Николай Бажов-Абрамов
Что имеем, не храним, потерявши – плачем

Что имеем не храним, потерявши – плачем.                                                  Посвящаю Л.В.

Новая жена Владимира Куренкова, в то утро, необычно рано открыла глаза. Обычно она, когда просыпалась толчком по заводному будильнику, всегда после выкрадывала минуты две, три, прислушиваясь в тишину утра в спальне.

Сейчас она еще в полу сонная – только что открыла глаза. Затем, шумно вытягиваясь руками вверх, вытерла с краев губ, слюны ладонями; да и по времени, по свету дня, брезжил только бледно – серый цвет неба, за занавесочным балконным окном, да и будильник, на тумбе, рядом с кроватью, заведенный ею же перед сном, на шесть утра, все еще молчал. Затем она, вывернувшись на мягкий живот, осторожно повернула голову в сторону мужу, спящего с нею рядом, калачиком. «Спит. Ничего ему не беспокоит», – говорит она ему, мысленно, c не прикрытой даже злобой. Хочется ей беспардонно растолкать его – разбудить.

Ей еще вчера было выпытать у мужа, куда он дел свою дочь, Снежану. Но, вот, не задача, еще не совсем привыкла, что она теперь у него, законная уже жена. Всего лишь два месяца минуло, как она ему стала, конечно же, стараниями его тестя – буржуя сегодняшнего, законной его уже женою. Потому, конечно же, забоялась растолкать его, после своего пробуждения, догадываясь по её понятием, муж её, за пропажу его дочери, по головке ей, конечно же, тоже не погладит. Хватило только у нее, в беспокойстве, на цыпочках осторожненько добежать по холодному полу до ванны, закрыться там на крючок, позвонить вновь няне, как и вчера она проделала, перед сном, – тогда это было под поздний вечер,– уточняя по точнее, подробно, что же на самом деле произошло с её падчерицей Снежаной, в тот зло полученный день? И почему она их с няней, вчера еще, под вечер, не встретила во дворе, как обычно: возле своего подъезда? Видимо, она и на этот раз, в горячке, да и все еще спросонья, в разговоре с няней, так ничего и не поняла. Ошпаренная, а та, видимо, снова в своей грубой манере, как и вчера, прокричала ей в сотовый телефон: «Ты вообще – то, в своем уме, Лариска? Зачем мне тебе – то врать?» После, вытолкнув себя из ванны, и вся такая в испаринах уже, начала беспричинно носиться из комнаты на кухню, еще не стоптанных ею тапочках. Злобно при этом еще, сверкала с мокрыми выплаканными глазами на разбуженного ею уже мужа, теперь сидящего все еще в трусах безучастно, от её, будто проблем, за столом, у работающего телевизора, на кухне. И еще, как бы пробегая, будто бы случайно, нарочно дергано задевала его: то плечом, а то и ногою. А то и, выходя из себя, нервно, по ходу беготни, отбрасывая дрожащею рукою, лезущие ей на глаза волосы, сверкала с мокрыми уже глазами, одновременно выкрикивая на ходу: «Зад, еще не отсидел?! Сидит он мне тут … позорит жену».

А день, а и правда, просыпался обычный, как все, наверное, и другие дни в этой семье. Исключение, если только: он постепенно приучил её, особенно по субботним и воскресным дням, они, в эти в так называемые выходные дни, если им не надо было ехать в загородный дом бабушки и дедушки, тогда они всей семьей, после завтрака, выбирались на улицу, вроде как проветрить себя, в пределах своего пятиэтажного панельного дома.

Он, конечно, если погода еще позволяла: не было ветра, дождя, тащил на улицу и дочку – Снежану. А жена его нынешняя, после Москвы, да и после, наконец, развода со своим прежним либералом буржуем мужем, еще не совсем, видимо, осознавала – не пришла, видимо, еще в себя, что она теперь, действительно, законная уже жена его, а не его полюбовница в прошлом.

Поэтому, изредка тогда, в эти их выходные дни, наблюдая вкрадчиво со стороны за своею новою женою, в этих вокруг дома прогулках, он, а и правда, поражался искренно даже, с её сегодняшними выходками. «Вроде она, вроде, и не она», – тогда говорил он себе, вздыхая. Затем, с грустью, покачиванием головы, всегда констатировал. «Да – а, время, видимо, и Москва, выходит, меняет людей».

То, что он был еще, чуть младше своей нынешней жены, это не так и зрительно бросался в глазах, для соседей и посторонних. А вот глаза… а и правда… Смотрели они на этот мир теперь: не так другие, а с потерянной болью, что ли.

К этому перемену, у него и объяснения, вроде, были. До этой нынешней жены, он тогда еще жил со своей первой женою, которая у него была доцентом в местном университете.

Так уж, видимо, сложилась её судьба. Попытка родить ребенка, к несчастью, родился он у неё мертвым. «Задохнулся при рождение, – говорили ей потом сочувствием, отведя от неё в сторону глаза. После, конечно, от такого потрясения, ей бы остановиться, окрепнуть здоровьем процедурами. Да и деньги ведь тогда у них были. Что уж людей было смешить. Но кого она слушала тогда? Ведь она тогда была, как одержимая. Поэтому, вскоре, во второй попытке, родила она все же здорового ребенка, но через только кесарева сечения – боясь повтора, как и с первым у неё.

Радости, по этому поводу, конечно, было у нее «полных штанов». А он, от этих неурядиц, от переживаний, даже побелел чуть висками. Видимо, слишком уж много было поставлено на этот раз – её жизнь.

Когда она родила этого ребенка, врачи ему и тогда сразу сказали, что она недолго проживет. Почему ему так сказали? Этого ответа он, так до сих пор не дождался, хотя и знал и без них, видел, догадывался – давление её мучило, как не погода на улице.

***

Но не смотря на прогнозы врачей, лечащих её, она все же была счастлива, за тот отпущенной, Господом, что ли, богом, период, со своей кровиночкой дочуркой. Её временами качало – этого ведь все видели, кто общался, находился поблизости, с нею рядом. А она, в это время, сжав зубы, не обращая на запреты врачей, родителей, особенно, носилась теперь с нею: то в поликлинику, то на улице, или вокруг своего дома. Гуляя вместе с нею, по своему двору, а то и временами в загородном доме буржуя тестя, он видел, да и другие видели, как трудно ей иные дни бороться со своей слабостью.

О своей слабости, что удивляло его, да и других, она никогда не заговаривала. И даже запрещала всех, об этом ей лишний раз напоминать. А если он, все же иногда, переживая за неё, деликатно так, осторожно, бывало, спрашивал: «Как ты, милая, чувствуешь себя сейчас?» После, болезненно улыбаясь ему, счастливо бросала, измученными бессонными глазами на спящую в коляске дочь. Затем кивала стеснительной улыбкой, ей только понятным умыслом. «Да, ничего. Все у меня хорошо. Ты не беспокойся, милый».

. Нет, она лечилась. Хотела ведь жить, как всякий смертный. И он это видел, как она старалась быть здоровой, нужной для мужа и дочери, женою и мамой.

Но как бы он и не старался вылечить, слабеющую с каждым днем жену, со временем болезнь её стала сильно утомлять.

Вскоре, как и предрекли ему врачи – она слегла. А однажды, ночью, под утро уже, во сне, она тихо и скончалась.

Он обнаружил её, уже застывшую, холодную, под самое утро. Вначале он даже не мог понять, что это вообще с нею? Дочь спала, посапывала во сне, разбросав по сторонам руки, а её бездыханное и уже остывшее за ночь тело, как – то не свойственно, продавлено лежала на кровати, лицом к потолку, с открытыми глазами.

Первая его реакция… Грубовато, конечно. Но как можно было контролировать себя при такой ситуации. Да и стучал ли он в дверь соседки, тети Раи, или она уже стояла у её двери, поджидая его с ребенком. Он этого, после, так и не смог в голове восстановить последовательно.

После похороны жены ему, действительно, а и правда, было плохо. Хотя в материальном плане, что уж там было стесняться ему, он был, а и правда, обеспеченным человеком.

Когда в стране начались эти беспорядки, с приходом к власти этого Ельцина Бориса Николаевича, и распадом СССР, люди уволенные, по сокращению из заводов и фабрик, не знали даже с растерянности, как и выжить им в такой суматохе. Ведь буквально, все рушилось тогда. А некоторые, от этой, невыносимо созданной условием жизни, кто – то оказавшись в безвыходном положении – что уж теперь от правды стесняться, – правда ведь, для глубинного народа нужна – а не для этих, втихаря захвативших власть в стране, каким – то способом, выблядков – тихо мучительно умирали. Кто – то и вешался. Да, да, напоследок выкрикивая проклятие тому, кто создал этот хаос. Но, а в большинстве, жить – то надо было, раз родились на этой пока, грешной земле. На свои крохи, последние секунды до обесценивания, снятые со сберкнижек деньги (не все, конечно, успели снять оттуда свои деньги), бросились колесить по стране, и по ближайшему зарубежью, добывая для себя и для семьи, хоть какое – то пропитание. Да и, что уж тут стесняться – прикрыть еще срам, на свое голое тело.

В то проклятое время, кто чем только не занимался в стране, чтобы только выжить, не потерять последние портки. Да, портки. Многие, со временем потом, с этой анархией, (а по-иному и не скажешь) – погорели начисто, обесцененными рублями, старателями, которая была умирающая в агонии, еще та прежняя в стране власть. Жена его, интеллигентка в третьем поколении, была занята тогда в университете – преподавала какое – то время студентам, русскую и зарубежную литературу.

Она, а и правда, не смотря на свою молодость, была умнейшим человеком. Особенно, если выделить, она хорошо знала, зарубежную литературу. Могла, по памяти, страничками, не глядя, читать авторов этих книг. Но после рождения девочки, ей пришлось оставить эту работу. Но, не смотря на эти трудности тогда в сообществе, они, а и правда, неплохо еще жили. Квартира у них была, и даже две. Деньги, не миллионы, как у некоторых сегодня, у хитроватых системных чиновников. Но на жизнь, вроде даже хватало. Он и из этих денег, после похороны своей жены, – неудобно же ему было брать деньги у бизнесмена «буржуя» тестя, – оставляя свою полу сиротскую дочь, на попечение бабушки и дедушки и нанятой специально для его дочери, няни, стал ездить, как и граждане этой страны, по мере возможности, тогда еще, дружественную страну, Польшу. Да, да, в Польшу. Что тут удивляться? Тогда, в то время, в начале развала общей страны, Польша, «зубы» открыто еще не показывала России. Стеснялся он тогда. А возил он, туда: утюги, самовары, всякую утварь. В Польше, в то время они были, а и правда, видимо в дефиците. А оттуда он, обратно, кроме этих американских долларов, привозил видео магнитофоны, зарубежного производства. Больше, конечно, они были производства из Южной Азии, а здесь они, в стране, что уж скрывать, были потребными в то время.

В то время, кто еще помнил, или помнят, не забыл еще, всякое видео, на родине «беспорядка», были дефицитными товарами. Как кусок, знаете, черствого хлеба. В то время, а и правда, страну, откровенно и нагло, в полном смысле этого слова, грабили кому не лень. Пусть, как они сейчас оправдываясь, говорят, выходя на экраны телевизоров – «честно» приватизировали – новые эти зарождающие буржуа, а в прошлом, коммунисты и комсомольцы, теперь уже ускоренно перелицованные: либералы – западники. Они, если совсем уж откровенно, ни себе, казалось, и не людям, не приносили тогда пользу. Правда, правда. Только получали удовольствие, от этого неслыханного грабежа, с этой не честной приватизацией. Делили, пилили, покупали на карманных корпоративных залоговых аукционах, за бесценок почти, целые отрасли. А самого глубинного народа, в то время, видимо, забыли они о них, которого эти, «новые буржуа – либералы», – так их, наверное, называть будем теперь, – в шутку, или все же, у них это было всерьез, или сума сошли они тогда, от вседозволенности…или сам, самопровозглашенный «царь», так называемый – Борис Николаевич Ельцин тогда, честное слово, такой мямлей был (мягко сказано) – не совсем понимал, как руководить с этой большой страной. Ведь выяснилось же, только недавно, для широкой публики, что он был, из прошлой кулацкой семьи. Поэтому, наверное, кто это знал, скрывали от глубинного еще советского народа, этого сведения, или он сам скрывал свое происхождение, от своих коллег, окружающих его. Да, что там стеснятся теперь в выражениях. Правда, же. Их даже рогатый черт, если он и существовал бы на этом свете, где – то, не понимал этого явления. Называли глубинный народ – электоратом. А в короткое время, во время выборов, вспоминали о них, что они, где – то есть, оказывается. Наверное, для запада тогда старались, чтобы понравится им…

***

Что уж там рассуждать. Трудно тогда было всем. Хотя его газета, где он числился уже в штате, перешла, вроде, и в частные руки. Главный редактор его, – говорили, – вовремя он сориентировался, или все же, по хитрее был в сравнениях от других, да и с деньгами был. Тогда, в то время, что было удивляться. Каких только газет тут в губернии не издавались. Каждая партия тогда, выпускала свою газету. И название этих газет, теперь по истечением времени, трудно их и вспомнит теперь. Поэтому он, давно бы ушел от своего «шефа», но времена тогда были: мама не горюй – неспокойные. Куда было уйти, когда и в другом месте, в издательствах, происходило то же самое.

Кооператив, которую он создал, или вернее, создали совместно со своим дружком компаньоном, прибыль, честно сказать – это уже не секрет для властей – приносила в то время еще мало. Да и аренда, что уж там, умалчивать и бояться окрика со стороны, первое время, съедала все, что было заработано. К тому же, и немалый 19 % налог за кредит, взятой, надо было платить. Компаньон его, старше чуть в годах, на котором держался закупочное «звено» – это знать, где еще пониже в ценах продажный скот, но это еще полдела, а чтобы её реализовать, надо было находить еще время (они же, еще были тогда студентами в то время), чтобы колесить по территории проживания, по близлежащим умирающим деревням. А там еще, найти было продажный скот, у этих, тоже не сладко живущих теперь бывших колхозников. Колхозы у них, тоже расформировали новые власти, а кормить продажный скот… Чем? Сена и фуража – это раньше, человек, работающий в колхозе, мог с унижением выпрашивая, выписать в правлении колхоза, или ночами, дрожа в страхе, как бы не увидел его кто – то, заготовлял этого сена у придорожных дорог, для домашней скотины. Это же правда. Иначе, как же содержать было в домашних условиях этого скота. Теперь этого колхоза нет, нет и коллективного хозяйства, нет и того народа – пахаря – крестьянина.

А паи, разрекламированные… Видимо, специально рекламировали эти буржуа – либералы, чтобы задурить окончательно этих бывших колхозников – кинули (а и правда) им как кость – недоступными оказались. Так как далеко находились эти паевые участки от их домов. Да и техники, что уж тут скрывать, как таковой уже не было, обрабатывать эти гектары. Да и когда раздавали им эти паи, разрекламированные, хорошие и близкие от дороги земли, честное слово, забирали себе «распределяющие – ельцинисты», для посева семечек. Семечки тогда, хорошо продавались на зарождающих рынках. А те, которые недоступные, с оврагами, и далеко еще от дома от дороги, бери – даром не хочу. Как было содержать лишнюю головку скота для продажи деревенскому люду, когда теперь средств никаких у них не было. А колхозная техника, ясно, как божий день, разворована прежними руководителями, или сдано на металлом мужиками деревенскими.

Поэтому, с двумя руками, много ли наработаешь. А ориентироваться, на другое производство? Это что, снова брать кредит в банке? Да, это вначале соблазнительно. Бери – не отказывали, но под 19 % – только, пожалуйста. Но, а когда надо возвращать с процентами полученный кредит, даже сон временами пропадал у человека. В мыслях только было, где на аренду и на налог деньги собрать, чтобы эти «бандиты» – коллекторы, не подожгли их двери квартир, не увечили их детей.

В конце – концов, компаньон, видимо, однажды не выдержал этого груза. «Сбежал» в эту соблазнительную, «сладкую», денежную, сытую Москву. Конечно, он, как специалист теперь, после окончания университета, хотел в этой Москве найти достойную по себе работу.

       *

Но ведь, в то время ему, всего – то было двадцать три только. В случае чего, даже если и вынудят закругляться его с этим рынком, у него еще была в запасе работа в этой газете. Большие деньги там он, конечно, не получал. Да и писать серьезные статьи и очерки (сами понимать должны), в связи с этими переменами, стало теперь почти невозможными. Даже 29 статья из Конституции Р.Ф. не помогала. Казалось бы, зачем только тогда, эту статью в конституции впихнули? Да и цензура, эта пропагандистская, особенно местная, поглядывающая со страхом на эту Москву, казалось, будто вновь вернулись к тем сталинским годам – запрещать. После того, как эти же «вояки», – где же тут логика – господа – либералы – в начале вы разграбили страну, не честной приватизацией. Да и сам редактор теперь, опасливо поглядывает на этих, пришедших к власти, буржуа – либералов. Поэтому, просто числится там у себя в газете, он мог сколько угодно. «Шеф» его, а и правда, ценил, с тех самых студенческих пор, отчески всегда советовал, особо не высовываться – пока. Говорил, как бы надеясь, что впереди, возможно, еще наступят времена. Но, а пока он требовал от него только одного. Прислушаться пока, этих системных либеральных – чиновников, выполнять их требования, вынуждая «через силу» писать хвалебные «для них» репортажи, статьи. Все это он делал, но радости от своей работы, уже не чувствовал. Не было там правды, в этих писанинах.

К тому же еще, параллельно приходилось бороться, и с этими «смешными» людьми, именующими себя, попечителями детских душ. (А это уже было не смешно).

Впервые, когда он столкнулся с этими «госпожами», первые минуты понять не мог. Чем он так их «сильно» насолил? Что – то они ему бубнили, заглядывали ванную, на кухню, нюхали одежду малышки. Он не понимал, «этих одаренных умников». Тупо только вертел головой на каждую, и каждый раз мучительно думал – нервничал, конечно – а не пора ли их, едрёна вошь, обложить с тремя буквами русскими, чтобы они забыли дорогу к нему. Иначе терпеть больше их, уже было нельзя.

Хотя, мужиком он был со всех сторон интересным. Образованный, журналист, да и, какой бы не был – еще торгаш, на своем «мясном» павильоне.

Да он был, действительно, как мужчина еще ого: красивый, заметной уже проседью на висках. Виски, конечно, это его боль, с потерей, видимо, жены. Что поделаешь – давление её все время мучила. Да и, в свое время, он уже успел наломать немало дров еще, когда учился в университете. Да его – то никто, вроде, не торопит, не кричит следом: «Мужик! На тебя весь женский персонал смотрит, чтобы ты обратил на них своё внимание».

Но ведь, никто не кричит ему следом. А то, что няня по нему сохнет, он, если уж совсем честно, не очень больно об этом и задумывался. Да, не спорит он, бывали минуты, сам он этого сильно не обращал, если её не нарочно касался своими конечностями.

Помнится, ему, однажды. Ну, что такое – то было? Он не придал особо даже на этот эпизод, когда он ей, не нарочно же, задел локтем её выпирающую мягкую грудь. А она тогда, от этого прикосновения, прямо так и тихо вскрикнула. Если бы это было намеренно, он бы тогда, конечно же, остановился, попросил прощения за этот неловкость, а так он и не понял даже, что это все же было.

Поэтому, можно было согласиться с выведенными им выводами: не понять, наверное, мужику, женскую натуру никогда. Сегодня она с мужем восхищается, а завтра, встретила полюбовника, одновременно стала, восхищается обеими: и с полюбовником, и с олухом мужем.

Где тут та грань, где надо бы остановится? Он не раз, этого подвоха женщин, примечал из своей журналистской практики. Как, никак, в журналистике он был не новичком. Пять лет учился в Университете, а до этого, сколько грезился, чтобы получить в жизни эту специальность.

*

Впервые, когда он опубликовал статью в районной газете, у себя еще в деревне. – господи, сколько было у него «телячьей», в полном смысле этой радости. Конечно, он тогда еще многого не понимал.

Это уже потом, когда взрослее чуть стал, понял, кроме этих «желанных» грез опубликоваться, есть еще в жизни, суровая та реальность. Но к тому, он еще, понимал, слабо был тогда подготовлен.

Но ведь юноши, в его годы, что уж там повторятся, все они такие в начале: бестолковыми были, что ли. Главное, как они сегодня видят, в эту жизнь в стране, и как они еще говорят, уверяя себя: были бы только в кармане (бабки) – деньги. Да и к тому, и телевидение их с каждым днем пичкал всякими пошлостями. А эти еще пропагандисты лизоблюды, приближенные либералами к власти, из телевизора выпрыгивающие? Будто, как враги они сегодня, а и правда, народу российскому. Честное слово. Во – те крест.

А в то время, немного лет тому назад, до прихода еще к этой власти Ельцинской комар ильной команды, превалировал, кто еще помнил, знал, в юношах совсем другие качества – быть нужным людям. Пусть даже ты «игрушкой» был тогда, в руках у власти коммунистов. Но почему – то глубинный его народ доверял их тогда. Может, страх сдерживал их? Коммунисты ведь тоже не совсем идеальные были тогда. Поэтому, есть, вообще, к тому объяснение?

Может ему, возможно, чуть, а и правда, повезло в той жизни прошлой? Да и учителя, вроде, из старой закваски еще были. Да и отец его еще вместе жил. В колхозе он был парторгом, имел на него, как бы, «особый» вес что ли, в то время. Это потом он, год поступления его в Университет, сильно изменился. А мужик – то он был тогда, еще в силе.

Кто думает, что сорок пять лет, уже жизнь закончится? К тому, кто помог изменить его жизнь, была новая зарождающая в стране, эта дикая, так называемая, «демократия либералов». Должность парторга, теперь в деревне, не нужным уже стал, после того как этот Ельцин Борис Николаевич, из телевизора принародно издевательски подписал указ о роспуске компартии большой страны. Да и колхоз, просуществовавший до этого в деревне, в одночасье зачем – то вскоре исчез. Кто это объяснит – толково глубинному народу? Домысливать, конечно, можно. Видимо, там, в верхах, после захвата власти тогда, кому пришла по душе эта новая власть, посчитали, народ теперь, манной небесной будет питаться. Как по Библии. Намеренно это было сделано, или чей – то, все же, хитрый был указ «сверху», что даже народ российский этого, особо вначале не реагировал. Но люди после этого, особенно в деревнях, остались без работы, и даже, можно сказать, и без родины. Брошенными они стали тогда для всех. Поэтому, нет работы, нет и, по сути, и нормальной жизни. Вначале отец его, как все мужики в деревне, которые еще сохранились, еще не совсем спились, да в то время, перед упразднением колхозов по стране, и зарплату за место живых денег, кто еще не забыл, помнил, выдавали за место денег, талоны на водку и на порошки, для стирки белья. Конечно же, глядя на это безобразие, невольно тут (удивительно, кто же додумался до этого маразма?), хочешь, не хочешь, обязательно запьёшься. И он, его отец, тоже невольно пристрастился к этой заразе зелени. А куда её тогда было девать? Эти зарплат очные талоны на водку. Талоны эти после, ни продать было. А дальше уже, как по наклонной, незаметно связался он и с женщиной. Жена его уже не устраивала. В пьяном угаре, он видел теперь уже в образе своей жены, «подколотую только змею». Знаете, такую, шипящую. В конце – концов, жена его, – в деревне ведь, кто жил, родился там, знает, редко там кто разводится по своей воле. Довёл он, выходит, жену. Потому, однажды в слезах, выпроводила его из дома. Эта и, наверное, заставило его перебраться из деревни в город. А там, он же тогда подкованный уже был. Статьи у него уже выходили в районной газете. Эти работы ему, впрочем, наверное, и помогли пройти конкурс, на отделение журналистики в университете. Ему повезло тогда. А и правда. Зачислили его в университет, еще бюджетный. Еще бы года на два позже, если бы он поступил, все, было ему тогда» капец». Пришлось бы распрощаться навсегда с учебой. Денег у него не было, на этой платной учиться. К тому еще, папа его, ушел из семьи. А мама, чем она ему помогла бы? В деревне работы не было, после, как расформировали тут колхоз. Да она и при муже, когда он был еще парторгом в колхозе, почти уже не работала, – школу, четырех классовую в деревне, тогда тоже упростили, где она была там учительницей начальных классов. Теперь, и на улицу ей, неладно показываться. Ведь брошенных жен, кто бы там не был, деревня, как все времена, недолюбливала. Она это знала и видела, как к ней деревенские стали теперь относиться. Поэтому, у нее только одна была надежда в этой её жизни, чтобы её Володька – сын, поступил, в этот им выбранный университет. Она понимала, сыну там, в городе, будет очень тяжело одному: без денег, без друзей, товарищей. Как прирожденная атеистка, – она, а и правда, атеисткой была, – теперь она все больше и больше уклонялась, стала невольно задумываться о Господе бога. Видимо, и телевидение способствовало ей к этому. И даже, однажды, накануне, сына – Володьки сдачи приемных экзаменов в университет, специально для этого сходила в монастырь, ставить за здравие сына, свечку. Хотя ей это и надоумила соседка, но все же…

Собираясь на эту дорогу, она, когда шла по дороге к монастырю (а монастырь недалеко было от её деревни), не верила себя, что это с нею наяву происходит. Шла, и плакала, как какая дурнушка. Расспросить, почему это с нею так, было ей неудобно, да и кто бы ей тогда объяснил, поверил эту её «ерунду?» Этого явления никто из её знакомых учителей не понимал, а у попа, в монастыре порасспросить, она, не то, что струсила, не знала, как к нему и подойти. Просто трясущейся рукою поставила свечку, купленную здесь же у монашки. Посоветовали ей. Затем, тоскливо обвела сияющий золотом зал монастыря и тихо вышла из монастырской обители. Перекреститься, она вновь постеснялась, или, не умела. Вроде, какой – то круг, неумело рукою обвела вокруг себя. Крест, не крест, но, что – то подобное.

