Андрей Воронин
Сеть

Пролог

В начале Бог сотворил начало.

И было в нем и все, и не было ничего – стихии не познали различия.

И вода была огнем, а твердь была как воздух, и тьма была мглою,

 и свет брезжил без теней.

И создал Господь различия: господство создал.

И отличил себя от творенья своего.

И почил от дел, и предался созерцанию.

И дал мысли название мысль, и слову дал название слово.

Идее дал название дух, природе дал название жизнь.

И отказался от творения, ибо предвидел все,

И соблазнен был гордыней, и создал Землю со всеми тварями на ней

 и тошно стало ему от замысла своего и от дела рук своих.

И увидел Бог, что это грех, и сказал: Да будет так.

Грехом рождается, грехом и пребудет.

 Грехом и разрешится творение мое.

И отделил грех от блага, и создал искушение грехом,

 искусителя и демонов, и уязвлен был в сути своей.

И явился ему искуситель, и соблазнил.

И встали они друг против  друга, и ни один не смог одолеть.

И благословили оба и жизнь,  и светила, и слова, и мысли, и все, что будет.

Глава 1

Когда Господь создавал Землю, приходилось ему нелегко. Один как перст – а ведь и перста даже, и того еще не было, не с кем посоветоваться, подержать или подать что-нибудь – тоже некому. Все один. Благо что всемогущий, но не надо воспринимать это слишком буквально.

Вот и с Землей – где гладенько получилось, а где складки, морщит, не стыкуется и не сходится, как ни старайся… Равнины с хорошей почвой, кудрявыми березоньками, прозрачными ручейками и полноводными спокойными реками получились, к сожалению, не везде. Уж не говоря о райских кущах пальм, мангровых, манговых и мандариновых деревьев и просто оливках с маслинками. По краям, где прошлась Демиургова десница, остались излишки тверди, и чтобы сохранить пропорции земли и воды, пришлось так и оставить кучами камни, скалы, всякую неудобь. Но никто же не гнал туда людей, это так, остатки и отходы, для туристов и скалолазов. Ан поди ж ты, нашлись люди, по гордыне ли, или по слабости, которую потом пришлось изживать жестокостью, или по склонности переживать и преодолевать трудности – мы не знаем, и наука об этом молчит, – нашлись народцы, осевшие в диких, недоступных и малопривлекательных для христианского Бога местах, и сложившие свои собственные версии происхождения Мира, своей горячо любимой Родины и себя самих. Что странно, народцев этих небольших оказалось так много, что каждый клочок плодородной земли, каждый ручеек, сочившийся из ледников, каждая мало-мальски пригодная для застройки долинка – оказались заняты, названы, овеяны мифами и стали неотъемлемой – пока кто-нибудь, посильней и не столь сентиментальный к чужим святыням, не придет и не отнимет – частью Родины предков, Отчизны, Матери Земли.  Да мало ли еще придумано красивых слов для названия своего угла на белом свете. Развелись в этих укромных уголках свои боги и богини, свои герои и злодеи, были сложены пышные легенды и написаны великие книги, но долгое время люди жили как на каменных развалинах Вавилонской башни, со смешанными языками и подозрительным недоверием к чужим устоям, порядкам, привычкам и даже к манерам есть и готовить пищу. Потом постепенно боги посильнее одолели своих многочисленных конкурентов, причем боги-мужчины беззастенчиво вытеснили богинь-женщин, они переселились из вполне осязаемых лесов, рек, гор в неведомые края, вряд ли даже на небеса, и вряд ли в поземное царство, но, потеряв в определенности, заметно выиграли в значительности, как это ни странно. К сожалению, общие сильные боги так и не смогли окончательно примирить людей друг с другом, и братья во Христе ли, в Аллахе или еще в какой-нибудь вере так и не стали братьями в мире, в доме и просто на Земле. Установив для своей паствы общее Прошлое и общее Будущее, с Настоящим они не справились, уж не потому ли, что настоящее не так податливо к заклинаниям, не так подчинено логике богов и художественным выдумкам поэтически настроенных политиков. Предписывать легче безответному Прошлому и неосязаемому Будущему, чем равнодушному и своевольному Настоящему, важно лишь соблюдать известные от века пиаровские требования правдоподобия, убедительности и красоты. Если Вы не рыбак и не охотник, вспомните, читатель, самые жаркие свои рассказы о любовных подвигах (своих, конечно), и Вам сразу все станет ясно.

