Валентин Белокрылов
Взрыв на штольне номер 7. Рассказы

Глава 1 Взрыв

Новый посёлок ГРП от старого, заброшенного, отстоял примерно на километр. От старого посёлка влюблённые дошли чуть ли не за час. Восток уже бледнел, а в посёлке между конторой и общежитием бегали люди. Люба, ты подожди меня немножечко, я схожу узнаю, в чём дело, если на рыбалку, то пусть едут, провожу и спать пойду, но, мне кажется, что-то случилось.

Через несколько минут Михаил прибежал к Любашке и взволнованно произнёс: «Люба! На штольне взрыв, на седьмой, на самой верхней, я поеду, а ты иди спать».

«Я с тобой», но Михаил возразил: «мест мало, а там нужны рабочие, а не зрители. Иди, Любашка, я поехал».

А разбудил поселок прибежавший проходчик Генка. Со штольни №7, на которой произошел взрыв, до посёлка было километров пять с гаком, сколько ни говорили о телефоне или рации, но дело не продвигалось дальше обещаний, и вот, когда промедление было «смерти подобно», когда цена мгновений стоила человеческих жизней, до поселка пришлось бежать и будить нужных людей.

У старшего прораба горных работ горел свет, он смог на какое-то мгновение оторвать голову от подушки, посмотреть бессмысленным взглядом на Геннадия и опять почти мгновенно захрапел. Многие уехали в Алма-Ату на праздничный выходной, многие были пьяны и не открывали.

– Ах ты, господи! – шептал Генка после каждой неудачной попытки добудиться или достучаться и бежал дальше. Наконец он разбудил медсестру и её мужа, который документировал канавы, скважины и выпивал в меру по причине болезни печени.

– Гена, – попросил Владимир, – не тарахти, объясни, что взорвалось, где взорвалось, когда взорвалось?

– Штольня взорвалась, – выпалил тот.

– Погоди, Гена, погоди. Как это штольня взорвалась?

Склад ВВ на седьмой штольне, видимо, взорвался, двое выскочило, трое остались в штольне, там свет выбило, а газа! Не продохнуть!

– Да ты что! – прошептал Владимир, до которого дошло, что на штольне случилось страшное ЧП, он окончательно проснулся и стал искать свою спецовку.

– Лиля, срочно кислород, камфару, нашатырь и шприцы, собирайся, я побежал будить и собирать ребят. Одевшись, он вместе с проходчиком побежал к мастерам. Вали Ибрагимович – заместитель главного инженера по технике безопасности (тоже с похмелья не сразу понял, что случилось на штольне), но, когда понял, схватился за сердце и запричитал: «Ой, улямен, улямен». В минуты душевного волнения и с глубокого похмелья он переходил на татарский язык, хватался за сердце и произносил слова, что значили: «Ой, умираю, умираю!» Но умереть ему не дали, а подняли и, посадив, еще раз объяснили, что на штольне случилось ЧП.

Какой, парни, взрыв, какое ЧП? Объясните, а то ворвались, орёте, спать не даёте, – взмолился Вали.

– На седьмой штольне, Вали, склад ВВ взорвался, в штольне остались три человека, которых спасать нужно, понял?

– Склад ВВ?! – вскричал Вали, не то спрашивая, не то возмущаясь.

– Да, по всей вероятности, склад, – объяснил Геннадий, взрыв был настолько сильный и близкий, что нас с ног повалило. Мы повыскакивали из штольни и с мастером побежали на седьмую, а там! Даже в устье крепление повыбило, штольня полна газу, внутри остались Димка Сарсембин – старший мастер, Иван Мельник и Толян Ходырев. Лёха Исаев и Махмуд Оскаралиев работали в первой рассечке и выскочили. Самоспасатели не работают, и ничего на штольнях не оказалось из индивидуальной защиты, надо срочно что-то делать.

– Да вы что, ребята! – прошептал Вали, всё держась за сердце. – Будите главного и всех, кто есть в посёлке из руководства. Володя, буди золотого и вообще шоферов, ты, Гена, иди буди завскладом, пусть срочно открывает склад. Будем грузить самоспасатели и противопожарный инвентарь, давай, ребята, бегом. Через несколько минут посёлок стал походить на растревоженный улей.

На каждом горнодобывающем предприятии и на каждом предприятии, где ведутся подземные горные работы, есть план ликвидации аварии. В таких планах расписано всё до мелочей, расписаны права и обязанности каждого ИТР и рабочего. По плану в ГРП должна была быть горно-спасательная дружина, но вопрос о её формировании затянулся, ещё не был решён на самом высоком уровне. И вообще, всё оказалось, как в хорошо известной поговорке: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить». Вдруг не оказалось ни единого годного респиратора, а в посёлке не было многих специалистов, занимавших в плане ликвидации аварий ключевые позиции. Да и сама авария была настолько необычной и редкой, что ни один проходчик не смог припомнить подобного.

Скоро уже в окна и двери стучались многие, поднимали один другого, и, наскоро объяснив разбуженным, что произошло, спешно будили следующих. Проходчики и мастера одевались и бежали к конторе ГРП. В это время и подошли влюблённые.

Впопыхах оставили медичку и её мужа возле конторы, возвратились, взяли их, по дороге обнаружили, что не взяли носилок, вернулись, погрузили и помчались на седьмую штольню, самую далекую и зарезанную на самой высокой отметке. Шофёр, которого все называли золотым, вёл машину лихо, пассажиров то сильно подкидывало, то вдавливало в борта, но на этот раз никто не материл гонщика. Уже в который раз пытали Геннадия о подробностях, но он отвечал: «Не знаю, парни, что там и как взорвалось, но, по всей вероятности, склад ВВ. Мы с Николой Походуном откатывали породу из рассечки, когда грохнуло, с кровли посыпалось, свет заморгал, нас сбило. Вскочили и на устье, скоро ребята выбежали, они бурили ствол. Мастер проснулся, да и Мария из зарядной выбежала, ничего не поймём. Но Иван сразу догадался, что что-то на седьмой штольне случилось, и мы напрямую туда, хорошо ещё, что со светильниками побежали, а там света нет, всё позамыкало, в штольню не зайти, устье всё завалено, а в самой штольне стена коричневого газа. Нашли самоспасатели, а они не дышат. Трое осталось в штольне: Димка Сарсембин, Мельник и Толян Ходырев».

Почти все курили, и в салоне было не продохнуть, уже рассвело, когда выскакивали у штольни.

– Что там? – спросил Вали Ибрагимович, выскакивая из кабины первым.