Обратно, когда возвращалась домой, по той же дороге, удивленно хмыкала, совершившейся с нею в монастыре. Еще откровенно плакала, обильно роняя свои горькие слезы. И еще разговаривала, само собою, ругаясь в одиночестве, по дороге домой, что она с ума выжала, выходит, баба. И, не верила, что прирожденная атеистка, совершает собою такой переход в другое измерение.

Если честно, не её это была вина. Бога она, конечно, никогда не верила, хотя иконка у неё в доме имелся. В задней её комнате, пятистенке, на левом углу – уголочке. Да и верить ей было нельзя, когда рядом в доме, проживал самый главный атеист, отрицающий все и вся божественные законы.

В доме её, ждала телеграмма сына, что он экзамены сдал. А когда сын, после сдачи экзаменов в университет, приехал на несколько дней перед учебным годом, обмирала просто. Это когда сын уходил к своим школьным товарищам, которые еще оставались в деревне. Знала ведь, не понаслышке, молодежь в деревне пьет. Остановить её было невозможно. Но больше её волновала, что сын тоже вяжется в эту мужицкую компанию, и начнет пить вместе с ними, эту ненавистную ей водку, или самогона.

А то, что в деревне пьют много и по долго, она это видела, как сельчане, от «зарплат очной» водки, калечат себя –да, это была правда.

Получая эти водочные талоны, за место жалование – его и продать кому – то было невозможно, у всех она была. Потому, она и боялась, что сын её попадет в их компанию, начнет, как и его отец, давится до плево тины с этой талонной водкой. И потому она, чтобы у сына не было этих соблазнов, вскоре его все же уговорила отправиться раньше времени в город. Все же, надеялась, что там сыну будет по спокойнее.

Денег она для него немножко тоже припасла. Еще от продажи коровы – «Пестравки». Да и в запасе у нее еще хранились деньги, накопленные еще, тогда с мужем. Поэтому надеялась, на эти деньги он, надолго продержится в городской жизни.

А уехал, начались другие проблемы, с её беглым теперь мужем.

Он, видите ли, вдруг вспомнил, что еще хозяин этого дома, в котором она проживала. Потребовал, что ей «не сладко ли» жить одной в таком большом доме.

К слову сказать, хоть дом был и бревенчатый, но там еще был, пристрой, в задах её пяти стенного дома. А дом этот был белокаменный. Строил он его еще, когда работал парторгом. Имел доступ к материалам – выписывал стройматериалы из деревенской лесопилки. Поднял её. Комнат там было пять, а с летней верандой, получалась, все шесть. Успел и крышу перекрыть железой. Внутренние работы только не смог до конца доделать. Помешала распад страны, с приходом этого, во власть Ельцина Бориса Николаевича. И деньги были, и связи старые, вроде, остались. Но эта нестабильность, происходящее по всему сообществу, окончательно подорвало тогда веру на лучшую жизнь. И он, как – то незаметно, как все деревенские мужики, потеряв работу, стал спиваться с этим самогоном, а потом, сам и не заметил, схлестнулся и с этой бабой – она ведь тоже не из простых бывших колхозниц была, представляла сельскую интеллигенцию, работала в сельсовете, теперь по-новому, переименованном – сельской Мэри. Ведала она, вроде, бухгалтерией что ли там. Теперь она его, на правах гражданского сожителя, стала чаще и чаще напоминать, что у него есть «такая домина каменная».

«Пора и подумать, – говорила она ему, – что ему с этим домом делать.» Вначале, он ей натужно только говорил: «Не могу я! Пойми». Спорил с нею, оправдываясь:

«Сын у меня! Понимаешь. Сын! Как же ты этого не понимаешь?»

Это она, всегда затевала такую перепалку, вовремя водка пития в зарплат очные дни. Деньги он живые получал. Тогда язык у него развязывался, но он в то же время понимал, и рассудок он еще, видимо, не совсем пропил, этого ему делать, ни в коем случае нельзя. Сын все же у него подрастает. Но как ему было перечить, когда он сейчас у нее находился как на весах. Не так он скажет, она надувалась, отворачивалась к нему крупным задом, если не по ней. Еще она, внушая, нарочно напоминала, задевая его самолюбие.

«Не забывай. Тебе уже сорок пять, а мне все еще тридцать пять. Я молода еще. Такого еще мужика могу отхватить. – Добавляя еще, с усмешкой. – Если, конечно, захочу, но ты, – продолжала говорить, ударяла на его мозг. – Сегодня все к себе гребут: нужное, не нужное. Ты же парторгом был. Лучше понимаешь, что в стране происходит».

Однажды все – таки, она его достала. Не выдержал её напора, сдался, и после «водки» пития, пришел к законной жене. Они не были еще в разводе, но набрав наглости, потребовал ей подумать, что им делать с этим домом, который они выстроили, в задах пяти стенки.

– Чего мне думать, – сказала она ему, обреченным голосом. – Дом этот мы строили для сына. Сам это ты знаешь. Вот выучится, есть ему, куда возвращаться.

На этот раз, пронесло, видимо. Муж в этот день уж не такой был пьяный. Молча, выслушал её, с недовольством шлепнул по столу ладошкой, с досады, ушел.

А каково было ей, оставаясь одной в этой пустой пяти стенке. После ухода мужа, не включенным светом, осталась сидеть за столом, погруженными своими думами.

Слез уже не было. Все, в свое время выплакала. Позвонить хотела к сыну, но вовремя одумалась, боялась его расстроить. Но и действовать ей срочно надо было, чтобы этот её «алкаш» не натворил чего – то лишнего еще такое. Знала она, кто ему к такому разговору настроила. Знала, какая она и в жизни. Раньше, еще при коммунистах, кто её знал, была, а и правда, первая красавица в деревне. Нет, она, ни какая там пришлая из района. Родители у нее, до сих пор были живы. Тоже бывшие колхозники. Живут отдельно от нее. Да и, как, никак, теперь она не те «советские» деньги получала в своем сельсовете. Новая либеральная власть, состоявшая ныне в стране, ущерб простым людям, так, наверное, было понимать, подняла им, этим, так называемым «слугам», не сказать, до небес заработки, но на такие деньги можно было хорошо сегодня жить. И даже припеваючи. Почувствовать, наконец, настал ожидаемый, тот, обещанный, коммунистами, коммунизм. Она и, на этой ниве, вскоре выстроила себе дом, отдельно от родителей, да, вот, беда – замуж, её никто почему – то не звал. Может, а и правда, достойных женихов, для неё в деревне не было?

Со временем от одиночества, как всегда бывало и с другими людьми, стала закладывать за «ворот». Годы, которые она наменяла своим одиночеством, противными стали. Вот она и кинулась догонять свое счастье, в образе этого бывшего парторга.

Он, конечно, передал ей о разговоре с женою. Она его молча выслушала, затем просто сказала, без всякого возмущения.

– Ладно. Поглядим…

Она уже видела перед своим взором, как дальше будет развиваться событие. Ведь она не какая там: хухры – мухры была, работала все же в сельской Мэри.

Надо было только умело ждать, а результат она уже видела, какой будет. Мужик он, с которым она жила, был еще в соке. Тяжести он, в своей жизни, вроде, не таскал, и не пахал землю от зари, до зари. Молол только языком с трибуны, всю свою сознательную жизнь, ничего не делая. А то, что он слабоват водкой? Ну кто ж теперь в деревне, в стране, водку не пьет? Все пьют. Да и местная либеральная власть, потворствовал к этому, выдавая зарплату своему электорату, водкой и порошками стиральными.

      *

О разговоре с мужем, она в очередном своем письме, все же известила сыну. Сердце изболелось у нее от этих ею не разрешимых дум. Знала, сообщение это её расстроит его, но ничего поделать собою не могла. Да и стыдно ей еще было. Но, зная хорошо мужа, ожидала, он рано или поздно, все равно снова вернется к этому разговору. Поэтому, с помощью сына хотела, хотя бы, как – то, оттянуть на время этот вопрос. Хотя и понимала, он не отстанет, ни за что, от своей затеи, а главное, знала, от кого это идет посыл. Вот, когда она дождется от сына письмо с ответом, она и решить, что делать ей в дальнейшем с этим новым домом.

Но ответа она получила от сына не сразу. То ли там, он её не мог вовремя получить, то ли еще что. Нынче ведь, и почта не очень старательно выполняла свои функции. Некоторые в деревне люди с месяцами не могли получать переводы, отосланные из города с их детьми. Нет, деньги приходили на почту вовремя, но тут сами почтовики, видимо, нарочно тянули время выдачей переводов. То ли они завидовали, кто присылал, то ли временно скрытно пользовались с этими деньгами, пока этот получатель перевода не начинал угрожать их судом.

*

Позже он, оправдываясь перед матерью, в своем письме известил, что её письмо он получил только через месяц. Вручил ему тогда это письмо матери, декан факультета журналистики, с упреком высмеяв его.

– Адрес тут, сами видите, Володя. Витиевато, не сразу сообразишь. Это, как к деревне дедушке, получилось. Университет, Куренкову Владимиру.

Сконфузишься, конечно. Но, а что было ему в оправдании сказать своему декану?

Ответил он и маме. Что он в общежитии университетском живет. И адрес указал, как, по какому ему адресу маме писать, а в конце еще в сомнениях намекнул ей, хотя, до конца не уверен был, приедет ли он на зимние каникулы. Но все равно, уверил он своим письмом матери, что если у него в планах ничего не изменится, там по приезду, то переговорит и о кирпичном доме со своим отцом. Но осуществить эту поездку, он так и не смог. В каникулы он так и не поехал к маме. Не было возможности. Нет, деньги у него полученные от мамы на учебу, были, он их еще не истратил. Купил себе только приличный и не очень дорогой пиджак, чтобы в нём на занятие ходить. Ну, там, на сигареты, у него еще уходили деньги.

К никотину на свою беду, он, конечно, пристрастился в редакции газеты. Что уж тут поделаешь – привычка подражать других. Первый раз, когда попробовал, волновался, конечно, встречаясь с корифеями, пишущими братьями. Предложили. Закурил. Вначале неумело. Со временем привык, или уверил себя, что он сигаретой во рту не будет выделяться от этих корифеев. Параллельно он еще и учился. Денег ему ведь надо было добывать и на еду. А пойти на железнодорожный вокзал, как многие его знакомые по университету делали, разгружать вагоны щебнями, он понимал, для него эта работа была непосильная. Конечно, он не такой уж был хилым здоровьем, но для этого у него всегда был готовый ответ. «Не для этого же я приехал в город, чтобы вагоны разгружать».

Может он и прав был в своих высказываниях, но, как не рассуждай, от этого лишние рубли в кармане его не появились бы. А статьи, репортажи, которые он писал – а ведь он усвоил советов «старших» – «Работай, работай день и ночь. Набей руку, если хочешь стать хорошим журналистом». А ведь он и строчил. Старался быть к чему – то полезным.

В то время ему, действительно, было приятно жить, учиться, а иногда и печататься в газете. На его глазах ведь стремительно менялся расклад в стране. Он даже, смешно было, терялся, не знал, за что хвататься в первую очередь. То ему хотелось встать в ряды этой новой буржуа – либеральной демократии. Соблазнителей много развелось тогда. Правда, видел этих буржуа – либералов он, и с другой стороны, кого они на самом деле представляли. Все они, эти деятели, сначала лелеяли словесами, за якобы правду, брызгали слюнями на трибунах, особенно, на экранах телевизора. Временами даже казалось, они эти буржуа – либералы и спать не спали, торчали только, вытороченными глазищами, перед экраном, добиваясь своих целей, и одобрения своего непосредственного куратора. Но конечная их цель, никому не было тогда понятно. Это же правда. Поэтому у него часто происходили споры со своим деканом. Который, все же, практичный он был человек, насмотрелся на своем веку: хорошее, и плохое, старался всегда по возможности, его уберечь от поспешных выводов. Говорил всегда, одергивая.

– Ты подумай, Владимир, сначала, над каждыми своими словами. Это тебе не деревня, где два мужика схлестнулись и глотку дерут, у кого больше размером яйца несет их курицы. Тут стратегия не для дурковатого ума. Учись. Придет и твое время, высказывать свое мнение.

Декан его, конечно, в чем – то все же был прав. Эта поспешность, происходящее в стране, его бросало в уныние, но, а что он мог поделать? Оставалось только наблюдать с грустью, как это огромное общество, на его глазах, превращается нечто. И не его правило было, чтобы его талантливый студент, еще не начав свою карьерную жизнь, закончил бесславно и глупо. Поэтому он и следил за ним, помогал, а где надо, подправлял, если нужно, просил, никогда поспешных выводов не делать.

Усваивать эти его просьбы, ему не так и было сложно, но иногда он, что уж поделаешь, недозрелый он был, видимо, еще. Приносил в редакцию газеты, такие «состряпанные»» якобы, поспешные статьи, братья журналисты, просто хватались за головы.

– Ты охренел! Какую правду? Куда, куда его тискать? Да нас за твою статью, разгонят, а нас самих отправят в те далекие просторы, где за место людей, водятся там только дикие волки. Наслушался что ль «болотную» оппозицию из телевизора? – В конце уже миролюбиво по братски, сочувствием, советовали. – Забудь ты эту статью 29 из Конституции Р.Ф. Оно написано не для таких как мы… а они… при власти теперь. Ну и что, их мы выбирали на всеобщих выборах? Ты что, больной совсем? Они уже давно забыли, что народ их на выборах выбирал. Понимать уже должен. Ты бы пока не поздно, пока с тобою не занялись эти, так называемые, цензурные органы, поменял бы профессию журналиста, Володька. Не понимаешь, что ли?.. Власть она сегодня, должен уже понимать, не маленький, думает только, как закрепится после Ельцина Бориса Николаевича, и устоять. Иначе их сметут. Как ты этого до сих пор не усвоил?

*

Вскоре он, видимо, дорос: удостоился вниманию к своему персону женскому полу. Но не сказать, что он до этого случая, не обращал внимания на себя своих сокурсниц, метящих на него, долгих оценивающих взглядов, но он, таким, видимо, уродился, как все двадцатилетние мальчишки, был скорее недозрелым, к таким серьезным отношениям.

Что, вообще, надо было таким мальчишкам, когда они в этом возрасте, еще в стадном настроении? А эти взгляды, ужимки, касание другие тела, для некоторых это, просто настрой, бахвальство, но ничего такого серьезного. В девушках в этом возрасте, мальчишки видели только одно. Красивая она. А то, что она еще и умная, мальчишки этого, вначале и не понимали. Да и не хотели понимать. А вот, когда видели в девушке: доступная – мальчишки это сразу реагировали.

Вот и вся суть мальчишек, двадцати летних.

Но она ему, не сказать, что с первого взгляда убила своей просьбой…

Да, с просьбой она к нему, непосредственно и обратилась, когда он, после очередной разборочной беседы с деканом своим, почти тогда был повержен, подавлен, когда тот ему в конце разговора, отпуская его, вновь очередной раз напомнил. «Не лезть. Пожалуйста, Володя. Правду описать еще успеешь. Согласен. Наверное, так, как ты тут пишешь. В архивах, видимо, переписывают после, эту неправду, написанных в газетах. Ведь по правде нас, сам знаешь, всегда бьют по голове. Понимаешь. Не любит это начальство любого ранга, кто бы там при должности не сидел: президент, или маленький чиновник. Да и должен уже знать, ты уже не маленький. За ширмой словестной демократии, которую мы слышим ежедневно из телевизора, сегодня развелось очень много плохих людей».

Да, к этому постарались и его редакционные «братья журналисты», пропагандистского клана, когда он вновь предъявил им очередной, по ним «сырой», на их взгляд, опус.

Поэтому он был сейчас, как бы сказать, как перекати поле, что ли.

Она была из курса филологического. Такая, по определению самого его: милая, глазки у нее большие, удивленные, как, то ясное небо, в хорошую только погоду. А ростом она была, как и сам он. Под метр семьдесят пять. Дальше он её не рассматривал. Не было возможности, или постеснялся в силу своей молодости. Видел тогда только её сияющее открытое лицо. И это было ему, видимо, достаточно, чтобы к её просьбе прислушаться.

А просьба её была простая на первый взгляд. Ей, видите ли, нравятся статьи и очерки его, публикуемые, время от времени, в городской газете.

Странная у нее была просьба. Обычно, такие красивые и опрятные девушки, в обыденной своей короткой девичей жизни, редко заглядывают на статьи и очерки в газете. Таким барышням, особенно сегодня, да еще сытым в придачу, больше хочется успеть в этом возрасте, влюбляться. Они и грезятся ночами, в девичьей постели, вздыхают от обиды, что мальчишки не обращает на них никакого внимание. Ну, всякую чушь они несут в своих воображениях, лишь бы иметь, заполучить себе достойного ухажера, а затем хвастливо похвастаться подружкам, какого она парня охватила, познакомившись.

А эта, «горшок с розами», оказывается, и газеты даже читает сегодня, интересуется, что там сегодня пишут. Думает, видите ли она. Интересно даже ему. Ведь он долго до этого ждал, когда кто – то открыто оценит его статьи, публикуемые в городской газете. Это был, действительно, его триумф. Главное, ему сейчас, не рассмеяться. Не делать вид «петуха драчливого». И не стоять перед нею, не дыша. А спокойно, бережно взять её тоненькую прозрачную руку (а и правда, у нее прозрачная была рука), с белизной покрытой кожей. После, затем сказать тихо, пусть даже с легкой дрожью в голосе: спасибо, конечно…

Он так, вроде, и сказал. И, конечно, чуть был смущен. И не потому, что его сейчас похвалила его работу, милая эта девушка, из филологического факультета, за его статьи и очерки. Но, а тут, его смущение связана была сущей «банальной» реальностью. Ботинки у него на ногах были запылившие от этой беготни, да и под мышкой у него, вроде, нехорошо попахивало. Он это даже «кожей» чувствовал. Добегался, видимо. Поэтому он торопливо, поспешно, только сказал.

– Можно, после занятий встретимся?

– Спасибо, – говорит она ему тихо, грудным голосом. – Я сама этого хотела предложить. А можно, правда?

А в общежитии, он уж постарался. Конечно, еще дрожал, будто как в лихорадке. Да еще странно улыбался, подернув глаза куда – то вдаль, за окном, на небо. Будто, он оттуда видел её облик, «в букетной розе». Это ведь впервые такое с ним. До этого, вспоминать ему даже нечего. Хотя, в деревне своем, он, конечно, посещал иногда в деревенский клуб, до этих событий в стране. Тискал в темноте, как все мальчишки с его возраста, недозрелых плоских девчонок, вздернутыми носами, но такого, как с ним сегодня, это у него было, чтобы не соврать, впервые. Может быть, она была еще совсем городская? Они же, а и правда, отличались от деревенских девушек во многом. По образованием, да и по быту. Но самое главное, страшно даже подумать, его оценили, наконец, как будущего журналиста.

Поэтому, в первую очередь, как только он прибежал свою спальную комнату, отыскал банку черного крема в своем чемоданчике, под пыльной, конечно, кроватью, тщательно вычистил обувь, затем, не поленился, выгладил и выстиранную рубашку, брюки, чтобы не подумали со стороны, что он, а и правда, из деревенских… Хотел он еще, навесить на шею и галстук, чтобы совсем выглядеть интеллигентно. Затем покрасовался он чуть еще у зеркальца. Это хватило, чтобы скинуть с шеи этот ненужный предмет. Еще, подсмеиваясь над собою, вымолвил.

– Ладно, там. Слишком напыщенно. Зачем. Обойдусь и без галстука.

Проделав это все, присел на кровать, перед предстоящим выходом, как говориться в «люди».

Подзаправиться бы ему еще. Стакан кефира хоть там выпить. Ведь он с утра еще, ничего в рот не брал. Да, конечно, с утра у него не было возможности. Бегал в редакцию, как обычно, затем оттуда, прямо в аудиторию. Опаздывал даже, как и всегда. Забежать по пути в магазин, не было возможности. В обед, вновь он был занят. Строчил очередную статью, которую он получил утром еще, по заданию редакции. Затем, после обеденного перерыва, снова надо было торопиться на занятие в университете. Видимо, в торопыге, забыл. Да и не очень, тогда, хотелось есть ему. Да тут еще, это не запланированное свидание, которую сам и назначил. Господи! Когда успеть! Ах! Молодость, молодость.

Обреченно вздохнул только.

А опаздывать он не хотел. Всегда старался, если это возможно, вовремя приходить туда, куда его звали, или приглашали.

Хотя, кто он такой, в этом хрупком сегодняшнем мире. В мире разлада, и в мире разбоя. Он ведь всего на всего мальчишка, двадцати летний. Волоса только недавно стали прокалываться у него под верхней губою. Конечно, он чуть, на два сантиметра подрос, за годы жизни в городе. Да и мускулы на руках – теперь не стыдно перед девчонками показаться в коротких рукавах, в рубашке.

Да и о спорте он не забывал. По утрам, по возможности, конечно, он, всегда старался делать зарядку, бегал в душ, в подвал, стирал за одной там и свою не свежую поношенную рубашку. А так, невзначай встреть его на улице, ничем не отличался он от других сверстников. Глаза его, конечно, у него были несвойственные, не как у двадцатилетних мальчишек: чистые, наивные, как и, у народа страны сегодня, в связи с этими изменениями укладами жизни в стране. У него были потаенные, грустные, задумчивые глаза, с густыми ресницами. На таких, вот, иногда глянешь, думаешь. «Ах! Откуда он только взялся?» Еще бы к этим глазам ему, эти деньги, которых сегодня зарабатывают, вернее, гребут с лопатой в стране, хитроватые там Абрамовичи, Березовские, Фридманы, и прочие со странными фамилиями люди. Он тогда, точно сказал бы. «Да, я счастлив». Но нет у него таких возможностей. Потому он, не обкрадывает свою бедную мать, всякими просьбами. Хочет только сам обеспечить себя. Потому он, в каждое утро, «бесстыдно» стучится в дверь редакционной газеты, чтобы ему дали там какое – то поручение.

Иногда, он, куда денешься, о природе писал, что глаза его высмотрели. Этого добивался от него и его декан. Но описать его, надо было умно, чтобы заинтересовать читателя, находить выразительные простые слова, детали.

Вот и сейчас он, еле дыша, добежав к назначенному месту, стал на крыльце университета, с букетом роз.

Рынок, слава бога, был рядом, в двух шагах с университетом.

Добежал до закрытия, выбрал три розы.

Хотя и, для бюджета его, розы были – почему не сказать ему об этом – дорогие на этом рынке. Не по его деньгам были там розы. Но ничего ведь не поделаешь. Раз надо. Схватил, и снова бегом к университету, на назначенное место.

Со стороны, он, наверное, выглядел все равно потешно. «Верзила», под метр семьдесят семь. С небесным цветом рубашке, наброшенный небрежно на правое плечо, на всякий случай, видимо, на случай не погоды, конец сентября все же, свитер, бежит с розами на руке. Ну, что поделаешь, зачем его осуждать. Все понимают, куда он бежит с холодным потом, с этими розами. Конечно же, на свидание к девушке.

Еще ему хочется курить. Пристрастился же на свою беду, к табаку, к этому наркотику. Завел даже себе моду, как у корифеев, пишущих модные романы. Купил трубку. Трубка и теперь у него в кармане. С ним он никак не хочет расстаться. В людях, он еще стеснялся, курить из трубки. Этим он баловался, когда писал в одиночестве свои статьи и очерки, а для улицы, у него были сигареты.

Забавно иногда наблюдать было за ним.

Но, тут, ничего было поделать. Взрослел он, взрослел с ним и его обиженная сегодня страна.

Время, на его отцовских часах (он ему по окончании школы подарил), пора уже ей показываться на горизонте. А то уже глаза у него устали, всматриваться вдаль и по сторонам. А пока, точно, больше он уже не может сдерживать свой позыв организма, привыкший к табаку. Розы он переложил на левую руку, а с правой рукой, держал сигарету.

На крыльце тут, в это время, чуть распоясался, а и правда, осенний ветер. Шевелил его волосы, мохнатые ресницы. Приходилось после этого промаргивать их, чтобы они не лезли на глаза. Мама тогда еще в деревне, восхищалась с его ресницами. «Ах! Сынок, откуда, откуда у тебя такие мохнатые ресницы? Тебе бы девочкой родиться было. Какой ты у меня…».