Итак, этногенез шел себе и шел параллельно и пересекаясь, перехлестываясь и отрываясь от формирования наднациональных рынков, политических и географических своих границ и граней, то подтверждая, то опровергая канонические представления о нациях и народностях и тем самым не даваясь в руки ловким пройдохам, определениями и правилами  надевающими не узду – нет, хуже,  мундштук – на формирующееся самосознание гордых, и только этой самой гордостью и богатых племен.

Загадкой для остальных – изумленных и завистливых – народов  было изобилие дворянских титулов в бочажках жизни, никак не тянувших на феодальные государства – князей, графов, имамов, шахов, эмиров и просто эфенди, арбабов, ага, беев рождала земля в изобилии, пропорциональном плодородию желтой и кисло-вяжущей алычи. Кстати, не отставали от них и генералы, полковники и прочие чины инородных имперских иерархий. Эдак в трактире так целый парламент – лорды, князи, графья, не считая виконтов с мелочью, и все со своими возлюбленными, – сидят, ноги по щиколотку в навозе, под связками лука, паприки и чеснока, – выпивают и в ус не дуют насчет кто кого покруче будет. Золотые времена! Есть что вспомнить! А впрочем – есть о чем и помечтать – смотри рассуждение о временах чуть выше, милый читатель. Вот так раньше политика и делалась – и зависела от многих природных и социальных факторов – а среди них уверенно выделю два – вино и кто привез. Столетние войны полыхали из-за кислого или переслащенного вина, кровниками становились соседи-конкуренты по лозе, ведь единственное, что не прощалось – оскорбление чести винодела. Все остальное можно было уладить большой монетой, кинжалом и свадьбой. Условности, что тут скажешь. И не будем к ним слишком пристрастны.

Времена изменились.

Увы.

Теперь все не так.

Хотя многое по-прежнему.

И вот от времен создания Создателем своего создания мы с вами переплываем ко временам нашенским, но тоже так, знаете, осторожно, не сразу и не совсем сюда, а так, рядом, там будет видно, как оно пойдет. По времени вообще путешествовать непросто, а уж тормознуть точно в положенном месте – и подавно.

Признаться, сделать это довольно трудно еще и потому, что пропускать надо не рекламную паузу по телику, и не страницы нудной книги – а пропускать надо живых людей, мужчин, потеющих в своих папахах и  шкурах, трясущихся на норовистых ишачках по тысячелетним тропам, и любящих после долгого осточертевшего пути стакан айрану и гладенькую младшенькую. Хоть какое разнообразие в нашей предками заповеданной и навсегда установленной жизни, в которой моя жена принадлежит мне, а чужая жена мне уже не принадлежит. Если, конечно, не война, а чего, ура, вперед, – там другие правила, я не прочь даже ценой головы, победа и чужая жена – синонимы.

Пропускать придется семейные предания о самых красивых мужчинах и самых добродетельных женщинах – у нас, в равнинных местностях, все наоборот: женщины красивы, а мужчины все равно добродетельны, – о городах, поглощенных песками и селями, о горах, ушедших под землю и оставивших после себя чудесные озера, о храмах, святой силой возносящих твердь одесную. О надежном избавлении смертных от смерти, об исцелении больных от болезней. О прелести обыденной жизни, составляющей, как это ни печально, смысл и задачу жизни каждого из нас. Пропустить придется женщин, всю жизнь таскающих на голове воду из родника внизу долины, из тоненьких грациозных гурий с бархатными щечками, стремглав убегающих от пристального похотливого мужского взгляда, превращающихся в усатых горластых обрюзгших матрон, а потом опять высыхающих в эпически бессмертных старух.  И многое другое. Особенно жалко пропускать ребятишек, стайками порхающими между домами, как молодые петушки, проворные, горластые и черноглазые, взрослые будущие достоинства которых еще только намечены, но не развиты до уродливых размеров – ни длинных горбатых носов, ни круглых огромных животов, ни плеши. Даже собак, лошадей и ишаков, каждый из которых – своя яркая индивидуальность, свой характер, своя судьба, своя репутация – даже их жалко пропускать. Я уж не говорю о терпком запахе весенней земли, цветущих гранатовых деревьев и кустов мальвы, – а ведь только они, кажется, догадываются, что жизнь бессмысленна, но может быть прекрасной. А делать нечего.

