая примета – родинка под правой лопаткой».

Капитан Мартынов уныло сидел в кабинете. Рабочий день давно кончился, но он ждал важного звонка. За успешно проведённое дело «Таможенный досмотр» он приколол к погонам ещё по одной звёздочке и был переведён в Москву, но не потерял связи с друзьями.

Правда, пропал вкус к работе. Что за интерес копаться в мелюзге после такого дела. Одно время всплыли было ордена Суворова, но оказались типичным «фуфлом» как, впрочем, и корона Фаберже, изъятая недавно у Тюли.

– Эх, мельчаем, – вздохнул Мартынов, пнув в сердцах нижний ящик стола. – Мельчаем.

Раздался какой-то странный, непонятный писк.

«Мина? Или «жучок»?» – лихорадочно думал Мартынов, бросая натренированное тело в дальний угол кабинета и привычно выхватывая из-под мышки тёплого «макарова».

Писк прекратился так же внезапно, как и начался.

Врёшь, не проведёшь!

Мартынов осторожно подполз к столу и рывком выдвинул нижний ящик. Указательный палец правой руки замер на спусковом крючке.

Из ящика выскочила маленькая серенькая мышка и бойко зашустрила по комнате.

– Тьфу, гадость, – мрачно сплюнул Мартынов. – И откуда взялась? Я тоже хорош, – горько усмехнулся он. – Дошёл до ручки. Мышей развёл. Пора кошку заводить.

Резкий звонок прервал его невесёлые мысли.

– Да! – радостно закричал Мартынов в трубку, уверенный, что это его друзья, – слушаю.

Голос дежурного был сух:

            ЧЁРНАЯ КОШКА!

Смерть коллекционера.

«Федя – тоже человек!»

( Приписывается Е. Сазонову)

Пётр Запойный, по кличке «Федя», был известен всей Москве как фанатичный коллекционер. Но он не разменивал свой недюжинный талант по мелочам, собирание разных там никому не нужных марок или наклеек от спичечных коробков. Федя считал ниже своего достоинства заниматься подобной ерундой.

– Жизнь нам даётся один раз, – не успевал повторять Федя в кругу своих почитателей, – и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Надо сказать, что Федины слова не были пустым звуком. Пётр Петрович Запойный являлся обладателем уникальной коллекции пустых бутылок, наиболее полной в нашей стране да, пожалуй, и за её пределами. Ни один приёмо-сдаточный пункт стеклотары не мог соперничать с Федей. В его коллекции были бесценные экспонаты, не имевшие аналогов, в том числе такие раритеты как: плодово-ягодная, солнцедар и другие сокровища.

Увы, путь пламенного коллекционера не был усеян розами. Федина жена Зина не разделяла увлечение мужа. Неоднократно, в его отсутствие, Зина уничтожала уникальные экспонаты путём сдачи последних в приёмо-сдаточный пункт. Но неугомонный Федя не падал духом и с завидным упорством продвигался по нелёгкой стезе коллекционера.

В тот роковой вечер Федя занимался любимым делом: освобождал бутылку «Осеннего сада» для новой коллекции. Зина яростно гремела на кухне посудой.

Внезапно семейная идиллия была нарушена самым непредвиденным образом.

– Дззынь, – раздалось в прихожей.

– Зин, открой!

– Сам открывай. К тебе, небось, алкаши припёрлись.

– Не алкаши, а коллеги, – мягко поправил Федя неразумную супругу. – И, к вашему сведению, я занят.

– Чем это ты занят, окаянный? Опять зенки заливаешь!

– Что значит, заливаю? – поморщился Федя. – Какое бескультурье. Подбирайте выражения, сударыня. Я, к вашему сведению, освобождаю экспонат от ненужного содержимого. Я не виноват, что их так продают, – резонно заметил Федя, наполняя стакан.

– Тьфу, коллекционер проклятый, – выругалась Зина, остервенело громыхая тарелками, и, сняв фартук, направилась в переднюю.

Жуткий предсмертный вопль жены оторвал Федю от любовного созерцания очередного экспоната, требующего освобождения. Тяжело ступая по качающемуся полу, Федя степенно прошествовал к супруге.

Последнее, что он увидел в этой жизни, была

                  ЧЁРНАЯ КОШКА!

Петровка, 38.

Капитан Мартынов устало закрыл глаза. Дохлое дело. Хоть бы одна зацепка.

Ничего. Главное, не опускать руки. Так, что мы имеем:

пять чёрных кошек;

пять трупов;

ни одной улики.

Мартынов взглянул на циферблат: 20.37. Его время.

Сегодня решается судьба операции. Он пошёл на риск. Путём сопоставления мест преступления, он пришёл к выводу, что сегодня «нашего человека» следует ожидать в районе «Сокольников». Оперативная группа во главе с инспектором Лосевым давно наготове.

20. 38. Звонок. Так и есть. Сокольники.

Мартынов не выдержал и, прыгнув в «Жигулёнок», сам выехал на место преступления.

Опять осечка. Злой рок преследует Мартынова. Ни одного подозрительного лица во всём районе. Весь «улов» составил маленький, испуганно плачущий мальчишка лет пяти.

Мартынов вздохнул и, посадив пацана в машину, повёз его к родителям. Хоть сделает доброе дело.

И неожиданная, прямо-таки невероятная удача! Мальчик рассказал, что был сбит с ног каким-то дядей. И когда стал описывать внешность злого дяди, Мартынов услышал такое, что едва не врезался во встречный молоковоз.

Клубок запутывается.

Информация к размышлению: «Корчёнов Евгений Михайлович. Кличка «Пахан». Дважды приговаривался к высшей мере наказания. Представляет опасность для людей и общества. Объявлен вне закона. В случае идентификации работниками органов МВД, госбезопасности и погранвойск разрешено открывать огонь без предупреждения».

Мартынов выскочил из «Жигулёнка» и промчался в НТО. Дрожащей рукой вытер холодный пот. Включил компьютер. Засветился экран монитора. Память не обманула его. Так и есть – Пахан.

Но ведь он убит несколько лет назад?

Клубок запутывался.

По лезвию бритвы.

«Ни один детектив не обходится без

кабака, свёрнутой челюсти, визга тормо-

зов и пышногрудой блондинки».

(Из записной книжки автора.)

Позвонив невесте, что срочно отправляется на задание и пойти с ней в филармонию на скрипичный концерт не сможет, Мартынов на свой страх и риск решил использовать последнее средство – «половить рыбку в мутной водичке».

Скорбно пересчитав наличные, он отправился в один из центральных ресторанов, здраво рассудив, что такой матёрый преступник наверняка отсиживается где-нибудь в центре.

В ресторане его внимание привлекла пышногрудая блондинка, загадочно улыбавшаяся одновременно всем мужчинам традиционной ориентации.

«Ничего», – профессионально определил Мартынов.

– Кто такая? – поинтересовался он у знакомого бармена Кости, к слову, лучшего бармена столицы.

– Моя дочь, – печально вздохнул Костя.

Мартынов сочувственно пожал Косте руку и пружинистым шагом подошёл к блондинке.

– Разрешите?

При ближайшем рассмотрении блондинка оказалась ещё пышногрудее, чем он предполагал. Тихонько нашептывая в розовое ушко полагающийся в подобных случаях вздор, Мартынов краем глаза зорко наблюдал за посетителями. Один парень резко выделялся неестественностью своего поведения. Он не пил, не курил, сторонился женщин и старательно точил огромный ржавый кинжал.

«Ага, клюнуло», – мысленно возликовал Мартынов, увидев, как громыхая кирзовыми сапожищами, парень двинулся в их сторону, размахивая на ходу не доточенным кинжалом.

– А ну выйдем, – злобно ухмыляясь, просипел парень.

– Зачем? – прикинулся Мартынов простачком.

– Поговорить надо, – оскалился парень, разя двадцатилетним перегаром.

Они вышли в вестибюль. Мартынов ловко увернулся от кинжала и резким ударом правой свернул парню челюсть.

Блондинка встретила Мартынова восхищённым взглядом. За время его недолгого отсутствия грудь у неё выросла ещё на пару номеров. Блондинка сообщила, что звать её Виолетта и пригласила Мартынова домой на чашечку кофе.

Всё шло по плану. Парень, разумеется, «шестёрка». Значит туз в «малине».

Привычный холодок обжёг спину Мартынова. Он любил этот холодок – спутник риска.

Любовно сжимая левой подмышкой родного «макарова», Мартынов сел в такси рядом с Виолеттой, невольно отметив какое у неё горячее тело. Сорок градусов, не меньше.

Машина рванула с места и понеслась по ночным улицам, совершая головоломные виражи и сердито взвизгивая тормозами на крутых поворотах.

Мартынов ушёл с «малины» поздним утром, не дождавшись «туза» и оставив в недоумении пышногрудую Виолетту, которая так и не поняла, зачем, собственно говоря, приходил к ней этот ладный парень и за что он свернул челюсть её родному брату Альфреду – известному художнику-маринисту и тонкому лирическому поэту.

Т и т ы ч.

«Майор казался старше своих сорока. В гладко зачёсанных чёрных волосах много седины. Лицо простое, некрасивое, в редких оспинках, очень выразительная, обезоруживающая улыбка. Хороший, добрый по натуре человек, чтобы прикрыть, как он считал, этот свой недостаток, начинал обычно чуть неуклюже подшучивать».