Ну, что поделаешь, не давала ему ни на одну минуту покоя мама. Все время она лезла в его голову, где бы он не находился: в аудитории, на летучке в редакции, а тут еще и на этом, в его первом жизни свидании с девушкой. Понять её, конечно, он может. Правда думает она о нем, в день и ночь. А, вот, как облегчить её одиночество, после как ушел из дома папа его, он просто не знал. Конечно же, он всегда думает о своем маме. Почти каждый день. Где бы, он не находился. Сравнивал свои поступки со своей мамой, мысленно спрашивая у нее, как бы она на его месте поступила, сегодняшними риалами. Временами, он говорил, уверяя себя: «Скоро, мама. Скоро я тебя заберу в город». Но ведь, это только, слова были. Понимал ведь он, не глупый же был. Чтобы забрать к себе, свою маму, ему надо будет квартира. А квартиру заработать, по сегодняшним плавающим ценам, человеку, со средней корзиночным пайком, установленным там, говорят, с Москвой, надо работать двадцать лет, или всю жизнь. При этом: ни есть, ни пить, и не иметь никакой одежды. Вот и думай, какой жизнью будет жить он, после университета, если ничего не изменится тут в стране.

А пока он, смирненько застыл на этом крыльце, ждет свою ли девушку? Небесную красавицу.

Но она, почему – то опаздывала. Время у него на часах уже, перевалило за пять минут, назначенного времени. Поэтому, невольно ощутил беспокойство. Глазки у него забегали. И даже повлажнели. Обидно же. Но сигарета у него на руке еще дымил. И он его, жадно, нервно втягивал в легкие, и от этого у него, слабо еще кружился голова. Да ведь и уходить ему из этого места нельзя, да и стоять на виду у всех, как – то было ему неудобно. Он же не слепой, как незнакомые ему люди, проходя мимо от этого крыльца, понятливо улыбались, а некоторые даже, из тех, молоденькие, пыхтя в зубах электронными сигаретами, покрикивали ему нарочно. «Тоскуешь! А давай с нами?» В эти секунды, он от них отворачивался, или задирал глаза к небу. Ранимый он, конечно, был, как все мальчишки деревенские. Злился, недовольно дергался губами, на этих окрикивающих. Но упорно продолжал стоять. Он не верил, что его так подло может обмануть эта «роза». Вскоре, аллилуйя! Действительно, он услышал, совсем с другой стороны, со стороны рынка, топот ног, и заливистый выкрик.

– Володя! Я тут! Тут! Извини! Я опоздала.

К всеобщему удивлению, запоминающий, просто кадр. Какое это счастье. Он дождался, все тки же, свою «розу». Отлегло душа его. Ура! Не отошел никуда, выстоял. Упорно стоял, ждал её, казалось бы, единственную. Самому ему смешно. Действительно ли это, было правдой? Когда он мысленно обратился к ней, подбегающей.

«Единственная. Роза моя».

И слова такие отыскал в своем багаже. Просто удивительно, когда у человека голова набагрен, и это его еще, первое в жизни свидание.

Она даже за свое опоздание – чудеса! Чмокнула в щечку ему, взяла из рук его эти три розы, поднесла её к своим алым, влажным губам. То ли, понюхала, то ли – наслаждалась с той проделанной работой его. Подняла на него, свои большие невинные глаза, утонуть ему в нем можно, бережно, как и розы в руке держал он, прижалась к нему, затем жарко зашептала.

– Володька – а… Я так счастлива. Это чудесно же. Спасибо тебе.

А он ведь этого от нее, а и правда, не ожидал. Да и конкретно, мысленно этого даже, представить наяву он не мог. Она, вот, взяла, сделала. Сама, никто ей об этом не просил. Прижалась чуть влажными губами к его губам. При этом стыдливо зажмурила глаза.

– Вот, – затем она сказала. – Я так представляла свое первое свидание, Володя. Мне скоро двадцать будет, а ни разу не целовалась с парнями. Удивительно, да? До этого… – как она торопилась сейчас. Говорила, говорила, боялась, что её перебьют. – Сколько в своих снах я грезилась, какая она будет, это мое первое в жизни свидание. Понимаешь, Володя. Я представить не могла, какой – то грубости будет со стороны тебя. Бежала, бежала, чтобы не опоздать. И опоздала. – И звонко рассмеялась, снова прижавшись к нему.

А ему, надо ли отвечать, этой небесной «розе?» Но он обмер, заглох, от её смелого поступка. И поверить к её поступку, ему было трудно. Он еще не осознавал, да не пришел еще в себя, что вообще приобрел. Он, как все мальчишки из деревни, считал, и даже в спорах иногда доказывал, само уверившись, что нет таких теперь девушек, невинных, как они говорили между собою, «овечек», в связи с этой переменой в стране. Они, эти мальчишки из деревни, видели, как люди, окружающие их, в этой «тумане» изобилии, обещанным московским начальством, из телевизора, ломается нравственный уклад жизни, этого сообщества. Этой грязи, они видели сейчас, на каждом кадре из телевизора. В университете, на улице, на экранах телевизоров, особенно, видели эту пошлость. А эта, не укладывалось в голове его. «Где она была?» – спрашивал он с себя сейчас, когда это сообщество «плевалась» от этой повседневной пошлости. Быть может в лесу? Пряталась вдали, от этой пошлой грязи, захлестнувшей все города и села, деревень, этого сообщества». Поверить этого, ему невозможно. Не дорос он, видимо, до этого понимания. Потому он и растерян. Не знает, что и предложить ей сейчас, этой «розе». Или им, правда, чтобы разрядить обстановку, надо, видимо, пройтись вдоль по территорию университета, или все же забежать «кафе», и там чуть подзакусить. Раз он просит. Благо, денег в кармане есть у него. В редакции ему выдали за статью немного денег. Конечно, квартиру на них не купишь, но жить сносно ему теперь, как бы сказать, с ужимками хватало. Да и мамины деньги почти все еще у него лежали в сохранности. В сбербанк он так и не отнес – это же не преступление – побоялся повтора. Да, повтора. Как со старыми вкладами. Тогда все отцовские деньги, которые лежали у него в сберкассе, все до копейки обесценились, в связи с этими «глупо – воровскими» реформами, происшедшее в стране, в Ельцинском правлении. Парторг, не сообразил, вернее, не поверил, что так они поступят со своим народом, а мама, «глупая училка, начальных классов» по отцу, выходит, сообразила вовремя, заранее поняла, куда катиться страна, во главе самопровозглашенным «царём» Ельциным, цепляющихся за советниками США. Выстояла в очереди в сбербанке, вовремя превратила деньги, на эти доллары. Тогда эти американские доллары, стоили почти один к одному, со старыми нашими вкладами. Этим самым, оказалась всех умней, что ли она. Помнит же и он. Недавно только это было. Школьником еще был, видел, как люди в деревне рыдали крокодиловыми слезами, с потерей «смертных» денег, или, все же правильнее сказать, не стесняясь, обокрала у них эти деньги «родное» государство, без зазрения совести.

Ради чего, это было затеяно? Ради, чтобы этой кучки сегодняшних миллионеров, или, миллиардеров? Долларовых. Или коммунистов все же убрать совсем, от этой исполнительной власти.

Кто еще обогатился тогда от этого распада?

Все молчат теперь. Видимо, стыдно, что их тоже обманули эти «либералы – рыжики», во власть тогда пришедшие, во главе с этим беспалым, Борисом Ельциным.

Потому он доллары мамины, которые она дала ему, побоялся положить в сбербанк. Решил, в матрасе лучше. Лежат, никто не знает, и что интересно еще, никто не грабит, несмотря на плавающие цены за товары, в магазинах.

– Ну, – говорит он ей, как бы очнувшись. – Куда пойдем? Может прогуляемся чуть пока, а затем… по пути же, забежим в «кафе», а, Марина? Я что – то кушать захотел.

– Хорошо, Володя, – отвечает она, как примерная школьница, отдавая ему честь, прикладывая к голове левую руку, а сама при этом счастливо смеется. – Я слушаю. Как? Теперь надо отдавать команду? Тогда, шагом марш, Володя…

И они пошли, две невинные души, спрыгивая играючи, по мраморным ступенькам вниз, университетского крыльца. Затем пошли, не сговариваясь, взявши за руки, в сторону противоположному рынку. Хотя, он и знал, там забегаловок нет. А если бы они, сразу пошли в сторону рынка, там, в нескольких шагах, через дорогу, находился неплохое «кафе». Студенты из университета там иногда обедали. Да и он там, сам изредка бывал. Не очень и дорого там было, судя по сегодняшним плавающим ценам.

Однажды, помнит он, ну, точно, он знал цену стакана кофе, салата и рагу с котлеткой. Пришел на другой день, набрал тот же меню, а цена была уже другая. И ведь разорался от обиды, а ему эта обслуживающая, молча ткнула пальцем в ценник.

– Глянь. Вчера так была, а сегодня этак. Ори на сообщества, что позволили себя задурить, всяким там вшивым проходимцам. Я что ли виноватая? Для меня все равно: студент, не студент. Плати только.

Ему пришлось тогда, извинятся перед хозяйкой «кафе». Теперь – то он, как только они изменят направление к этому кафе, точно, не сглупит, научен с прошлой ссорой хозяйкой «кафе», не сделает перед этой «розой» ошибку. Главное им там, не скучно было.

По дороге они говорили, о всякой всячине, происходящее в сообществе сегодня.

– Видишь, – говорил он Марине, – кивая головою на рынок. – Видишь сколько там будочек, как у бабы Яги, выстроились рядно, вдоль стены рынка. А ведь из этих будочек люди, были, когда – то инженерами, врачами, педагогами. А теперь, кто они? Спекулянты, или как теперь в сообществе их именуют – бизнесменами.

– Но, Володя, – перебивая его, невольно втягивается в беседу и Марина. – Люди же нормально жить хотят. Не их вина, что они на рынке работают?

– Совершенно с тобою Марина согласен, – говорит тогда ей Куренков. – Согласен. Люди, Марина, не ангелы с крылышками. Понимаю, они хотят жить нормальной жизнью.

Но не до такого же уродства, надо было довести людей и страну. Они, когда – то, как и мы сейчас, мечтали об университетах, институтах. Теперь, зачем им учиться, когда они теперь не учат детей, не лечат людей, не строят станки, самолеты. Заграничными товарами долго не проживешь. Да и гарант так говорит. Ну этот, ну, преемник, так называемый, этого «царя» Ельцина. Я с ним тоже согласен в этом пункте: не будет развитие в промышленности, мы даже можем потерять страну. К чему это все? Жить одним днем. Или мы, действительно, не до развитый, а и правда, народ? В свое, стыдно Марина, до сих пор отстоять не можем. Молчим все время. Начальникам до сих пор, в рот смотрим, которых, обрати, что удивляет нас – народ – мы же их и выбираем на всеобщих выборах. Парадокс. Мы же не немые. Не понимаю, не понимаю, Марина. Строили, строили столько лет наши предки, и на – те… раз… и нет страны – СССР.

– Тебе еще не говорили? – осторожно замечает ему Марина. – Тебе надо, Володя, срочно надо менять профессию. Ты очень, очень ранимо воспринимаешь эту нашу сегодняшнюю жизнь. Как моя мама мне говорит. «Доченька, живи в свое удовольствие, не обращай на происходящее. Уже ничем её не изменишь. Учись, и не думай ни о чем. Мы у тебя есть». Права, она, наверное. Я вот сама… мечтаю по окончании университета, пойти дальше учиться. Поступлю в аспирантуру, потом, если доведется, выйду замуж, рожу ребенка. Не это ли счастье, Володя. А ты… пиши, пиши. У тебя и стиль хороший. Мягкий, деревенский. Ненавязчивый. Правда, правда. Ты, я чувствую, далеко пойдешь. У тебя дар, Володя. Ты умеешь в людях видеть такое, такое… Мне даже, как – то страшно. Боюсь я за тебя. Сегодня, правда, как сказать – то… запрещают… начальнички правду писать. Свои ошибки они не хотят, чтобы народ обсуждал. Хотя 29 статью из Конституции Р.Ф. никто не отменял. Вот, что удивляет народа России, Володя. Хотя, мы их выбирали на всеобщих выборах, казалось бы.

Он, конечно, растерян от таких её слов в его адрес, потому, смущенно приумолк, с волнения стал тереть пальцем кончик своего носа. Затем, все же, сказал, что до этого думал о Марине.

– Ты простишь, Марина, если я спрошу у тебя? Ты, – он сжал кулаки от волнения. Хотя и волноваться, что было. Ну, задаст он свое предположение, о чем он думал, в ожидании её, когда стоял с розами в руке, на крыльце университета.

– Ты, Марина, никогда не жила раньше в лесу?

– Не поняла тебя, Володя. Что за глупость ты говоришь. Это почему я должна жить в лесу?

– Когда я тебя впервые увидел, услышал твой голос, глаза твои, мне показалось, что ты жила раньше, вдали от злых сегодняшних людей. Нет, подожди, Марина. Ничего тут смешного. Дай закончу. А то я совсем запутаюсь.

– Хорошо, Володя. Продолжай, – говорит ему Марина, насторожившись почему – то.

– Ведь тебя, когда увидел впервые, ты, Марина, мне показался не от мира всего. Ты такая, такая чистая, милая. Таких теперь, вряд ли где еще сохранились. Даже в деревнях. Чистых, нравственно еще не избалованных. Взять даже нашу группу. Там всего из парней я один из деревенских, а остальные, барышни – городские. Ты уж извини. Если скажу. Все они истасканные. Да и, покажи им деньги, с любыми куда пойдут. А ты, другая…

– До чего пошло, Володя, – смеется через силу Марина. – Пусть живут. Это их жизнь, Володя. А я, – если хочешь знать, – кусает губы Марина, думает, сказать ему, или не сказать. Затем решается. – Я ни в каком лесу не жила. Лесом, Володя, была моя квартира, или наша пригородная дача, где мама меня до сегодняшнего дня держала взаперти. Я не могла без её спроса, никуда не уходить из дома. Поэтому, в университет она меня провожала. И сегодня она встречала меня. Почему я опоздала на наше свидание. Мама не отпускала. А когда она удалилась в ванную, я быстро оделась, и бегом сюда.

В замешательстве, он позабыл даже, что при девушке нельзя курить, забыл об этом, с волнения чиркнул спичкой, прикуривая сигарету. Они уже почти дошли до «кафе». Осталось им перейти только дорогу. Впереди их, ярко кричал рекламами городской центральный рынок. Было много народа. Машины, городской транспорт, шумно высаживали очередных пассажиров, выплевывая их, из толстой кишки автобусов. Там действительно кипела жизнь: несчастных и счастливых, калек, и беспризорников, цыган и цыганят, бомжей и безработных. Ну, все герои сегодняшней городской жизни. А тут, они, на небольшом, на продуваемом ветром пятачке, перед дорогой, застыли напротив «кафе», выжидая, когда освободится дорога от проезжающей машины, два молодых человека: парень, двадцатилетний, да и девушка, не земной красоты, с большими небесными глазами. Стоят в раздумье, как и страна сегодня, ожиданием правильного курса в будущем, свое правление преемником Ельцина. Кого он выберет в дальнейшем, помощь себе: олигархов этих, расплодившихся при нём, которые» хитрой» приватизацией, обокрали страну.

Он все же выкурил сигарету, затем переглянулся незаметно вокруг себя, не решаясь, куда свой окурок бросить. Марина, все же, пересилила себя, взяла смело его за руку, дорога освободилась от транспорта, потянула его через дорогу в сторону кафе. Следуя за Мариной, он незаметно от девушки, уронил под ноги, на дорогу, свой окурок.

– Все, – вздохнула полной грудью Марина, перейдя дорогу. – Дошли. Что, идем?

– Идем, – улыбается ей Куренков. – Посидим, да? Марина.

– Скажу тебе, Володя. Может это тебе и странно слышать. Я не первый день тебя в университете вижу. Ты давно мне нравишься. Раз я пришла на это свидание, значит так и будет.

– Ты, как вижу, – засмеялся Куренков, – решительная.

– Я маме так и сказала, когда она меня заперла в квартире, после университета. Сказала я ей, что все равно убегу на это свидание. И убежала.

– Боялась, чего она?

– Ты же сказал только, что об этом, сам, Володя. В группе вашей, девушки балуются с парнями. Боится, чтобы меня до замужества, парни не изнасиловали.

*

После кафе, проводил он Марину до её дома. Ночная прохлада была, словно необычная. На затемненном небе, проклюнулись отдельные звезды. Луна выбежала из бесформенных, рваных облаков, плешиво высветила их на своем пути. У рынка, вдоль стен, светились хаотично, прибитые к этим будкам «Яги», рекламные кричащие призывы. Бегали по дороге машины, автобусы, загруженные поздними пассажирами. Где – то, играла музыка из высотной квартиры. Они шли по тротуару, взявшись за руки. Оба молодые, оба статные, высокие. У Марины, длинные, светлые волосы, под дуновением легкого ветра, сопровождающих их, легли на её напряженные плечи, а у него, наоборот, от этого ветра, волосы лезли ему на глаза. И он их то и дело, отбрасывал, шевелением головы в сторону.

Но не одни они были в этот час. Народ вечерний, также тут прогуливался. Они их, не нарочно, конечно, иногда задевали, то плечами своим, то даже, приходилось их обходить. Но они сейчас, в этот час, граждан, не видели перед собою никого. Они были счастливы этой встречей. И что интересно, Марина ему полностью доверилась. Это же их первая встреча, и такое отношение у нее к нему. А ему, думающему, мыслящему, это было странно, но он намеренно помалкивал. Достаточно и того, что он наговорил первые минуты встречи с нею. Теперь он мысленно ругал себя, за те поспешные слова. Понимал теперь, этого ему ей не надо было говорить. Что она, слепая? Она же была тоже мыслящим человеком, видела, как сегодня развивается в стране человек. Раньше, это, при коммунистах, чуть было скрытно. Говорили же, даже открыто, с достоинством.

«В советском обществе, нет проституции».

А сегодня она видела, да и особенно по телевидению, открыто показывали, всю эту накопленную демократией пошлость. Она же будущий филолог, начитанная была барышня. Видела, как её подруги по университету, чтобы красиво и сытно жить сегодня, делали постыдное действие. Из газет местных, читать было противно, где открыто в объявлениях, с умыслом, созывали красивых девушек на проституцию. Потому и мама её в каждый день дрожала за нее, провожая её по утрам на учебу в университет. Понять и её можно было. Единственная дочь в семье. Отец, он вечно занят был своей работой, да и когда она говорила ему о дочери, всегда возмущенно, с досадой, отмахивался от её страхов рукою. «Да успокойся ты! У нее самой голова на плечах. Не держи её дома, если не хочешь её калечить. Девушка с головой. Знает, как себя защищать».

А что до защиты, это он так просто говорил, для успокоения жены. Видел, хотя и выросла, вон, до какого роста, фигура красивая. Но он, в то же время, понимал, девочка хрупка, постоять за себя она не сможет. Поэтому он, настоятельно всегда просил жену, чтобы она не следила за нею, а дала ей, самой познакомится с парнем. Он не понимал, даже терял дар речи временами, когда жена кричала на него. «Будущий у нашей дочери муж, должен быть богатым человеком. И заметь, из хорошей еще семьи. Зря, что ли я её рожала, чтобы отдать какому – то сегодняшнему «совку» – из улицы». Страшно она, конечно, боялась, что эта нынешняя, уличная молодежь, её совратит. Ничего поделать собою она не могла. Да и с мужем она, от страха только кричала, а так, она и так понимала, дочь у нее уже не маленькая, двадцать ей уже. Взрослая уже девушка. Ей тоже хочется внимания, ласки от любимого. Что она, сама была не такая? Давно ли ей было столько же лет, дрожала за нынешнего мужа, познакомившись с ним. Бегала за ним по пятам. Тогда он был комсоргом, в этом же университете. Гордилась, и даже светилась, какая она удачная, что отхватила такого видного, завидного парня. Теперь – то, он у нее, крупный предприниматель, занят строительством домов в городе. У него бизнес. Много людей работает, на его строительных объектах. Конечно же, первым делом, она все же – мама. Боялась, что дочь упустит от присмотра, и она незаметно также, станет как все, сегодняшние, загруженными проблемами сегодняшней жизни. А сегодня, как же тяжело было жить простому люду. Она видела, когда проезжала по городу на машине мужа, в каком состоянии, так называемый глубинный народ, сегодня живет. Лица у всех мрачные, нет улыбки на их лицах, а злоба, исходящая от них, ей даже временами пугала, ставила её в стопор. Вот и сейчас, чуть замешкалась, на минутку только отвлеклась ванную, освежиться от тревог, вышла из ванны, уже нет дочери. Чуть ведь концы не отдала от страха.

Позвонила трясущими пальцами к мужу на работу, а тот, как всегда, обозвал её не умной бабой. «Придет, никуда она не денется! – выкрикнул он ей, с досады. – Успокойся и жди. Придет. Когда приду? Да, мать! – разразился он чуть не матерными словами. – Я работаю. Сколько раз говорить тебе. Сиди дома. Жди. Придет».

После она, как бывает с такими истеричными женщинами, немного на кухне поревела, уткнувшись к стенке кухни. Конечно, она еще не совсем стара. Как говорят в народе, о таких женщинах, баба еще ягодка. Сорок пять, это что, много? Ладно. С климаксом она смирилась. Природа, что ж уж там. Но ей все равно, как женщине, тоже иногда хочется ласки, как раньше, в её молодости. Теперь муж её, хотя иногда и заглядывал к ней, но все же реже стало его посещение, к этим интимным делам.

Да и дочь была рядом. Пусть даже в дальней комнате. Все слышно. Хочется ей и покряхтеть, как раньше, во времена интима с мужем, но приходится ей сдерживать себя, чтобы не смущать уже взрослую дочь. Еще чуть – чуть, станет ведь совсем стара. Зачем ей это тогда богатство: три норковых шуб. Выбирай любую, не хочу. Дача, трехэтажная. На природном месте. Речка там. Квартира из четырех комнат. Еще сколько добра. О деньгах, она и не думала.

Когда – то, тоже жила, как все советские простолюдины, на восемьдесят рублей. Это её зарплата была – в школе работала.

Считала в каждую копейку, несмотря у мужа тогда зарплата, три раза превышала её оклад учительницы в школе. Теперь ей, что считать. Денег муж хорошо получает. Не зарабатывает, а получает. За свои строительные объекты. Рабочих сколько только у него работают. Однажды она была у мужа на работе. Это жуть! Ногу негде ставить. Везде строительные материалы, и эта еще, непролазная грязь. Даже пожалела, что вырвалась на объект мужа. А он, за место того обрадоваться, выбежал откуда – то, весь красный, начал на нее кричать.

– Ты что! Зачем?! Что тебе тут надо?

А ведь она, хотела застать мужа врасплох. В последние дни, она стала замечать, он от нее отдаляется, перестал приставать ей по ночам. Приходил, даже не приняв, как следует душ, мертвенно засыпал. А она, в это время, от обиды, лежала, затыкав рот кулаком, роняла слезы на подушку. Конечно же, ей было обидно, от его невнимания к ней. Да и эта тоска и одиночество, которую она добровольно влачила, в своей повседневной жизни теперь, не лучше было, по сравнению тех рабочих, на строительных объектах мужа. И что она увидела там, у мужа, у строящего дома? Грязных, чумазых рабочих, с опухшими не высыпавшимися глазами. Все поголовно курят, эту сигарету, как это – «Приму». Зубы у всех желтые, глаза, хотя и, на первый взгляд спокойные, но до слез, они были грустные, печальные. Чуть она тогда не расплакалась, от их вида. Ведь она знала и до этого, и раньше, так было и при советах. То ли тогда, не особо придавала этого значения? Или все тогда были советскими людьми, и мысли плохие в сравнениях, не лезли в их голову, и не очень и отличались друг от друга, как сейчас, сегодня. Но они тогда знали. С работы их не уволят, и зарплату выдадут вовремя. А не водками и порошками стиральными сегодня. А затем еще, выстояв с годами в живую очередь, надежда какая – та была у них, когда – то получить свою законом предписанную бесплатную квартиру. По малому, все необходимое было у них тогда. На праздники, семьями сходились на главную площадь города, кричали «УРА!» руководству, стоящему на трибуне.

А сейчас…у мужа…Он иногда рассказывал ей, о работе своем. Рабочие проработают два – три месяца на его объектах, уходили на другие высоко оплачиваемые места. А то и вовсе удирали, до самой сытой, безразмерной Москвы, чтобы там, в нечеловеческих условиях, «поголовного милицейского надзора», – поголовной проверки, (будто, наяву, неприятель занял город Москву), подзаработать какую – то приличную сумму, чтобы на них потом содержать свою семью. Эту жизнь она теперь уже не знала, или не хотела по напрасно тревожить себя.

На кухне у нее, на часах, ударили куранты. Ровно девять раз. А дочери все нет. Тревожась, она, и в окно заглядывала, прижимаясь лицом к холодному стеклу, всматривалась тревоженными глазами, отыскивая, среди редкой толпы, еще гуляющей на улице, свою приметную дочь.

В её комнате сейчас, свет был погашен. Это она сделала, чтобы не маячить у светлого окна, в этот поздний час. Муж её, как всегда, все еще задерживался на работе. Или, любовницу моложе её завел? Скрытен, он стал, а и правда, для нее, последнее время. С раннего утра уходил, домой приходил, то в девять вечера, а то и вообще где – то пропадал, затем оправдываясь, мямлил ей, что на работе много было дел. Как уследить за ним? Она терялась в догадках. Что интересно, ничего с ним поделать не могла. Он же был в доме хозяин. А без него она была, просто ноль без палочки. Этого она хорошо понимала. Теперь ей дочь бы не упустить из вида. Вот будет тогда. Полная срамота в её жизни.