Пропускаем.

И не случайно, а потому, что нашенские времена, или близкие к ним, это не так важно – с точки зрения прогрессистов – воплощение всех добродетелей, исторически скопившихся в человеке, и можно запросто третировать все прошедшее как несущественное. С точки зрения добродетелей и их постепенного прогрессивного  накопления.

Глава 2

И было искушение сильнее завета.

И не умер человек, и с женой не умер.

И познали жизнь. И окрылись у них глаза.

И прогневался Бог, и указал на жену свою человек.

А жена сказала – искушение было сильнее завета, что Ты дал нам.

Зачем создал Ты искушение, которое сильнее завета Твоего?

И сказал господь – будь проклят тот, кто поддался искушению.

Проклят перед всеми скотами и пред всеми зверями полевыми,

и пусть господствует над вами завет, и скорби и печали будут ваш удел.

Терние и волчцы даст тебе земля, и питайся полевою травой,

 прах ты есть и в прах возвратишься.

Козел.

И отвел Господь тысячи глаз своих всевидящих, и вздохнул,

 и отделилась Луна от Земли,

и стал мир подлунным и подсолнечным.

– Заходи, дорогой! Вах, какой стал, возмужал, красавец! Как твой отец, братья и сестры, как их дети и внуки, как я давно их не видел!

– Брат, да продлятся дни твои и твоих близких! Ага, я всю жизнь буду помнить твои благодеяния. Всевышний видит, кем бы я был без тебя, и кем я стал с тобой. Да умножатся силы мои, отданные тебе и твоему благородному роду. Скажи, что я могу сделать для тебя, и ждать тебе не придется. Прими меня не как раба, а как воина, идущего за тебя. Вот отец передал тебе, прими.

– Садись. Поставь ящик в угол, потом посмотрю, что прислал мне твой отец. Пей айран, свежий. И слушай, что я тебе скажу.

Ты храбрый и сильный мужчина, я знаю. Но мне сейчас нужен не воин, а скорее дипломат.  Хитрый, ловкий и осторожный. И верный делу, и преданный мне, знаю, знаю, молчи.

Мы воюем уже десять с лишним лет. Да мы всегда воевали, у нас мальчики родятся с кинжалом в руках. Война – наш образ жизни от века, даже когда нет врагов, мы воюем сами с собой. Но времена меняются. Сколько можно? Преуспевают сейчас не воины, а купцы и политиканы. Власть уже не держится шашкой, она покупается монетой. Нам надо это понять. Нам надо сменить оружие, если мы хотим победить. Пока я говорю это тебе не для огласки, таких, как ты, у нас раз-два и обчелся. Мы должны менять стратегию. Вот о чем я с тобой хочу говорить, если ты готов.

В полутемной комнате просторного дома, каменного снаружи, как древний бастион, и коврово-шелкового изнутри, как гарем, пахло горьким миндалем, сладким инжиром, сандалом и почему=то козьим молоком. Толстые домотканые ковры глотали все бытовые шорохи, в уютной тишине зашторенных комнат разговаривать можно было даже шепотом – ничего постороннего, ни звука лишнего, все под властью и присмотром хозяина, пылинка не осмелится сесть на полированный стол, на инкрустированные нарды, на коллекцию сабель, шашек, кинжалов и ружей. Молодой человек, почтительно, вполпопы, напряженно и неудобно сидящий в низком кресле, опустил голову и пытался скрыть свое смятение и разочарование. Он был готов к галопу и рубке, к стрельбе и рукопашке, к кинжалу и крови. А ему… Что скажет отец, старшие братья? Но он дал слово подчиниться воле хозяина, – ведь ему открыто многое, о чем ни отец, ни братья, да вообще у них в ауле никто ничего не знает.

– Если даже каждый наш воин убьет десять врагов, ну, в смысле потери будут один к десяти, то у нас все равно не хватит людей – они возьмут нас измором, в аулах останутся только женщины и старики. Война, которую мы ведем с империей, ничего дать не может, разве что загонит нас навсегда в нелегалы. Долго так продолжаться не может, люди устали от отсутствия реальной перспективы. И потом – ты уже взрослый человек, ты поймешь – нельзя вечно жить на подачки далеких друзей, они тоже имеют свой интерес. Живут все в шоколаде-шмоколаде и смахивают нам крошки со стола. Но мы не шакалы подбирать чужую добычу.