Хмуря кустистые брови, Титыч внимательно выслушал Мартынова.

– Никаких улик, говоришь? – сказал он, доставая из стола сигарету.

– Никаких, – развёл руками Мартынов. – Шестьсот семьдесят восьмая, Александр Титыч, – щёлкнул он зажигалкой. – Я уж и на «малине» побывал.

– Наслышан о твоих подвигах. Как Виолетта?

– Что вы, товарищ майор. Я и не притронулся к ней.

– Знаю, – отрубил Титыч. – За то и люблю тебя, чёрта. А какие они из себя эти кошки?

– Чёрные, – выдохнул Мартынов.

– Я имею в виду размеры.

– Размеры, – пренебрежительно фыркнул Мартынов. – Одно слово, что кошки. Котята, если уж быть точным.

– Так я и думал.

Титыч достал ещё одну сигарету.

– Шестьсот семьдесят девятая, Александр Титыч, – предупредительно щёлкнул зажигалкой Мартынов.

Титыч с сожалением посмотрел на сигарету и сунул её в рот.

– Вот что, – сказал он, затягиваясь, – вызови сюда этого паренька.

– Какого паренька? – не понял Мартынов.

– Которого в Сокольниках выловил.

– Да он совсем маленький.

– А ты пригласи его с матерью, – подвёл Титыч черту.

Петля затягивается.

«Вова Ляпиков? Хороший мальчик. Очень любит животных. Особенно кошек». (Со слов воспитательницы детского сада № 666).

Ляпиков раскололся сразу.

Да, это он подбрасывал кошек в квартиры вышеупомянутых граждан. Зачем? А куда их девать?

Как совершал преступления? Очень просто. Делал вид, что идёт спать, а сам, вместо этого, брал котёнка и выходил на улицу. Выбирал квартиру и, позвонив, просовывал котёнка в открывшуюся дверь.

Откуда знает словесный портрет «Пахана»? Отец любит читать вслух детективы. Он и запомнил.

Конец «чёрной кошки».

Учитывая чистосердечное признание и возраст преступника, уголовное дело решено не возбуждать.

В целях пресечения дальнейших преступлений чёрного кота по кличке «Барсик», проживающего в подъезде дома № 13 – истинного виновника вышеуказанных преступлений – приговорить к высшей мере наказания (статья № 1313 УК РФ) – пожизненному тюремному заключению с отбытием срока в колонии усиленного режима.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

      Конец.

Автор благодарит: А. Ромова, А. Адамова и братьев Вайнеров.

Держись, Клавка!

– Люся, что эта старая карга так пялится на тебя?

Институтская дискотека была в разгаре. Люся – пухленькая блондинка – шла нарасхват, но любопытство превозмогло, и она глянула, куда указывала её лучшая подруга Наденька.

Недалеко от них стояла пожилая, но великолепно ухоженная незнакомая женщина и бесцеремонно разглядывала Люсю, словно раздумывая, стоит её приобретать или не стоит. Заметив, что на неё обратили внимание, “карга” решительно направилась к подругам.

– Разрешите представиться, – сказала она с сильнейшим иностранным акцентом и ослепительно улыбнулась тридцатью двумя фарфоровыми зубами, – Филиппа Робертс.

После чего последовала длиннющая английская фраза, в которой Люся поняла лишь одно слово – фирма.

Представитель какой-то фирмы, догадалась Люся. Что им надо?

Но иностранка не стала тянуть резину.

– Вы не могли бы пройти со мной в дамскую комнату? – деловито осведомилась она у Люси.

– У нас нет такой комнаты, – холодно отрезала Люся.

“Карга” и бровью не повела. Она улыбнулась ещё ослепительнее, не менее пяти минут демонстрируя подругам чудесные зубные протезы.

– Может быть, вы не откажетесь последовать со мной в дамский туалет?

– Что-о?!– взвизгнула возмущённая Люся. – Как вы смеете предлагать мне такое?!

– О,– искренне рассмеялась иностранка.– Вы неправильно меня понять. Я просто хотеть обмерить вас.

И, раскрыв сумочку, она продемонстрировала Люсе обыкновенный портновский метр.

Обмерить!

У Люси дыхание спёрло от нахлынувших чувств. Она моментально вспомнила, что “карга” – представительница какой-то фирмы.

Ей хотят предложить работу топ-модели!

Наелись своими костлявыми клячами!!

Держись, Клавка Шиффер!!!

      Люся с Наденькой переглянулись, без слов поняли друг дружку, и повели старушенцию в туалет. Там иностранка профессионально обтянула метром обширную Люсину попу, довольно улыбнулась, обмерила роскошный Люсин бюст, улыбнулась ещё довольнее и принялась измерять то место, где должна быть талия. Тут улыбка начала медленно сползать с её благоустроенного лица.

– Нельзя ли немного поджать живот? – поинтересовалась иностранка.

Понимая, что решается судьба России, Люся резко выдохнула и, что есть силы, вдавила кишки к рёбрам.

Бабулька, в свою очередь, поднатужилась и … видимо выжала требуемый стандарт, потому что вновь повеселела и убрала метр в сумочку.

– Волосы натуральные?

“Карга” больно дёрнула Люсю за локон.

– Ой,– взвыла Люся.– Нат-туральные.

– Возраст?

– В-в-восемнадцать.

– О, кей!– подытожила иностранка.– Вы идеально отвечать всем условиям.

– Я буду топ-моделью?!– не могла поверить свалившемуся счастью ошарашенная Люся.

Старуха злобно перекосилась.

– Причём здесь топ-модель? Забывать это слово! Я иметь честь представлять интересы Ника Маккензи. Это есть преуспевающий американский предприниматель. Он просить ваша рука.

– Чего-о? – протянула разочарованная Люся.

– Он хочет жениться на тебе,– подсказала догадливая Наденька.

– Откуда он знает меня?

– Я представлять его интерес,– вежливо напомнила надоедливая американка.

Колёсики в кудрявой Люсиной головке быстренько перестроились и бешено закрутились в другом направлении.

– А…а…сколько ему лет?

– Шестьдесят три.

– Такой молодой,– выдохнула раздосадованная Люся.

– Молодой?!– удивилась иностранка, перестав даже улыбаться, но моментально сориентировалась. У мистера Маккензи больное сердце и вряд ли он… долго …протянуть.

– А как долго он намерен…тянуть?– поинтересовалась практичная Наденька.

– … пять, много шесть лет.

– У-у-у.

– Не больше.

– Ладно, пойдёт,– заявила верная Наденька.

– Пойдёт,– подтвердила застенчивая Люся.

– Одного боюсь,– говорила Люся неразлучной подруге, когда после долгих и утомительных переговоров они возвращались домой. – Вдруг обманет? Вдруг не умрёт?

– Ничего,– утешила Люсю принципиальная Наденька. – Мы ему …помогать!

Подружки весело рассмеялись.

Дуэль

Поссорились два российских интеллигента. Думаю, нет нужды объяснять, что за существо такое – российский интеллигент (Р.И.). Насмотрелись. Но если не прошло и трёх секунд, как Вы с Луны свалились, даю краткое пояснение.

Р.И. – человек (слово пишется с маленькой буквы и звучит абсолютно не гордо), смысл существования которого состоит в постоянном и безудержном отрицании, опровержении и низвержении чего бы то ни было. Заявите ему, что Вы стрижены, и он с пеной у рта, ссылаясь на древние и новые авторитеты, будет в течение двух часов доказывать Вам, что Вы бриты, хотя Вы только что вышли из парикмахерской, где бритва и не прикасалась к Вашей бесподобной шевелюре.

Другой, не менее характерной особенностью Р.И. является то, что в конце своего монолога (к диалогу Р.И. не способен органически) он утверждает прямо противоположное тому, с чего начал. Так, после того как Вы, дабы отвязаться, заявите Р.И., что он, безусловно, прав, и Вы, действительно, бриты, а не стрижены, Р.И. моментально войдёт в новый двухчасовой монолог и, яростно брызгая слюной, ссылаясь на наидревнейшие и наиновейшие авторитеты, станет доказывать, что Вы вовсе не бриты, а, напротив, прекрасно стрижены…

Но вернёмся к нашим героям.

Ссора происходила в коридоре очень даже солидного учреждения, и поскольку монологи длились пятый час, нетрудно представить, что там творилось. Давно, давно настала пора пускать в ход кулаки, но – увы, увы, увы.

Нет существа трусливее Р.И., который вовсе не прочь расквасить нос оппоненту, но…

Вдруг и сам схлопочешь?

Нет, не интеллигентское дело – кулаками махать. Вот состряпать донос – это да, это мы умеем, это нам по силам.

Донос – дело тонкое. Многое нужно знать для того, чтобы накатать грамотный и толковый донос. Всеми этими премудростями чудесно владеет Р.И.. Он всосал их с молоком родимой матушки.

Вот и наши герои люто жалели о том, что сейчас не 1737 год. Руки чесались взяться за перо и … ух! На дыбу его, на дыбу! Бедных Р.И. прямо трясло от негодования на родимое демократическое правительство.