Услышав шаги по лестнице, она насторожилась, подбежала входной двери, заглянула в глазок. Точно, её Марина. Чуть не обмерла.

Поднималась она по лестнице не одна, а с каким – то рослым парнем, взявшись за руки.

Бывает же так. Человек напряжен. Нервы до предела натянуты, с ожиданием родного человека. Увидел. Слабеют почему – то ноги. Хочется куда – то присесть, чтобы не упасть. При этом еще, обильно без причин, катятся по щекам слезы. Появляется напряженная противная дрожь, во всем теле.

Вот, в таком состоянии она и была сейчас, увидев в глазке двери, родную дочь с незнакомым парнем.

Дверь открыла сама дочь, своим ключом. А она, испуганно попятилась, задом прислонилась обессилено к тумбочке, на котором стоял у нее домашний телефон. Вроде она еще, изумленно прикрыла ладонью кричащий рот.

– Мама, вот, – говорит дочь, подталкивая Куренкова вперед себя. – Эта Володя. Рассказывала о нем тебе. Познакомься. Не беспокойся. Он не причинил мне вреда. Ну, мама?

– Слышу дочь, слышу, – говорит она нервным дрожащим голосом. – Ты где была – та?

– На свидании, мама, – улыбается ей дочь. – Мама, я уже взрослая девушка. Я, вот, познакомилась с Володей. Он тоже у нас в университете учиться. Как тебе он? Ну, мама?! Приди же, наконец. Это я. Твоя дочь. Никто на меня не приставал. Я чистая, как небо ночное. Как мне Володя сейчас только сказал, посмотрев на ночное небо.

– Ну, тогда, пусть проходит, – говорит она, нерешительно, все еще дрожа. – Ты дочь сказала ему, как меня зовут?

– Нет, мама. Скажи сама. Володя. Скидывай туфли, проходи. Чай будем пить на кухне. А за одной, пусть тебя моя мама рассмотрит. Хорошо, Володя? – И счастливо, тихо смеется, убегая, видимо, в туалет.

– Ну, ладно, – мямлит она все еще, растерянно. – Меня зовут Ириной Егоровной. Я Маринина мама. Муж обещал скоро с работы прийти. Вы проходите, проходите. Пройдите в зал. Посидите там, на диване, а пока я на кухне поставлю чайник на плитку. Володей, говоришь, зовут? Сейчас Марина выйдет, присоединится. Вместе и посидим.

Долго ли она там, на кухне была. Слышно ему, как она из крана воду набирает в чайник, ставит на плитку.

Впервые оказавшись в доме девушки, обставленной богато квартиру, он первые секунды, так же, как и мама, Марины, увидев дочь с незнакомым парнем, был бы точно растерян. Он вообще – то на самом деле, не хотел подниматься в её квартиру, но перечить Марину он не стал, да и любопытно ему вдруг стало, как другие люди живут, в новом этом либеральном обществе. Он же будущий журналист. Должен представление иметь, прежде что – то писать. Судя по обрывочным словам Марины, она ему, так, между прочим, высказалась, что у нее папа, крупный предприниматель, по строительству домов в городе, и что её мама – домохозяйка сейчас. А раньше она учителем в школе была. Вот, все что он знал вкратце о семейном положении Марины. О себе он ей тоже рассказал, кто его отец, и что с ним сегодня стало. И о своем маме, которая жила теперь, одна в своем доме деревне. Упомянул также, что она раньше тоже учительницей была в школе. Поэтому, он сейчас, так ему не хотелось заново рассказывать подробно ей о своем маме. Но понимал, этого ему сейчас не избежать. Поэтому он обреченно сильно вздохнул, когда мама Марины присела к нему с боку и стала изучать его с такой внимательностью, что он даже смущенно завозился на диване.

– Вы, – сказала она, затем, – красивый. Особенно ваши глаза, с такими густыми ресницами, мне очень понравились. Вы тоже, Володя, вместе с Мариной учитесь на филологическом факультете?

Надо отвечать, но как тяжело ему этого сделать. Даже от волнения у него ладони вспотели.

*

– Нет, – обреченным голосом говорит ей Куренков. – Я на журналиста там учусь.

– Журналистом хотите стать? Это хорошо. Вы, Володя, извините, городской житель? И родители есть?

– Нет, Ирина Егоровна. Мои родители живут в деревне. Мама дома сейчас, а папа… – В это время к ним присоединилась и Марина, услышала, как трудно Володе говорить, где его папа, чтобы ему облегчить, выпалила, как они договорились еще на улице.

– Папа у него, мама, ушел к другой женщине. Не спрашивай больше о нем никогда.

– Но вы – то, ничего мне не рассказали, – плаксиво, с капризом выдохнула она. – Я должна знать. Кто с моей дочерью дружит, и что он за человек. Марина, как ты этого не понимаешь?

– Мамочка, прошу. Володя хороший человек. Он меня не обидит. Он мне нравится, мама.

– Ну, раз так. Ладно тогда. Вот, слышу, чайник закипел. Идем – те на кухню, – говорит она уже чуть по мягче. – Думаю, сейчас папа твой Марина с работы придет. Давайте, накроем стол. И будем сидеть, разговаривать.

– Это мама, дело, – смеется довольная, Марина. – Давайте. Володя. Сбрось свитер свой, со своего плеча. Оставь на диване. И пошли. Все с делом займемся. Володя пусть салат сделает, а я, найду, чем заняться. А мама, пусть со стороны на нас полюбуется. Вижу же, разволновалась. Вся трясется.

– Затрясешься, – перечит ей мама. – Когда незнакомый тебе человек, держа руку родной дочери, поднимается по пролётной лестнице.

– Ах, какая проказница, ты, мама. В глазок подсмотрела, когда мы поднимались по лестнице, – смеется Марина, между делом задевая Володю, то своим плечом, а один раз даже коснулась грудью своим, грудь Володи. Володя от этого её прикосновения, сделался сразу серьезным, выпрямил свои плечи, засучил рукава рубашки. Ведь ему поручили ответственное задание. Накрошить салат: из огурцов и помидоров.

Конечно, тут у них помидоры, как бы сказал бы его отец, «дохшие» – парниковые. Деревенского бы им, из огорода его мамы, таких, как кулачище его, красных, сочных, в зубах тает. А огурцы, в огороде у мамы: сочные, хрустящие. Нет, долго придется мечтать ему, такие огурцы и помидоры есть, из мамина огорода. В этом сезоне у него снова вряд ли получится. Да и уже сентябрь заканчивается. А летом, в будущем году, впереди ничего еще не ясно. Конечно, если повезет, он обязательно и непременно съездит на новый год к своей матери. А до нового года, вон, еще, почти три месяца. Не знаешь, что там дальше будет. Но надежда у него была, все же съездит к маме в Новом году.

– Володя, – это Марина обращается к нему, заметив его задумчивую физиономию. – Ты что там застыл?

– Так, ничего, Марина, – говорит ей он, печальным голосом. – Вспомнил маму, огород её, сочными помидорами и огурцами.

Вмешивается в разговор и мама Марины.

– Вижу, вы, Володя, грустите по своей маме. Скучаете по ней сильно?

– Да, Ирина Егоровна. Грущу. Она ведь там одна сейчас. Она тоже, в ваших годах. В школе преподавала. Теперь дома сидит, после закрытия начальной школы в деревне. Молодая еще. Сорок пять недавно ей исполнилось. Дал телеграмму. Подарок выслал. Не знаю, понравиться ей.

– Что вы ей выслали, Володя?

– По деньгам, Ирина Егоровна. Давно она мечтала книгу о городе, где я учусь. Выслал ей эту книгу.

*

А закончила его рассказ, Марина. Он ей в «кафе» рассказал, что маме он выслал книгу о городе, в котором он живет.

– И еще он отправил маме, свои публикации, опубликованные в городской газете. Он же мама, в редакции еще работает, корреспондентом. Параллельно учится еще в университете, без отрыва от занятий.

– Тяжело вам, Володя, наверное.

– Как сказать. Привык я, наверное, Ирина Егоровна к такой нагрузке. Пока успеваю.

– Молодец. Я ценю таких людей. Думающих. Ну что, сядем за стол, или чуть подождем еще Марина твоего отца.

Но тот, видимо, почувствовал сердцем. И так бывает в жизни. Вскоре щелкнул замок, открылся дверь входной квартиры, тем самым обдал коридор своим специфическим запахом, ласково обратился ко всем сидящим на кухне. Куренкову он еще не видел, но обратил в коридоре чужие туфли.

– Не ждали?! Я пришел! Ирина,– обращаясь к жене, ворчит он. – Где мои тапки. Не вижу я их на месте.

– Там же! – кричит на него его жена, выскакивая в коридор. – Вот же. Эх! Слепота, ты у меня. Гость у нас. Иди, вымой руки, и присоединяйся к нам. Ждем.

– Да уж, непременно, – говорит он. – Сейчас я. Ирина, а ты пока вытащи нам, сама знаешь. Говоришь, гость? Надо…

Понятно сразу, что он просит у жены. Русский же человек. Как же без бутылки на столе.

– Хорошо. Как скажешь. Поставлю. Вот тогда и познакомишься с гостем нашим.

Вскоре и он присоединяется к общей трапезе. Стол, а и правда, был расставлен богато, как бывает в достатке живущих сегодня, в семьях. К слову. В это же время, многие семьи в стране, сидят с чёрствым хлебом и картошкой. Хотя и картошка теперь не копеечная стала. Да и зарплату ведь месяцами им не выдают. А если и выдают, только талоны на водку, на пару стиральными порошками. Преемник Ельцина знает ли об этом? Знать, конечно, надо ему, а и правда, а выполняют ли его поручение губернаторы на местах? Вот вопрос. Для этого дела, мама Марины, внесла из зала, на кухню, хрустальные стаканы, хрустальную лодочку, для салата. Она это сразу отдала гостю, чтобы он там сложил салат. Борщ, она, видимо, до них еще сварила. Теперь его она подогрела на плитке, разлила всем по тарелке. Еще она вытащила из холодильника красную икру, в банке.

– Это мы потом, с чаем. Намажете на хлеб. Вкусно всем будет, – говорит она, больше обращаясь к «совку», конечно – Куренкову.

Ну, конечно же, к нему она обращалась. Кому еще похвастаться, как они живут, не как другие соотечественники, в это трудное для страны время. Он, сдержанно, конечно, промолчал, но намек её понял, кто он для нее, (бедный студент – дитя сообщества), присел предложенное ему место за столом, рядом с Мариной. Тут и он, сам, хозяин дома, присоединился к сервированному столу.

Мужик он, по определению самого гостя, был крупный, как и его домочадцы.

Как бы, не сказать обидчиво, даже, похож был он на откормленного бульдога. От хорошей кухни, щечки у него с обеих сторон отвисли. С краснотой даже, чуть с прожилками, красными. Глаза, также у него большие, как и у Маринки, но с тяжелыми мешками, под глазами. Губы, нижние, отвислые, как у того самого бульдога. По краям губ, хотя и вытерся он, мокрота все же остался. Сутуловат, но не очень. За его плотности тела, наверное. Руки, это, точно, его поразили. Такие же, как и у Марины прозрачно тонкие, с длинными музыкальными пальцами.

Пальцы рук его, точно, не соответствовали к его общему телу. Будто, они как бы отдельно от него существовали.

Вот такого формата был он, крупный предприниматель – строитель в новейшей России, хозяин этой семьи.

– Ну, что ж, – обращаясь гостью, кивает он, прилизанной волосами головой, после ванной комнаты. – Познакомимся? Я, Иван Иванович, так сказать для вас. А вы, как я понимаю, у моей дочери друг? А давай сразу, без церемоний, без этого… фамильярства. Ты ведь, Володя, учишься вместе с моей дочерью?

– Папа, – вмешивается в разговор его дочь. – Не совсем так. Он корреспондент, работает в газете, параллельно еще, без отрыва, учится на журналиста в нашем университете. Я же с его последними работами тебе, папа, недавно только показывал.

– Похвально, – зычно говорит он. – Одобряю. Помню. Читал. Надо быть сегодня архи важным человеком в этом новом обществе. Говоришь, талант у тебя, Володя? Ну, так, тогда, пока не приступили кушать. Ирина? – обращается он к жене. – Где, что я просил ставить на стол?

– Вот оно, прямо перед твоим носом, – говорит ему жена.

Что ж, неплохо смотрелась и она за столом. А то, что она держит себя высокомерно перед гостем, так ведь, у сегодняшних богатеев, свои причуды сегодня. При теле, а вот глаза ее, с грустинкой. Сразу и не прочтешь, что у нее на уме.

– Ну, Володя, – обращается Иван Иванович снова Куренкову. – Хватай стопку, и давай за знакомство. Что ж. Девочки, вы тоже с нами. Марина, разрешаю пригубить. Такое дело…

За столом, разговор, конечно, по причине незнакомого человека, не очень в начале клеился. Хотя, Марина и дергала за руку его, чтобы он букой не сидел за столом. Но ему все равно, сейчас не по себе было. Как на картинку они смотрели на него: оценивающее, подковыркой, и, одновременно выясняя еще, кто у него родители? Чем они занимаются. Где живут? Когда он дошел до его отца, Иван Иванович, даже чуть подпрыгнул. Схватил за голову своими тонкими женскими руками, а затем, после долго так сидел. Затем, как бы очнувшись, удивленно воскликнул.

– Вот, судьба! – бабахнул он, стукнув мягко кулаком по столу. – Так не должно быть. А ведь все это, выходит, правда? Мы ведь Володя, с твоим отцом, когда – то вместе учились в университете, а после, и в партшколе. Удивительно, но факт. Никуда не деться от нее. И что он там теперь? Говоришь, списали его со счета? Растерялся? Говоришь. Ну, этого, понять можно. Такое часто происходит, при нынешней сегодняшней жизни. Давно я его не видел. Ушел, говоришь, от матери твоей? Ладно, это мы потом, потом поговорим. Идем на балкон. Ты куришь? Вижу. Идем. Пусть женщины стол убирают. А мы тем временем, вдвоем на балконе спокойно покурим.

Но и на балконе разговор никак у них не клеился. Он все вздыхал, сокрушался, нервно чесал своими тонкими пальцами свои редкие волосы на голове, а затем, вздыхая, промолвил.

– Надо что, понимай, помогу. Не надо меня стесняться, Володя. Ну что ты. Брось! Он был в свое время очень хорошим товарищем. Мы брали с него пример. И ведь как жизнь бросает в пучину людей, эта наша нынешняя жизнь. Был человек, и нет его. Как личность. А ты молодец. Читал я твои статьи. Маринка показывала. Хорошо пишешь. А с Мариной ты, сам знаешь, будь аккуратнее. Она у меня единственная. Хочется ей счастья дать, чего мы недополучили в свое время. Ладно. Двинулись к женщинам.

Да, пора было уходить и гостью. Время на его часах перевалило уже за одиннадцать. Завтра у всех дела. Марине в университет, её отцу, на свои строительные объекты. А ему, с утра надо бежать в редакцию газеты, отметится, и, обратно в университет. Учебу его никто не отменял. Оставалась только жена Ивана Ивановича, которой не надо никуда бежать, кроме как сготовить утром мужу завтрак, а дочери, напомнить, чтобы она не забывала, как дорогу переходить у рынка.

Ушел от них он еще не сразу. Посидел со всеми в зале на диване, слушал с урывками последние новости, передаваемые из экрана телевизора. А затем, когда уходил, Марина вышла его провожать на площадку, перед лестницей, как спустится ему вниз.

Маринка шепнула ему, зачем – то оглянувшись на дверь.

– Заметил? Папе ты понравился. Это же хорошо, Володя. А мама, она у нас, не зацикливайся. По жизни, трусиха. Как сказал бы папа: «Высокого мнения она с другими…» Ну, до завтра. В университете встретимся?

Затем, в порыве прижалась к нему, поцеловала ему в губы, стремительно ушла к себе, в квартиру.

*

Оказавшись на улице, он, нигде уже не задерживаясь, сразу отправился к себе в университетское общежитие. Да и время было уже поздно, а ему еще хочется высыпаться; утром предстоял ему участвовать, как всегда, в редакционной летучке, как у них это было принято. После еще ему, бежать в аудиторию – занятие ведь ему никто не отменял. Но то, что он как всегда опоздает, это уже было привычно. Преподаватели на него, как раньше, в начале учебы его, уже не шикали. Знали, он теперь работает и в редакции газете, как полноценный журналист, да он, и предметы хорошо знал. Удивительно, поверить это было трудно, но он везде успевал. Понятно, и кушать ему соответственно надо было вовремя, чтобы не протянуть ноги; но он ведь пока, был здоровый. Не чувствовал усталость. Да и в голове у него сейчас, никаких посторонних мыслей. А то, что там, у Марины услышал, о своем отце, он еще успеет, подумает, для этого ему надо время. А сейчас, что его без толку выкручивать в голове. Они еще у него там, не созрели, не расставлены по полкам в голове. Не дозрел он еще, да и не понимал, как так можно совпасть судьбы отцов его и Марины. Но, а пока: бегом, бегом дошагать до общежития, упасть в постель, забыться сном. Если он этого не сделает, свалится от бессилия. А ведь бывало у него на практике, засыпал на ходу, носясь по улицам города, описывая в голове свои очередные статьи, а потом, прибежав домой, торопливо строчил это на бумаге.

Его отвлек от бесконечных дум, проскочивший шумно по дороге, мимо него машины. Он обдал ему гаревом, шумом, проехал, скрываясь из его обзора, в ночном, плохо освещенном городе. А по тротуару, по которому он шел, дыша ночную прохладу, навстречу еще, вереницей шли люди: молодежь, и запоздалые бомжи, с пакетами, торопящие к своим канализационным люкам – лежакам ночлежкам. Ему некогда рассматривать их, уходящих мимо него никуда, да они ему сейчас и не интересны. Он был занят сейчас, только одной думой, недоумевал, без конца спрашивал себя: «Как могло быть такое, что его отец знал эту семью?» Он ему никогда не рассказывал, как жил до мамы, до него. Отец, когда он еще школьником был, рано уходил из дома, а если и дома находился он, его всегда одергивал. «Не видишь, ты меня мешаешь. Отчеты у меня. Дай чуть посидеть мне за столом одному». Был он, как те же коммунисты страны, мечтающие построить Маниловские мосты по Гоголю.

Хотя, он иногда и проводил с ним время. Это, в основном происходило в субботу, когда наступал банный день. Шел с ним вместе в баню, которая стояла у них в задах дома. Теперь там этой бани нет. Когда строился этот каменный дом на банном месте, отец его снес, перенес чуть ниже.

А в бане они мылись подолгу всегда. Отец несколько раз выбегал в предбанник, после парилки с веником, а оттуда задыхаясь от нехватки воздуха, кричал на него. «А ну, плесни еще на каменку, сынок. Сейчас я снова войду, попарюсь».

После бани – это всегда у них, как обязательное, чаепитие дома. Мама им уже все приготовила для этого. Самовар медный, древесным углем топленный, дымит паром, ожидая их прихода из бани. На столе еще домашний свекольный квас. Он больше всего любил эту мамину квас. Он был такой золотистый, полусладкий, пенный. Сколько не пей, все было мало, казалось, тогда ему. А отцу еще мама, ставила на стол графин с вином, собственного домашнего производства. Он, разморившись после бани, распарено сидел всегда на диване у стола и лениво цедил это вино и кваса. А ему, что еще надо было? Попил вдоволь кваску, бежал на улицу, к уличным друзьям. А его мама, освободившись от домашних дел по дому, трусила уже по протоптанной тропинке в баню. Одна, с небольшим тазиком. В бане она еще, после, затеет небольшую стирку.

Что и говорить, жили они тогда дружно. У отца тогда работа была. И страна тогда, вроде, была стабильная. Не важно было, кто тогда там со страной правил: Брежнев, или Горбачев этот – иуда. Цель все равно, словесная какая – та была, у людей в их жизни. Пусть это даже, в плакатном, телевизионном варианте Горбачева. Да и у него – как ни как, он был в деревне все же, самым главным рупором – парторгом. И он, а и правда, гордился своей должностью. И не помнит он, чтобы отец его принизил в деревне кого – то, отругал при всех. Да он, вроде, а и правда, ко всем ровно, кажется, относился. Даже этому горбачу – слово блуду. И вот, на те, с приходом к власти этого Ельцина, тут же почему – то, торопливо расформировали колхоз. Короче, за – бол – тали тогда глубинный народ. И он после, никому не нужным стал. И это, сорок пять лет. Получилось, у него кончилась жизнь. Как и у многих в этом сообществе людей. И ради чего? Да и зачем надо было разрушать страну? Один раз ведь уже ломали в начале века. Что вышло? Расстрелы, лагеря, Колыма, цензура, да и побег лучших людей за рубеж. Неужели? Снова, это повторится?

«Ладно, – бубнит снова он. – Пора и мне спать».

Поднявшись к себе, он тут же падает на постель и мгновенно засыпает.

*

А утром, когда он спустился по подъездной лестнице, чтобы бежать в редакцию, старая, с бородавкой на носу, дежурная вахтерша, студенческого общежития, тетя Маша, вручила ему письмо мамы. Так как он торопился, выхватил из её рук на ходу это письмо, из рук вахтерши, выскочил на улицу. Пока шел, направляясь в сторону редакции, на ходу вскрыл письмо. И с первых же строк, чуть не свалился, на притертый подошвами на серый асфальт тротуара. Не поверил, что там прочел. Остановился, углубился к чтению. Поверить этому было трудно. Перед ним поплыли, словно в тумане: дома, строения, люди, идущие впереди него. И упал бы, если бы сзади его, в это время, вовремя не поддержал своим плечом, догоняющая его, какая – та молодая девушка. Ну, на глаз, в возрасте, можно было дать ей двадцать, можно, и двадцать пять. Сама, в ярком черном юбке, до её колен, и в сером пиджаке. Через плечо у нее, еще висела пухлая, серого цвета, как и её пиджак, сумочка. Ну, там у нее были, наверное, все причиндалы женской принадлежности, с которыми пользовалась по надобности вне дома.

Стояла, тихая, такая мягкая осенняя погода. Ни жарко было, и не холодно. Да и ветра никакого не было, что удивительно. По голубому ясному небу скользили, или все же, лениво выплывали с боков, со стороны севера и юга, рванные белесые облака.

– Что с вами? – вопрошающее обращается к нему эта девушка, все еще удерживая его своим плечом. – Вам, молодой человек, плохо?

– Сейчас пройдет, – мямлит он, смущенно. – Голова закружился. Вы извините меня. Я, наверное, вот тут на траву пока присяду. А то упаду. Не пойму, что это со мною? Вам же тяжело поддерживать меня своим плечом.

–Глупость не говорите, – говорит она ему. – А ну, дайте, что там у вас? Вас же качает. Понятно. Какая – то Мария Петровна пишет. Кто она вам?

– Соседка моей мамы.

– Вашей мамы? – таращит она глазами на Куренкова. – Да ведь тут написано, что похоронена она, еще десять дней тому назад. Сегодня, какое число? Постой. Дай вспомню. Так… Конец сентября. Письмо, по штампу печати, прошло уже пять дней. Получается, точно… Сегодняшним днем, пятнадцать дней, как твою маму похоронили. Сиди, – рычит она на него, с волнением в голосе. – Сейчас я сама прочту адресованное тебе письмо. Тут пишется, что твою маму, будто кто – то отравил. Это кто? Так Мария Петровна пишет. Так… Дальше. Тут еще… Вашего отца, так и написано, «милиция трясет, приехавшая из района». Нет, тебе… а, да, Володя, срочно самому надо ехать на родину. Ты это понимаешь? Что молчишь – та? Господи?! Не молчи только. Давай, я тебя помогу подняться. Тут адресовано общежитие университета. Ты, Володя, студент? Не молчи! – выкрикивает она, увидев, как он, закатив глаза с бельмом, сваливается боком на траву – мураву.

Ах! Как же хорошо сейчас ему: лежать, распластавшись на траве, рядом с тротуаром. Дома, дома плывут, перед его вылезшими, будто, из орбиты, глазами. А еще слышит он, будто издалека, как девушка кричит, шлепая его по щекам. Кажется, ему, после каждого шлепка девушки, рядом поют те же деревенские соловьи, за которыми он наблюдал в поле, перед деляночным лесом в деревне своем, еще в детстве. Высоко, высоко он в небе, не видно даже, а трель льется, льется вокруг, наполняя и радуя эту жизнь.

Видимо, он приходил в себя. Так как, за место, треля соловья, у себя в деревне, он вдруг почувствовал ощутимый шлепок по своим щекам, заныл, попытался подняться.

– Слава бога, – говорит ему девушка, нервно сдувая губами с глаз, лезущие свои волосы. – Пришел в себя. Ты как себя чувствуешь? Может тебе, скорую, все же вызвать?

– Зачем? Мне уже лучше. Мне надо в редакцию.

После этих его слов, девушка улыбнулась, в порыве, радостно прижала голову его к своей пышной теплой груди.

– Ну, ты, Володя, напугал же меня. Давай, попробуем встать. Посмотрю, удержишься на ногах? Поверю. Отпущу в редакцию, нет, не смотри на меня так, я не шучу, сказала, вызову скорую.