Эмир поднялся на ноги, – где его былая легкость, где стремительность и кошачья грация, отяжелел, силы в нем еще на пятерых, а вот движенья уже не те, – и подошел к молодому человеку. Тот встал, едва доставая ему до плеча. Эмир положил тяжелую ладонь ему на плечо, чуть улыбнувшись сказал:

– Теперь мы будем сражаться иначе.

Он прошелся по комнате, окинул привычным ласковым взглядом оружие на стенах.

– Наш мудрый паша, да продлит Создатель его дни, превосходит всех смертных умом и опытом, но даже ему не открыты тайны Будущего. Он многое поведал мне, пока мы были с ним в святых местах. Но многое не открыл. Он как шахматист, двигает фигуры на доске жизни, и каждая ходит так, как умеет. Мы маленькие люди, но мы должны сделать все, что нам поручено, и сделать честно. Но и самый умелый игрок может проиграть, на все воля Бога. Мы не должны роптать, ведь фигурки на доске не обсуждают решений шахматиста. Садись, дорогой, сыграем партию.

Они уселись перед низким столом с литыми чугунными ножками, с шикарной инкрустацией из черного дерева, слоновой кости и серебра.   Эмир уступил молодому человеку белые фигуры, и они молча углубились в интриги, чреватые не просто самим существованием фигурок на доске, где ни сила, ни власть, ни хитрость, ни стратегический замысел – ничто не гарантирует победы, кроме самой борьбы. Постепенно их охватил азарт сражения, и каждое решение стало для игроков в тысячи раз важнее, чем соображения исхода партии – подумаешь, два взрослых человека в течение двух – трех часов передвигают резные фигурки по шашечкам боевого плацдарма. То есть ответственейшие решения принимались в самой что ни есть безответственной ситуации.  Но в то же время оба знали, что есть что-то поважнее, чем соперничество, и что это что-то не должно быть подвергнуто угрозе.

Молодой человек из почтения не посмел поддаваться, и играл осторожно, осмотрительно, но не дерзко. Он отклонил жертву слона в дебюте, заперся в глухой защите в миттельшпиле и маневрировал, отдавая инициативу и надеясь, что эмир воспользуется позиционным перевесом. Выиграть он не смел, но не хотел показать и слабости.

Сквозь плотные портьеры пробился яркий закатный луч солнца, во дворе замычала корова, весь день щипавшая где-то неподалеку сухую травку. Эмир словно очнувшись, внимательно посмотрел на своего противника и предложил ничью:

– Мне нравится, как ты строишь партию, сынок, ты не сделал ни одной ошибки, и не взял на себя ответственности, не пошел в атаку. Молодец, ты меня правильно понял. Я же знаю, что мы можешь играть и иначе, мне говорили, какой ты отчаянный смельчак. Вот смотри, самая сильная фигура – ферзь, верно? А вся власть у короля. Хотя сам он не боец. Индусы неспроста разделили силу и власть. Подумай об этом. Иди, отдыхай, помойся, помолись, вечером поужинаем с моей семьей, а о делах подробно поговорим завтра. Я тобой доволен.

Закат привычно мешал в небе лимонные, малиновые и бирюзовые краски, не обращая внимания на принятые у людей каноны красоты. Посвежело, длинные тени от чинар и домов стали кусками черной ночи, и во дворе сошлись, как обычно, свет и тьма, день и ночь, солнце и луна. Молодой гость (имя которого я раскрывать не стану, чтобы предупредить ваше, милые читатели, неистребимое желание локализовать нашу историю в географическом, культурном и этническом пространствах. Вот это напрасно. Весь смысл нашей истории как раз в том, что она нигде конкретно не происходит – и наоборот, происходит везде. Но, конечно, не всегда.), утомленный дорогой, обильной едой, неожиданными переживаниями вошел в отведенную ему комнату. Зажег свет. Девушка, которую ему прислали на ночь, была уже в постели. Молодое еще тело, но уже пепельно-серебряные стриженые волосы. Как-то слишком угодливо, поспешно, ни разу не взглянув на него, она занялась своим делом, а потом робко попросила его остаться с ним до утра в комнате. Он ничего не понимал, на ее теле не было ни синяков, ни следов иглы, только слишком тонкая серая кожа и полное отсутствие выражения в глазах. Он даже ударил ее – так, несильно, посмотреть, как реагирует. Она почти не заметила удара, не почувствовала боли. Только посмотрела, будет ли еще бить. Расспрашивать, да и вообще разговаривать с ними не принято, да и о чем с ними говорить? – но, засыпая, он так и не мог представить себе, чем это ее так сломали.