Безобразие. Дожили. Злейшие враги разгуливают на свободе. А почему? Мест в тюрьмах, видите ли, не хватает. Они (тюрьмы) забиты так, что бедным заключённым приходится занимать очередь, чтобы поспать хоть маленько.

Когда такое бывало на святой Руси?

Чего-чего, но лагерей хватало. Пусть россиянин был голоден, оборван, но всегда, за тысячелетнюю историю государства российского он твёрдо знал, что свободное место на нарах ему обеспечено.

А теперь что творится? Стыд и срам. Лагеря не на что строить. Зато коттеджи растут как грибы. Может честный россиянин построить себе коттедж? То-то и оно.

На худой конец, неплохо было бы сбегать в партком и отвести там душеньку. Парторг, предположим, ничем не мог помочь, но хотя бы выслушал. Снял стресс. Так нет, отменили парткомы.

Маялись, маялись Р.И., не чая достойно выйти из спора, охрипли бедные, а всё орали, не желая уступить друг другу. До последнего патрона, т.е. слова бились. Как уйдёшь? Эта сволочь возомнит, что он прав оказался. Не-ет, не бывать такому.

Визг усиливался и усиливался, пока один из Р. И. вдруг не вспомнил, что, то ли его бабка, то ли прабабка была какой-то там дворянкой. Взыграла в нём столбовая кровь, ударила в голову, надулся интеллигент спесиво и, окинув соперника презрительным оком, изрёк:

– Вы – хам, милейший! Были вы быдлом, быдлом и остались.

Но оппонент тоже был не лыком шит. И в его жилах что-то там текло: то ли голубое, то ли зелёное.

– А вы, сударь, – отчеканил второй интеллигент, – подлец! И жена ваша – подлянка. И дети – подляныши.

– Ах, так, – вскипел первый интеллигент, натужно выпучив глаза и хлопая раскрытым ртом, – ах, так… вызываю вас… на дуэль!

Весьма довольный столь эффектной концовкой, он торжественно направил свои стопы в буфет, где и пообедал с отменным аппетитом.

Второй Р.И. завистливо вздохнул (как это он не докумекал?) и уныло поплёлся вслед за первым. Впрочем, покушал он с не меньшим удовольствием.

На том бы всё и кончилось. Не собирались же они, в самом деле, драться на дуэли? В рыночное время. Смешно подумать.

Но здесь наша наиправдивейшая история приобретает фантастическую окраску. Ибо в кабинете, возле которого орали Р.И., оказался ещё один интеллигент (ужасно много развелось их в последнее время).

Это был тот самый парторг, которого наши герои поминали всуе. Впрочем, он давно уже не был парторгом. В ночь с 21 на 22 августа 1991 года парторг из пламенного революционера весьма удачно переплавился в огнеупорного демократа. Достаточно сказать, что портрет Бориса Николаевича, висевший у него за спиной, в два раза превосходил размерами портрет Михаила Сергеевича, в четыре – Леонида Ильича и был адекватен парадному портрету Николая П, который в оные годы украшал данную стену.

Звали сего деятеля Борис Ильич.

Бориса Ильича давно мутило от визга и воплей Р.И. , которые были прекрасно слышны в его кабинете. Они, как говорится, достали Бориса Ильича. Хоть бы и вправду перестрелялись. Да куда им недоумкам. Откопают миллионы причин, лишь бы увильнуть от дуэли. Что у них нет пистолетов, что отсутствует соответствующая инструкция…

И тут Борис Ильич плотоядно ухмыльнулся. Он взял чистый бланк, вставил его в пишущую машинку и отстукал двумя пальцами: "Милостивый государь! Честь имею уведомить Вас в том, что Вы соизволили жестоко оскорбить меня. Среди порядочных людей подобное оскорбление смывается только кровью. Посему, в дополнение к устному вызову высылаю Вам настоящее уведомление, которое соблаговолите посчитать официальным приглашением на дуэль. В соответствии с "Инструкцией о правилах проведения дуэлей в государственных учреждениях", утверждённой Указом президента РФ от 13.01.1993 г. № 666 (том 1, часть 2, статья 39) честь имею довести до Вашего сведения мои условия:

1. Драться будем на пистолетах (системы Макарова), до последнего патрона.

2. Стреляться будем в двух шагах, через платок.

3. В соответствии с п.58 "Инструкции…" первые двенадцать выстрелов принадлежат мне.

4. Тотчас, по получении указанного письма, соблаговолите направить ко мне своих секундантов для решения вопроса о месте и времени проведения встречи.

Честь имею, Артур Роландович Петушков".

Борис Ильич ловко подделал подпись Петушкова, перечитал письмо и задумчиво наморщил выпуклый лоб. Чего-то явно не хватало. Он взял в руки красный карандаш и накарябал в левом верхнем углу, удачно подражая почерку шефа: "Утверждаю. Об исполнении доложить".

После чего впечатал на письме адрес П. П. Курочкина и отдал письмо в канцелярию, где его зарегистрировали, поставили исходящий номер и отправили по указанному адресу.

Когда Артур Роландович утром не застал на рабочем месте Петра Петровича Курочкина, то немало удивился сему обстоятельству. Неужели заболел? Артур Роландович спустился на этаж ниже, где работала Вера Яковлевна, жена Петра Петровича…

На этом рукопись обрывается.

Каждому своё

Умер Торчок.

Ну и что? Эка невидаль. Кто такой, чтобы его поминать?

Не актёр, не клоун, не политик, не вор в законе. Обыкновенный работяга. Как устроился 45 лет назад на завод слесарем-сантехником, так всю жизнь в дерьме и проковырялся. Трёх дней до пенсии не дотянул.

Ни жены, ни детей. Ни дома, ни квартиры, ни комнаты в бараке. Спал, где придётся. Большей частью в раздевалке.

Всю жизнь проходил в резиновых сапогах и спецовке. Бельё не стирал. Донашивал до того, что оно истлевало на нём, после чего выбрасывал ошмётки и покупал новое. Если были деньги.

Водились они у Торчка не часто, так как пил он жестоко и пропивался мгновенно. После чего бегал мужикам за водкой, оставляя с каждой бутылки законные тридцать грамм.

Тем и жил. А есть, не ел. В лучшем случае пососёт корочку хлеба. Да и нечем ему было есть. Все зубы тридцать лет назад выбили. Вороват был не в меру.

Работник он был никудышный. Смеситель толком поставить не мог. Да и нельзя было доверить Торчку смеситель. Мигом пропьёт.

Для чего его держали такого?

Дыры им затыкали. То в колхоз, то на стройку, то трубу прорвало. Он уже там. Торчит в яме и в дерьме ковыряется.

В яме и помер. Сердце отказало. Перебрал накануне, а опохмелиться не удалось.

Вот и всё. Больше сказать о нём нечего.

Да, чуть не забыл. Наркоты он и не пробовал. А Торчком его прозвали оттого, что всю жизнь в ямах с дерьмом проторчал. Впрочем, Вы люди грамотные, сами догадались.

Блаженны мёртвые

Круг первый

– Уходи,– устало сказала она.

Он лишь пьяно осклабился в ответ.

С каким наслаждением вышвырнула бы она его за дверь. Но он такой огромный, а она такая маленькая.

Люба, что есть силы, ткнула его кулаком в живот, но он даже не шелохнулся. Схватил своей лапищей её руку и легонько оттолкнул от себя. Это для него легонько, а она буквально впечаталась в стену и стала медленно оседать вниз, пока не оказалась на полу.

Там она и осталась и, размазывая слёзы по щекам, наблюдала как он, идиотски ухмыляясь, брякнулся на пуфик и тотчас захрапел.

Дебил проклятый. Как она ненавидела его.

Какой он мягкий, добрый, застенчивый, скромный, внимательный, рассудительный. Когда трезвый. Но стоит ему напиться…

Когда это случилось впервые, она не поверила глазам, увидев рядом… Нет, она не знает такого слова, которым можно охарактеризовать мерзкое, зловонное, икающее, плюющее и беспрестанно сквернословящее чудовище, завалившееся в одежде на постель, в которой она только что сменила бельё.

– Все пьют, и я пью,– вот и всё, что она слышит от него.

Да, пьют. И она не святая. Но если ты выпил, это вовсе не означает, что не надо больше оставаться человеком.

Она терпела. Долго. Очень долго. Но всё имеет свой предел. В том числе её терпение.

Выросла дочка. У неё подружки, мальчики. Но она стесняется пригласить их домой. Из-за отца. Вот и болтается девчонка по чужим подъездам. Неизвестно, до чего она там доболтается.

Хватит.

– Уходи, уходи, уходи, – беззвучно шептали её губы.

Круг второй

Они развелись и разменяли квартиру.

Ей с дочерью достались две комнаты в трёхкомнатной квартире на первом этаже старого, довоенного дома. Её единственной соседкой оказалась худая, словно из Бухенвальда, женщина неопределённого возраста. Типичная алкоголичка.

“ Везёт мне на опойков,– подумала Люба, выходя из грязной, бог знает, когда в последний раз убранной комнаты соседки, в которой кроме стола, двух стульев и кровати с засаленным бельём ничего больше не было.– Только ужей разводить”.

Кухня была не чище. Новую жизнь пришлось начинать с генеральной уборки. Люба с дочерью трудились до самого вечера.