– Что? Что? – зло ответил мастер. – Склад ВВ, по всей видимости, взорвался, люди остались, а мы зайти не можем, ни один самоспасатель не работает, пробовали без них, нельзя, из сознания враз вырубает. Вы что-нибудь привезли?

Из автобуса выгружали самоспасатели и респираторы.

– Вали, – спросил Виктор Косицын, проходчик седьмой штольни, приехавший из посёлка, как этим пользоваться, куда эту наволочку надевать?

– То не наволочка, а регенерационный самоспасатель. Надеваем мы его так: вначале защемляем нос вот этой прищепкой и надеваем очки, затем делаем несколько энергичных выдохов в эту так называемую наволочку и щупаем патрон, если патрон греется, значит, самоспасатель работает, поглощает выдыхаемую углекислоту, обогащает кислородом… Горный мастер Дмитрий Верцанов только улыбнулся от такого объяснения Вали Ибрагимовича, не стал лезть с подробностями, а надел, постоял и, сняв, протянул его тэбэшнику: – Вместо того чтобы, Вали, в карты играть и водку пить, ты бы их хоть проверил, мне кажется, все они испорченные, и причём давным-давно.

Двое проходчиков надели самоспасатели и кинулись в штольню, но шагов через пять упали. Этих, закрыв носы защёлками, вытащили, Лиля трясущимися руками поставила каждому по уколу, кто-то дал понюхать нашатыря, и оба пришли в себя. Вали, протрезвев, начал грамотно командовать: «Алексей, отсекай кабеля от штольни, парни, тащите из склада рукава, будем снимать вентилятор, ставить на землю и начинать проветривать штольню».

«Золотой, быстро в посёлок и ищи противогазы, собери ещё мужичков и сюда».

Штольня к моменту взрыва имела длину ствола метров семьсот, да плюс примерно столько же составляла длина всех пройденных рассечек сечением 6,8 м². Были выработки и большего сечения, и весь этот объем был наполнен смертельными газами, окиси и окислы углерода, азота и прочей дряни, в концентрации превышающей смертельную дозу в сотни раз.

Следующие два проходчика прошли чуть дальше, первым шёл Иван, упал, его схватил Виктор и понёс к устью, метра за четыре до выхода упал и он. Их сразу же вытащили, и Лиля с помощью ребят быстро привела ребят в чувство.

Проходчики работали споро, сняли вентилятор, к этому моменту кабель был разделан, и вскоре вентилятор загудел, работая на всасывание.

– Вали, надо вентилятор переключить, чтобы он воздух внутрь гнал, тогда мы сможем наращивать рукава, и дело пойдёт.

– Понял, Дима, давай, ребята, переключайте. Ещё двое сунулись в газ, но и их пришлось отливать водой и приводить в чувство уколами и нашатырём. Время шло, стало совсем светло. От бессильной злобы проходчики приходили в ярость, матерились, но путь к спасению товарищей был отрезан плотной стеной газа. Плотный коричневый занавес, слегка колыхаясь, стоял у входа, и только когда заработал вентилятор, мутная газовая струя медленно начала вытекать из штольни. Пахло горьким миндалем и еще чем-то таким, что сразу же вызывало тошноту и слёзы.

К первым пробились к девяти часам, помощь им уже не требовалась, медичка приказала накрыть ребят. Молча обнажили проходчики головы, молча постояли, молча погрузили в подъехавшую машину, чтобы увезти в поселок. Подобрали их метрах в ста пятидесяти от устья, первым лежал Сарсембин, чуть дальше него Мельник. Видимо, они или шли, не подозревая о взрыве, или оба убегали после взрыва, или взрыв захватил их на том месте, где проходчиков и нашли. Внешне на них не было повреждений, были небольшие ссадины, да у мастера сзади волосы были немножко припалённые, и погибли они от удушья смертоносных газов.

Что творится! Всё крепление упало, вся затяжка, забутовка лежат вперемешку, а там дальше к складу ещё страшнее, видно очень плохо, сплошной завал, – проговорил Гиви, выносивший тела погибших.

К штольне то и дело подъезжали машины с людьми. Подключили второй вентилятор, на спасение Толяна уже не было надежды, но достать его надо было, ребята всё надеялись на чудо, и это чудо свершилось.

К нему пробились к обеду, нашли почти у самого забоя, вынесли, и когда его осмотрела медичка, то, всхлипнув, прошептала: «Он жив!»

Трясущимися руками сделала укол, кто-то в это время сунул Толяну такую дозу нашатыря, что тот закрутил носом. Покрутил носом, сморщился, застонал.

– Жив! Жив! – заорал Махмуд и стал от радости хватать близстоящих проходчиков за грудки и каждому объявлять: «Жив! Жив! Толян жив!»

Толян, вдохнув нашатыря, сморщился, застонал, потом стал медленно открывать глаза, которые были мутные-мутные. Туманным взором обвёл стоящих вокруг и шёпотом попросил закурить. Ребята хотели сунуть ему папиросу, но Лиля была начеку и гаркнула: «Вы что, с ума посходили! Человек из такого газа, и вы его травить?! Что вы ему отраву суёте?!»

– Что с ребятами? Живы? – спросил он через силу, закрыв глаза.

– Жив! Ты жив, Толян, – закричал Махмуд.

– Лиля, – приказал Вали, – давай в больницу, бери ребят, чтобы помогли погрузить, и в больницу, срочно.

После того как Толяна увезли, всех охватило оцепенение, сказалось духовное и физическое напряжение. Все, как по команде, повалились на землю и закурили. Сколько лежали и молча курили, потом никто точно вспомнить не смог. Зашевелились и начали вставать, после того как засигналила подъехавшая машина.

Ярко, почти в упор, светило солнце, зеленела трава, не успевшая сгореть от летнего зноя, и не верилось, что отныне, уже, двум их товарищам, не видеть больше этого жаркого солнца, и этой зелёной травки.

Шофёр привёз водки и консервов, что заказали проходчики. Пошли в раскомандировочную поминать погибших. Вали отказался пить: «Мне? Вы что, парни! Тут и без этого тюрьма, после обеда здесь всё управление будет, тут такое сейчас начнётся, что подумать страшно! Пейте да давайте подумаем, как мог взорваться склад? Я что-то подобного не припомню, не было такого за всё время моей работы».

Никто из проходчиков тоже не мог припомнить подобного. Подрывались взрывники, но чтобы взорвался склад взрывчатых веществ – такого не было, при строительстве и при оборудовании таких складов предусмотрены все мелочи, вплоть до такой ерунды, каким образом на таких складах должны забиваться гвозди в обшивку. Средства взрывания, огнепроводный шнур и капсюля-детонаторы, в складах так отделены от ВВ, что любой случайный или умышленный взрыв детонатора исключает взрыв самой взрывчатки, которая сама по себе без детонации не взрывается. Только злой умысел мог стать причиной взрыва. Первая мысль, что приходила всем на ум, – диверсия, но где диверсант? Кто диверсант? Может быть, китаец, предположил Иван Барабанов, – Китай рядом, пришёл, взорвал и к себе подался.