«Все-таки прав господин, силой мил не будешь. Вот так никогда и не полюбит никто по-настоящему, все будут наложницы – свои или чужие, какая разница?»

Приснился ему сон, тяжелый, душный и вязкий. Он идет по сумеречной улице с высоченными домами, ни света, ни двери, ни окна, и постепенно улица заполняется исполинскими фигурами, плотной стеной идущими прямо на него, оттесняя его, толкая и прижимая к грязно-серой стенке, шершавой и липкой. Он пытается идти, но навстречу все течет, уплотняясь и подрастая, толпа, которая уже одно большое тело, одна масса без промежутков между фигурами. Он почти падает, но не имеет права упасть, его затопчут, он не пройдет по своему важному делу… и в какой-то момент из плотной вязи толпы его за руку кто-то хватает, разворачивает и увлекает с собой, туда, куда течет общее вещество толпы. Он и пикнуть не успел, как понял, что превратился в часть, да нет, в атом этого вещества, и тоже вырос, и набрался сил, и набирает ход… а навстречу ему мелькают такие же как он сам только что – маленькие слабенькие фигурки, и у всех – грязные марлевые повязки на глазах. И последний волевой акт, который принадлежал еще ему, последнее, на что ушел последний вздох его Я, – он ухватил за рукав такую фигурку и втянул ее в месиво толпы.

Приснится же такая чушь, не правда ли?

Наутро… Собственно говоря, с этого самого утра и начинается непосредственное действие нашего повествования – до сих пор это была присказка. Присказка, как вы прекрасно понимаете, самая важная часть произведения, но и самая скучная. Никто никого никак и ничем, да и вроде незачем. Увертюра. Никто не поет, слов нет, никто не танцует, балерин тоже нет, сиди и готовься под поппури из будущей пьесы к самому главному – катарсису, который всегда под угрозой настроения, профессионализма, самочувствия и черт знает еще чего – дирижера, первой скрипки, последней скрипки и всех, кто между ними.

Так вот, поутру встретились молодой и старый человеки в той же комнате, утром посвежевшей, посветлевшей и набравшейся чудных фруктово-женственных запахов, – и впрямь, как в гареме, подумалось молодому, и опять как в спальне, подумалось старому. Они долго молились, пытаясь прочесть в себе тайные знаки высшего знания, но Господь справок не дает, сами знаете. Они больше не провоцировали шахматами взаимных разведочных зондажей, и хотя многое им было неясно из того, что им надо говорить, думать и делать, вместе они попытались ограничить пределы и того, и другого, и третьего. Труднее, конечно, было старому, он должен был делать вид, что ему-то уж если и не все, то очень-очень многое открыто…

Но и молодому, обратившему весь свой природный такт, свою учтивость и гибкость ума, на помощь господину, практически проговаривая вслух то, что вертелось на языке эмира, но почему-то медлило с него стекать, ему, почти разгадавшему тайну этой не только словесной игры, – ему тоже пришлось нелегко, хотя его положение было проще. Во-первых, не он дает приказ, не несет за него ответственность, не он рассчитывает последствия решений – а ведь безоглядный героизм и есть нежелание считаться с последствиями. Возраст и образование тоже облегчают коммуникацию. А молодой человек был подготовлен отнюдь не только к сверканию глазами и кинжалами. У него были очень даже недурные учителя и по естественным, и по гуманитарным наукам. Если отступить лет эдак на десять – двенадцать назад, – а мы ведь так и знали, что точно тормознуть во времени нам не удастся, – в империи стали происходить непонятные, немотивированные и жестокие убийства видных ученых. Были зарезаны в своих подъездах, квартирах, кабинетах физики, историки, психологи – никто тогда так и не понял, кому они помешали. Но зато после этой непонятной серии убийств в нашем маленьком, но гордом крае появились безымянные, но очень сведущие люди, буквально за гроши, а то и вовсе бескорыстно,  работавшие на ниве просвещения в далеких сельских школах. Честь им и хвала.