– У-у, какой порядок,– ласково пропела соседка, когда с уборкой было закончено, и льстиво заглянула Любе в глаза.– У тебя трёх сотен не найдётся? Завтра отдам.

Люба дала ей триста рублей, и соседка исчезла. Отсутствовала она недолго. Ровно столько, сколько нужно, чтобы сбегать в ближайший магазин.

Вернулась соседка не одна. Вместе с ней заявился какой-то опоек.

– Кусочка хлебца не найдётся? – заглянула к Любе соседка. – А то закусить нечем.

Люба дала ей и хлеба.

А вскоре из соседской комнаты донёсся дикий вопль, вслед за ним какое-то звериное, нечеловеческое рычание. Ещё вопль и опять рычание…

Люба не знала, что и думать. Соседка кричала и выла так страшно, а мужик рычал так по-звериному дико, что у неё мурашки забегали по коже.

Когда за стеной немного поутихло, Люба осторожно заглянула в незапертую дверь, готовясь к самому худшему. Но то, что она увидела, заставило её густо покраснеть и поспешно захлопнуть дверь.

А крики и рычание возобновились с новой, ещё большей силой. Люба вздохнула, заткнула уши ватой и легла спать.

– Федька, сволочь, всю измолотил,– пожаловалась утром соседка, ощупывая заплывший глаз.– Места живого не осталось. Думала, убьёт. Дай пятьсот рублей, а то хлеба купить не на что.

– У самой сотня осталась,– вздохнула Люба.– Возьми хлеба у меня. Я только что купила буханку.

– Нужен мне твой хлеб,– фыркнула соседка и скрылась за дверью.

А ночью опять вопли и рычание. И так без конца.

Круг третий

Люба решилась и зашла к участковому, благо он находился в соседнем доме. Может, она и не собралась бы, но соседка едва не в ногах валялась, умоляя Любу “избавить её от Федьки, а то сил больше нет терпеть его выходки”.

– Что я могу сделать? – развёл руками участковый.– Посадить его не за что. Да и кому он там нужен такой? Без него хватает нахлебников. Вот натворит что, тогда посадим.

– Спасибо,– обиделась Люба.– Я должна ждать, когда он убьёт меня? И дочери шестнадцать лет. Я боюсь оставить её дома одну.

– Дочь он не тронет,– отмахнулся участковый.– Ладно,– вздохнул он,– я его сейчас вразумлю. Саш,– обратился он к молоденькому милиционеру, возившемуся в углу с бумагами,– приведи Шакала.

– Ну, что, Шакал! – рявкнул участковый, когда милиционер привёл полупьяного Федьку.– Опять здесь объявился? А ведь я тебя, кажется, предупреждал, чтобы на моём участке и духу твоего не было.

И он вломил Федьке по зубам.

– За ш-што? – прошепелявил Федька, поднимаясь с пола и выплёвывая на ладонь выбитые зубы.

Люба закрыла лицо руками и выбежала на улицу.

Вразумление подействовало. Федька пропал, но соседка почему-то стала смотреть волком и лишь шипела в ответ, когда Любе приходилось к ней обращаться за чем-либо.

Прошло две недели. Вернувшись с работы, Люба открыла дверь своей комнаты и замерла. Пустой шкаф, голая кровать. В дочкиной комнате было не лучше.

Исчезло всё. Вплоть до картошки, банок с соленьями, маринадом, компотом и вареньем.

Исчезла и соседка.

Пирожное

– Мамочка, что такое пирожная?

– Пирожная?

Женщина недоумённо смотрит на дочь.

– Пирожное, – облегчённо вздыхает она, отгадав загадку. – Надо говорить пирожное.

– Что такое пирожное?

Голубенькие глазки маленькой девочки доверчиво смотрят на мать, ожидая ответа.

– Где ты слышала это слово?

– Это плохое слово?

– Нет, доченька.

– Вовка Бабкин хвастался в садике, что его мама купила целую кучу пирожных.

– Пирожное – такая еда.

– Его привозят из Африки? Оно растёт на дереве?

– Нет, моя радость. Пирожное делают из теста, а сверху намазывают кремом.

– А что такое крем?

– Это сладкое масло. Его выдавливают через специальную форму. Получаются розочки: красные, жёлтые, коричневые.

– А ты ела пирожное?

– Ела, моя сладенькая.

– Вкусно было?

– Очень.

Мать мечтательно вздыхает, задумчиво поглаживая слабенькую детскую ручонку.

– Оно дорогое?

– Да, моя ненаглядная.

Девочка легонько вздыхает и умолкает. Её глазёнки тускнеют. Она поворачивается к стенке, чтобы вволю помечтать о пирожном, которое, наверное, такое вкусное.

Дочери четыре годика. Это была здоровая спокойная девочка, разве задумчивая не по возрасту. Как вдруг, месяц назад, ни на что не жалуясь, она стала таять и слабеть, пока совсем не слегла. И вторую неделю не встаёт с постели. Лежит, молчит и ничего не просит.

Мать выпускает дочкину руку и, закрыв ладонями глаза, беззвучно плачет, тяжело качаясь из стороны в сторону…

Женщина родилась и выросла в одной из деревень Рамешковского района Калининской области. В семье она была младшей, пятой по счёту. Родительской ласки ей перепало больше, чем старшим братьям и сёстрам, но всё равно после восьмилетки ей пришлось идти работать на ферму. Ферма была большая, на двести пятьдесят голов, на ней трудились её родители: мать – дояркой, отец – скотником.

Пятнадцать лучших лет своей жизни отдала она ферме, заработала орден, стопку почётных грамот, но личная жизнь не сложилась. Она так и не смогла выйти замуж. И не потому, что не хотела: не за кого было выходить.

Ребята либо поступали в институты и не возвращались обратно, либо после армии вербовались на Север. В деревне оставались беспутные, ни на что не годные алкоголики.

Она ждала-ждала чего-то, надеялась-надеялась, а потом, махнув на всё рукой, уехала в Калинин. Первое время жила у старшего брата, слесаря рамно-кузовного цеха вагоностроительного завода. Брат познакомил её со своим напарником, сварщиком того же цеха, вдовым мужчиной сорока пяти лет. Детей у сварщика не было и жил он в заводском общежитии. Иногда заходил к приятелю в гости: посудачить и поиграть в шашки.

Она к тому времени работала крутильщицей на комбинате. Сварщик сделал ей предложение. Она согласилась. Деньги у него были, у неё их тоже накопилось порядочно, и они купили полдома в посёлке Вагонников. При доме был крохотный участок земли, сотки в полторы, но, тем не менее, огурчики, укропчик, морковочка, лучок были свои, не покупные.

Поначалу всё складывалось хорошо. Даже перемены, происшедшие в стране в 1992 году, мало сказались на молодой семье. Комбинат, правда, начало лихорадить, но на вагонном платили хорошо, так что на жизнь хватало.

В том же 1992 году у них родилась девочка. Хорошенькая, крепенькая и очень разумная. С ней не было хлопот, и женщина удивлялась другим мамашам, вечно ругавшим своих детей.

Беда пришла неожиданно. В 1995 году, возвращаясь с работы, сварщик купил в ларьке бутылку аперитива, выпил перед ужином стакан, а ночью умер.

На похороны ушли все деньги, что у неё были. И это притом, что памятник и оградку ей сделали на вагонном заводе бесплатно. Комбинат к этому времени практически развалился, и для неё с девочкой настали чёрные дни. Теперь она сама, не понаслышке, узнала, что это такое: смотреть в глаза голодного ребёнка. Было продано всё, что можно было продать, включая мебель, телевизор и ставший ненужным холодильник.

Ни родители, ни родные ничем не могли ей помочь, сами перебивались с хлеба на воду. Брат, прежде хваставший своими заработками, второй год ходил как в воду опущенный. Возвращаться в деревню не имело смысла: на ферме осталось всего тридцать восемь коров, и тем со дня на день идти под нож…

«Что делать? Что делать? – беззвучно шепчет женщина, раскачиваясь на стуле. – Чем кормить ребёнка? Доктор прописал двенадцать уколов, а денег нет и на один».

Оставалось последнее средство.

Она встала и отправилась на кухню. Умылась холодной водой и привела себя в порядок перед крохотным зеркальцем, единственным оставшимся в доме.

Стара. И некрасива. Кто польстится на такую?

Надела последнее не проданное платье, в котором расписывалась пять лет назад и решительно вышла на улицу.

Куда идти?

Дошла до Горбатки (билет на автобус стоит целых пятьсот рублей) и, в раздумье, остановилась возле магазина. Насколько ей было известно, полагалось идти в мотель или другую гостиницу, а ещё лучше – в ресторан. Но там ей нечего делать. Нет денег, да и вид не тот. Ей бы чего попроще.

Недалеко от неё несколько грузин, как она называла их по старинке, торговали картошкой. Её раздумья они расценили по-своему.

– Эй, красавица, бери картошку, – обратился к ней кто-то из грузин. – Недорого продам.

Она вздрогнула и… решилась.

– У меня нет денег. – Она вопросительно оглядела всех мужчин по очереди. – Вы не могли бы дать мне десять тысяч? Я рассчитаюсь, – торопливо добавила она, силясь улыбнуться.