– Ваня, не смешно, – заметил Вали.

– Тогда объясни мне, как это всё случилось? – спросил Иван у Вали.

– Надо искать седьмого человека, – высказались проходчики, кто-то, вероятней всего, ещё побывал в штольне, а может быть, и остался там, но этого седьмого никто не видел.

Взрыв не укладывался ни в какие рамки горняцкой логики. Чтобы сделать хоть какой-то правдоподобный вывод, нужно было осмотреть сам склад, потом штольню, а пока в штольню нельзя было зайти, строили догадки.

Проходчики пили водку за помин души погибших, за мусульманина Димку и за христианина Мельника. В Троицу погибли, в большой праздник, проговорил Иван Барабанов, должны в рай попасть прямёхонько отсюда. Ну, Димка может попасть, а Мельник? Засомневался Дмитрий Верцанов.

Мужики, те, кто был на смене, – попросил Вали, – напишите объяснительные, вначале напишите, а после можете пить. Да, и с пятой штольни тоже напишите.

Я, Махмуд Оскаралиев, писал Махмуд, приступил к откатке породы с Лёхой Исаевым.

– Махмуд, – строго сказал Вали, – не с Лёхой, а с Алексеем, это же официальный документ.

– Дай другой листок, Вали, по мне лучше забой обурить, чем сочинить тебе объяснительную, ты же знаешь.

– Махмуд, сочинять ничего не нужно, пиши только то, что было, что ты видел и что слышал. Погоди, Махмуд, запузыривать, остановил его Вали Ибрагимович, увидев, что до него дошла очередь и тот собирается выпить. Успеешь, скоро здесь столько начальства будет, что только успевай здороваться да объяснять, что случилось. Махмуд отмахнулся от Вали, как от мухи, одним глотком выпил полстакана, понюхал кусочек хлеба и закурил. Раза два затянулся и стал писать, – примерно в три часа ночи прогремел первый взрыв. Написал, посмотрел на ребят, на Вали, и спросил, как писать? Взрыв был какой-то интересный, вроде огромной палкой провели по железному забору. Писать?

– Это, наверное, крепление падало перед взрывом, так что не пиши.

Взрыв был такой сильный, что меня сбросило с подножки погрузмашины. Я сразу не понял, что это такое, свет погас. Писать он перестал, и начал рассказывать: – Кричу, – Лёха! Где ты? А Лёха, гляжу, ползёт ко мне на четырёх костях, и таращит на меня глаза, которые аж светятся. Мы побежали из рассечки, помню, что порода сыпалась сверху, на сопряжение, «подхват» рухнул, от взрыва пылища! А слева в стволе, помню, когда взглянул, ничего не видно, газ клубиться. Выскочили из штольни, бегаем, мечемся, а тут подбежал Лёха, который Пузырь и спрашивает: – Что это за взрыв такой? Вставки, говорит поплавились. Кинулись в раздевалку, а самоспасатели все раскурочены, побежали на 5-ю штольню напрямик, и встретили ребят, отсюда уже Иван отправил Генку в посёлок, и стали ждать вас.

И все остальные писать о первом странном взрыве не стали, посчитав объяснение о падающем креплении, вполне допустимым.

– И одного с нас хватит, если не посадят, то и не помилуют. Какая разница, – взрывом больше, взрывом меньше, ребят уже не вернёшь.

После обеда приехали инспекторы из районной горнотехнической инспекции, и перед поездкой на штольню, опечатали раздаточный склад ВВ, из которого взрывчатка выдавалась на временный склад BB седьмой штольни. По правилам, временные склады для врывчатки должны были быть на каждой штольне, или же на каждую штольню должны были доставлять ВВ раздатчики. Но это требовало дополнительных расходов, поэтому завозили из экономии взрывчатку на одну штольню раз в сутки, а с этого склада её уносили и увозили с оказией на пятую штольню, и всех такое положение дел устраивало.

К вечеру прибыли горноспасатели, доставленные с ближайшего рудника, включившись в автономные самоспасатели «Уралы», прошли по штольне, когда вышли, старший сказал: – Что-то непонятное у вас здесь случилось. Сколько работаю, о таком не слышал и сам ни разу не видел. Взорвался ваш подземный склад ВВ. Но там и после проветривания навряд ли, кто-то, что-то поймёт. Против склада гора щепы и опилок, склад чист так, как будто его подмели. Сколько хоть там взрывчатки было ?

– А кто это сейчас знает, – ответил Вали Ибрагимович, – журналы учета там были, сказал и развел руками.

Погибшие лежали в клубе на столе, как уснувшие, внешним видом ничего не говорившим о разыгравшейся трагедии, стоившей им обоим жизни. Следователь с помощью проходчиков сфотографировал их со всех сторон и, сделав описание, разрешил отправить трупы на вскрытие. Женщины плакали, а проходчики стояли и молча курили, когда ребят грузили в машину.

Мельник был родом откуда-то с Украины, и кадровичка искала его адрес. А Сарсембин был из местных, из села под Алма-Атой. Он только окончил институт, был женат, жена недавно родила второго ребёнка, и поэтому жила у родителей, а не в посёлке.

Назавтра ждали представителей Министерства геологии Союза ССР, другие представители подъезжали, и после обеда начали комплексную проверку горных работ ГРП. Все мелкие упущения, на которые раньше закрывали глаза, рассматривались как под увеличительным стеклом. Все устные разрешения и согласования забылись, от них открещивались, и все они приобретали в свете трагедии эпитеты – злостные, причем систематические. Нарушений вдруг обнаружилось столько, что до их полного устранения закрыли все горнопроходческие работы на пятой штольне, а на седьмой их вести было нельзя до окончания восстановительных работ. Комиссии ходили, проверяли и всё писали, писали, каждая по своему ведомству. Больше суток в ГРП шло выявление нарушений, после чего мастера писали объяснения, давали показания. Все будто бы в одночасье прозрели и, невзирая на лица и должности, готовили приказы о наказаниях.

Кто-то пустил слух, что едет милиция и будут производить обыски, искать будут взрывчатку, которую воровали для глушения рыбы. Вскоре в уборной обнаружили целую связку огнепроводного шнура с капсюлями-детонаторами. Подбросили их в женскую половину, обнаружив это, из нее выскочила женщина, побежала с криком в контору, у конторы, встретив коменданта, закричала: «Куда начальство смотрит?! Ведь задницу может оторвать!» Комендант распорядился заколотить уборную, но она была одна на полпосёлка. Пришлось срочно делать новое отхожее место.