Получилось. Не надо никакого скорого. Он даже отряхнулся от травы, прилипшей к его брюкам. А девушка, все, будто, раздумывала, продолжать ей дальше путь одной, или все же, проследить за парнем, идти вместе с ним, до его редакции газеты.

– Ладно, – говорит она затем решительно. – Я провожу тебя. В пути расскажешь о себе. Интересно стало. Прости, я имела виду, не смерть твоей мамы мне интересно, а интересно, что такой рослый парень, чуть «коньки» не откинул, от этого неумного письма. Я этой, Марии Петровне, была возможность, отхлестала крапивой по её голому заду. Так нельзя ей было сообщать о смерти твоей мамы. Сможешь идти то? Помочь тебе? Или, сам?

И они, оба зашагали по тротуару, по направлению редакции газеты. Люди, проходящие, наблюдающие недалеко за этой трагедией, тоже рассосались по своим делам.

Теперь они шли одни, поддерживая друг за друга. Она, с лева от него, а он, справа. В таком положении, он, то и дело, вырывался вперед, то, отставал. Разница шага, конечно, между ним было. Он все же был ростом, под метр восемьдесят, а она, была всего небольшого роста. Метр шестьдесят, не больше. Но стройна она была в этой её одежде: в юбке и кофточке с пиджачком. Да и лицом её, Господ бог не обидел.

Если бы он, а и правда, был художником, он бы её нарисовал похожую на картине Леонардо да Винчи, как Моно Лизу. И правда, она страшно была похожа, на эту, Моно Лизу: загадочной улыбкой в уголках своих губ.

– Давно ты уже там учишься?

– Да. На факультете журналистики. Я работаю уже в газете. С первого дня.

– Писать любишь?

– Наверное. Вы простите меня за то причиненное беспокойство. Мне, а и правда, неудобно перед вами.

– Хочешь, по глазам вижу, узнать мое имя? Правда, же. Зови меня Ларисой. А коллеги меня зовут, Ларисой Ивановной.

Отошло, видимо, эта его слабость, по прочтению этого письма. Вновь он ощутил силу на своих ногах. Но одновременно, напугало его до истерики, как такое могло случиться с его мамой? Конечно же, он сегодня же поедет на вокзал, сядет на поезд, отправится к себе на родину. Вот он сейчас, как только дошагает до редакции газеты, предупредит редактора о своем настигшем горе, затем ему еще в деканате надо с деканом встретиться. К вечеру он и поедет, если ничего не изменится в его расписании. А поезд у него отходит, с городского вокзала, помнил он, в семь вечера.

Так что, и на дорогу, беспокоиться ему не надо. Слава богу, у него деньги есть. Если мало покажется, он возьмет и часть заначки, припрятанные в матрасе. Тогда ему, и на обратную дорогу не придется дрожать. И там он на месте, и покончит со всеми делами. Сходит на могилу матери, поговорит с людьми, с чего это его мама, вдруг умерла. Если в смерти мамы причастен его отец, он пока не знает, как с ним быть. Наконец, ему и о себе надо думать; за одной параллельно займется и с домами. И с бревенчатым, и с каменным. Поговорит по душам, на этот раз уже и с отцом. Ну, если он… а и правда, причастен все же к преждевременной смерти мамы… В горячку, конечно, пороть, ему тоже нельзя. Главное: понять ему, разобраться, а выводы, он еще успеет сделать. А пока, красиво, или некрасиво так думать, прежде ему надо подумать, и о будущей своей жизни. Распустит сейчас он вопли, – все. Как говорят тогда, знающие люди: «Дело табак, тебе тогда». Никто его тогда ничем не поможет. Рассудительность, конечно, у него есть. Но, вот, ему, как – то, все равно не свойственно, перед этой рядом идущей девушкой. А ведь она. Он это видит. Не совсем равнодушная оказалась. Не прошла мимо, когда ему было очень, видимо, плохо. Чуть ведь, а и правда, концы не отдал. Почувствовал, после прочтения этого письма, сразу слабость на ногах. И ведь, чуть еще не грохнулся, прямо на этот тротуар, по которому он в каждое утро ходил, по направлению к своей редакции. И тут, будто, как с неба спустилась, рядом оказалась, и вовремя еще, эта Моно Лиза, с именем Лариса Ивановна. Это уже потом, он все же не удержался, присел на землю, на газон, рядом, с тротуаром. А как она тогда, это было видно по её выражению лица, забеспокоилась. Чужому, казалось бы человеку. Не пробежала мимо, как другие, с оглядкой, склонилась, чтобы помочь его, начала хлестать по его щекам. Этого ведь никогда не забудешь. А с отцом он еще, разберется. Дай ему только время. Но почему, он вновь возвращается к тому месту, откуда у него начались неприятности. Что случилось, все же, с его здоровьем? Почему сердце так учащенно забился в его груди? Он же, вроде, здоровый. Как другие бы сказали о нем: «Как бык…» Да и питается он… вроде, регулярно. Если бы это был у него голодный обморок, еще он мог понять, что он просто голодный. У Марины, вчера, как он наелся: борща, салата. И даже рюмку водки за вечер одолел. Ничего же не почувствовал. Дошел до общежития. Ну, постоял чуть внизу у здания общежития, затем он ведь поднялся и сразу лег в постель. Да и утром он, а и правда, некогда ему было, не завтракал. Даже чаю не попил. Чуть, конечно, проспал. Потому, как только сходил в туалет, почистил зубы, побежал в редакцию. Так как боялся опоздать на эту летучку.

– Вздыхаешь тяжело, зачем? – говорит ему Моно Лиза, решительно беря его за руку, чуть выше локтя. – Так надежнее. Не свалишься … заново. Шагай, шагай. Что засмущался. Я не кусаюсь. Доведу уж тебя до твоей редакции.

– Мне правда, перед вами неудобно, – с волнением, за раз моментально вспотев, говорит ей Куренков. – Простите меня, ради Христа.

– Тебе сколько лет?

– Мне? Двадцать. – И поспешно, смущенно. – Скоро будет двадцать один.

– Мне двадцать три скоро будет. Мы почти с тобою ровесники. Так, что не смущайся, что я взяла тебя за руку. Сейчас я доведу тебя до твоей редакции. Так и быть. Видишь. Уже немного дошагать осталось. Затем я от остановки, поеду дальше, в сторону городского парка. Я в архиве, если хочешь знать, работаю, архивариусом. Я исторический факультет заканчивала, там же, где ты учишься. Между прочим, я свободная. Ну, там, если честно сказать, была чуть полгода замужем. Разбежались в разные стороны. Сделал из меня женщину и разбежались. Забеги к нам, статью можешь, какую- нибудь напишешь. Ах, да. Ты, наверное, Володя, сегодня поедешь к себе на родину?

– Думаю, – говорит он, закусывая свою нижнюю губу. И ему, правда, было плохо сейчас.

– Тогда пожелаю тебе счастливой дороги. Хочешь, позвони? Держи. Вот моя визитка. В типографии заказала. Красиво, да?

Он ничего на это не ответил. Мысли другие у него в голове витали в это время. И как ей скажешь, что ему до сих пор было плохо.

Вскоре они расстались на остановке, напротив редакционного здания, куда стремился попасть он, на утреннюю летучку.

*

Жаль, конечно, он в этот день, так и не свиделся с Мариной. После редакционной летучки, вынужден был, встретился со своим деканом в деканате, и там, получив от него «добро», первым делом, чтобы не терять по напрасно уже время, съездил еще в железнодорожный вокзал. Там за одной, точно узнал и время отбытия своего поезда, а затем в кассе, тут же рядом, купил билет. По времени, еще достаточно было до семи вечера. Да и погода позволяла. Тихо все еще было на улице. Сходил в центре и в церковь. Поставил за упокой, свечку за маму. Это ему надоумила та вахтерша, тетя Маша, которая вручила ему утром в проходной, адресованный ему письмо. Купил еще, в погребальном канторе венок. И, вернувшись в общежитие, с матраса своего выгреб деньги. Там было у него, почти триста тысяч (миллионы тогда ходили), которые ему дала тогда еще мама. Были у него и американские доллары. Почти тысячи долларов. Все это брать собою, было ему как – то глупо, но и оставлять деньги эти в матрасе, тут, он почему – то засомневался, в отсутствии сохранности. А отнести их часть в сбербанк, он не верил, правда, уже больше к этой структуре. Зная, сегодня за каждую бумагу – справку, теперь драл «живьем» государство, в лице этого банка. Или, как там, жулики – чиновники, из банка. Когда не задай, им вопрос: для какой надобности они это делают? На это, у них один был ответ. «Пусть и так, как вы говорите, но мы еще не получили это постановление правительства. Ждем, тогда и отменим». Не зря же говорят. Может это и верно? «Один раз обжегся, другого раза не быть». Хотя и, понимал, брать собою все деньги, ему ни в коем случае нельзя. Неизвестно, где он еще будет: сегодня, завтра. Но, а часть денег, он хорошо понимал, надо оставлять. Вначале, он хотел отыскать Марину в Университете, отдать эту часть денег, ей на сохранение, пока он отъезде будет. Но почему – то, в последнюю минуту, засомневался. Не его же вина, что так он думает. По сути, они ведь, почти не знакомые еще. А то, что он вчера проводил её до дома, и даже познакомился с её родителями, это ничего еще не говорило в их отношениях. Вспомнил и Моно Лизу, которая ему внушала своим доверием, после того случая по дороге в редакцию, но он не знал, как это сделать. В деканате, доценту… отдать на сохранение? Постеснялся идти вновь к нему, с такой незначительной суммой. Так что в сомнениях, ничего не придумав, позвонил к Моно Лизе. Зачем? Всего ведь пять – десять минут знакомы они только. Да и время не поджимала. Успеть-то, успеет добежать до неё. Но ведь ему еще и покушать надо. С утра ни крупинки во рту у него не было. Добежать он может, и до кафе, где вчера с Мариной поужинал. Но там, что он может заказать сейчас? Салат, кофе. А горячего, первого там нет. Самому сготовить? На это еще время нужно. Так он в сомнениях, ни к чему так и не пришел, когда в отчаянии решился дозвониться все же до этой Моно Лизы.

– Ты?! – прокричала она, обрадовавшись к звонку его. – Володя, это ты, точно, звонишь мне? Вот, молодец – то! Ты хотел попрощаться со мною? Я тут узнавала, звонила тоже. Сказали, твой поезд будет, в семь вечера.

– Здравствуй еще раз, Лариса. Да, действительно, это я. Ты могла выполнить одну мою просьбу?

– Какая, Володя, просьба? Говори быстрее, что ты там засопел.

– Я хотел, Лариса, часть своих денег, которые у меня есть, оставить у тебя, на хранение. Это можно? – Смущенно еще добавил. – Немного там денег, но они мне не дают голодно жить. Боюсь потерять в дороге. Мне ведь, Лариса, по приезде сюда, еще жить на что – то надо будет.

– Что некому оставлять? Положи в сберкнижку.

– Я больше не доверяю в эту структуру, или как там, систему. Отцовские деньги, которые лежали в этой конторе, превратились в одночасье красивыми бантиками. Ну, такой я, Лариса. Не верю. Как в бандитской среде говорят: «Не верь, не проси, не требуй».

– Ох, ты. Какие ты слова еще знаешь? Ты мудрый, Володя.

– Не мудрый я, Лариса. Просто начитанный. Мудрым был бы, не довел маму до смерти. Как, Лариса. Ты согласна?

– Как же мы встретимся? Ты ко мне на работу хочешь, что ли приехать?

– У тебя вообще обеды бывают?

– Да. Через час.

– Давай договоримся. Билет на поезд я уже купил. В дорожную сумку уже набил с необходимыми вещами, которые понадобятся мне в дороге. Венок для мамы, я уже отнес на вокзал. Теперь он в багажнике, на вокзале. Осталось, Лариса, последнее. Боюсь я, деньги потратить.

При последнем слове его, Лариса рассмеялась, но тут же, взяла себя в руки, смущенно попросила, за этот её смех, простить её.

– Прости, Володя. За мой дурной смех. Ну, хорошо. Позвони, когда доедешь до меня. Я выйду, и вместе сходим в столовую. У нас в городском парке, днем столовая, а вечером её превращают в ресторан. Не дорого там пока. Там и вместе покушаем.

Теперь ему, все же надо прикинуть, сколько брать ему денег на дорогу. Билет, дорога, там побыть еще, затем, обратно, это почти тридцать – сорок тысяч получается. Да еще он вспомнил. Чуть не забыл об этом. Ведь ему надо, там, в деревне, переписать и дома на себя надо будет. А для этого, в сельской администрации Мэри, бесплатно сегодня, просто за хорошие глазки, видимо, тоже не перепишут. Потребуют тоже деньги. Коммерция ведь коснулась сегодня везде. Вернее, системные – чиновники от власти, забыли, видимо, пока о присутствии нации, как таковой, кроме ежедневной словесной перепалки из телевизора. Но, как бы там не было. Сорок тысяч рублей, он все равно на всякий случай, должен брать на дорогу. А остальные, он отдаст на сохранение Ларисе. Но, вот, когда уже распределил, еще раз прикинул в голове, сколько оставлять в кармане у себя, и сколько он отдаст на сохранение Ларисе. Но тут у него, все же, крестьянская смекалка выдвинулся вперед, что все не надо отдавать Ларисе. Десять тысяч рублей, на всякий пожарный случай, оставлять в своем матрасе. Что он в матрасе прячет деньги, об этом ведь никто не догадывался, кроме напарника, с которым он жил. Но он сейчас проживал у своей подруги. Что ж поделать. Такой он уж человек. Знает цену к деньгам. Закончив своими подсчетами и вычетами, глянул на часы, остался довольным. Времени до поезда у него еще достаточно много. Сейчас ему не торопливо, перед дорогой, выпить хотя бы стакан кефира. Затем, выкурить сигарету, и по тихонько не торопливо, тронуться путь. Ему лишь до рынка дошагать, а там он на любой транспорт после сядет. Будет первым автобус, сядет на автобус. «Газель» – маршрутка, ну, пусть там лишнего переплатит, с разницей автобусом. Но, а пока, ему присесть бы у подоконника, приоткрыть форточку, выкурить сигарету.

Он так и сделал. Пододвинул табуретку ближе к окну, приоткрыл форточку. На душе у него, конечно, скверно. Без отдыха, сверился, конечно, его мозг, почему это ему отец не известил о смерти его мамы? Этот вопрос никак не прояснялся в его неспокойном голове. Да и курить ему уже не хочется. Присел – то он, на табуретку у окна, чтобы только подумать еще раз: не забыл ли он в суете еще что. Вроде, все он положил в дорожную сумку. Да еще. Убедится, перепроверить еще раз, положил он паспорт в карман?

Паспорт был в брюках, в заднем кармане. Пиджака у него не было.

Хотя он и был. Но он был у него уже сильно поношенный, да и на занятий только одевал он этот костюм. Потому он и натянул на теплую рубашку только свитер. Зонт, в сумке, на случай дождя. Да, еще, осенняя не утепленная серая куртка. Куртку он тоже засунул в сумку. На всякий пожарный случай. Если случайно, не погода застанет его в пути. Хотя на улице, не так уж и было прохладно. Но заморозки, случались уже ночами. Вот и вчера он, шел по дороге домой от Марины, было прохладно, снял с плеча свитер, натянул его на себя.

– Ладно, – говорит он, снова глянув на руке часы. – Пора. Пока доеду, время совсем мало останется на разговоры с Ларисой.

Как и предполагал, у рынка он сел на первый подъехавший транспорт. Это был «Газель» – маршрутка.

Доехал на нем до парка, а оттуда, пешком поднялся вверх по улице, затем на стыке школы имени В. Маяковского, повернул налево к архиву.

Местность, по которой он шел по серому тротуару, похож был как все улицы города, однотипные. Город, все же был, в кирпичном и блочном варианте, не так уж он был древним. Исключение, если только. Этот район был, строго, старого города. Справа от него, через дорогу, остался посади него городской парк, имени Пушкина. А по другой стороне, вначале увидел по тротуару, по которому он сейчас шел, недалеко от небольшой лужайки, зелени трав, скульптурного красноармейца, с винтовкой со штыком – в память расстрелянного еще в гражданской войне. Он был воздвигнут городом, как благодарность о былых тех годинах. С приходом в сообщество, этой новой власти, да и «новых людей», он стал почему – то, – не в упрек сказано будет, – не ухоженным, потому не привлекаемым. Серый цвет памятника, обглоданный ненастьем погоды, обгажен голубями. А впереди от этого памятника стояла, как раз за дорогой, и эта школа. Как раз он дошел до этой школы, повернул налево.

Скоро будет и здание архива, с левой стороны, прикрывающий теперь этот местность, как навесом, насаженными деревьями.

Вскоре он дошагал и до архива, встал недалеко от него, по мобильнику известил Ларисе Ивановне, что он доехал. Ждет её.

– Хорошо, – сказала ему она. – Жди. Сейчас выйду.

Выбежала она тут же. Будто ждала его звонка. Как только подошла, поинтересовалась, как у него со здоровьем сейчас. Внимательно, по-матерински, трогая его, осмотрела его со всех сторон. Видимо, удовлетворилась, с ним все ли в порядке, а затем потянула его за руку в сторону парка. По дороге еще, сомнением переспросила.

– Правда, ты, Володя, решил доверить мне свои деньги? Мы с тобою, Володя, едва знакомы. И все же, ты решился, доверится мне.

– Так получатся, – кисло улыбнулся ей Володя. – Мне, правда, некому больше доверять, Лариса. Я ж деревенский. Никого я тут в городе хорошо не знаю. А ты меня сегодня спасла. Это многое значит.

– Спасибо, конечно, за доверие, Володя. Сейчас я расплачусь. Но, все же, как – то это странно, Володя, поступок твой. Я просто растерянна. Это, правда. В наше время, доверять почти незнакомке, это надо иметь мужество. Сколько там у тебя?

– Не так там и много. С американскими долларами, под двести шестьдесят тысяч рублей. Тысяча американских долларов, остальные наши.

– Много. О хо – хо – о. Откуда, деньги такие, это у тебя, у бедного российского студента?

– Я, Лариса еще работаю корреспондентом в газете. Состою в штате теперь. На них я существую, а эти мне, мама еще дала, из продажи коровы – «Пестравки». Хранил в матрасе своем.

– Помню. Ты мне уже говорил. Боишься отнести в сбербанк. А у меня даже сберкнижки нет. Зарплата у нас мизерная. Живу все же. Голова у тебя сейчас не кружится? Нет? Ну и слава бога.

Так с разговорами, они снова спустились вниз к парку. Прошли мимо снова, у этого скульптурного красноармейца, перешли дорогу, и вдоль железного с узорами забора парка, дошагали и до его входа.

Прогулявших в этот час в парке, было немного. Было несколько пар мамаш, со своими детками, да и случайные прохожие. Видимо, шли со стороны столовой. А так парк стоял уже почти сброшенными листьями. Везде, где еще не успели убрать, валялись желтые, багровые листья деревьев. С легким дуновением ветерка, тихо, как бы вздыхая, шуршали ветками вековые осины. Стволы у них, у некоторых, были такие толстые, да еще потрескавшиеся от старости. Было еще осеннее сухо. Прогуливался между деревьями и ветер. Небо отсюда виделось сизым. Нет, даже, темно сизым выглядел. Поэтому, наверное, парк как – то тут, выглядел неприветливым, холодно равнодушным.

В столовой, сколоченной из тесовых досок здании, они заказали, как и обговорили в пути вдвоем: первое, второе. Хотя Лариса, не так и хотела кушать, но на пару с ним, она, все же согласилась, чтобы и ей принесли тоже первое. Знала, Володе сейчас надо поесть, чтобы не повторилось, как утром с ним. Ведь она поняла тогда, сама была такая же, когда была студенткой, он не регулярно питается, и не вовремя, и у него утром случился голодный обморок. Да еще это письмо способствовало к такому развитию.

– Ты, вот, что, Володя, – говорит она ему. – Как только приедешь к себе, не поленись, позвони, правда, мне. Это же не трудно будет тебе. Мне это очень важно, что ты на месте. Хорошо?

– Хорошо, Лариса. Я верю тебя.

– Из – за этих денег ты так мне говоришь? – настораживается Лариса, меняя на уголках своих губ, притворное недовольство.

– Ты меня не так поняла, – примирительно поднял руку он. – Я почему – то поверил тебя сразу, Лариса, что ты хороший человек. Ты сама знаешь, как сегодня трудно иметь близкого друга. У всех свои закорючки, сама видишь, как люди теперь живут. На лица глянешь. Будто, война в их голове. Самое главное, исчезли у них улыбки на лицах.

– Удивляешь ты меня, Володя, своими рассуждениями. Тебе всего двадцать лет, а рассуждаешь, прости Господи, как какой старик. Мир, все равно тебе, Володя, поверь меня, я знаю, не спорь со мною, не переделать. Особенно, в нашей стране сегодня. Зачем тебе глобальные эти проблемы, когда жизнь наша, сам знаешь, так коротка. Вот я сама, не заметила, как мне стукнет скоро двадцать три. Старуха уже, по понятием моих коллег. Да и в жизни я еще ничего не сделала. Да, что говорить, не видела ничего. Кроме Москвы, где я еще была? Просто, нигде. Живу в собственном коконе. Одним словом, я Володя архивная крыса, как обо мне говорят мои коллеги, с кем я работаю в архиве.

Так в разговорах, коротая время, они пообедали, вышли на улицу. На часах его показывала, час тридцать. Времени еще было мало, чтобы отправляться на вокзал.

– Вижу, – говорит ему Лариса, – ты растерян, не знаешь, что мне предложить. Я свободная сейчас. Может, ко мне пойдем? Посмотришь, как я живу, потом я тебя провожу.

– Мне, Лариса, и добавить нечего. Я, правда, не знаю, как убить остаток времени. В общежитии там, сама догадываешься, наверное, делать мне уже нечего. Вещи, на вокзале. Время впереди еще четыре с половиной часа. Спасибо за приглашение. Мне ничего не остается, как согласится с твоим предложением, Лариса.

А дома у неё. А она жила одна. Бывший ей муж, оставил эту двухкомнатную квартиру, а сам перебрался к родителям. Что там у нее между ними было, ей не очень и хотелось говорить ему сейчас. Потому они вначале сидели, пили кофе, курили. Курил только он, а Лариса, сама не курила. Но разрешила ему курить. Только попросила приоткрыть форточку на кухне.

А у нее было уютно. Чувствовалось, тут женская рука. Каждый нужный предмет находился, или висел на своем месте. Судя по её зарплате, неплохо она жила еще. Даже можно было сказать, зажиточно. Во всех комнатах у неё, современные телевизоры. Даже и на кухне, стоял в углу телевизор. На полу, ковры. Потому он не сдержанно, плюнул на эту деликатность, кивнул.

– Откуда все это богатство?

На это без удивления, Лариса объяснила.

– Он, мой бывший, предприниматель. Магазины в городе держит.

– Не понимаю, – он даже растерялся, услышав от неё это. – А зачем он тебя тогда бросил? Такую…

– Не он меня бросил, Володя, – тяжко вздыхает она, – а я его. Гулял он, а этого я не люблю.

– Вечный вопрос, отношение между мужчиной и женщиной, – проворчал он, уставившись из окна на улицу. – Не знаешь, как разгадать эту тайну.

– Володя, правда, ты меня удивляешь своими высказываниями. – Ты, а и правда, как старик рассуждаешь. Откуда это у тебя?

– Из жизни, Лариса. Из жизни. Я наблюдательный. Пишу. Читал книг много, штудировал. Да и пример моей мамы. Я видел, как мои родители жили. Говорить об этом легко, а понять, сама знаешь, это сложно. Одним словом, жизнь…

Лариса незаметно подошла к нему сзади, дыхнула ему легким ароматом своего дыхания. От этого у него чуть не закружился голова. От нее шел такой женский запах. У мужчин такого запаха не бывает, он знает, что невольно, сжал до белизны кулаки, спрятал подальше их, в карманы брюк, чтобы не навлечь беду себе. Затем с трудом, с усилием заставил себя повернуться к ней, взял её дрожащими руками за плечи. Она, все же, более опытная в этом вопросе, да и наголодалась, видимо, по мужику, за это полгода, как выгнала она своего мужа, будто, ждала этого действия от него, с готовностью вытянула голову, прижалась губами в его губы. Большего позволить они не могли. Поджимала время. Поэтому и она, с трудом оторвавшись от него, с волнением, шепнула.