– Ты поедешь в столицу, мальчик, под чужим именем, с чужой легендой, мы снабдим тебя всем необходимым, поживешь, присмотришься, на работу устроишься, но так, чтобы хватало свободного времени. Но помни, ты едешь за оружием. Самым верным, самым сильным и самым нам сейчас нужным. Ты должен добыть – почти как в сказке, мой дорогой, то, не знаю что. Точнее – мы должны получить надежный и практичный план действий. Это оружие интеллектуальное, оно само не убивает и не стреляет, но оно сильнее других, особенно сейчас.

– Но как я …

– Не торопись, все что надо и все что смогу, я тебе скажу. Ты будешь искать нужного человека. Наши люди тебе помогут во всем, кроме одного – ты должен будешь сам решить, тот ли это человек. Ты должен суметь это сделать, и от этого все зависит – успех, провал, грудь в крестах и так далее. Твоя задача – смотреть, думать, сравнивать и выбирать. Связь с нами – только через верных друзей, никаких интернетов – шмартернетов. Сынок, я ведь тоже только фигура на доске, может и не пешка, но и не ферзь. Мы с тобой должны ходить по правилам, и тогда у нас будут шансы.

Молодой человек, и так нервничающий от неопределенности, вообще почувствовал себя подвешенным за уши.

– Теперь – кого ты должен привезти. Людей, которые нам нужны – около полусотни, по их знаниям. Вот тебе первое ограничение – знания и способность их применить. Среди них половина сразу или сдаст, или откажется – ты должен это почувствовать, выбрать из них с десяток, которые по тем или иным причинам согласятся работать с нами. И вот здесь – уже тонкости, которые только ты сможешь раскусить. Если это просто продажная тварь, за деньги, за сладкую жизнь готов продать и чужих, и своих, – где уверенность, что он не продаст тебя за лишний пятак? С ними опасно, хотя на крайний случай можно.

Если это перекрестившийся герой, или мстит за что-то, или ненавидит  Империю, или еще какие страсти в нем горят – страсть слепа, мой мальчик. Ты должен суметь отличить страсть от разума. Это красивые, но неверные люди.

Есть шайтаны, продавшие душу дьяволу, им нагадить своим, сделать гадость – большая радость. Такие могут помочь, но могут и обмануть, и утащить за собой в болото. Такие могут быть полезны, но с ними могут быть очень большие неприятности.

Самое лучшее – это найти эстета, которому просто нравится красиво решать сложные задачки. Шахматисты. Могут не выиграть ни шиша, но стараться выиграть будет изо всех сил. Среди академической публики таких полно – им и невдомек, что бомбы взрываются, да еще в людных местах, – они просто изобретатели. Мальчишки по характеру, но спецы классные. Вот на таких надо обратить внимание, и такого человека, или двух – трех, ты и должен найти. Вождь потом сам решит, вместе или порознь они будут работать – нам с тобой это уже не важно. А ты, если справишься, сможешь просить у него все, что захочешь – и себе, и своей семье, и своему роду.

И уже к вечеру, провожая юношу в далекий и туманный путь, старик тихим голосом приоткрыл ему подоплеку задания:

– Мы ведем борьбу не с народом, а с империей. Это разные вещи. Простому народу ведь тоже не сладко, он тоже страдает. Власть должна служить людям, должна о них заботиться. А у них власть принадлежит самой власти. Если мы победим, то покончим с такими порядками. Подумай об этом, сынок, и да хранит тебя всевышний.

Глава 3

Только Ной пришелся ему, и пожалел его.

И сказал Бог Ною: готовь ковчег, скоро потоп.

И затопил Землю с городами и деревнями, с полями и рощами,

 и со всеми людьми и с женами и дочерьми их.

Водой затопил горы и долы, леса и земли.

Только Ноя с сыновьями, не знавшими греха, и каждой твари по паре зверей и гадов,

и птиц небесных, и насекомых, и семян плодов и злаков спас Он в ковчеге.

И лишилась жизни всякая плоть – и птицы, и скоты, и звери, и все гады и все люди –

всех утопил Господь.