Начальник хватался за голову, не зная, кого слушать, что делать, за выявленные нарушения закрыли даже столовую. В конце концов, он самоустранился от руководства и, махнув на всё рукой, большую часть дня простоял на крылечке конторы. К тому же в его кабинете расположилась комиссия, и он понял, что приказ о его отстранении от должности скоро появится.

Всех больше переживал Вали Ибрагимович, почти у каждого он спрашивал: «Что мне будет? Сколько мне могут дать?» Начальник с главным инженером, улыбаясь, говорили ему: «Вали, что ты так переживаешь? Чем раньше посадят, тем раньше выпустят. Тебе-то что заботиться о сроке, ты один, вот у Тамлакова аж две семьи, а он не переживает, как ты. За халатность, Вали, больше трёх лет не дадут, а что такое три года? Всего три раза зима-лето».

– Я не понимаю вас, ребята, – возмущался Вали, – как вы ещё можете шутить? Плакать надо! Рыдать!

Гураков, начальник партии, на это отвечал: «Да теперь хоть голову разбей, а от срока не отвертишься, лей слезы или не лей, а сидеть придётся. Лучше закури, Вали, и не думай раньше времени о трёх годах изоляции тебя от общества». Вали зло махал рукой и отходил от них, чтобы излить кому-нибудь другому свою тоску-печаль.

Через сутки штольня, где произошёл взрыв, была провентилирована, и к складу проведён свет. Горноспасатели взяли пробы воздуха и дали разрешение на производство работ в штольне. После этого комиссия на двух автобусах прибыла на место трагедии. Даже самая пылкая фантазия не смогла бы нарисовать полной картины разрушения, представшего перед глазами членов комиссии.

Сколько же здесь взорвалось взрывчатки? – поинтересовался председатель, но никто не смог ответить на вопрос.

– Считаем, – заявил представитель РГТИ, – что мы навряд ли сможем конкретно назвать определённую цифру, у них так всё с отчётностью запутано, что никто уже не собьёт правильно прихода и расхода.

– А куда вы раньше смотрели?

– Проверяли, но не так тщательно, а на первый взгляд в журналах у них всё в порядке.

Двенадцатиметровая выработка под склад ВВ, пройденная перпендикулярно к основному стволу штольни, была закреплена по всем правилам горняцкой профессии и строго по всем правилам и требованиям, предъявляемым к устройству подземных складов ВВ. Выработка была обшита обрезной плахой, входные двери обиты листовым железом и закрывались на два висячих замка. Ключи от замков хранились у мастеров смены. Место хранения средств взрывания было отделено от места хранения ВВ, средства взрывания хранились в отдельных ящиках, обитых кошмой, и запирались, это всё было зафиксировано в акте сдачи-приемки склада. После взрыва вместо всего этого высилась гора мелкой трухи, которую председатель комиссии распорядился всю перебрать, чтобы найти остатки замков. По ним решили определить, был ли склад закрыт или открыт перед взрывом. Если склад перед взрывом был открыт, то причина в халатности взрывника или проходчиков, если склад был закрыт, то причина кроется в неисправности проводки или, возможно, взрыв был следствием пожара.

Инспектор РГТИ начал рассуждать вслух: «Допустим, взрывник решил закурить, и искра попала на огнепроводный шнур, а он у них был длиной 3 метра 30 сантиметров. Шнур горит один сантиметр в секунду, то есть гореть он должен 330 секунд или же 5 минут 30 секунд. Шнур выделяет при этом столько дыма, что горение не заметить в условиях замкнутого пространства штольни просто нельзя. Кто-то из проходчиков бы всё равно этот факт бы отметил. Взорвись капсюля, взрывчатка сдетонировать не смогла бы, значит, просматривается злой умысел, преднамеренный взрыв, но кто это всё сделал и с какой целью? Замки нашли, замки были открытыми, захватов дужек замков в отверстиях замков не было видно, сами дужки без нарушения, то есть пожар отпадал, – значит, преступная халатность, заключил председатель комиссии. Но чья и в чём она заключалась, он не мог сказать и не мог привести для подтверждения этого заключения даже маленького фактика. Оставался выживший проходчик, на него была вся надежда, может быть, он хоть что-то расскажет».

Состояние Ходырева было вполне удовлетворительное, врачи боялись одного – отёка лёгких, но свидание разрешили, и он рассказал: «Поехали мы на смену, вместо нашего мастера Каныша с нами на смену поехал Сарсембин. Когда мы переодевались, он переговорил с мастером предыдущей смены, сходил в штольню, всё осмотрел, дал задание, и мы пошли работать в двух рассечках №1 и №5, а также в самом стволе штольни». Откатали породу из ствола и 5-й рассечки, ребята перешли катать породу в 1-ю рассечку, а мы с Мельником должны были бурить ствол и рассечку №5. Я настроил два перфоратора и начал бурить ствол штольни. Слышал, что Мельник тоже бурит, я видел, как подходил мастер, но я бурил, он мешать не стал и со мной не заговаривал. Отбурил я забой часа за полтора, когда закончил, стал продувать шпуры, и в это время Мельник с мастером принесли мне взрывчатку и, положив у забоя, ушли. Я продул шпуры, смотал шланги, отнёс. Сходил за перфораторами два раза и тоже отнёс, затем сел перекурить. Подумал, перекурю и начну заряжать. Закурил и ещё не докурил половину папиросы, как услышал взрыв.

Взрыв был какой-то необычный, будто кто-то выпустил очередь из автомата. Мне это стало интересно, я хотел идти и узнать, что там случилось, но в это время очень сильно сверкнуло, как будто молния, и меня отбросило к забою. Я сейчас уже не помню, вначале меня бросило или же сначала меня оглушило грохотом взрыва? После взрыва наступила тишина, в ушах звенело, и только после услышал, как что-то шумело, падало. Переноска погасла, вентилятор гудел, но фонарь мой горел, и, когда я взглянул на выход из штольни, увидел сплошную стену газа тёмного цвета. Увидев стену газа, начал жечь бумагу: сначала с пачек взрывчатки сдирал бумагу, потом начал ломать патроны, взрывчатку высыпал, а бумагу жег. Жег бумагу, а сам курил. Когда бумага и папиросы закончились, подумал, что это всё! Вижу, что газ ближе и ближе, когда оставалось метра два или меньше, я сорвал с себя майку и намочил из лужи, которая образовалась во время бурения. Намотал майку, уткнулся в неё носом, сам сверху укрылся фуфайкой и потом или уснул, или потерял сознание. Очнулся уже днём у штольни, когда меня ребята вытащили, потом помню, как везли меня в больницу.