– Володя, приедешь? Тогда…может…

*

Вскоре они вышли на улицу. От её дома, железнодорожный вокзал города, примерно находился в трех кварталах. Решили этот путь пройти пешком, прогуляться по осеннему городу. Да и побыть им вдвоем, подольше хотелось. Неизвестно, сколько еще побудет он в своей деревне. Хотя его и отпустили с выходными, на четыре только дня. Он знал, этого ему будет, возможно, мало. Он может, конечно, и подольше задержаться в своей деревне, но тогда, как он объяснит свою задержку в деканате, да и редактор по голове, наверное, не погладит. Только, казалось бы, наладил со всеми отношение. Не хочется ему огорчать тех, которые его, вроде, доверяют. А тем более, сейчас. Мамы не стало, папа его, хочет ли он с ним еще встречаться, если даже не удосужился сообщать ему о смерти его мамы. Проблемы, какие потом, он знал, будут, но об этом пока, зачем ему будоражить ум. Рядом с ним под руку, шла сама Моно Лиза, загадочной улыбкой. Ему приятно идти, здесь, по улице города, за руку с нею, которая, как ему кажется, понимает его. Что удивительно, да и одновременно противно еще ему чуть, вчера он ведь, точно так же думал, когда прогуливался по городу, сидел кафе, а после еще, принял приглашение Марины, пойти к ней домой, познакомится с ее родителями. А сегодня он уже, с другой. Этого явления понять ему было трудно. Возможно тут, повлияла все же, это полученное от соседки письмо из родины, или все же, тот утрешний инцидент, происшедший с ним, по пути в редакцию, перевернуло наизнанку душу его, все же. Конечно, когда он окончательно разберется в себе, тогда, может быть, что – то изменит он в своей жизни. А пока, зачем его осуждать преждевременно. Дошагать им осталось уже совсем немного. Метров пятьсот, а там уже вокзал на их пути окажется. Да и погода позволяла. Не очень и ветрено было. Ему, да, а и правда, приятно было, когда прохожие, совсем незнакомые люди, с улыбкой обгоняя их, оглядывались на них. Ну, что поделаешь, они же молодые. В этом возрасте, любого, кого не бери, каждый хотел бы иметь рядом собою свою женщину, гордится ею, чувствовать себя нужным. Но ведь ему, а и правда, Моно Лиза, еще совсем незнакома. Ну, кто она ему? Понятно, не сдержались там у неё дома, поцеловались. Молодые же они. Да и младше он её еще. Разница все же. Почти два года. И это очень много все же, чтобы серьезно увлечься ею. Была бы она на два года младше, или пусть даже на три, не было бы между ними этой разницы. А так, это не серьезно поучается. Да и сама она, вряд ли захочет с ним серьезного отношения, в будущем. Просто, выходит, сегодня у него был такой трудный день, и она его просто, видимо, пожалела.

Время на часах уже показывало шесть часов вечера, когда они не спеша подошли к зданию железнодорожного вокзала. День стоял изумительный. Деревья жалобно призывно скрипели, у привокзальной площади вокзала, шелестели остатками на ветках, пожухлыми листьями. Тут было красиво. Среди кустарников, насаженных вокруг памятника, подвига стратостатов, величественно стояли готовящие к зиме, сброшенными почти листьями, деревья. А вокруг, сновали с озабоченными лицами люди. Кто торопился с тяжелой сумкой на транспорт, кто праздно, не торопливо, шел к зданию вокзала.

В здании, когда оказались, невольно он в порыве, с трепетом привлек к себе Моно Лизу, прижал к своей груди. Это у него как – то случайно получилось. Моно Лиза, без слов, преданно прижалась к нему, тихо шепнула.

– Приезжай, Володя, поскорее.

Затем, когда попили кофе за столиком, вокзальном ресторанчике, вместе с Моно Лизой сходили в багажный отдел, взяли оттуда его вещи. Все бы ничего. Венок этот его, людей пугающее отпугивал. Люди со страхом отбегали от них. Но, а что было поделать. Смерть человека, всегда в живых пугающе действует. От этого никуда не деться людям.

Вскоре, диктор вокзала объявила посадку на их поезд.

*

Приехал он на свою ожидаемую станцию, куда так стремился, под уже ранее утро. Время на его часах было, четыре всего утро, когда он высадился из поезда. Отсюда ему, от этой станции, трястись еще километров двадцать, до своей деревни. А из транспорта тут, раньше, конечно, из его деревни добирались сельчане на эту районную станцию, выделенным колхозом автобусом. Это такой древний автобус был. Львовского производства, с носом. Размещался там человек двадцать. И ехали в нем сюда из деревни. Теперь, что уж там гадать. Колхозов нет теперь в округе. Упростили их, эти новые либералы, ненадобностью, надеясь на это чудо – фермерство. Нет теперь и того автобуса. Мужики из деревни, давно его уже разобрали, сдали эту железку, на металлом. А на попутку надеяться сегодня? Это вряд ли сейчас было возможно. В ту сторону, где его деревня, как таковой сквозной трассы не было. Конечный путь был, только до этого монастыря, в шести километрах от его деревни. А если по дороге, через лес, оттуда было всего два километра. Деревня его стояла почти у самого, так называемого леса. Это раньше он, действительно лесом был, а сегодня там внутри, все было голо. Трава только росла, с подгнившими пенками. И это была, когда – то, колхозная делянка. Дальше впереди деревни, с лева, со стороны кладбища, были только голые поля, овраги, овражки, ну и это, недалеко от его деревни, по дороге к монастырю, это карьерное озеро. Или как его еще, нарекли местные – прудом. Раньше, там добывали гравий, для подсыпки местных дорог. Теперь на этом карьере, лет десять уже, наполнялся дождевой водою, сделался прудом, для местных мальчишек. Там теперь водились караси, вьюны, ерши. Он тоже, когда еще в школе учился, баловался иногда этим занятием – рыбалкой.

Вопрос теперь. Как же ему теперь добираться до своей деревни, да и не торчать столбом тут ему, на станционном пятачке, тоже не интересно. Надо же ему, а и правда, подыскать какой – нибудь транспорт. Да и были же, и тогда тут «бомбил», в пору его юности, из местных. Надо просто найти их, выходит ему, расспросив, сколько они с него возьмут до его деревни. Да и не зима ведь на улице сейчас. Тепло еще. Тополиные павшие листья, красно – багрово лежат, возле стволов тополей. Такая красота на земле, словно, как устлана земля цветным ковром. А воздух, воздух с утрешней росой, такой сладкий, родной. Но надо ему все же, кого – то найти, чтобы порасспросить, как ему до своей деревне доехать. Хотя бы, вон, у того, у вокзального милиционера, который сейчас вышел, видимо, покурить на улицу, из барачного вида здания вокзала. Он еще, прежде как закурить, зевнул, потешно вытягивая руки вверх, даже, видимо, пугнул, так как поспешно, смущенно переглянулся по сторонам. Когда он закурил, подошел к нему, поздоровался.

– Скажите, – сказал он, обращаясь к нему.

Милиционер, по виду, был чуть старше его, и чуть ниже еще ростом. Может быть, даже, демобилизованный по виду, в прошлом солдат. Вид у него был строгий, но, в то же время, никуда не делся, видимо, его мальчишеский задор, с пушком под носом.

– Тебе чего? – спросил он, напуская на себе строгость, уставившись. – На этом поезде, сейчас приехал? Тебе куда?

– Алексеевку. Это тут в километрах двадцати. Там я, когда – то, жил. Мать моя умерла. Еду к ней.

– А, ну, это тогда тебе, вон видишь, за акациями. Он тут чуть, от обзора припрядался со своей машиной. Подойти к нему. Это он тут «Бомбила». Деньги есть, наверное, у тебя? Ей, Иван! Выгляни – кричит он. – Хочешь ехать, Алексеевку?

– Ну, – хрипит тот полусонно, открывая дверцу кабинки. – Пятьсот.

– Вот видишь, – говорит ему милиционер. – Он согласен. Живые деньги

увидит. Зарплату, он забыл, когда последний раз получал с живыми деньгами. Только талонными на водку, и на порошок стиральный.

Выкурив сигарету, он уходит снова в здание вокзала, а он, обрадованный, что повезло ему с первого раза, подойдя к машине, садится к этому Ивану, в его кабину, передок.

– Венок, давай – ка, положим в багажник. Да и сумку, пожалуй, – говорит ему Иван, в годах, не больше сорока, сорока пяти. Был он небритый, вся в пегих щетинах, оброс, как бродяга. А одет он был в кожаную куртку, уже притертый во многих местах. В серой рубашке, брюки черные, обувь. Затоптанные ботинки. По виду, со всех сторон, настоящий мужик, не бомж – труженик. И голос у него, не отталкивающий. Вполне нормальный мужик, из провинции. – Ну, что, едем? Дорога, предупреждаю заранее… Ям много в пути. Умер кто у тебя? С венком…

– Мама, – говорит ему Куренков, с волнения, поспешно засовывая в рот сигарету.

– Кури, что ж, разрешаю, – вздыхает он. – Сочувствую тебя, парень. Заметь. Сегодня люди, как мухи дохнут, от этой дурной жизни в стране. Так как он, зарплату получает с водочной продукцией. А кто еще, от тоски умирает. От безденежья. Тяжело сейчас всем. Ладно. Надоело! – с матом кроет он кого – то, неизвестного. – Кури уж. Приспусти только стекло. Дым, чтобы наружу ушел.

Дорога, как и предупредил он, тронувшись, был, а и правда, плохим. Что уж там говорить. Обыкновенная шоссейная дорога, из гравия. А асфальт, видимо, еще не дошел до этих мест. Хотя, когда – то колхоз, не так и нищим был у них. Помнит же он, как его отец, тогда еще парторг, все сокрушался, что дорогу до этой станции, никак асфальтом покрыть не могут. Еще он помнил, для этой дороги, даже из этого карьера, где сейчас пруд, сколько гравий машин вывезено было, чтобы дорога была. Хотели еще и асфальтировать, но что – то, там, застопорилось. Потом пошли, эти лихие месяцы в стране. Затем, повылезли из всех щелей, проходимцы – коммунисты, радетели нынешней «пышной демократий». Да ведь, по правде, от этой либеральной политики в стране, досталось только тем, кто был: хитрее, бессовестнее. Или, кто был ближе к той власти, распределяющие «общий пирог» – нации. Хотя и был он тогда, еще школьником, видел это своими глазами, как рушилась в его деревне, коллективное хозяйство, из – за этих недоразвитых, «буржуа – либералов», присланных из района.

А Иван, за баранкой, с досады, временами плевался матом, когда колесо его машины, взлетал на скрытую от обзора впереди яму. Тогда из лужи, летели брызги мутной жижи, во все стороны, от его старой машины.

– Откуда лужа? – сокрушался он. – Дождя же давно не было.

А вокруг, куда не глянь, простиралась от горизонта до горизонта, не вспаханные паевые поля бывших колхозников, с култышками бурьяна. Неприглядный вид, сегодняшней провинции. Небо, вышине, выглядело неприветливо, бледно серо, и уходило стремительно за горизонт, к деляночному лесу.

– Что? – ухмыляется ему Иван, не ласково. – Мрачновато? Давно из деревни уехал ты сам?

– Давно.

– Учишься, что ли в городе?

– Учусь, – говорит ему Куренков. – В университете. На журналиста.

– Ну, давай тогда, на пару закурим. Ехать осталось немного. Вон, ближе к лесу, там уже твоя Алексеевка. А места у вас красивые. Не морщься. Не придумываю. Бывал я у вас не раз. Сам я из районной станции. Подрабатываю, а основная моя работа связана в депо. Работаю я там путейцем. Приеду, вот, от тебя, пойду на работу.

– Не тяжело так вам?

– . Мне чуть по легче. Машина у меня. А мои товарищи по работе, кулаки грызут. Зарплату по много месяцу не выдают деньгами. Водками, и порошками для стирки белья, расплачиваются. Вон, вдали уже вижу твою деревню.

Да, а и правда, почти у самого «деляночного» леса, вдали от дороги, с лева уже, виделся монастырская церковь с куполами, на этом сером фоне. А чуть поодаль, теперь уже виден был, карьерный пруд, и его деревня – Алексеевка.

Все это было видно, как с картины полотна. Да еще, почти у самого въезда деревни, все также с лева, виден был еще, придавленное серым небом, деревенское кладбище. Туда и попросил он Ивана, направить свою машину.

– Хочу с кладбища начать, – говорит он Ивану, приглушенным голосом. – Спасибо вам, что довезли. Деньги я вам отдал. Спасибо. Дальше я, после кладбища, дойду до дома пешком.

А у кладбища, когда Иван отъехал, первые минуты, он как бы даже окаменел, боялся сдвинуться с места. Да еще эти, предательские слезы, не вовремя, обильно потекли по его окаменевшему лицу. Что и говорить, никому этого не испытать в жизни. Присел обессилено на корточки, задымил свою сигарету. Он не оттирал слез, со своих щек. Они все катились, катились, лезли по ложбинам: ноздри, нос, к губам. А он, все курил, хрипел, давился дымом. Затем, поднял голову к серому небу, захныкал, как когда – то в детстве. Призвал к помощи даже, Моно Лизу, дозвонился до нее.

– Ты где? – сонно переспрашивает она у Куренкова. – Я, Володя еще сплю. Ты уже доехал?

– Я у ворот кладбища, Лариса. Боюсь я. Жутко мне.

– Ты, Володя, сильный. Я знаю. Ты сможешь. Ты где – то сидишь?

– Я на корточках, у ворот. Боюсь переступить. Плачу.

– Я тебя понимаю, Володя. Встань. Иди. Поклонись маме. Положи венок на её могилу. Ищи её, где свежие могилы. Не заблудишься.

После разговора с нею, он, вроде бы, даже чуть успокоился. Он встал, дёргано отряхнул с себя, и, оттирая слезы рукавом, вошел с трепетом в ворота кладбища. Даже позабыл перекрестить себя.

Могилу мамы, он отыскал без труда. Ее и не надо было искать. Она была похоронена в той части кладбища, где её мама, была похоронена. То есть, бабушка его, которую он помнил, конечно, смутно. Но все равно ему было страшно подходить к могиле сейчас. Почему она умерла, ему еще предстоит узнать, когда домой придет, сходит, вынужден он дойти до него, поговорит с отцом. А пока положил на мамину могилу венок, привезенный им собою, из города. Прикрепил, прижав холодными комками глины. Его даже не удивило, что могила мамы сейчас была голая, с возвышающей глиной земли. Выходило, никто ей на могилу не положил венок, после закапывания ямы. А так, над её могилой, было тихо.

– Пойду я, мама, – шёпотом говорит он, пятясь задом.

Затем, выходя из – за калитки кладбища, и поправляя на плече сумку, тихо бредет в задумчивости по дороге.

От самого кладбища, деревня его, в пятистах примерно шагах. Дорога шоссейная. Нелегко шагать ему, по этим камням, вымощенным. Но тут ему, уже немного уже осталось. Скоро дом его родительский будет виден. Тихо вокруг, уныло. Ни одного живого на его пути. Будто все вымерло. Да тут и кустов не было. Все было как на ладони. Идущий по дороге человек, далеко был виден.

Когда он вошел на свою улицу, а улица, родительского дома, стояла почти в центре. Там же, поодаль, размещался в старину, при советах: правления колхоза. Он и сейчас стоял приземисто, как усталый путник, остановивший передохнуть от дальней дороги; магазин, чуть в стороне, перед школьными садами, – отгороженный забором. Штакетники от забора, уже от старости вылиняли, грибками обросли, смотрелись серовато.

К своему родительскому дому, он подошел в одиночестве. Никто из соседей не выбежал. Хотя и, видимо, деревня же, из окон домов наблюдали, отогнув чуть белую занавеску, и, конечно, узнали, кто по улице идет, но все равно никто не выбежал. Или, а и правда они, боялись сейчас, грозного вида младшего Куренкова, или просто замешкались, от неожиданного воскресения его тут, посреди деревни. Но, как бы там не было, все же пришлось ему в одиночестве дошагать до дома родного крыльца. А у крыльца, будто он кем – то остановленный, усталым взглядом осмотрелся по сторонам. Затем, вздыхая, опустился на верхней ступени, крыльца. В дом, сразу зайти, почему – то ему, вдруг стало страшно. Хотя и знал, дом никогда не запирался. Деревня же. Что там было красть. Сидеть тут на крыльце, конечно, ему, а и правда, несвойственно. Но, а что ему было делать? У него просто сил не было, заставить себя войти в дом. Он знал, его там никто не встретит, не улыбнется, не вскрикнет, не обнимет. И даже, не выбежит навстречу, распахнув руки, а торчать там, в пустом доме – это так ему страшно. Натыкаться на фотографии родных людей, на передней стенке комнаты, где обитала его мама. Там он знает, и его фотография висит, по окончании средней школы. Мама,– помнит он, – сама на стенку приклеила это фото, на видном месте, чтобы каждый раз видеть его.

Ладно уж, посидит он тут. Отдышится. Может, кто из соседей вылезет потом из дома, подойдет, поздоровается.

Сигарету он уже выкурил. Видимо, все же нервы, снова он полез в карман за сигаретой. Отправил в рот. Прикуривая сигарету, заметил, как от соседей, в окне, мелькнула тень. Затем выбежала из темного проёма двери сенца, и эта соседка, которая известила его своим письмом о смерти его мамы.

*

– Володька! – вскрикивает она, подбегая к крыльцу, где он сидел.

– А, это вы, Мария Петровна, – отзывается ей, Куренков. – Приехал, вот, по вашему письму. Почему не дали сразу телеграмму? Папа, что он совсем «чиканутый» у нас? Не понимает, я еще есть? Он все также с нею живет?

– Живет, Володька. Живет, антихрист. Запретил он нас, дать тебе телеграмму. Это я уж потом. Извелась. Спать не могла. Написала к тебе письмо. Ты разберись. Слышала, они хотят переехать в этот каменный дом. Разберись, разберись, – говорит она, хватаясь за свою тощую грудь. – Ты надолго – то приехал?

– Не знаю. Учусь я еще. Сами знаете.

– Поняла, поняла Володька. Подымайся. Войдем в дом. Неудобно. Люди видят. Ладно,– дёргается она. – Чуточку погодь, сейчас я. До дома добегу. Я быстро. У тебя ж там поесть, ничего нет. Ты ж с дороги голодный. Господи! Я сейчас, – И ничего не говоря, бежит обратно к себе. Вскоре, она снова показывается на улице, держа, в большой тарелке: кусок, какого – то сваренного мяса, яйца, хлеба и ведро воды.

– Кушать же ему надо, – говорила она на ходу, разговаривая с собою. – В доме у него, знаю, шаром покати, ничего ж нет. Горе – то, какое. Сидит. Пропадет ведь? Весь потемнел.

Раньше, в его памяти, она как – то тихая, вроде, была. Семья, конечно, у нее большая. Четыре рта. Два сына. Уже взрослые. Погодки почти его. И эти девочки, дошколята. Четыре рта. А с ними, шесть ртов. Слава бога, вовремя спохватились, в огороде, вроде, все посадили. Картошка своя. Лука тоже. Огурцы, помидоры, капуста, свекла, все свое. Еще на зиму, дополнительно, в хлеву, поросёнка держали. К зиме, с мясом будут. Еще и корова у них есть. Но, в этом году сухо было, сена мало сготовили. Придется ремни потуже затянуть им. Муж у неё, еще в силе, подрабатывает. Повадился, ездит на заработки, то в Москву, то, Нижний… недавно, вот, оттуда он. С деньгами приехал. Но больно уж сильно похудел, он там у неё. Видимо, на сухом пайке сидел. Глядеть на него больно. Говорит еще, к зиме поедет в Москву. Строить там какой – то дом. Дай бог, здоровье бы ему. Так рассудительно разговаривает, она сама собою, в каждый раз, когда он временно оставляет семью, отправляясь на эти вынужденные заработки.

Все это она, собрала на скорую руку. Что под её руку попадалась. Сыновья, уходя утром шабашничать – строили они у одного продвинутого местного попа, для него каменный дом, с основания, мясо не стали есть. На столе он так и остался. Никто не стал есть. Яйца приготовлены были для дочерей. Ничего, она еще до их школы, успеет сварить. Молоко у нее еще есть. «С голоду не помрут, – говорила она, торопливо собирая со стола, для Куренкова младшего этого кушанья. Она ведь догадывалась, он с дороги голоден. – Хорохорится сам еще. Присел, у всех на виду, на крыльцо, бросает вызов своему отцу. Господи! Что делается – то…»

Бесстрашная она была женщина в деревне. Все плачутся, от этой нынешней плохой жизни, ругают почем зря этого алкаша Ельцина, а после, за одной, и этого его преемника – премьера, в придачу. А если уж совсем ей плохо становилось, просто всем говорила: «Что плакаться, слезы напрасно лить. Никто ведь нас не поможет. Кому мы нужны теперь. Мы брошенные. Колхоза же нет». Муж у нее, последний раз шабашничал в Нижнем Новгороде. Денег в доме нет. Даже сахара купить, не было возможности. Дочери капризничают, кричат на нее. «Без сахара, чаю не будем пить». Нашла ведь выход. И деньги, кое – какие нашлись. Продала заезжим татарам барана, которые с рынком в районе связаны, последнего, который у нее, во дворе был, вышла из трудного положения. А там и муж приехал с деньгами. Немного привез, но было радостно ей, что в семье теперь, есть какие – то деньги. А Володьку ей, конечно, жалко. И с отцом его, теперь ей не понять. Мужик, как мужик был. Первый коммунист был в деревне. Пример с него все брали. А что учудил? Связался с этой, работающей в местной сельской администрации, то ли секретарем она там работала, то ли, еще кем.» Их там сейчас не поймешь, чем они там занимаются. Подобрали эту власть, делают, что хотят с нами»,– говорила она иной раз мужу, плача, на его груди, изредка навешавшей ей, из разных городов.

– Володька, – обращается она Куренкову, все еще сидящего на крыльце, у своего родительского дома. – Ты бы зашел в дом. Я тебе бы подогрела завтрак. Покушать же тебе с дороги надо. Что ж, ты так, убиваешь себя, – оттирая подолом мокрые глаза, говорит она, помогая подняться ему с крыльца. – Идем, идем в дом. Покушаешь, потом, делай, что хочешь. Хочешь, сходи к отцу. Поговорить надо тебе с ним. Он тоже теперь, отшивается в сельсоветских кругах. Не знаю, какую он должность там отхватил. Взяли его туда, люди говорили. Говорили еще, или просто болтают, эта его она способствовала, чтобы он там трудился.

– Схожу обязательно, Мария Петровна. Спасибо вам. Я сейчас заходил по дороге к маме, на кладбище. Венок я положил на её могилу. Почему она умерла? Она же еще молодая. Не болела? Не жаловалась?

– Спроси у отца. Он все знает. Знаю только. Об этом в деревне, вовсе болтают. И я молчать не буду. Накануне к ней, заходила эта, вертихвостка, с которой он теперь сожильствует. Не знаю. Что там между нею было? Этого я не могу сказать. Утром, после нее, мамка твоя, Володька, почувствовала себя плохо. Я была с нею тогда. К обеду, при мне, закрыла глаза. Так поспешно и, ее похоронили. Отец твой больше расстарался, чтобы её не резали.

С помощью Марии Петровны, он все же, чуть покушал. После, из самовара, который углем топился, попил и чая. Чуть, конечно, от этого завтрака взбодрился, почувствовал прилив сил. Затем снова, вместе с Марией Петровной, вышел на крыльцо, присел, закуривая свою очередную сигарету. Мария Петровна, ему ничего не сказала, что он, Володька, курить начал. Да и сыновья её, что уж там, тоже пыхтели. За бесплатно еще. Если верить сыновей. У попа, рядом с монастырем, был магазин. Там у него и спиртное продавался, и сигареты. За то, что они работают у него, он угощал их сигаретами, и водкой. Дома еще сдерживали себя, а на улице, оба сразу хватались за курево. По началу, она злилась, колотила их кулаком, непутевых, по спинам; смешно даже, отсылала воздушно еще попу свое проклятие, что курить он их приучил. Но толку. Вскоре отстала. Поняла, её доводы не доходят до них. Махнула на это рукою. «Главное, – говорила она себе, – голову не теряли, при нынешней такой жизни».

Гордилась она, конечно, сыновьями. Ну и что! Не всем же ученными быть. Кому – то надо работать и на земле. Слава богу. Оба рослые, здоровые. Не болеют. Год всего между ними разница. Скоро, старшему сыну, в Армию. Но ей, по-матерински, все равно страшно, как бы и её сына, не отправили служить в Чечню. Убивают же там солдат. По телевизору показывают. И сын, говорит. «Раз надо, куда я денусь, мама. А достать справку, как ты советуешь, кто её мне даст? Справку эту…». Пока не трогают, а завтра…

– Володька, ты как? Я пойду, может? Дома много дел. Да и дочерей надо в школу проводить. Ты как, здоров – то сам? Ладно. Попозже забегу. Расскажешь мне, как ты с отцом там поговорил.

Она уходит, а Володька все еще сидит, тоскуя своим вынужденным одиночеством. Он, конечно, понимал, разговор с отцом ему надо. Но проще было бы ему сейчас. Встать, схватить свою дорожную сумку, отправится назад в город. На кладбище был. Тут теперь, ему в деревне, просто делать нечего сейчас. Знал он. Отец ему при встрече, ничего нового, все равно, существенного не добавит. А смотреть на него, как он изворачивается от его ответа, этого удовольствия ему, даром не надо. Конечно, ему жалко, терять эти дома. Бревенчатый дом, еще добротный был. Еще несколько десяток лет простоит. Да и каменный, новый дом, было жалко ему терять. По сути, он, если откажется от этого добра, у него за душою ничего в перспективе не будет. Бомжатником, бездомным, по сути, окажется. А сегодня иметь свой собственный дом, пусть даже, если он совсем в город переберется, у него все равно не будет в обозримом будущем своего дома. На зарплату журналиста, где он сейчас учится и работает в областном городе, не заработать ему не в жизнь. А перебраться куда – то в Москву, как другие делают сегодня, на работу, он еще не закончил вуз. Так что, хочет он, или не хочет, а забежать в сельскую администрацию все равно ему придется, и переписать эти дома на свое имя, тоже, видимо, надо. Он не совсем же идиот. Но прежде всего, почему он так решил? Ни с того, ни сего, пришло ему в голову, позвонить к Моно Лизе, посоветоваться с нею, на счет этих домов. Почему он решил загрузить своими проблемами и её? Отчаяние? Или, тут, он почувствовал родственное к ней чувство? Так как она, его старше и опытнее в этих делах, что ли? Трудно было сейчас понять его логику.