– Э, – брезгливо поморщился самый старый грузин, – иди, дорогая.

И тогда она разрыдалась.

– У меня дочь умирает. Ей хочется пирожное. Она ни разу в жизни не ела его.

– Э, – опять поморщился старик. – Иди. Иди отсюда. Не мешай торговать.

Она повернулась и пошла. Плечи её вздрагивали от непрекращающихся рыданий, и женщина не сразу почувствовала на одном из них чужую руку. Она остановилась. Испуганно обернулась.

Перед ней стоял грузин, самый молодой из тех. В правой руке он держал большой оранжевый апельсин.

– Сколько лет твоей девочке? – спросил парень, протягивая апельсин, и по голосу женщина определила, что именно этот грузин давеча окликнул её.

– Четыре годика, – ответила она и настороженно посмотрела на грузина.

– Моей тоже четыре. – Парень грустно улыбнулся. – Бери, угости дочку. А вот десять тысяч. Купи ей пирожное. И не переживай. Может, ещё всё обойдётся.

– А как…

– Не надо, – прервал её грузин. – Ничего не надо. Не все мы такие, как здесь говорят о нас.

– Спасибо, – только и нашлась она…

Когда с апельсином в одной руке и пирожным в другой женщина вернулась домой, девочка лежала всё также неподвижно, как она оставила её.

Женщина бережно дотронулась до маленькой ручки и в страхе отшатнулась. Девочка была уже холодная.

Ужин с сатаной

“Чур, меня, чур”.

(Народная мудрость)

Нет, вы только посмотрите: какой чудесный, оригинальный ресторан. Подобно сказочному воздушному кораблю парит он над спящим городом, сверкая и переливаясь разноцветными огнями и огоньками, а сквозь открытые окна льётся “Аве, Мария”, исполняемая дивным голосом хрустальной чистоты.

– Как?– негодующе скажете вы.– “Аве, Мария”? В кабаке? Какой вздор!

И будете не правы.

Раскройте глаза как можно шире и приготовьтесь прочесть величайшую мудрость всех времён и народов. Вот она:

“Возможно всё ”.

      Вбейте эти слова накрепко в свою учёную голову, а ещё лучше, возьмите в руки чистый лист бумаги, аккуратно, крупными буквами, впишите сию мудрость, обведите красной тушью и приколите к стене, на самом видном месте.

Сделали? Прекрасно. Теперь я спокоен за вас. Можете скушать пирожок…

Внизу, подле закрытых дверей ресторана стоит молодая девушка, точнее, женщина, если судить по обручальному кольцу на правой руке и, закрыв глаза, сосредоточенно слушает чарующий голос. Она подобна прекрасному бледному стебельку, жадно тянущемуся вверх, к солнышку и страстно впитывающему его животворные лучи.

Право, не знаю, кто она такая и как очутилась здесь одна в столь поздний час. И поскольку приставать на улице к незнакомой женщине, да ещё ночью, не совсем прилично, (то есть совсем неприлично), назовём её, как нам заблагорассудится. Хотя бы так: Принцесса.

Гулко звучат чьи-то тяжёлые, неторопливые шаги. Смазливый молодой человек застывает рядом с Принцессой, вслушиваясь в божественную мелодию.

Но вот раздаётся последний аккорд, смолкает чудный голос, и Принцесса изумлённо оглядывается вокруг.

– Где я? – тихо, ни к кому не обращаясь, говорит она. – Как я попала сюда?

– Вы находитесь рядом с рестораном “Летучая мышь”,– раздаётся за её спиной звучный баритон. – А как вы попали сюда, вам лучше знать.

– Не понимаю. Ничего не понимаю,– растерянно произносит Принцесса, оборачиваясь на мужской голос.– А вы кто такой?

– Я?– усмехается молодой человек.– Прохожий.

– Что вы здесь делаете?

– То же, что и вы. Слушаю, точнее, слушал музыку.

– Какую музыку?

– Чудесную. Волшебную. Божественную. Которая звучала вон там, наверху. Хотите туда?

– Хочу.

– Так идёмте.

И молодой человек уверенной рукой толкает закрытую дверь. Она бесшумно открывается, и они попадают в огромный беломраморный вестибюль. Перед ними вырастает седобородый швейцар в великолепной ливрее алого бархата, густо расшитой серебряным позументом.

Он почтительно склоняет перед молодыми людьми не по возрасту гибкий стан.

– Куда изволите?

– Туда,– кратко отвечает молодой человек, показывая пальцем вверх.

Швейцар галантно нажимает на кнопку лифта.

– Пожалте-с.

Поздние гости входят в кабину и утопают в мягком пушистом ковре. Лифт плавно взмывает. Несколько секунд слышится лёгкое шуршание и потрескивание за стенами кабины, и лифт застывает на необозримой высоте.

Двери раскрываются, и величественный метрдотель с лицом Марлона Брандо, лучезарно сверкая тридцатью двумя золотыми зубами, провожает дорогих гостей в небольшой уютный зал, где усаживает за свободный столик.

Сделав дородной официантке, весело болтавшей с вертлявой буфетчицей, приглашающий жест, метрдотель величаво удаляется.

Официантка со вздохом прерывает интересный разговор и неторопливо направляется к непрошеным гостям. Швыряет на стол меню и, шумно сопя, кисло ожидает заказа.

Молодой человек галантно пододвигает меню к Принцессе, но та делает отстраняющий жест рукой.

– Мне, собственно говоря, ничего не хочется, – Принцесса задумчиво морщит лоб. – Разве чашечку кофе,– Обворожительно улыбается.– Если можно, со сливками. И, пожалуйста, послаще.

Официантка с ненавистью глядит на Принцессу и выводит в записной книжке загогулину.

– Ну, а я не прочь закусить,– бодро заявляет молодой человек, поглаживая широкой ладонью впалый живот,– и весьма основательно. Сделайте мне эскалопчик,– не раскрывая меню, говорит он. – Да побольше и потолще, чтобы было над чем поработать,..

– Эскалопов нет,– равнодушно прерывает официантка молодого человека.

– … и чтобы с боков был жирок не менее чем в палец толщиной. Может и вам заказать?

Молодой человек наклоняется к Принцессе. Она отрицательно качает головой.

– Спасибо. Не хочется. Тем более, я не ем жирного мяса.

– А я люблю, знаете ли. После трудов праведных. А к эскалопчику,– молодой человек поворачивается к официантке,– жареную картошечку.

– Только пюре.

– И пожарьте её на свинине, чтобы шкварки получились. Обожаю жареную картошку со шкварками,– доверительно делится с Принцессой молодой человек.– Но шкварки,– переключается он на официантку,– ни в коем случае не должны быть пережарены. Терпеть не могу пережаренных шкварок. Они должны быть мягкими, сочными. Кроме того, принесите солёных огурчиков. Ну и не забудьте подать грибочков, желательно рыжиков. В сметане, естественно.

– У нас нет грибов.

– Записали? Вот и чудненько. А пока принесите нам бутылочку шампанского, но не той вонючей шипучки, которой вы травите посетителей, а настоящего советского шампанского. Из директорского фонда. Надеюсь, вы поняли меня, и повторять не потребуется?

Официантка ошалело таращит глаза, а молодой человек продолжает невозмутимо:

– Про водочку я говорил? Нет? Триста грамм нас вполне устроят. Не забудьте к ней икорки, настругайте осетринки, порежьте буженинки попостнее. Дама не ест жирного мяса. Ну, а на десерт – десяток персиков. Да не зелёных булыжников, а спелых, чтобы таяли во рту.

– Нет персиков.

– Что вы тут бубните?

Молодой человек откидывается на спинку стула, с интересом разглядывает официантку. Она кокетливо улыбается. Молодой человек резко выбрасывает вперёд и вверх сжатую в кулак правую руку.

– Вы это видели?

Улыбка сползает с лица официантки, она морщится, готовая заверещать.

– Куда смотришь, дура! На перстень смотри. Читай, что там написано. Прочитала?

– Официантка икает и согласно мотает головой.

– Так есть персики?

– Нету.

– Ничего ты не поняла,– с сожалением произносит молодой человек.– Придётся проветрить мозги.

Он поднимает глаза к верху, и… почтенная матрона возносится под потолок и благополучно зависает там, выпучив от ужаса глаза и сжимая в потных ладонях записную книжку и шариковую авторучку, что стоила когда-то ровно тридцать пять копеек. Преднамеренно у неё это получилось или нет, но её ноги в чёрных туфлях со стоптанными каблуками оказываются гораздо выше головы и коротенькая коричневая юбочка опадает вниз, показывая отсутствие интимной детали женского туалета и то, что был обязан скрывать сей предмет.

За соседним столиком раздаются гортанные выкрики лиц кавказской национальности.

– Как там у вас, наверху? – вежливо интересуется у официантки молодой человек. – Не очень дует?

Жалобный писк.

– Вам только крылышек не хватает,– замечает молодой человек.– Чудесный получился бы ангелок. Ну, как, проветрились?

Ещё более жалобный писк.

– Тогда спускайтесь. Только осторожно, ради бога. Не переломайте ноги. Они ещё пригодятся вам.

Официантка благополучно приземляется.