Его спросили: «В штольне кто-нибудь посторонний был?»

«Я лично не видел», – ответил Анатолий.

«А почему поехал Сарсембин, а не ваш мастер?»

«Наверное, подменились, у нас так часто бывает».

«А что за взрыв был перед большим взрывом?»

«Я и хотел сходить узнать, но даже подняться не успел».

«А это точно был взрыв, а не стрельба? Может, начало падать крепление от взрывной волны?»

Анатолий, закрыв глаза, помолчал и ответил: «Нет. Это был какой-то взрыв, а может быть, и что-то другое, но только не падение крепления».

Мастер Гуляйкин, который совмещал должности мастера и обязанности заведующего складом ВВ, на все вопросы твердил одно и то же: «Виноват! Признаю свои ошибки! Виноват!»

– Тебе бы, Гуляйкин, раньше нужно было каяться, – заметил Вали Ибрагимович. Это надо! Зав. складом не знает, сколько было взрывчатки на складе ВВ в штольне.

– Вали Ибрагимович, у меня в голове не укладывается, как это ты мог подписать приказ на совместительство Гуляйкина? – спросил инспектор. Одной рукой он выдаёт взрывчатку, а другой рукой подписывает путёвки уже как мастер, и подтверждает её расход. Вот и доподтверждался, что у вас взрывчатку топят уборной. Как ты подписал этот приказ?

– Так думали удешевить управленческий аппарат, чистосердечно признался инженер по ТБ. На что инспектор РГТИ только покачал головой. Вали Ибрагимович был инженером по буровому делу, до этого работал на крайнем Севере, в Магаданской области, здесь работал уже полгода, на должности заместителя главного инженера по технике безопасности. Был ли хоть раз женат? Этого никто не знал. На штольнях бывать не любил, так как подземную проходку не знал. Не знали её, ни начальник ГРП, который пришел сюда из нефтегазовой разведки, не знал и главный инженер, которого начальник пригласил из того же управления, из которого сам пришёл сюда.

Всё свободное время Вали отдавал преферансу, в игре он имел огромную практику, и только он мог ловить мизер и проверять десятирную. Играя в карты, мастера вели разговоры в основном о работе. Говорит, например, мастер Барабанов Верцанову, что на смене у него откатчики забурили два вагона на узком месте штольни у десятой рассечки, а Вали, как бы, между прочим, уточняет, – это на 550-м метре?

– Да нет, – отвечает Иван чуть дальше, примерно на 565-м, и дальше в разговоре начинают касаться разных производственных тонкостей, которые обычно от начальства скрывают. А на следующий день Вали Ибрагимович вручает им официальное предписание на устранение, выявленных им, нарушений требований техники безопасности, в частности ширины, светового прохода выработки. Вначале мастера только удивлялись расторопности Вали: – Ну, ты и даёшь, Вали! Не успели при тебе сказать о заужении на штольне, как ты уже проверил и дал предписание. Но скоро поняли, что на штольне он не бывает, а предписания пишет исключительно из их разговоров, за которые он мог их и наказать лишением премии.

– Ну и хитрый ты, Ибрагимович, – возмущался Верцанов, на что Вали с улыбкой отвечал, – сами виноваты, что я вам неправильно предписание написал?

Пил Вали по-чёрному, после сильно болел и очень боялся умереть. Больной, пока не опохмелиться, твердил одно и то же: – Ой, улямен, улямен! Из всех ИТР он больше всех каялся, что не член партии.

– Говорили же мне, вступай, Вали, а Вали жалел денег, – ругал он сам себя. Глядишь, получил бы втык по партийной линии и остался на свободе. Начальник партии курил и, смеясь, говорил: – А я уже список составил, чтобы по нему мне всё жена приготовила, когда попаду в камеру. Что-то отберут. Но что-то должны и оставить. Главный инженер тоже не отставал от начальника: – Мне за моих невест должны скосить, как ты думаешь, Иван? – спрашивал он начальника. Как ни как, а четыре дочки что-то да значат, не каждый способен на это, а, если учтут трёх дочерей у первой жены, то, думаю, это будет большим смягчающим обстоятельством. Старший прораб, что был рядом, говорил: – у меня смягчающих обстоятельств нет. Одно утешает, чем раньше и посадят, тем раньше выпустят.

От этих разговоров Вали чуть не плакал мы, что ли эту штольню взрывали?

– Мы, не мы, а отвечать нам и тебе, как тэбэшнику, нервно смеялся начальник.

– Не понимаю я ваш смех сквозь слёзы, – злился Вали.

– А что нам остаётся делать? Предложи что-нибудь другое.

– Нам сейчас не смеяться надо, а выработать всем одну версию взрыва, отстаивать её и всем дружно защищаться.

– От кого, Вали? Пока нас официально с работы не сняли, пока нас официально ни в чём не обвиняют, проговорил главинж, подождём. Посмотрим, что решит комиссия, хоть я уверен на все 100%, что председатель получил цу от министра – разобраться и наказать виновных, а ему не скажешь, что и он сам виноват во многом. Он пообещал к следующему съезду партии отрапортовать о разведанном месторождении, а слово – не воробей…

А между тем, выявленных нарушений было не счесть, всё, что до поры до времени не замечали, или делали вид, что ничего страшного нет, сейчас скрупулезно учитывали, фиксировали и отражали на бумаге. Когда об этих нарушениях узнали от комиссии, то Иван Барабанов, смеясь, заявил: – Выходит, что я до этого только тем и занимался, что бесчисленно нарушал, а не работал, да меня за всё это судить нужно, сажать, а мне предписывается устранить всё это в кратчайший срок. Где же были эти вышестоящие товарищи, что позволяли нам допустить эти упущения? Да нам легче начать проходку новых штолен, чем это всё править и доводить до нормальных кондиций!

– Иван, – успокаивал его неунывающий Верцанов, – всё устранимо, говори спасибо, что работы прикрыли и не требуют метров, а дают заниматься устранением и ремонтом. Вот если бы мы и план давали и устраняли, то да, тогда бы ты всплакнул. За это время мы хоть выработки приведём в божеский вид, вентиляцию подшаманим, а там, как говориться, с богом вперёд. Ведь мы доработались до того, что в штольни зайти страшно, за метрами, за планом передохнуть некогда было, не говоря уже об элементарном порядке. Подремонтируемся, всё подтянем и за работу.

– А чем людям платить будем?

– Ты что, Ваня, приказы не читаешь? Там черным по белому написано, – на период ремонтно-восстановительных работ платить по средне-сдельному.