– Ладно, – говорит он, отбрасывая потушенную сигарету перед собою. – Надо, когда – то, все равно, встретиться с отцом. Пусть это будет последним наша встреча, но надо все же, когда – то поговорить с ним.

Решительно встал, зашагал к направлению к сельской администрации. Хотя он и не уверен был, что отца в этот час застанет там. А пойти к ней, где он жил? С этой? Он знал её, и знал где она жила. Но как это получилось бы, эта его встреча у нее с отцом? Ему ведь сейчас, хотелось встретиться с ним, без постороннего глаза. А у нее, он отца знал, понимал, ничего там не добьется. Ему некуда идти, он зависим теперь от нее.

Улица, по которой он шел, был вымощен гравием, добытый из того карьера, в тех еще времен, когда в деревне колхоз тут был. Дорога не ровная, в колдобинах. Машин теперь больших, в деревне мало, не как, в прошлые те года, впору социализма. Их давно разграбили, сдали на металлом. Где – то, у кого – то еще, видимо, сохранились машины, выкупленные у колхоза, но теперь, что ими делать? Работы все равно в деревне нет. Потому и дороги такие тут, выходит. Под ногами попадались даже внушительные комки гравия. Он в таких местах,– он ведь под ноги не глядел, когда шел, – проскальзывал от этих комков, лавировал руками, чтобы не упасть.

Что интересно. Он на это особо обратил. Никого он в пути не встретил, пока шел сюда. Было пусто, как в пустыне. Только небо, высоко висело над его головою, высвечивая своим серо – голубым цветом. А дома, вокруг, будто как – то, были вымершие.

Так не бывает, он знал. Раз в деревне еще школа была, еще её не закрыли «либералы», и еще не успели превратить идиотов, подрастающего поколение, должно же быть в нем люди. Но где они? Даже возле школы их не видно. Или еще рано? Куренков посмотрел на часы на руке. Время на его часах, показывало половина уже восьмого. Время, конечно, еще мало. Выходит, сколько же времени, тут он уже в деревне? Четыре было, когда он сошел на станции, из поезда. Минут десять стоял еще, разговаривал вокзальным милиционером. Затем, поехали с Иваном, от той станции, в свою деревню. После еще на кладбище еще проторчал. Минут двадцать. Да и тут еще. С Марией Петровной. Выходит, время еще не так и много прошло. А тут, не переступая еще порог администрации, он уже понял, там заперто еще дверь. Так как, действительно, было еще рано, приступать к работе. Поэтому, чтобы не терять по напрасно время, он все же решился дозвониться до Моно Лизы, поговорить с нею, посоветоваться, что ему в таких случаях делать.

Подключилась на его звонок, она сразу. Будто она ждала, специально, в этот час звонка его.

– Снова привет, Володя. Ты что там сейчас делаешь?

– Стою у порога сельской администрации. Видимо, я рано подошел.

– От меня чего ты хочешь?

– Сам не знаю, чего я хочу от тебя, Лариса. Плохо мне. Дождаться тут отца мне, или плюнуть, все на это, отправится обратно в город?

– Ты ж хотел, Володя, переписать дом на себя? Так делай это. Что ж такого? Бомжатником, бездомным же, ты как я понимаю, не хочешь в будущем?

– Да я, понимаю, Лариса. Все правильно ты говоришь. Надо. Но чувствую я себя сейчас скверно. Нет никакого желания встретиться сейчас с отцом.

– Когда – то надо, Володя, с ним встретиться. Не откладывай на потом. Дождись администрации. Все будет у тебя хорошо, Володя. Я жду тебя.

– Спасибо, Лариса.

После разговора с нею, а и правда, легче ему стало дышать, от этого деревенского, утрешнего воздуха. Рядом с администрацией, недалеко, ухали, сброшенными листьями, вымахавшие тополя. Ветер, все же был. Он забыл надеть поверх свитера, куртку, потому чуть продрог. Пальцы у него даже онемели, от прохлады утра. Зябко повел руками по плечам, и не произвольно, зевнул. Сказывалось, видимо. В поезде он не спал. Всю ночь просидел у купейной стенки вагона, думая о всякой всячине, что взбредало ему в голову. То ему, казалось, письмо, который он получил якобы от мамы, кто – то сильно над ним пошутил. То, наворачивались, просто так, на глазах у него слезы. И потому ему было неудобно, перед другими пассажирами. Конечно, он старался прятать козырьком ладони, эти свои слезы, катящиеся у него из глаз. Измучился он, поэтому в поезде. А сейчас – т о, что делать ему? Выходит, как Моно Лиза советует, надо ему, все же, дождаться администрации. Он ведь, от этой встречи с отцом, ничего не терял. А лишний раз, посмотреть ему в глаза, может это в дальнейшем, возможно и пригодится. Он же журналист, обязан знать, как другие, в этих непростых делах, ведут себя. Это ему и любопытно, да и знать, потаенные мысли отца, ему не вредно. Он же, не совсем уж пропавший, вроде. Понимает, видимо. Сын, все же он ему. И он, конечно, за неё, не откажется от него. Да это, было бы дико. Поэтому ему, он знает, не надо слишком волноваться, с этой вынужденной встречей с отцом.

Наконец, прошел мимо администрации, школьник, спешивший в школу. Следом, другие потянулись. Улица стала наполняться людскими голосами. Ожила деревня. Не умерла, оказывается, она еще. Замшелые либералы, со своими думскими законами, еще не совсем успели сломать её хребет. Вдали, у опушки леса, неожиданно грохнул колоколами, монастырская церковь. Звон его, долго еще эхом, ударялся по деревне. Выходит, время уже восемь. Сверился с часами и он, что у него на левой руке. Недолго ему теперь ждать. Это же не город. Там администрация начинает работать с девяти утра. А тут деревня… Но, видимо, и тут, изменились порядки. А пока он, что ж, встанет тут в сторонке у косяка, прислонившись спиною к двери, закурит свою очередную сигарету, до прихода администрации. Ему теперь, некуда торопиться. Дома, ему делать уже нечего. Там тоскливо без матери, пусто. А тут он, хоть понаблюдает, за жизнью своей деревни. Он же журналист. Может быть, очерк какой, о деревне напишет. Зачем ему терять время. Ну, и, что ему, чуть прохладно. Так всегда бывает по утрам. Скоро, выглянет солнышко. Потеплеет, может чуть. Хотя и осень, уже конец сентября, но лето еще не закончился. Лето сухая была, горели леса вокруг. Дождь, если и капнет вдруг на землю, зачем ему от этого бояться. Надо воспринимать, как она и есть. Так думает он сейчас, вдыхая вместе дымом сигареты, этот утрешний загустевший воздух. Тоскливо, конечно, ему тут одному. Ведь он человеком был, как мотор, бегающий, по утрам в редакцию газеты: на летучку, и в университет. Всегда был подвижным. А тут он, находился, как бы заглохший мотор. Стоит, сам не знает, зачем стоит. Добежать бы ему сейчас до отца, поговорить с ним, нет, прирос к этому косяку двери администрации. Непривычно ему тут, или ему только это, кажется? Сигарета выкурена. За следующим лазить в карман, а стоит ли ему это делать? Во рту у него, будто мухи «наследили» язык – горечь. Слюнки даже, у него загустели, от этого табака. Ему еще, после как переговорит с отцом, надо еще будет добежать до магазина, купить бутылку водки, а дома, помянуть маму. Но завтра, он точно уж, уедет. Казалось, невольно, он в своей малой родине, как бы чужой, как и гражданам сейчас, у этого сообщества. Родина, будто, а и правда, стала, для всех сегодня, мачехой. Поэтому, больше у него нет сил, торчать в своей деревне. Скорее бы в город, в университет, своим ребятам, к Моне Лизе. Надо ему, все же позвонить было и к Маринке. Как – то, не серьезно с нею он поступает. Знал он ведь её телефон. Кто его там, тормознул не предупредить, что он срочно уезжает в свою деревню? Или тот, конфуз, происшедший с ним, там по дороге в редакцию, или все же участь Моно Лизы, которая в то утро, не прошла мимо него. «Жизнь, такая она штука, не разберешь сразу», – говорит это вслух Куренков, закуривая свою очередную сигарету. Подкуривая сигарету, он услышал сначала голоса, идущие в его сторону людей. Потом, когда они вышли, из – за угла забора администрации, увидел по протоптанной тропе, впереди отца, следом, чуть отставшего от него, и эту Люду.

Выглядела она в это утро, даже не плохо. Даже красавицей её можно было принять. Высокая брюнетка, как и его отец. А он, почти под метр восемьдесят ростом был. Да и сам он, не маленького роста. В руке она держала, серую дамскую сумочку. В длинном сером плаще. Когда делала она шаг, её крепкие стройные ноги открывались. По сравнению с его отцом, конечно, она смотрелась шикарно для деревни. А отец его, был в своем же неизменном сером куртке. Он её, будто, никогда не снимал с себя. Брюки у него, хотя и были глаженные, но не сравнить же его было с нею. Да и лицо, не смотря, на его сорока пятилетний возраст, выглядел смиренно устало. Щеки припухшие, будто он набил в рот желудями, как бурундук, отвислые. А рот, какой – то брезгливый.

Такого отца он, конечно, не знал.

Во времена социализма, конечно, он был совсем другим человеком.

Знаете, такой, бегущий за волнами человек, было его представить тогда.

Как, вот, так меняется человек, когда он живет не свойственной среде. Ему все тут чуждо, выходит.

– О! – вскрикивает он, спотыкаясь в шаге, увидев тут сына. – Ты, когда приехал? Сын.

– Почему не дал телеграмму? – встречно задал он ему вопрос.

– Да он пожалел тебя, – вмешивается в разговор и эта. – Ты же там учишься. Не хотел он, оторвать тебя от учебы. Маму твою, уже не воскреснуть.

– Папа, я хотел бы переписать дома на себя и уехать.

– Переписывай. Это твое. Мы для тебя строили этот дом с твоей мамой.

– Как это переписать? А ты, нам?..

– Обожди, Люда. Он верно говорит. Мы этот каменный дом, с его мамой, строили для него. Все верно. – И, обращаясь уже непосредственно к сыну, кивнул. – Пока ты в городе, жить можно в нем?

– Живи, папа. Но я, все же хочу переписать дома. Перепишу, уеду. А вы живите. И застрахую от беды. – Это он стрелы свои направил на нее, ожидая, как среагирует она на этот его выпад.

– Сделаем, сынок.

– Почему, папа, мама умерла?

– Не знаю. Сам знаешь, давление её мучило.

– Ладно, папа. Об этом я сам разберусь потом. Времени у меня будет много.

– Нуждаешься в чем – то?

– Как все, папа. Все мы нуждаемся, в чем-либо сегодня.

Обернулся, недовольно проворчал своей подруге.

– Люда, иди, не стой тут. Поговорить нам надо сыном.

Та фыркнула, обиделась, видимо, ушла внутрь здания администрации. А они, оставшись одни тут, присели на лавку у бревенчатой стены администрации.

– Тяжело тебе, Володька, наверное. У меня тут в кармане, ты извини, деньги. Возьми. Тут немного. Всего там пятьдесят тысяч. Мало, знаю. Живешь в общежитии университета?

– Да, папа, – с трудом выговаривает он, в замешательстве, отвечая на вопрос отца.

Да, не такого он отца ожидал сейчас увидеть. Думал он, папа со своей «выдрой», испоганился совсем, а он, даже, ничего еще, выходит. Даже, понимает его, грустит. Глаза ведь его не врут. Они как зеркало, такие же прежние, как в годы юности его. Если бы эти не его отвислые щеки.

– Ты курить начал? – говорит ему отец. Сам он не курил, потому он и удивлен.

– Так получилось, папа.

– Ты только, сынок, учебу не бросай. Ладно. Покурил, пошли. Я сделаю тебе все бумаги, какие ты требуешь. И застрахуем дом. От беды, как ты намекаешь. Не бойся. Без угла ты не останешься. А она, поворчит, успокоится. Жадная она чуть. Понимаю. Не обращай на её характер, сынок. Когда мама твоя была еще жива, говорил ей, дом этот твой.

– Ладно, папа. Пошли. Перепишем. После, я сразу уеду.

– О смерти мамы, узнал ты от Марии Петровны, соседки? Это она тебе написала письмо?

– Да, папа. Она. И завтраком накормила она в это утро. И на кладбище я уже был у мамы.

– Прости, сынок. Я виноват. Не буду оправдываться. Это пустое. Знай. Растерялся я, с этой переменой в стране. Почувствовал себя ненужным. Врать не буду. Помогла она. Вытащила. И вот я теперь, тружусь здесь. Надо чего тебе, пиши. Теперь нас двое только. Держаться вместе нам надо. А ты учись. Хорошая твоя работа. Я сам всю жизнь мечтал писать в газете. Но обстоятельства сложились так. После парт школы, куда мне было еще? Нисколько не жалею, что был коммунистом. Я его не предавал. Трудился. И сейчас тружусь. Бери, бери деньги. Они тебе еще как пригодятся.

*

Вскоре он попрощался с отцом.

Конечно, тот хотел посидеть наедине с ним и в доме. Но как бы он это осуществил, когда эта, побыв чуть в здании администрации, выбежала снова к ним, и молча, грозно сверкая глазами, уставилась на Куренкова старшего, что тот ей, видимо, скажет. С досады тот хлопнул руками по своим коленям, встал, шумно вздохнул, слепо сунул руку сыну, прощаясь.

– Ты, когда собираешься уехать, спросил он еще у сына, явно уже, еле сдерживая, чтобы не накричать на свою пассию.

– Да все, папа, – ответил он, тоже, явно нервничая. – Мне теперь, сам видишь, резона нет оставаться здесь больше. До утра, так уж и быть, переночую дома. Соберу бумаги мамы, фотки, а утром, отправлюсь на станцию. В одиннадцать там, поезд мой будет, до моего города. Ладно, папа. Завтра, думаю, проводишь меня?

И ушел, с досадой на эту «выдру», что помещала им, чуть еще посидеть на этой лавке, с родным человеком. Куда еще ему теперь, пока он еще в деревне? Пройтись бы по деревне? Но, а что ему, это дало бы? Поэтому, осталось ему только, добежать до магазина, как с полчаса назад, решил, до оформления бумаги в администрации, на право владения каменного дома. Так и быть, за одной купит он там, немного еще продуктов для еды. Купит и бутылку водки. Пригласит соседку Марию Петровну, чтобы помянуть маму. А там уж, по обстоятельству… найдутся бумаги мамы, сложит их в свою сумку, да и фотокарточки семейные, надо ему собрать в одну коробку. Память, все же. А то, что отец у него такой, в присутствии этой «Люды», так он, по сути, не должен собственно вмешиваться в его личную жизнь. «Так сложился жизнь его. Тут ничего не попишешь. Мамы нет, а ему тоже жить надо», – говорит это вслух уже, Куренков, переступая дощатый порог магазина.

Магазин этот, был каменный, из белого силикатного кирпича. Он строился, когда он, еще учился в школе, тут в деревне. Кажется, это было, когда он заканчивал восьмой класс. Конечно, когда строился магазин, как все деревенские мальчишки, забредали много раз туда, лазили по его строящим стенам, подвалам. Теперь этот подвал, видимо, складывали, привезенный из района продукты, а сам магазин, был внушительным. Из двух пристроек, он был. В одном тогда, продавали продукты: сахара, крупы, вареную колбасу, хлеба, а в другом, одежду для местного потребителя. Это, раньше так было. Теперь, ему неизвестно, как обстоят там дела. Три года, там он не был. На оплеванном крыльце магазина, он встретил двух мужичков, из местных, бывших механизаторов широкого профиля. Пьяненькие уже. Один из них, оторвался от своего пьяного дружка, приветственно поднял руку ему. Видимо, узнал его. Качаясь, подошел.

– Володька, ты что ль? В магазин? Выручай. Сотенки у тебя не будет? Не хватает, а Машка, черти ее съели, в долг не отпускает сейчас. Выручай, а?

Что уж тут ему сказать. Без слов, молча выгреб, из кармана брюк, мелочи. Было там больше, что тот просил, не пожалел. Высыпал ему в горсть в руку. Не хотелось ему сейчас, завязывать с ним разговор.

– О! – замурлыкал тот, тут же забыв его. – Живем, Иван!

Он не стал уже выслушивать, о его пьяном бреде, открыл дверь магазина, оказался внутри.

Было в магазине, кроме продавца Марии – Машки, еще несколько женщин. Видимо, за хлебом пришли. Теперь – то их, отучили печь хлеба в доме. Колхоза нет. Нет и урожая, как раньше выдавали за работу, за место денег. Увидев в дверях сына парторга, Володьку, все хором повернулись к нему, сладострастно растянули свои губы, поздоровавшись.

– Володька, ты это, что ли? – спросила одна из них, изумленно хлопая ладошками по своим бокам.

Была эта тетка Пелагея, из его улицы, с двумя домами дальше, от его мамина дома. Сын у нее, погодок был ему. Вместе в одном классе просидели все школьные годы. Он потом, после школы, отправился в город учиться, а сын её, остался дома, потом, мама его известила письмом, что его забрали в армию. А в Чечне, вскоре, он и погиб. Сын у тетки Пелагеи, был не единственный. Младший сын у нее еще был. В этом году, должен был школу заканчивать. Еще, кажется, дочь у нее была. Раньше, вместе с мужем, в колхозе трудились. Он, как все деревенские, механизатором был широкого профиля, а она, то ли на ферме, то ли где – то отшивалась, выполняя разную, тяжелую повседневную работу колхозницы. Забыл уже он, где она трудилась. В те времена, когда еще колхоз у них был, обычно колхозный бригадир, просто зачитывал по утрам, по местному радио, кому, куда выходить на работу. Эти колхозницы в основном, на подхвате тогда трудились в колхозе. То, на токе. Это осенью. В пору уборки зерна, из полей. Кто еще там, силос зимою выгребал из ямы, для колхозного скота, а кто и, в район, на машине отправлялся за жомом, на сахарный завод. Всем тогда работы хватало. А теперь, невольно оказавшись в магазине, ему уже все равно было, кто кем раньше трудился в колхозе его сельчане. Да ведь он тогда, был всего на всего школьником. Судя по её теперешнему виду, она не старше была его покойной мамы, но в сельской местности женщины, все, поголовно, от тяжелой колхозной работы, рано старели. И она, была не исключением. Сейчас она, была в платке цветастом, и в сером пальтишке. На её с венами набухшей руке, в сетке, просматривался буханка хлеба. Видимо, что хотела, купила, и собиралась уходить из магазина, а увидела его, из -за любопытства осталась. А другая, была намного ее моложе. Фуфайке. А еще она оказалась, задиристая. Тоже в платке. Лет тридцать не больше ей было. Она буханку хлеба, держала на изгибе руки. Эту женщину, Куренков не помнил. Подумал. «Пришлая, может?» А продавец Мария – Машка, наоборот, сейчас, тяжело своими габаритами улеглась на прилавок, уставилась безликими глазами на него.

– Ты, Володька, чего хочешь – та купить?

– Здравствуйте, прежде, – здоровается он. – Мне, пожалуйста, тетя Маша, граммов триста колбасы свесила бы…

– Чего еще хочешь? – А еще торопливо вставила. – К мамке приехал? Прими соболезнование. Тут мы её…

Володька пропустил ее слова мимо своих ушей, попросил у нее еще: бутылку водки, хлеба, килограмм сахара и граммов двести сливочного масла.

– Положить в пакет?

– Если можно?

– Когда приехал – та? На кладбище еще не был у мамы?

– Был, с утра еще. Завтра уезжаю.

– О! Господи! Как рано умерла она, – запричитала она.

Володька, не стал ее выслушивать. Молча, схватил поданный тетей Марией – Машкой пакет с продуктами, расплатился, тихо вышел из магазина.

На улице, то есть на крыльце, его снова встретили, эти подвыпившие мужики. Снова тот, было сунулся к нему, посмотрел на него мутными глазами, махнул рукою.

– Это все ты, Володька, – вымолвил он, пьяно.

А он, после, тоскливо обвел улицу, с однотипными домами, выстроенными, когда – то колхозом, как бы прощаясь, заторопился к своему дому. Конечно, он был сейчас, злой на себя. И зачем он, потащился в магазин? Спрашивается. Ведь в его жизни, ничего не изменилось. Неужели он, подсознательно хотел, чтобы сельчане сочувствовали его горю? Зачем ему это? Да и, что изменилось бы в его жизни? Ничего же. Только расстроил себя, дал слабину себе. Теперь иди на виду у всех, трясись, боязливо бросая по сторонам, чтобы кто – то еще, не выскочил к нему навстречу на дорогу и не заорал: «Здорово, Володька!»

Почти бежал он, к дому своему. Никогда он не думал, чтобы он в своей деревне, так повел себя, как последний, действительно «блядь». С оглядкой, трусцой, трясясь. Чуть в голос не заплакал он, от своего теперешнего одиночества. Точно, был бы под рукою транспорт, он бы ни одной минуты, не задержался тут в деревне. Погнал бы машину без оглядки, чтобы только этого дискомфорта не чувствовать.

Добежал он, до своего крыльца, будто из последних сил. Сердце у него колотило бешено. Как только осилил первые ступени крыльца, бессильно опустился на ступеньку, прикрыл глаза, дал волю своим слезам. До того было ему муторно. Из соседей, выглянула на улицу, снова Мария Петровна.

– Володька! – позвала она его. – Ты что, а и правда, плачешь?

Затем, боком, боком, подошла, присела с ним рядом, прижала голову его, к своей впалой груди.

– Ты плач, плач, Володька. Легче станет. Сама знаю. Сделал бумаги? Переписал дом? Тогда идем в дом. Вижу, продукты ты в магазине купил. Идем, я приготовлю тебе кушать. Посидим вдвоем, помянем твою маму.

В доме, она быстро накрыла стол, позвала его, который в это время, пока она возилась у стола, рассматривал из альбома фото мамы. Что интересно, он и письмо мамы нашел, которая, видимо, перед своей смертью, писала к нему. Письмо это лежала аккуратно, собранной, в одном картонной коробке. Там были и бумаги его мамы: старые его письма, ее свидетельство о рождении, и эти, семейные фотки. Все это было сложено в одну коробку и подвязано платком. А в письме она, обращаясь к нему, писала, что она чувствует свою скорую смерть. «Сердце, сынок, – жаловалась она,– пошаливать стал последнее время». Было там, и, отдельное письмо, о ее последнем разговоре, с этой «Людой». Которая, накануне приходила к ней и затребовала, чтобы она отказалась от этого каменного дома, в пользу своего бывшего мужа.

А это письмо, – а она как бы само собою, на поверхности кипы лежала, – было непосредственно адресовано ему.

«Как я могу отказаться, сын, когда дом этот, мы строили для тебя? Да он еще, мне муж. Мы же не развелись еще с ним…»

Так она письменно прощалась с ним, в своем последнем письме.

Читать эти строки, ему было не выносимо. Потому он, это письмо даже не показал Марии Петровне, чтобы о маме в деревне, плохо после него не говорили.

Отложив пока, все это «богатство», он вышел к Марии Петровне, которая накрыв стол, ожидала, когда он оторвется от этого своего «богатства».

– Сядем за стол, Володька. Помянем твою маму. Самовар я даже успела поставить. Пока будем сидеть, самовар вскипит. Попьем чайку, – говорит она, хлопоча вокруг него. – Ты кушай, кушай. Тебе подкрепиться надо. Завтра, что, правда, уедешь?

… А отец его, так и не пришел к нему, в этот день. Видимо, чувствовал себя неловко перед ним, или все же, «Люда» не отпустила его.

Утром, рано еще было. Петухи еще не успели закукарекать. Он, после ухода Марии Петровны, так и не поспал даже часок. Все ночь перебирал бумаги мамы. Собрал все это, поместил в сумку. Потому, всего часок поспал, вернее, подремал, забившись в угол дивана, а там уже отец его приехал, с каким – то мужиком на транспорте. Тихо вошел, разбудил его, попросил собраться, обещав его подбросить до станции.

Пришла провожать в путь и соседка, Мария Петровна. Держалась она в присутствии отца Володьки, холодно. Торопливо поцеловала Куренкову в лоб, перекрестила, пробормотав в напутствие.

– Ты уж, не сердись на нас, Володька. Сам знаешь. В деревне так и живут. И, не забывай в свою деревню, где ты родился. Тут у тебя дом. Надо, присмотрю за домом. Мне это не трудно. Рядом же. А обижать тебя не дам твоему отцу. Знай это, Володька.

*

Уезжал он, а и правда, тяжело. Отец молчал. Да и что он мог сказать ему сейчас. И так было ясно, по его виду, по его глазам. Подкашливал, будто, как специально, чтобы чем – то занять себя, в присутствии соседки. Да и как он еще решился, проводить его до поезда? Тоже сел рядом с ним, на заднее сиденье «Москвича». Знакомый отца, хозяин машины, пожилой уже в годах был он, из Васильевки, что за «деляночным» лесом, подмигнул Куренкову, как бы задабривая, сказал, вздыхая, будто к себе больше обращаясь.