– Вай, зачэм так скоро?– доносится с соседнего столика.

– Так есть у вас персики?

– Найдём.

– Эскалопчик?

– Зажарим.

– Картошечку?

– Приготовим.

– Грибочки?

– Поищем.

– Вот и прекрасно. Да, чуть не забыл. Передайте Мише Бизнесу, чтобы подошёл ко мне в конце обеда. Что вы на меня так смотрите? Или ваш хозяин уже не Миша Бизнес?

– Но он,– официантка судорожно сглатывает,– дома. Спит.

– Ну и что? Разбудите. Позвоните домой и скажите, что я приказываю явиться. Никак вы забыли, что написано на моём перстне?

– Нет, нет,– взвизгивает официантка, цепляясь за край стола.

– Тогда идите. Да поживее трясите задом. Одна нога здесь, другая – там.

Официантка рысью, с переходом на галоп, стремительно бежит на кухню.

– Скажите, пожалуйста,– любопытствует Принцесса,– а что написано на вашем перстне?

Молодой человек протягивает над столом правую руку тыльной стороной вверх. Принцесса наклоняется и, близоруко щурясь, читает по слогам: “Са-та-на”.

– Сатана? – удивлённо повторяет она. – Я правильно прочитала?

Молодой человек согласно кивает головой.

– И что это значит?

– То, что я и есть Сатана,– любезно разъясняет молодой человек.– Точнее, Сатан. Так как, с вашего позволения, я мужчина. Это только пишется – Сатана, а читается – Сатан. Для друзей просто Сат. Коротко и ясно. Я хочу, чтобы именно так вы и называли меня.

Принцесса смотрит под стол. Сат усмехается.

– Ищете хвост? Напрасно. У меня нет хвоста. Как рогов и копыт. Остапу Бендеру было бы нечем поживиться у меня.

– Почему? – наивно округляет глаза Принцесса.

– Потому что я не чёрт.

– Какая разница?

– Большая. Черти работают внизу, в пекле, а поле моей деятельности здесь, среди вас.

– И в чём заключается ваша работа?

– О, чего-чего, но работы у меня предостаточно. Так что, если у вас появилось желание продать свою бессмертную душу, то выбросьте поскорее сию глупость из вашей очаровательной головки. Я завален заказами по горло и просто физически не в состоянии выполнить все предложения, какими бы заманчивыми они не представлялись. Единственное, что я могу сделать для вас, поставить в льготную очередь. Но предупреждаю, и там вам придётся ожидать несколько десятков лет.

– Но я вовсе не собираюсь продавать свою душу.

– Безмерно рад, мадам,– облегчённо вздыхает Сат и истово крестится.

– Почему вы креститесь?

– От радости за вас. Думаете приятно препровождать в ад такую хорошенькую душеньку?

– Я не о том. Разве вам можно креститься?

– А почему нельзя?

– Но об этом во всех книжках пишут. Мол, вы боитесь креста как… чёрт ладана.

Сат искренне и весело хохочет. У него даже слёзы выступают на глазах.

– Мало ли что там пишут,– говорит Сат отсмеявшись.– Крещусь я в память о своём лучшем друге. К сожалению, его давно нет среди вас.

– А где он.

– Умер. Точнее, подло убит. Распят на кресте. Две тысячи лет тому назад. Это по скалигеровской хронологии. Хотя она и неточная, но вы привыкли к ней. Так что будем пользоваться именно ею.

– Кого вы имеете в виду?

– Вы называете его Иисус Христос.

– Разве он ваш друг?

– Да.

Принцесса недоверчиво качает головой.

– В Библии сказано, что вы его заклятый враг, что вы… искушали его.

– Искушал. Не отказываюсь. А что мне оставалось делать, коли работа такая? И жаль было его. Во имя кого ушёл он из Жизни во цвете лет? Вот этих ублюдков? – Сат поводит глазами в сторону соседнего столика с “лицами кавказской национальности”. – И что изменилось за две тысячи лет после его безвременной кончины? Как убивали людей, так и убивают. Но если раньше это делали простыми томагавком, то теперь – крылатыми ракетами. Жизнь, дорогая моя, сложная штука.

– Но сколько вам лет? Вы так молодо выглядите?

Сат не успевает ответить на последний вопрос Принцессы, так как к ним подошла официантка и поставила на стол бутылку шампанского, графинчик с водочкой, вазочки с чёрной и красной икрой, тарелочки с осетриной и бужениной, солёные огурчики, рыжики в сметане, масло, чёрный и белый хлеб. В центре стола она торжественно водрузила вазу с отборными румяными персиками.

– Эскалопчик жарится,– почтительно докладывает она.

– С картошечкой?

– С картошечкой.

– Миша едет?

– Ему Сергей Семёнович звонит. Это наш метрдотель.

– Прекрасно. Вы свободны.

Официантка облегчённо вздыхает и шустро семенит прочь.

Сат берёт в руки бутылку с шампанским и вопросительно смотрит на Принцессу.

– Немножко можно,– шепчет она, скромно потупив глаза.

Сат умело открывает шампанское, наполняет бокалы.

– За что мы выпьем?

– Не знаю,– теряется Принцесса.– Никогда не была в таком странном обществе.

– А чем вам не нравится моё общество?

– Я не говорю, что не нравится, – делает большие глаза Принцесса. – Просто как-то непривычно.

– Ничего. Привыкните. Давайте выпьем за мир и дружбу между народами, чтобы не было войны.

– А я думала, вам нравятся войны и всякие беды: голод, мор, чума, холера и прочее.

– Окститесь, дорогая! Где вы набрались подобной чепухи?

– Все так говорят. Как случится что-нибудь нехорошее, так сразу вас вспоминают.

– Какая дичь!

Сат возмущённо трясёт головой и залпом выпивает шампанское. Суёт в рот ложечку с красной икрой. Задумчиво жуёт.

– Ничего,– одобряет он.– Свежая.

Берёт в руки персик и вгрызается в сочную мякоть.

– Как я могу любить войны, голод и прочие напасти, если у меня, благодаря им, в десятки, в сотни, в тысячи раз возрастает объём работы? Понравятся вам десятикратные нагрузки при той же зарплате?

– Нет,– честно сознаётся Принцесса, осушая крохотными глоточками бокал с шампанским.

– А чем я хуже вас?

Принцесса растерянно хлопает мохнатыми ресницами.

– Как что произойдёт, так люди с ума начинают сходить, толпами валят. Изволь брать в заклад их бессмертные души. Единственную и неповторимую душу ценят дешевле пары старых стоптанных калош. А, может, у меня план давным-давно перевыполнен? Это никого не интересует. Бери душу и баста. И деньги на бочку.

Сат тяжко вздыхает.

– Почему, думаете, я торчу у вас, в России?

– Почему?

– Как началась ваша проклятая перестройка, как пошли ваши идиотские реформы, у меня моментально образовался колоссальный фронт работы. Забыл, когда был в отпуске. Да что там отпуск. Ни сна, ни отдыха, попить-поесть некогда. За третьи сутки, поверите, первый раз сажусь за стол по-человечески. Всё куски, всё на ходу.

– Вам не позавидуешь.

– Собачья работа.

Сат обречённо машет рукой и сплёвывает на пол косточку от персика.

– Что обидно? Ложь и людская неблагодарность. А что пишут обо мне? Глаза на лоб лезут, давление чёрт знает до каких пределов поднимается. Взять ту же Библию, которую вы поминали. Лживейшая книга. Меня в ней с ног до головы обливают грязью, а за что, спрашивается?

– Что же там ложь?

– Всё. Начиная с первой страницы. Взять хотя бы главное обвинение, которое бросают мне в лицо.

– Что вы имеете в виду?

– Так называемое соблазнение вашей прародительницы Евы.

– Разве вы её не соблазнили?

– Милая моя, пораскиньте мозгами. Вы только представьте: Рай, чудеснейший климат без холодов и русских морозов, прекраснейший, вечно зелёный сад. И в этом райском уголочке мается от безделья молодой здоровый мужик, рядом с которым постоянно вертится молодая ядрёная девка, кровь с молоком. Причём оба, что называется, в одежде Адама и Евы, то есть, простите за вульгарное выражение, голые. Долго ли до греха? Требуется ли кого искушать и соблазнять?

– Пожалуй, вы правы,– вздыхает Принцесса.

– И так во всём. Чиновник проворовался – я виноват; шофёр нажрался, врезался в столб – меня вспоминают; удобрения пропили, рожь не выросла – меня проклинают; старый хрыч обрюхатил сноху, пока родимый сынок по командировкам путался – опять я в ответе. Тошно повторять те мерзости, которые мне приписывают.

Сат умолкает и раздражённо барабанит пальцами по столу.

– Вас послушать, так вы просто ангел.

– Я и есть ангел, что даже Святое писание не смеет отрицать. Просто я падший ангел или, говоря современным языком, нахожусь в оппозиции к Создателю.

– Как это понимать?

– Я расхожусь с Создателем по некоторым принципиальным вопросам.

– Интересно по каким?