Глава 2 Следствие

История открытия вольфрамового месторождения в Богутах уходит в дореволюционные времена. Ещё геолог, Мушкетов, сделал предположение о наличии в горах Богуты, богатого месторождения вольфрама. Во время Великой Отечественной войны, в районе месторождения работали старатели, добывая металл из россыпей. После войны, в этот район снаряжалось несколько поисковых партий, проходилось даже несколько штолен, но содержание металла в этих жилах было ничтожным, и работы прекращались. Последнюю геологическую партию возглавил опытный геолог, Салин Борис Евгеньевич, которого давно занимало это месторождение. Он тоже зарезал разведочные канавы по простиранию кварцевых жил, и результаты проб тоже дали мизерные содержания. Работу можно было прекратить, но Салин профессиональным чутьем чувствовал, где-то допускается ошибка. До разведки Богутинского месторождения он работал в Баянкольской ГРП, которая вела детальную разведку касситеритового месторождения. Олово обычно встречается в кварц-турмалиновых жилах вкраплением минерала касситерита, в этих жилах, кстати, единственного минерала на олово. И там носителем касситерита оказались не сами жилы, а вмещающие породы, в которых кварцевые жилы были всего лишь волосовидные. Только массовое опробование всего массива выявило наличие месторождения.

Салин попробовал вначале пройти небольшую канаву поперёк жил, и пробы сразу же показали наличие там металла, и тогда он на свой страх и риск зарезал одну длинную канаву вкрест простирания всех кварцевых жил, затратив на это почти все, отпущенные партии деньги. Слух об этом дошёл до управления, до министерства, была назначена комиссия, которая не поняла его благих намерений дать стране месторождение. Его разжаловали в рядовые геологи и рекомендовали отдать под суд за растрату государственных средств. Спасли его результаты анализов отобранных проб. В управлении вначале просто не хотели верить их результатам, так как пробы давали такие содержания металла, какие геологи называют ураганными значениями. Содержания, были слишком высокими даже для вольфрамовых месторождений. Когда в срочном порядке обработали все пробы, то поняли: Салин открыл крупнейшее месторождение, а это значило, что его нужно не наказывать, а готовить к награждению. Приказ о наказании исчез незаметно, вроде бы его такого и не было, а вместо него появился список первооткрывателей, в котором, Салин, скромненько числился в конце первой десятки.

На следующий год он возглавил солидную геологоразведочную партию, в задачу которой входила детальная разведка с полным подсчётом запасов, что сулило награды, премии и повышения по службе, так как не каждый год делаются такие открытия. В жизни каждого человека случается свой звездный час. Для Салина этим звёздным часом, в пятьдесят лет, стало Богутинское месторождение вольфрама, и он в должности главного геолога, со всей своей страстью и энергией занялся его детальной разведкой. Ближайшим его помощником был тоже опытнейший геолог Ершов Борис Евграфович, который сам себе испортил биографию, чрезмерным преклонением Бахусу. Но к этому времени он уже не пил, а трезвый знал своё дело на отлично и был поистине правой рукой Салина, хорошего геолога, но никудышного администратора. Администрированием в большом геологическом отделе и занимался Ершов, постоянно держал во рту трубку, та часто гасла, и он её постоянно раскуривал. Салин разрабатывал методику разведки, Ершов осуществлял её на практике. Геологи занимали две больших комнаты в конторе, на каждой штольне работал инженер-геолог, у которого были в подчинении техник-геолог и два-три пробщика. Был свой геолог на канавах, был геолог с техником на бурении скважин, работал инженер-геолог с техником-геологом на дальнем участке, где были выявлены кварцевые жилы, сидели геологи и на камеральных работах, сидел у геологов и маркшейдер, прозванный за лысую голову Фантомасом. Работы по детальной разведке начались года за полтора до взрыва, и коллектив, к этому времени, уже сложился.

Разведка начиналась на пустом месте в полупустыне Казахстана, в предгорьях гор Богуты. Примерно в километре к югу от поселка проходила единственная асфальтовая дорога, связывающая центр района, Чунджу, с районным центром Чиликом, расположенным на трассе Алма-Ата – Чунджа. На этой автомобильной дороге, Чилик, был последним оазисом, дальше на восток трасса шла по полупустыне. Примерно в 30 километрах от Чилика, дорога ныряла в ущелье Кокпек, в конце ущелья находился микропосёлок такого же названия, который шофера называли, почему-то Копенгагеном. В посёлке, кроме дорожно-эксплуатационного участка был магазинчик и столовая, которая обслуживала транзитных пассажиров, и проезжающих шоферов. Из Кокпека дорога расходилась, одна шла к югу на Кегень, а другая шла прямо на Чунджу. Не доезжая примерно пятнадцати километров до Чунджи, и находилась Богутинская ГРП. В посёлке, расположенном на голом и ровном месте, в описываемый период проживало около 500 жителей. Очень трудно начинать работы в чистом поле, трудно обживаться. В верхнем посёлке начинали жить в палатках, в вагончиках и в землянках. Мастер Ермек, из казахов, привёз юрту и поставил её чуть в стороне от палаток и вагончиков, привёз семью и жил в этой юрте чуть не год.

Первое время питались в общей столовой из одного котла, причём приезжие питались за наличные, а свои за галочки. Два раза в месяц повара подбивали каждому итоги, данные передавали в бухгалтерию, и та удерживала из зарплат указанные суммы. Мыться ездили на штольню в душевые. Воду для питья брали из небольшого родничка, пока не пробурили три скважины и не оборудовали их глубинными насосами. Рядом с посёлком поставили дизельную электростанцию, которая за неделю до всеобщего переселения в новый нижний посёлок сгорела до основания. Когда начали строить нижний поселок и стали распределить квартиры, то прямо говорили: – Желаете жить с семьями, хотите заехать быстрее, не ждите, строителей, начинайте побыстрее отделывать квартиры сами, в первую очередь будут сдаваться общежития и контора, затем дизельная электростанция, магазин со столовой, клуб. Клуб сдали раньше всех объектов, и сразу начали крутить кино. Ходили в клуб под запись, по 20 копеек за сеанс с человека. Пока не открыли магазин, всё можно было взять под запись со склада, можно было взять курево, и по блату даже водку. Но за водкой часто ездили в Кокпек, где скоро с продавцом установили дружеские отношения, и привозили водку в любое время суток. Продавец, как только появились геологи, начал перевыполнять план и кроме этого имел навар, когда отпускал бутылки под запись, и он грозился сжечь в посёлке геологов магазин накануне его открытия, чтобы избавиться от конкурента.