И не было больше женщин на свете, ибо утонули все.

Откуда они потом взялись,  Он и сам не знал.

И через полгода вспомнил Господь о Ное,

 и навел ветер, и спали воды.

И схлынули воды, и сказал Ной – Хорошо!

И воздал хвалу Господу, и принес ему щедрые дары.

Сыновей своих принес Господу

 и сказал – возьми их себе, и пал ниц,

 и взял Господь сыновей.

И предал всесожжению от зверей, скотов и гадов,

 и обонял Господь приятное благоухание, и оставил жить.

Сюрпризы столицы

Садясь в поезд, карабкаясь по трапу самолета или корабля, да чего там – даже переступая порог дома, или комнаты – мы с вами, милые читатели, пересекаем границы. Они не всегда обставлены таможенниками, неприступнее и важнее которых могут быть только седобородые швейцары в гостиничных ливреях, не всегда отмечены погранзонами, заставами и полосами, не всегда обозначены полноводной рекой, полосатым столбиком или великой китайской стеной. Но чем больше границ мы пересекаем, тем более полосатой снаружи и внутри становится наша жизнь. Сами эти полосы незаметны, неочевидны и необременительны. Скорее, они благотворны. Можно даже сказать, лекарственны, особенно от некоторых состояний духа и души, которые можно было бы отнести к разряду жизненной неискушенности. Вопрос весь в том, насколько глубокими бороздами ложатся эти полосы на наши души, в наши мозги и как они сказываются на поведении. Есть ведь породы людей, которые легко смывают с себя любой рисунок, если он нанесен неправедной рукой.

Не без внутреннего трепета и непонятного, глубоко спрятанного от самого себя почтения, пересек границу наш молодой человек, приобретя вместе с географическим передвижением новые социальные качества, из которых упомянем пока только новое имя. Теперь мы, как и все прочие, и в полном соответствии с его новыми документами, будем называть его Аликом. Конечно, он внутренне готовился к своей новой жизни, дал себе слово быть достойным и своего рода, и своей миссии. Он знал, что многое будет непривычно, но его предупреждали, что это многое мало что значит. Он – гордый горец, у него свой закон и своя голова на плечах. И в то же время, он особый горец, и дело у него особое.  Как нож в масло, он должен войти в их общество, как ищейка, должен найти нужное, как лиса должен выкрасть и утащить в свой улем жареного рябчика современной науки. И при этом не оступиться, не дать себя даже заподозрить – расправляются ведь не с виновными, а с подозрительными. Он помнил, что самое последнее дело – верить стереотипам, знал, что надо внимательно ловить мелочи, обращать внимание на несказанное, на незаметное, быть сдержанным самому и не провоцировать к вспыльчивости других. Все это ему тыщи раз объясняли мудрые безымянные сельские учителя. Но, тем не менее, по ту сторону границы ему были преподнесены немалые сюрпризы.

Столица империи встретила… – а вы, милые читатели, разве не знаете, как встречают  пришельцев столицы империй? Да никак. Абсолютно равнодушно, как будто ничего и не произошло, как будто не произошло встречи – а мы с вами знаем, что встреча эта чревата роковым столкновением – двух равновеликих космосов: человека и города. Моросил неприлично будничный дождичек; вместо того, чтобы приветствовать или хотя бы обратить внимание на нового человека, все горожане спрятали головы – вместе со взглядами – куда-то под капюшоны и зонтики, и превратились в каких-то водонепроницаемых монстров, так что и разглядеть их было невозможно. Алика поджидал человек неопределенного возраста, в котором мужчина уже заснул, но еще не угас, и бесцветным голосом пригласил в машину. Усадил на заднее сидение, чтобы избежать разговора. Молча миновали они мокрый серенький пригород, молча проехали по уныло освещенным окраинам, и также молча протолкались в пробках по центру. Улицы сияли рекламами, манили то королевскими игорными залами, то элитными унитазами, то престижными апартаментами с райскими услугами, но на шепелявой рекламе – какая-нибудь буква обязательно не зажигалась, – на всей чудной позолоте был явный налет равнодушия, усталости и неверия в свое волшебство. Алику показалось это странно, он даже обиделся за рекламу – она изо всех сил лезет в уши, глаза и карманы, а ей говорят привычно: «Уйди, постылая, надоела».