– Например, по вопросу создания людей, так называемых, гомо сапиенс. Я с самого начала предупреждал Создателя, что его затея к добру не приведёт. Образовал воду и сушу, создал флору и фауну – и хватит. Остановись. Нет. Не послушал доброго совета. Разошёлся, захотелось своё подобие сотворить. А результат? Что мы получили в итоге, я вас спрашиваю? Я уж не говорю о том, что меня загрузили работой по горло. Где там, наше дело маленькое. Но экология! Что творится с природой? Прекрасная цветущая планета – гордость нашей Галактики – превратилась в помойную яму. И всё стараниями ненаглядных гомо сапиенс.

– Я с вами полностью согласна. Действительно, безобразие. На улицу не выйдешь.

– Вот-вот. То ли ещё будет. Обождите пару столетий, ни одного живого цветка не останется. Одна химия. Я на каждом Совете ставлю вопрос ребром: немедленно, не теряя ни одной минуты, уничтожить человечество, чтобы ни одного саписёнка не бегало. На худой конец, большую часть. Можно выборочно. Оставить несколько сотен на развод – и достаточно. Пока они размножатся, глядишь, экологическое равновесие и восстановится.

Принцесса испуганно втягивает голову в плечи.

– Вы, мадам, можете спать спокойно. Вас не уничтожат. Поскольку вы лучший цветок на этой помойке, пардон, планете.

– Спасибо за комплимент, но что Создатель?

– А-а, упёрся, как бык. Всё надеется, что вы исправитесь. Так сказать, возьмётесь за ум. Как же,– фыркает Сат,– исправитесь. Горбатого могила исправит. А бедные черти, между прочим, стоном стонут.

– Черти?

– Да, черти. Эти скромные труженики, перед которыми всем нам не грех повиниться за наше прямо-таки скотское отношение к ним. В вашей стране в своё время были популярны концерты по заявкам, которые я, кстати, очень любил. Но за все годы существования данных концертов я ни разу – ни разу! – не слышал, чтобы была исполнена хоть одна заявка какого-либо чёрта. Я имею в виду настоящего подземного чёрта. Или, по-вашему, среди них нет честных, добросовестных тружеников? Я уж молчу про ветеранов труда. Среди них все ветераны. А ведь их работа – это адская работа, с которой просто не сопоставим даже труд сталевара или шахтёра. Вы попробуйте постоять смену у горячего котла, помешайте черпаком кипящую смолу, когда в нём грешник на грешнике торчит. Не позавидуешь. А оборудование? Допотопное. Устарело как морально, так и физически. Котлы перегреты, смолы постоянно не хватает, сковороды потрескались, печи работают на пределе, зубья на вилах поломаны. – Сат печально вздыхает. – Э, да что говорить. Беспредел. Форменное безобразие. Зато и больницы забиты до отказа. Не то, что палаты, коридоры и те переполнены.

– Кем?

– Чертями. Кем ещё? Не архангелами же. Это белые люди, они в раю прохлаждаются. На скрипочках пиликают да цветочки собирают. Поди плохо? А у нас профсоюз готовит всеобщую чёртову стачку. Того и гляди, устроят революцию. Между нами говоря, я не…

Подошедшая официантка прерывает разошедшегося Сата.

– Эскалопчик, пожалуйста.

– О-о.

Сат довольно потирает руки.

– А говорите, нет. Всё у вас есть, голубчики. Просто работать не хотите.

Наливает из графинчика в стопку.

– С вашего разрешения.

– Кушайте, кушайте,– отвечает Принцесса, с жалостью глядя на Сата.

х х х

Сергей Семёнович почтительно крутит диск телефона.

– Михаил Львович? – вопрошает он, трепетно прижимая к уху чёрную трубку.

– Ты, что ль, Семёныч? – раздаётся сонный голос.

– Так точно.

– В чём дело?

– Экстрасенс объявился.

– Ну и что? Их, как собак нерезаных.

– Он вас требует.

– Зачем?

– Так понимаю, наехать хочет.

– Перехочет. С меня и Китайчика за глаза хватает. Что я, дойная корова?

– Никак нет.

– И я так думаю. Китайчата у тебя?

– Так точно.

– Кто?

– Косой с Кривым.

– Вот пусть и займутся этим экстрасенсом.

– Осмелюсь доложить…

– Что ещё?

– Боюсь, они не справятся с ним.

– Такой здоровый?

– Никак нет, но…

– Что их там, много?

– Никак нет. С ним только наркоманка, как её, Принцесса.

– А эту шлюху зачем пустили? Вечно из-за неё чёрт знает что творится. Забыл, что она устроила на прошлой неделе, когда вся чернота передралась из-за неё? Сколько посуды, зеркал побили.

– Митрич оплошал. Бес его попутал.

– А ты куда смотрел?

– Не иначе, лукавый глаза затмил. Когда отошёл от них, только тогда сообразил, что это Принцесса.

– Ладно, чёрт с ней. Чего ты так испугался экстрасенса?

– Он Верку повесил.

– Как повесил? А вы куда смотрели?

– Что я могу супротив него? Когда увидел, как она висит и голой жопой сверкает, у меня у самого душа в пятки ушла. Ни рукой, ни ногой шевельнуть не могу.

– Где он её повесил?

– Прямо в зале.

– Вы что там, с ума посходили? Слушай, Семёныч, ты случайно не того, не взялся за старое?

– Обижаете, Михаил Львович. Я забыл как она и пахнет.

– Подожди, ты ментов вызвал?

– Никак нет. Жду ваших указаний.

– Погоди вызывать. Я сейчас подъеду, разберусь, что там у вас. А ты пока спусти на него Косого с Кривым. Нечего хлеб даром жрать.

– Есть спустить Косого и Кривого.

х х х

Сат отодвигает пустую тарелку и блаженно жмурится.

– Хорошо пошло. Зря отказались. Но что вы так загрустили? Мужа вспомнили?

– При чём здесь муж?

– Особенно, когда его нет в наличии. Ну-ну, я всё знаю. Или вы забыли с кем сидите?

– Разве такое забудешь?

– Не льстите. Не люблю. Ба, а где ваш кофе?

– Вот и я думаю.

– Вай, вай, вай. Какое безобразие.

Сат поднимает вверх правую руку и щёлкает пальцами.

Вера, трусливо подглядывавшая за ними сквозь приоткрытую кухонную дверь, торопливо крестится и бежит к “чёрту”.

– Кофе для дамы.

Вера семенит обратно.

– А как же чёрные мессы?– интересуется Принцесса.– Ведь сатанисты устраивают их в вашу честь.

– Сатанисты,– усмехается Сат.– Они такие же сатанисты, как я артистка балета Большого театра. Шизофреники, импотенты, садисты, мазохисты, параноики и прочие дегенераты, не способные к нормальной половой жизни. Вы ещё вспомните идиотские три шестёрки. Но мало этих ненормальных, так на меня ещё и

масонов вешают. Этих педермотов, обставляющих свои мерзкие сборища дурацкими ритуалами и поклоняющихся козлиной голове, называемой Бафометом. Причём здесь ваш покорный слуга? Неужели я похож на голубого?

– Нет,– горячо опровергает собеседника Принцесса.– Ничего общего. Вы – настоящий мужчина.

– И хоть сейчас могу доказать вам это.

– Как,– пугается Принцесса.– Прямо здесь?

– За кого вы меня принимаете? Рядом есть гостиница, в которой я снимаю номер. Не желаете заглянуть на часок?

– Я не против,– мнётся Принцесса.– Только страшно. Никогда не имела дела с сатан…ом. И затем, я беру долларами.

– Этого добра у меня навалом.

– Но вы, кажется, хотели встретиться с хозяином?

– Ну его к чёрту. Сено за коровой не ходит. Он жаждет продать мне свою душу в обмен за контроль над всеми увеселительными заведениями города. Как раз подошла его очередь. Подождёт. Разве могут идти в голову дела, когда рядом скучает такая очаровательная женщина?

Принцесса мило улыбается. В это время к ним подходят два мордоворота.

– А ну, мужик,– обращаются они к Сату,– давай выйдем. Поговорить надо.

Сат отстранённо смотрит на бандитов, легонько щёлкает пальцами, и – Косой с Кривым испаряются. Два небольших дымка в виде белых голубков, летящие к раскрытому окну, да две крохотные горсточки пепла на полу,– вот и всё, что остаётся от них.

Семёныч с Верой понимающе переглядываются и троекратно крестятся.

Сат с Принцессой бодро двигаются к выходу. Вера делает вялую попытку догнать нерасплатившихся клиентов и всучить им счёт, но, остановленная грозным взглядом Семёныча, послушно замирает на месте.

Сеанс

Не везёт. Хоть тресни.

Как ни стараешься, чего ни делаешь – всё без толку.

Обидно. Посмотришь на других: всё само собой плывёт в руки. А тут…

Почему я такой невезучий?

Начать с того, что фамилия у меня – Двуединов. На первый взгляд – ничего особенного. Но если вдуматься.

Вдумались?

То-то и оно.

В школе стоило не подготовиться к уроку – обязательно спросят. На географии семь раз подряд отвечал. Ну, думаю, больше Татьяна Борисовна не вызовет. Результат? Двойка.

На экзаменах всегда попадался билет, который я знал хуже остальных, так что в институт я, естественно, не попал. Устроился на завод учеником токаря. Делал всё, как учил Петрович. Результат? Сто процентов брака. Абсолютный рекорд.