Поначалу пили по всякому поводу, пили без повода, пили просто от скуки. Сделали первый взрыв по зарезке пятой штольни – обмыли. Поставили первую раму крепления – отметили. Аванс – пьянка, получка – большая пьянка и еще большие загулы в дни рождения кого-то из проходки, да и мало ли других праздников: день шахтера, день строителей, …., день открытия своего магазина.

Магазин торжественно открыли 29 декабря, и за два торговых дня продавщица перевыполнила квартальный план. Она хваталась за голову, на февраль ей могли дать невыполнимый план, планы любили давать «от достигнутого». 1 января она уже пряталась, её искали, находили, брали под белы ручки и вели в магазин, покупали не меньше ящика водки, угощали продавщицу шоколадом, конфетами и отпускали, но вскоре её искала другая компания, и всё повторялось. Бойкая продавщица лет тридцати жаловалась кладовщице, у которой остановилась:

– Я-то думала, что здесь или женихи, или ходоки, а тут сплошь алкаши, ты только, Валя, подумай, столько выпить, всего за два дня! Что мне с планом-то делать?

В старом посёлке почти все проходчики и ИТР имели в вагончиках одно койко-место. В посёлке не было душевой, не было кинотеатра, и проходчики заявили начальству: «Зачем нам здесь по 18 часов валяться в грязи? Мы будем лучше работать вахтовым методом, работать будем по 12 часов через 12, полмесяца здесь, а на полмесяца уезжать и жить дома. Кто поедет к семьям, кто к родителям, кто куда». Администрация согласилась, и пьянки после этого почти прекратились.

В послевоенное время у горняков Средней Азии произошла своеобразная специализация. На рудниках, причём на урановых, работали одни специалисты, на рудниках цветмета другие, в угольной промышленности третьи. Так же были разделены и проходчики, работающие в геологии. Кто работал в Волковской экспедиции, занимавшейся разведкой урановых месторождений, редко переходил в Южно-Казахстанское геологическое управление. Всех и каждого проходчики знали, и как только, открывалась новая ГРП с горнопроходческими работами, и проходил слух, что там хорошо платят, в проходчиках нужда отпадала. В геологоразведочные партии с удовольствием шли работать алиментщики.

Во-первых, платили 40% полевого довольствия, с которого, как и с командировочных не производили никаких вычетов, с них не брали даже партвзносы, и временами в некоторых ГРП работало до 100% мужчин, бросивших семьи.

Во-вторых, на работу в ГРП принимали с любой пропиской, а иногда и без, и алиментщики могли подолгу скрываться от жён и властей. В начале работ жили без семей. Поначалу на работу брали почти всех, считали, что выгнать гораздо легче, чем, не работая, ждать хороших рабочих. Поэтому на начальной стадии работ пили чаще.

Если бригада подбиралась хорошая и выполняла план каждый месяц, то добавлялось 40 % премии, на которую тоже накручивались кое-какие проценты, что делало заработки высокими. Жилье, хоть и без удобств, ничего не стоило, если брали плату за комнату и электроэнергию, то плата была символическая. Часто шли в геологию знающие специалисты, которым срочно требовалось хоть какое то жилье, чтобы перебиться и подыскать работу с жильем получше.

Когда погибших увезли в морг, а Толяна отправили в больницу, Михаил зашёл к Любашке. У девушек, живших в одной комнате общежития, собралась компания. Сидел геолог Василий, молодой специалист, с подругой, Ниной, с которой он встречался и, по всей видимости, дело, как и у Любашки с Михаилом, шло к свадьбе. Пришли, Жора – буровик, и Махмуд Оскаралиев. Из всех проходчиков, самой колоритной фигурой был Махмуд. Было ему лет 25 не больше, по внешнему облику – это был стопроцентный цыган, но он говорил, что он узбек, воспитанный детдомом. Ростом был не выше 160 сантиметров, а когда его спрашивали: «Сколько же ты, Махмуд, весишь?» Он отвечал: «Это как посмотреть, если в спецуре, да в сапогах, да с перфоратором и колонкой, то килограмм на сто потяну, ну а если без всего этого, то у меня наилегчайший вес». За работой Махмуда наблюдать было одно удовольствие, это был проходчик высокого класса, работал быстро, красиво и приходилось удивляться, как это он управлялся с перфоратором, а не наоборот. Махмуд работал красиво и красиво же пропивал деньги. Когда он получал вместе со всеми получку и ребята звали его выпить водочки, он заходил и спрашивал: «Вы что пьёте, такую мазуту? «Вот что нужно пить», – он, доставал и ставил на стол коньяк. С получки набирал конфет, шоколадок, тогда поселковые детишки бегали за ним, и он их угощал. С шампанским, и с шоколадом он появлялся у Лидии, то есть пить начинал красиво, напившись, одаривал всех женщин конфетами и шоколадом, парней поил коньяком. Скоро пропивался, и когда деньги кончались, ребята его спрашивали: – Махмуд, мазуту пить будешь?

– Наливай, чего спрашивать, тогда он мог пить и одеколон. Пропитых денег не жалел. До следующей получки или занимал, или питался в столовой под карандаш. Свои долги он отдавал в первую очередь, поэтому буфетчица его кормила без лишних разговоров, имея выгоду, так как Махмуд не мелочился и платил ей всё, сколько она ни называла. Давала ему продукты под запись и продавщица.

Maxмуд сидел за столом, а на столе, кроме шампанского, стоял и его любимый напиток – коньяк. Выпили за погибших товарищей, потом за христианский праздник Троицу, а потом за Махмудом пришли друзья и увели его, за ним разошлись и парочки. Михаил с Любашкой пошли на своё место, в старый, брошенный посёлок. Шли, молча, Люба вспоминала, как и с чего они начали с ним встречаться.

Для стажировки, её осенью прошлого года, прикрепили к супругам-Грачёвым, к Геннадию Васильевичу и Надежде Иосифовне, которые должны были обучить её документированию и зарисовке подземных горных выработок. В тот день предыдущая смена провозилась с настилкой путей, и поздно обурила забой. К приходу геологов была откатана примерно половина породы, и геологи стали ждать конца работ в бытовке. После откатки они обычно сами промывали стенки выработки, гасили свет, и отсвечивали выработку люминесцентным светом от портативного люма, так они называли свои люминесцентные приборы. Кристаллы шеелита от люминесцентного освещения светились голубым цветом, и были хорошо видны, их наносили на планы-развертки в полевые журналы, а все остальные подробности рисовали уже при обычном электрическом свете, делая привязку всех кварцевых жил и прожилков, к ближайшей маркшейдерской точке. Примерно через час в бытовку заглянул Михаил, с которым Люба уже была немножечко знакома, и, улыбнувшись, объявил: – Любаша, забой чист, вымыт и такси вас ждёт.