Дом, в котором предстояло жить Алику, был в самом центре столицы, в тихом кривом переулочке, забредшем сюда из позапрошлых времен. Во дворике по-хозяйски расположились старые, толстые и безнадежно больные тополя, махонькая детская площадочка была заставлена лакированными вездеходами, отовсюду на прохожего нагло пялились видеокамеры, но старый дом есть старый дом, что ни говори – дом был теплым, мягко пахнущим чем-то вкусненьким, веселый фасад приглашал в не менее симпатичный подъезд, ласково проводивший гостя к двери его будущего гнезда. На лестничной площадке цвел настоящий зимний сад, на стенах были картинки в рамочках и зеркала, а под лестницей трехколесный велосипедик дожидался своего лихого наездника. Старый обманщик, дом, как и положено ему по чину, окружал жильца покоем, комфортом и ощущением устойчивости и благополучия жизни.

Познали Адам и Ева друг друга.

И первый человек, Каин, был дан Господом женщине,

 и сказала она – вот, приобрела я человека от господа.

И брата его она родила Авеля.

И обрел Каин бессмертье через убийство брата своего Авеля,

и стал Каин Богу подобен в бессмертии своем.

И грех лежал на них.

На следующее утро – чуть свет – наш Одиссей был уже на улице. Надо было проверить сотни полторы явных и неявных гипотез, – что такое столица, с чем ее едят, и что в результате получается. Понаблюдать и за собой – что новенького привнесла столичная среда в походку, постановку головы, фокусировку взгляда и вообще в самоощущение юного пилигрима.

Разведка затянулась на несколько недель. На прямые вопросы Алик ответов не получал, на косвенные вопросы ответы сыпались как из ведра, а самые важные впечатления вообще пришли неожиданно и неизвестно откуда.

И открывались ему – постепенно – два панорамных ракурса – один с высоты птичьего полета, другой – с высоты козырька кепки. Так приблизительно организовано общество – пехота забрызгана кровью, мозгами и грязью, летчик видит лишь, как лопаются коробочки домов, а гладко выбритые генералы играют в штабные карты. Так и в столице – голодные, пожилые и нездоровые люди считают медяки в кармане, мелкое чиновничество успешно плюет на свой контингент и, ухмыляясь, тянет все, что доступно, а политики оперируют суммами  и проектами, не укладывающимися в воображении. Так надо, такова логика жизни – твердят газеты. Никуда не денешься, иного не дано – твердят книги.

Правда – это то, что называют правдой в газетах.

А истина – то, что называют истиной в книгах.

Прежде всего  – титульная нация. Слово-то какое, почти дворянский чин, что-то эпическое. А нации этой титульной оказывается, плевать с высокой колокольни на свою титульность, на свое почти дворянство, она о своем национальном гегемонизме, историческом достоинстве, и даже о своем внешнем и внутреннем виде, просто слышать не хочет. Попивает пивко с водочкой, небритая, нечесаная и озлобленная на весь белый свет мечется в поисках скудных крох, которые считает богатством, ворчит на здоровых, богатых и сильных, и не прочь побатрачить за харчи, крышу и иллюзию волюшки-воли, что утонула в стакане и никак оттуда не выныривает. Видно, плавать не обучена. Титульная нация вообще, оказывается, существует только в замкнутых пространствах – в лексиконе политиканов, в сознании иммигрантов и в лозунгах молодых и не очень националистов. Правда в последнее время, говорили Алику, заворчала и она на всех «иных» – иноверцев, инородцев, иностранцев и иноземцев. Но ворчание это казалось Алику ненастоящим, каким-то ритуальным, потому что ничего, кроме брюзжания, он, как ни старался, заметить за ней не смог.

Только позже выяснилось, что титульная нация все-таки существует, и это ничто иное, как сдобные дамы, в облаках умопомрачительных запахов, и нездоровые прокуренные и испитые мужчины, утратившие интерес ко всему, кроме своей титульности; и расплодился этот народец в конторах, дирекциях и департаментах, и составляет, разумеется, самое главное, самое важное звено всей общественной цепи, простите за такое мрачное сравнение. Но господи, думалось Алику, если в этих людях квинтэссенция добродетелей нации, ее гордость и соль, тогда и впрямь их не жалко, они даже не скрывают своей низости, своего никчемья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.