Перевели меня в контролёры. Ну, думаю, развернусь. В чём-чём, а в браке я отлично разбираюсь. Результат? Все годные детали забраковал, ни одной не пропустил.

Продолжать?

Думаю, не стоит. Про девушек вообще молчу.

От такой жизни впору в петлю лезь. Я бы и залез да боюсь, верёвка оборвётся. Только людей насмешу. А мне не до смеха.

И вот: гуляю я по городу (с завода меня выперли, кому я нужен такой?) и вижу на двери подъезда лист бумаги с набранным на компьютере объявлением. Подхожу поближе, читаю:

ЛЮМБАГО

Астрология. Хиромантия. Карты Таро.

Приворотные зелья.

Снятие сглаза и порчи.

Пятый этаж, квартира № 13.

Стоимость одного сеанса 10 $.

Я чуть не запрыгал от радости. Вот, думаю, то, что мне надо: снятие сглаза и порчи. Не иначе, меня в детстве кто-нибудь сглазил или испортил. Обязательно надо сходить. Тем более, деньги у меня есть. Как раз десять долларов, одной бумажкой. Я всё голову ломал: пририсовать мне ещё один нолик или не стоит. Выходит, мне и трудиться не надо. Так удачно получается.

– Что это за Люмбаго такое? – интересуюсь у бабок, которые сидели на лавочке у подъезда.

– Экстрасенс, миленький, – отвечает одна из них, самая интеллигентная с виду.

– Никакой он не экстрасенс, а самый настоящий колдун, – возражает её соседка.

– Чего ты, Петровна, мелешь! – всплеснула руками третья старуха. – Не колдун, а колдунья. А если уж по правде, натуральная ведьма.

– Ты, Григорьевна, видать корвалолу перепила, – поджала губы Петровна. – Колдуна от ведьмы отличить не можешь.

– Сама ты нализалась с утра жириновки и несёшь кое-что. Разве может быть ведьма колдуном?

– Я тебе русским языком говорю: колдун! Я его час назад в штанах видела. С папиросочкой.

– Эка невидаль, – не сдавалась Григорьевна, – в штанах она её увидела. Ежели б ты её без штанов лицезреть сподобилась, тогда другое дело, а в штанах нынче каждая вторая баба ходит. И папиросочки смолят не хуже мужиков.

– Нет колдун.

– Нет ведьма…

Я плюнул и, открыв дверь, стал подниматься по лестнице на пятый этаж, разглядывая по дороге похабные рисунки, которыми были густо размалёваны стены подъезда. Только колдунам да ведьмам и жить в таком доме. Хотя, по правде, у нас подъезд не лучше.

Наконец, залез на пятый этаж. Вот и номер 13. На двери точно такая бумажка как и внизу. Ищу кнопку звонка – нет кнопки. Что за чертовщина? Неужели стучать придётся? И тут замечаю торчащий из стены палец, который целил прямо в мой правый глаз.

Я аж присел от испуга. Неприятно стало, неуютно. Не уйти ли мне подобру-поздорову? Пока не поздно. Кто знает, какие там ещё фокусы заготовлены?

Повернул я назад, но… обидно сделалось. Неужели так и останусь недотёпой? И, каюсь, любопытство разобрало. Дёрнул за палец (пластмассовый оказался); дверь и открылась. За дверью – никого. Вхожу. Дверь закрывается. Сама. И одновременно в прихожей загорается свет.

Стою. Жду, чем ещё меня порадуют? Пока ничего особенного. Элементарная физика. От нечего делать, смотрю по сторонам. Прихожка как прихожка, вроде нашей. Только на стенах всякая дрянь понавешана.

Откуда-то чёрный кот выруливает. Здоровенный котина. Подошёл ко мне, потёрся боком о ногу и развалился на полу. Лежит, глаза жмурит.

Может это и есть Люмбаго? Но как с ним общаться? И зачем ему деньги?

Стою. Жду.

Старушенция вбегает. Маленькая, шустренькая. Руками машет.

– Ах, негодник, чего разлёгся? Работать надо, а не бока отлёживать. Марш на место!

Кот нехотя встал, жалобно посмотрел на меня, сердито фыркнул и поплёлся восвояси.

Интересно, думаю, какая может быть у кота работа? И настроение стало портиться, и мысли всякие полезли. Но много их налезть не успело, потому что старушенция на меня набросилась.

– А тебе что надо? Чего здесь потерял?

– Ничего я не терял, – отвечаю ей хладнокровно. – Мне Люмбаго нужно.

– Зачем?

– Сглазили меня, наверное. Хотел посоветоваться.

– Мой тебе совет: иди домой к маме с папой.

– Как домой?

Вот тебе на. Опять двадцать пять. И здесь не везёт. Нет в жизни счастья!

Старушенция открыла рот, собираясь ответить, да так ничего не сказав, захлопнула его обратно. Потому что появилось Оно. Это самое Люмбаго.

Было Оно большое, волосатое и носатое. В каком-то балахоне, наподобие того, в каком Пугачёва по сцене прыгает.

– С кем ты здесь воюешь? – зевая, спросило Оно, у старушенции.

– С Василием Ивановичем, – нехотя ответила бабулька, а меня мороз по коже продрал: ведь это меня Василием Ивановичем зовут. Как она узнала? И я бочком-бочком поближе к двери. Да вот незадача: как её открыть? Больно уж замок непонятный.

– Обленился шельма, – продолжает старушенция, – совсем от рук отбился.

А я весь мокрый. Кто ей наплёл про меня?

– Балуешь ты его, матушка, не в меру, – вздохнуло Оно (это меня-то она балует?). – А это что за явление Христа народу?

Оно навело на меня свой шнобель.

– Я к вам, – отвечаю, вытянув руки по швам, – на сеанс.

– Заплатили?

Я вжался спиной в дверь, стою: ни жив, ни мёртв. Но отвечаю бодро.

– Никак нет. Не знаю, кому платить.

– Можете мне заплатить, – подумав, ответило Оно.

Я достал зелёненькую бумажку и – вжжик – она исчезла из моей ладони. Я оторопело разжал пустые пальцы и уставился на Люмбаго, которое даже не шелохнулось. Это надо, а? Какая сноровка! Интересно, сколько Оно тренировалось? Но спросить постеснялся.

– Проходите, молодой человек, – любезно сказало Оно, указывая рукой на закрытую комнату.

Я зажмурил глаза, затаил дыхание и рванул ручку двери. Вошёл, не глядя, внутрь и принюхался (вроде ничего, серой не пахнет). Осмелел и открыл глаза.

Господи, куда я попал?

Мне через месяц стукнет восемнадцать, так что человек я бывалый, повидал кое-чего на своём веку и в чертовщину с разными там пещерами, летучими мышами и ухающими филинами не верю. Но оказаться в учебно-методическом кабинете я, признаюсь, тоже не ожидал. А как ещё можно было назвать комнату, в которой я очутился? Чистенький письменный стол, два стула, компьютер с лазерным принтером, стеллажи с книгами, картотеки, таблицы и диаграммы на стенах. Только нашего завуча Петра Петровича не хватает.

– Что вас интересует? – вежливо обратилось ко мне Люмбаго, усаживаясь за стол и кивая на свободный стул. – Прошлое? Настоящее? Будущее? Или, – Оно хитро щурится, – приворотное зелье понадобилось? Пожалуйста. В любом количестве. Со стопроцентной гарантией качества. За отдельную плату, разумеется. На одну ночь – десять баксов; на месяц – сто; до гробовой доски – тысяча.

Я вспомнил Светку и подумал, что приворотное зелье мне бы весьма пригодилось. Но вот незадача: нолик я не успел пририсовать.

– Не надо мне зелья, – говорю со вздохом.

– Тогда что? Погадать? Давайте руку.

– Чего гадать? – замечаю я печально. – И так всё ясно.

И прячу руки под стол.

– Так что вам надо от меня? – раздражается Люмбаго.

– Не везёт.

– Кто не везёт? Куда не везёт?

Какое бестолковое.

– Мне не везёт, – поясняю как маленькому. – Невезучий я человек. За что ни возьмусь, всё сикось-накось получается.

– А я здесь причём? – удивляется Люмбаго. – Аккуратнее надо быть. Прежде чем взяться за дело, обдумать всё как следует, расспросить, если что непонятно, посмотреть, как другие работают, тогда и получится.

– Я и так стараюсь, смотрю, расспрашиваю. Ничего не выходит. Может меня сглазили? Или порчу навели?

– Может, и сглазили, – без особого энтузиазма соглашается Люмбаго. – Может, и навели. Всё может быть. Так с вас, значит, сглаз надо снять?

– Вот-вот! – кричу обрадованно. – Именно так. А это не за отдельную плату?

– Нет, – кривится Оно. – Снятие сглаза и порчи входит в стоимость сеанса.

Люмбаго небрежно барабанит толстыми корявыми пальцами по столу, размышляя о чём-то, затем тяжко вздыхает.

– Садитесь прямо,– зычно командует Оно, – Сожмите ноги. Руки положите на колени. Голову откиньте назад. Закройте рот и зажмурьте глаза.

Я старательно выполняю все указания.

– Илье д иальпрт, соба упаах, – доносится до меня негромкий шёпот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.