– Какое такси? – удивилась она.

– Обычное такси, мотор работает, счётчик включён.

– Вы серьёзно, спросила она Михаила и посмотрела на своих наставников, но те были невозмутимо спокойны.

– Вы серьёзно? – повторила она свой вопрос.

– Конечно же, серьёзно, специально, Люба, для вас.

– Ты, Надя, смотри! – смеясь, обратился геолог к жене, – сколько мы здесь с тобой работаем и ведь ни разу нам не подавали такси, и ни разу не подвозили к забою, сразу видно, на что способен холостой парень для симпатичной девушки!

– Ну, уж скажите, Геннадий Васильевич! – застеснялась Люба.

– Люба! Счётчик работает, водитель ждёт. Когда они вышли, Геннадий Васильевич уточнил: – Гордись, Люба, не такси, а целый состав подан.

Михаил широким жестом пригласил Любу сесть в кабину электровоза на доску, которую он специально положил. Люба улыбнулась и на удивление самой себе пошла и села на эту дощечку. Михаил громко позвонил, и они поехали в тёмный и длинный коридор штольни.

– А это что такое? – спросила девушка, указывал на колесо, которое было в кабине.

– Обычно новичкам, чтобы их обмануть, я говорю, что это руль, но это не руль, а ручной тормоз. Сказал и покрутил, отчего электровоз сбавил скорость. А вот это так называемый рычаг реверса.

– А это ручка для чего?

– А вот этот, за который я держусь – это рычаг хода, если точнее, то это рычаг скоростей, чем больше я его вывожу от этой нулевой точки, тем скорость больше. Сказал и вывел рычаг в самое крайнее положение, от чего электровоз поехал быстрее, громче застучали вагонетки на стыках, а Анатолий зазвонил часто и громко.

– Как ты звонишь?

– А вот педаль, – показал он и сбавил скорость перед поворотом. Скоро Михаил объявил: – Станция конечная, поезд дальше не идёт.

Длинный подземный коридор штольни упирался в тупик, который на языке проходчиков зовётся забоем или грудью забоя выработки. Напарник Михаила готовился к бурению. Минут через десять подошли и геологи.

– Миша, – выключи переноску, – попросил Геннадий Васильевич, доставая из полевой сумки свой люм.

Михаил знал, что делать и по знаку геолога повернул выключатель. В свете люминископа кристаллы шеелита засветились голубым цветом.

– Надя, – обратился Геннадий к жене, – вот целое гнездо, покажи-ка, Любе, как красиво оно переливается.

– Надя набрала в руки камешков и начала пересыпать из руки в руку, Люба увидела, как голубая струя стала стекать сверху вниз. Зрелище было фантастическое. Рук не было видно, а голубые искры, струясь, сами собой лились сверху, собирались внизу и, поднимаясь вверх, вновь падали вниз.

– Ну и как? Красиво? – спросил Геннадий Любу. Фантастика какая-то, – ответила Люба, – мне показалось, что волшебник начал переливать голубое пламя, рассыпал это пламя и собирал в пылающий голубой сгусток.

Тот день ей запомнился. Осмотрев выработку в люминесцентном свете, включили освещение начали зарисовку и описание выработки, как оказалось, не боков, а бортов выработки и не потолка, а кровли. Мастером на смене был Иван Барабанов мужчина лет 40, низкого роста, шустрый, когда это нужно и неторопливый, и рассудительный в остальное время, причём не лишённый чувства юмора. Работал в управлении давно, его все знали, и он всех знал, был он старым холостяком и единственным его недостатком, который ему мешал, было его пристрастие к алкоголю. Может быть из-за этого, чтобы не стать кому-то обузой, он и не женился, если он запивал, то пил по-черному. А славился он тем, что мог из ничего так закрыть наряды, что рабочие на его штольне получали больше, чем на соседней. При равных объёмах работ.

Иван подошёл к Любашке и дал ей кусок ваты: – Заткни уши, Люба, а то оглохнешь и действительно, когда заработали два перфоратора, она оглохла и с ватой, а когда попробовала вытащить вату из одного уха, то ухо, с непривычки, заболело и заложило. А между тем проходчики бурили, а геологи – супруги преспокойно рисовали выработку, протянув вдоль борта матерчатую рулетку.

Вечером она смотрела кино и почему-то оказалось, что сидит она рядом с Михаилом, и с того дня они начали встречаться.

Геологи, сделав свою работу, уходили в поселок пешком, если не было попутного транспорта. Дорога петляла между невысоких горок, которые, скорее всего можно было назвать холмами. Дорога петляла часто и круто.

– Здесь, Люба, весной у нас растут целые плантации дикого лука, не то порея, не то батуна, одно перо, головок у него нет, он многолетний. Пока молодой, то очень сочный, почти такой же, как растёт на огороде, жена у меня из него пирожки печёт, добавляя яиц, в окрошку добавляет. Наши витамины, я его накопал и у дома насадил, растет хорошо, я его поливаю, и такой зелёный стоит! – рассказывал Геннадий Васильевич.

– Лук? – удивилась Люба, я думала, что здесь кроме колючек ничего нет!

– Здесь есть арча, дикая вишня. Арча – между прочим, целебна. Но, в основном-то здесь растительность скудная, появляется она весной, вернее, – не появляется, Люба, а оживает. Ты весной обрати внимание на всю нашу растительность, каждая травинка только вылезет чуть-чуть из земли и сразу зацветает, спешит дать цвет, семя, потомство. Очень много здесь, Люба, фаланг, скорпионов, давай посмотрим, – предложил он, свернул с дороги и начал переворачивать камни.

– Вот, Люба, тебе и скорпиончик, – показал Геннадий Васильевич. А скорпион, уже подняв свой ядовитый, хвост, старался спрятаться, на конце хвоста можно было хорошо разглядеть кривой острый шип, и коричневое каплеобразное утолщение. Капля эта – ядовитая капсула, а этим кривым шипом он делает прокол тела жертвы, впрыскивает яд и еда для скорпиона готова.

Б-р-р-р! – здесь и ходить-то, оказывается, страшно.

– Да нет, Люба если их не трогать, то и они тебя не тронут. Кроме того, прежде чем куда-то сесть, нужно осмотреться. Если ты сняла с себя одежду, когда решила позагорать или разулась, то прежде чем одеться, нужно осмотреть всё и встряхнуть, скорпион, кстати, любит прятаться в обувь, видимо, считая обувь за норку. Насекомое это ночное и любит тень, и прохладу. А когда ты его прижмёшь, он может и ужалить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.