– Поехали. Дорога плохая, знаю. Доедем.

В дороге больше молчали. А что было говорить. И чтобы как – то разрядить обстановку, не сидеть букой в присутствии отца, он молча сунул ему письмо мамы, чтобы он ознакомился содержанием. А тот, как только глянул, поспешно отдал обратно письмо сыну.

– Знаю я это письмо, сынок. Знаю. Встречались они, накануне. Ругал я её. Прости её, не разумную. Не держи на сердце, на нее злобу. Все мы виноваты, перед твоей мамой. Теперь её, уже не вернуть, – вздыхает он, прося у сына тоже сигарету. – Иван, – кричит он нарочно громко, обращаясь к водителю. – Не ругай нас за дым. Сына все же я провожаю, на большую жизнь.

– Мне все равно, – отвечает тот. – Курите. Только осторожно, не подожгите там сиденье.

Из приспущенного, сзади окна, на них хлещет боковой ветер. Машина, то подпрыгивает над неровностью дороги, то юлит в сторону. Водила Иван, еле успевал крутить баранку машины.

Вскоре, показались строения станции.

Когда подъехали к барачному виду вокзалу, отец ему напомнил.

– Поезд твой проходящий. Билет только за час поезда будут продавать. Но, попробуем. Дадут, может. Впереди еще, до твоего поезда, почти три часа. Сходим в станционную столовую. Покушаем. Я хочу еще сын, купить тебе подарок какой. На память. Не беспокойся. Деньги у меня есть. Так. Мобильник у тебя есть. Часы, вижу, на руке у тебя. Решено, – говорит он затем, воодушевившись. – Подарю – ка я тебе… Сейчас я сим карту только выну с телефона. Твой такой, простоватый. С рогами. Помни меня, сын. И прости за все.

Как он и в дороге говорил, сначала они втроем сходили в столовую. Покушали. Затем отец, все же, добыл ему билет на поезд. Все же, играла тут его корочка сельсоветская. Выдали ему билет. Остатки времени, они сначала походили по станции.

Станция тут была, как маленькая деревня. Несколько улиц и десяток старых домов, двух этажных, из красного кирпича, а по окраинам пятистенки. Оказывается, выясняется, в двадцать первом веке в этой России, еще сохранились, получается, эти дореволюционные дома. А как же тогда эти слова, премьера понимать:» Мы богатеем, не смотря на эти «временные трудности». Мы, это – они, выходит. Но ведь, это провинция, а не та сытая Москва, и не Петербург. А и правда, кто же богатеет в сегодняшней России? Премьер, или его «либералы – западники». Ответа нет. А провинция сегодня… Магазин жалкий. Наверное, еще выстроен он, во времена царского премьера Столыпина. Невзрачное строение. Да еще, с привозными продуктами. Своих нет почти. Колхоза в деревни упростили. Поля с бурьяном заросли. И этот еще милиционер. И в прошлый раз, он был. Разговаривал с ним. Он его узнал, кивнул головой. А в одиннадцать, вернее, на часах его было, одиннадцать часов и пять минут, прибыл поезд его. Надо было торопиться. Стоял он всего пять минут. Надо было успеть за это время, добежать до своего вагона, попрощаться с отцом и с этим шофером Иваном. Отец он, скрыть этого было невозможно, растрогался, обнял его крепко, поцеловал в его щеку, оттолкнул, затем с досадой в голосе, выкрикнул.

– Поезжай! Не держи обид, на своего отца. Такова сегодня жизнь, сынок!

Поезд, прибавляя скорость, уводил его от этой станции. И он еще не знает, что его ждет впереди, и какие еще выкрутасы произойдут в его дальнейшей жизни.

*

В девять вечера, он был уже в городе. С первых шагов он, как только сошел из поезда, позвонил Моно Лизе, известил, что приехал. Почему он так делает, он бы и сам не ответил. Неужели только, что он ей на сохранение оставил свои деньги? Хотя, что уж там, молоть языком. Он ведь с нею, по сути, что уж тут удивляться, не так и хорошо был знаком. Ну, что он знает о ней вообще? Говорила. Помнит. Замужем была. Бросила мужа. Гулял он в стороне. Теперь живет у него, на его квартире, которую он, уходя, оставил ей. Ей, двадцать три, скоро ей будет. Всего, казалось, ничего. Неужели, а и правда, запала она? Хотя он, сам, прекрасно понимал. Что ж тут обманываться, от их знакомства, все равно, и это без всяких там голов молок, видно, ничего у них не получится. Первое, это в возрастном плане. Она старше его. Поэтому, и сам без посторонних подсказ, понимал, повозятся чуть, потреплют друг друга нервы, разбегутся. Да и, не надо еще забывать. Ему ведь еще, учиться сколько надо. Ну, и, что, работает? Этого все равно не достаточно сегодня, чтобы жить вместе. Но молодость, и любопытство, видимо, перевесило все его сомнение. Выходит, чем – то она ему, все же запала в прошлый раз, раз позвонил к ней сразу, как только сошел из поезда.

Трубку взяла она не сразу. Над ним небо серело, и, долго шли гудки. Под ногами у него, неровный асфальт, с плешивыми островками, серой сухости, от недалеких столбовых фонарей. Он уже успел дошагать от вокзала к остановке, где он хотел сесть и доехать до своего общежития. Наконец, когда он, уже отчаявшись, в ожидании транспорта, встал на остановке, подключилась к его телефону и Моно Лиза. Буднично извинилась, что была ванне, спросила, где он.

– Я в городе, Лариса. Стою на остановке. Ждал, когда ты подключишься к телефону.

– Молодец, Володя, что позвонил, – отозвалась она с порывом, радостно. – Так приезжай ко мне. Адрес ты знаешь. Жду. Ничего не объясняй. Жду, жду.

Вроде, казалось, ясно. Она его к себе приглашает. Поэтому он, в первую минуту, даже растерялся. Не знал, на какое – то время, что ему делать с этим приглашением. Поехать к ней, или все же, пропустить мимо своих ушей, на ее приглашение, отправиться к себе, в университетское общежитие. Он вначале, когда к ней звонил, даже мысленно не мог подумать, да и не только подумать, вообще, не надеялся, что она его пригласит, прямо из поезда к себе. Он же, яснее ясно, просто позвонил, как воспитанный, потому сообщил о своем приезде, без всяких там дурных умыслов. Теперь, надо было решать, что делать. Понимал, хотя и смутно. Не поехать к ней сейчас, это означало, закрыть дорогу навсегда к ней. А этого он, допустить сейчас не мог. В общежитие он, знает, просто повалится на кровать, и будет всю ночь вертеться в постели, без сна. А утром ему, идти на занятие. Да и, до редакции газеты, надо ему еще добежать. Почти и так, два дня потерял. Надо ему теперь наверстать, работать и учиться усиленно, чтобы отвлечь себя, по потере мамы.

Ночной город, пахло сыростью и прелостью гнили, павших листьев. Было, хотя, не так и прохладно. Но все же он, не поленился, вытащил из сумки куртку. На остановке, в этот час, было мало людей. Несколько пар всего. Транспорта не было. Поэтому, скрашивая время, привычно закурил. Но все же он, еще не совсем был уверен, поедет ли он к Моно Лизе, или все же, повременить с этим приглашением, отправится к себе в общежитие. Поэтому он, не торопил себя, с решением этого вопроса. Спокойно выкурил сигарету, бросил в урну, а затем как – то неожиданно, это у него получилось. Видимо, все же спутал его мысли, этот вынырнувший из темноты «Газель», маршрутка. Он, как раз шел, по маршруту Моно Лизы. Потому, больше уже не было у него времени, на раздумывания, спешно поднялся по ступенькам на эту маршрутку.

Правильно ли он сделал выбор, ему еще предстояло подумать об этом. Но это потом, потом он подумает, о своем выборе, а пока он ехал к ней. Всего ему надо отсюда, четыре остановки проехать, а там он сойдет, и поднимется к ней, жаждущей его, в этот поздний час. А что будет там, с ним у нее, об этом сейчас, не хочется думать ему. Одно он знает, терять связи, пусть даже такой, ему, конечно, не хочется. С кем – то ему, в жизни, все равно надо общаться, заводить связи, пусть даже такие, как у него с Моно Лизой.

Да если все же всерьез, так ведь он её не искал. Так, обстоятельства сложились. В нужном месте, с ним стало плохо, и она, в это время оказалась там, первой, кто его помог, не прошла мимо, как другие, бросилась помогать его. Не испугалась. Как это, ему не понять. В наше, такое неспокойное время, человек не бросила в беде, кинулась помогать. Такое, просто, не забывается. Или, все же, Моно Лиза, его заворожила тогда? Такая у нее была, загадочная улыбка, тогда. Да еще. Эта не забываемая сцена. Как она хлестала по лицу ему, чтобы он пришел только себя. Теперь это уже история, а тогда, не было бы ее, что делал бы он, на этой траве – мураве, рядом с тротуаром? Он ведь, до сих пор не понимает, что это с ним было тогда? Или, это был, а и правда, у него голодный обморок, как она уверяла ему потом, или так сильно, тогда переволновался, после прочтения этого письма, Марии Петровны. Теперь это уже в прошлом, не вернуть назад эти кадры. Да и нужно ли, это возвращать назад. Слава бога, хоть, легко он отделался. Вроде ничего, с его здоровьем не произошло. Нет никаких болей, и голова у него не кружится. А усталость чуть в теле, но это у него, видимо, с дороги. Но, а пока, не пропустить бы остановку Моно Лизы. Он посмотрел, в темень окно маршрутки. Убедился. Еще остановку, ему надо проехать. После он, доедет до своей намеченной остановки. А там пройти ему, всего сотни шагов, до её дома. Второй этаж. Но прежде, надо еще позвонить, чтобы она открыла ему дверь подъезда.

Сейчас в городе, везде и повсюду, установлены железные двери в подъездах, с телефонным отзывом. Это в деревне, двери в домах не запираются. Да и нечего там красть. У всех примерно, одинаковая жизнь там. Полу нищета. А тут, в городе, «шустрые» деловые люди, ближе к местной городской власти, деньги стали делать, на таких дверях подъездных. Капитализм в России дошел, и до дверей подъездов. Люди, стали отдалятся друг от друга. «Скоро дойдем, – это уже он вслух говорит, – «туалеты» будем запирать на замок, или пускать за деньги, чтобы только оправиться, как на вокзалах теперь. Будет тогда, полный «психоз», в хозяйстве российском».

Возле Моно Лизы дома, он от волнения, что тут поделаешь, слаб он все же в нервах, вновь задымил, косо бросая на её окна. Свет у нее горел. Все три окна: комната с балконом, кухня, и где она спала. Он, когда был у нее, еще перед отъездом в свою деревню, случайно заглянул и в ее спальню. Видел там двух спальную кровать, накрытой фиолетовым пледом, а напротив ее кровати, большой экранный телевизор. На полу, настелен был еще, вспомнил сейчас, затяжками глотая этого табачного дыма, большой ковер. Не помнит теперь только, какого цвета он был. Сейчас, даже не хочется ему ломать голову, какого цвета у нее был ковер. Ночная прохлада, давала о себе знать. Глухо вдали, стучали каблуки, идущих людей, слышался из одной комнаты окна, легкая усыпляющая музыка. По улице пробегали, ночные запоздалые машины.

Сигарета выкурена. А он все стоял не решительно, все раздумывал: подняться ему к Моне Лизе, или все же, пока не поздно, отказаться ему, от этой не запланированной встречей. Ведь с этой встречей, не глупый же он, понимал, что – то там произойдет затем, между нею, и с ним. Этого ему, нельзя даже исключить. А если это только, временное времяпровождение у них будет, пока она, или он, свободны, то, да, связи еще можно поддерживать, а, если это всерьез? И что тогда? Что он ей сейчас, может дать. Он учиться. И долго ему еще учиться. А за время учебы, может многое произойти. И ведь, правда. Он, изменится, а она, зная свои года, будет стараться найти такого спутника жизни, где – то в стороне. И такой может вариант. Конечно, если бы он был, чуть опытнее в этих «амурных» отношениях, сейчас ни одной минуты не стоял тут, у торца её дома. Поднялся к ней, с ходу стал бы обнимать её с порога, а тут он, первый раз, как говорится, первый класс. Не знает, как повести себя, в присутствии самой Моно Лизы, когда он окажется в её квартире. «Выходит, молодость, – говорит он это вслух, – не всегда бывает радостным». И окунаться ему сейчас, в это «нечто», страшно. А вдруг, можно же это представить, пусть даже воображаемым смыслом, бывает же так, о чем он сейчас размышлял, не совершится, и она его из жалости только, пригласила к себе.

Торчать букой, уже ему здесь, у ее торца дома, порядком уже надоело. Что – то надо было делать. И уже было, направился к остановке, последнюю секунду, просто так, обернулся, увидел на окне, ее тень. Это его повернуло назад, и уже ни о чем не думая, бросился к ее подъезду, нажал на вызов кнопку, с ее номером квартиры.

Она его сразу впустила.

У порога, у открытой двери, даже чуть упрекнула.

– Что ж ты, дурачок, – сказала она ему, – торчал там, у торца моего дома? – Я тебя сразу заприметила, когда ты сошел из маршрутки «Газель». – Эх, ты. Еще журналист, а ведешь себя, прости господи, как мальчишка. – И засмеялась, прильнула тихо к его груди. – Раздевайся. И идем сразу на кухню. Я накормлю тебя со своей кулинарией. В деревне, знаю, догадываюсь, плохо питался.

Оторвавшись от ее жаркого тела, быстро, и даже торопливо, скинул с плеча сумку, затем куртку. Переобулся в тапки, приготовленной заранее Моно Лизой, прошел следом за нею в ее кухню.

На кухне у нее, было тепло и уютно. Стены у нее на кухне, обклеены шпалерами, серого цвета, стоял посредине кухни, стол. А стол был накрыт, всевозможными продуктами, для кушанья. Салат, накрошенный из огурцов и помидоров, в сметанном соусе. Это стояло посередине стола. Рядом в хрустальном корыте, нарезанный хлеб. И два прибора тарелок, с подставочной тарелкой. Это, видимо, было приготовлено, для борща.

– Иди, ванную, вымой руки, и сразу же беги сюда. Я сама есть хочу. Ждала тебя. Иди, же!

И тут он, не удержался, прежде чем идти ванную, дурашливо вытянул губы, чтобы поцеловать Моно Лизу.

*

Теперь, смывая мыльную пену из рук, Куренков, не сдержанно выругался про себя, за эту свою не умную выходку. Получилось – то ведь это у него непроизвольно. И, как – то, не серьезно, совсем мальчишески. Этого, конечно, делать было ему нельзя. Как еще она на эту его выходку среагирует. Вот, сейчас он выйдет из ванной, а она уже ждет с его курткой и сумкой, чтобы он скорее выметался. Тяжко вздыхая, и, бессмысленно осмотрев пространство ванной, он неторопливо вытер руки полотенцем, висевшей на крючке у самой двери, вышел.

Она его, у двери ванной, встретила с той же неизменной, загадочной улыбкой, точно, как с картины Леонардо да Винчи, Моно Лиза.

– Лариса, – сказал он ей, подходя к ней вплотную, – ты знаешь, похожа ты на Моно Лизу, из картины Леонардо да Винчи.

– Знаю, – улыбнулась ему Лариса. – Мне об этой сходстве, уже говорили не раз. Ну, что сядем?

После сытого ужина, они перешли в другую комнату, где её балкон. Она осталась сидеть на диване перед телевизором, а он, попросив у нее разрешение, вышел на балкон покурить. Хотя, не следовало ему, этого делать. Но он ведь у нее, всего второй раз, да и не опытен он еще, в женских этих чарах. Казалось бы, немало ему уже лет,– двадцать. Уже не юноша. Понимать должен был, что зрелой и опытной женщине, да еще привлекательно красивой, требовался его внимание, а он, за место того, любоваться ею, лобызать её, пошел курить на балкон. Ну, что тут поделаешь. Опыт она есть, или нет. К этому надо ведь учиться, привыкать. А у него, откуда этот опыт? В деревне, еще, когда в старших классах учился в школе, бывало, случались, целовался с местной девчонкой, когда после клуба, провожал её домой. Но тогда это был у него, единичный опыт. Просто неумело наслюнявил ей, и все. А в университете, знакомится с девушками, у него просто не было времени, да и возможности, если уж серьезно. Что он, в кино не насмотрелся, или с телевизора не видел, как сегодня обманывают это население, рекламными роликами. А с Мариной? Что же он врет? Он же её, а и правда, на первом же свидание поцеловал. Когда шли к её дому, да и после, когда она вышла провожать его на площадку, у своей квартиры. До сих пор он, вкус её поцелуя чувствует, на своих губах. Конечно, с нею он, что уж там и говорить. Поступил, конечно, не хорошо. Не позвонил, не сообщил куда поехал. Да и теперь, когда он в городе уже, так и не решился до нее дозвониться. По сути, выставил себя, не серьезным молодым человеком, перед её родителями. Но сейчас – то его, что сдерживает? Не стоять же ему вечно, на балконе до скончания века, оттягивая нарочно драгоценное время, дыша эту ночную прохладу. Но как ему это сделать? Всего то. Протянул бы руку – ну, вот, она рядом. Всего ведь надо сделать, три шага. Подойти к ней, присесть с нею рядом и ждать. Смешно он, конечно, рассуждает. Он же мужчина. Это он должен действовать, а не ждать, когда она сама, Моно Лиза, проявит к нему благосклонность.

Куренков, заставил себя, все же оглянуться. Посмотрел на окно, из балкона, чем сейчас занята сама, Моно Лиза. Да, она и не скучала. Сидела на диване, а перед нею, журнальный столик. А в нем, рюмки и бутылка коньяка, или все же, вина. Работал не громко телевизор, и эта еще, полу темень в комнате. Она включила еще переносную лампу, а свет основной, выключила.

– Володя, – нетерпеливо кричит она, махая призывно рукою. Ей – то видно его отсюда. – Иди сюда. Скучно же мне одной.

Ничего не поделаешь, выдержки у него не хватило, занавес открыт, зрители ждут.

Бросил докуренную сигарету вниз, под балкон, вздохнул потерянно тяжко, и, взбадривая себя, вытолкнул себя на сцену.

– Давай сюда, рядом, – говорит ему Моно Лиза. – Пить будем. От хорошего вина, правда, же, Володя, не опьянеют? Давай, Володя, сначала помянем твою маму, а потом, и за нас… Ты же не откажешься выпить за меня? – И пристально, пытливо смотрит, что скажет ей в ответ Куренков.

– Спасибо, – бормочет он. – Спасибо, Лариса. Ты, действительно, понимаешь меня. Этого мне, как раз не хватало, сейчас. И за маму, и за нас. Ну и, за одной, за твою улыбку, за твою красоту.

– Володя! – кричит она. – Не заставляй меня краснеть, своими красивыми словами. Не смущай. Пьем?

После они, как само собою, прильнули друг другу, коснувшись губами.

– Какой ты сладкий, – говорит ему Моно Лиза, чуть смущенно.

Тут уж сдерживаться было невозможно. Она взяла инициативу в свои руки, обхватила его за голову, сама прильнула поплотнее губам Куренкова.

*

После, словами сложно было рассказать. Карусель, как – то там получился. Пришли они себя уже, поздно, за полночь. А утром уже он, спешно, первым делом, пока спала Моно Лиза, сходил в душ, смыл с себя, этот сладостный запах Моно Лизы. Так было ему хорошо, что даже от хорошего настроения, не сдержанно присвистнул. Хотелось ему еще запеть мамину песню, которую она любила всегда петь, почему – то в праздники. «Нежность», из кинофильма, «Три тополя на Плющихе». Такая она была грустная, но, в то же время, душу она выворачивала. После этого, мама его, почему – то всегда плакала. Но сейчас же ему, зачем плакать. Надо ему прыгать, прыгать от счастья. Его ведь полюбила в эту ночь, женщина, а он первый раз в своей жизни, почувствовал, как надо любить женщину. Неожиданно, он услышал шум. Чтобы не смущать себя голой в этой ванной, и чтобы его не застали в таком виде, Куренков быстро, торопливо вытерся с полотенцем, которую он взял с крючка, с которой он еще вчера, ночью, как пришел к Моно Лизе, вытер руки. Затем надел на себя трусики, и облегченно выдохнув, вышел из ванной. Заглянул на кухню, жажда его мучила, подлил из чайника в кружку воды, выпил, и за одной, посмотрел в окно.

Свет на окне, отражался бледным цветом неба. Чтобы еще убедится, не опоздал ли он в редакцию, подошел поближе к окну, посмотрел, что происходит там.

Но там, когда он уперся лицом к окну, чтобы лучше рассмотреть, увидел только пустынную улицу. Да и из прохожих, не было видно. Только на остановке, с боку, от дома пятиэтажки Моно Лизы, стояли несколько пар людей, в ожидании своего утрешнего транспорта. Затем он пошел за своими брюками, где спала сладостным еще сном, Моно Лиза. Когда он заглянул в её спальню, она, еще не открывая свои глаза, улыбнулась ему своей загадочной улыбкой – видимо она и не спала, ждала его. И даже чуть его сейчас упрекнула.

– Володя, что ты рано так вскочил. Рано же еще.

– Я ж деревенский, Лариса, – в ответ сказал он. – Деревенские рано просыпаются. С петухами. Да я боялся опоздать на летучку, в редакцию. Надо же мне работать, Лариса, да и, об учебе своем, мне не надо забывать. Теперь я один. Некому за мною следить.

– Володя, а я? – обращается она ему, чуть с грустью. – Что я, в твоей жизни ничего не значу?

– Ты другое дело, Лариса. Мне было хорошо с тобою ночью. Это, правда. Спасибо тебе. Но все же, извини, мне надо бежать. Добегу сначала до общежития. Оставлю там сумку, переоденусь, а после, увы, дойду, видимо, и до редакции. Сама знаешь, мне надо учиться.

Когда уходил он от Моно Лизы, время на часах, показывало шесть утра. Отсюда от неё, напрямик, до его университетского общежития, метров шестьсот, наверное, и будет. А если еще, с дворами пойти ему… он, конечно, намного, сократит путь. Этот район города, он хорошо изучил, за годы учебы. Хотя и, второй раз он, на этой непосредственной улице, где проживала она. Он все же, быстро сориентировался, выверил направление, пошел, как по бурелому, по дворам. Это снаружи, если смотреть с улицы, побелены дома, или обновлены, красиво выглядят, а во дворах, время будто остановился, еще в прошлом веке. В пути он обходил, сколоченные наспех сараи, которые, из – за ветхости, некоторые лежали уже на боку, совсем разрушенными, или рядом, стоял железный гараж, как бы прилетевший с неба. Дворовый асфальт у подъездов, выгорело, стало почти, бело – серым. В некоторых местах, казалось, асфальт, будто, откушен, неизвестным зверем. Зубов этого зверя, было везде. И от этого, дворы у этих домов, выглядели на глаз, неопрятными. Еще ему было неприятно. Он проходил один из этих дворов. Увидел грязного бомжа, который, ковырялся заостренной палкой, в мусоре контейнера. А чуть в стороне, у дворового стола, в тени голых деревьев, – обычно там летом, дворовые мужики, под вечер, после работы, или выходные дни, бьются в домино, – сидели три мужика, одинаковой одежде – куртках и картузах, пили дешевого самогона. Это утром. Казалось, откуда они, с утра, добыли этого самогона? Кто им продал, или кто принес её сюда? Вид у них был, как у Максима Горького, из его пьесы, «На дне» – мужики. «Это их породила, наша нынешняя жизнь», – со злобой бормочет Куренков, поспешно пробегая мимо них.

Под конец, он вышел все же, к своему университетскому общежитию. Путь этот, он потратил, не больше пятнадцати минут. А сколько он грязи увидел на своем пути. Это он запечатлел в своем мозгу, решил это рассказать в редакции, на летучке. А пока ему некогда о постороннем думать, надо добежать еще до комнаты, поставить чайник, покушать что – то. У Моно Лизы, он постеснялся этого делать. Неудобно было, да и лишний шум бы создал, не дал высыпаться ей. Да и не привык он еще, к таким вылазкам, питаться у женщины. Это он подсчитал бы, как сутенерство. С детства он, привык полагаться только на себя и на маму. Папа у него, вечно отсутствовал дома. Все же он был трибун у коммунистов, в социалистическом строе. Теперь, этой игрушки у него отняли, конечно. И этим самым, пригвоздили к стенке – К ОСТАЛЬНЫМ, те же коммунисты, из перевертышей, более ушлые, бессовестные, западом переболевшие, и отучившие там. Привели страну, вместе с её людьми, как бы за руку, к этому берегу жизни. Только не уверен он, принял ли душою и телом этот глубинный народ, эту их новую жизнь? Но судя, по его теперешней должности, вроде, доволен он. Деньги, особенно, стал приличные получать. Не как при советах, а по сегодняшним установкам, нашего гаранта. Это же он беспокоится, чтобы «слуги» его электората, жили в достатке и без воровства. Ишь даже не пожалел, подарил ему, пятьдесят тысяч рублей, и в придачу еще, и этот его сотовый телефон, который он сейчас, вывалил на стол. Мобильник он отцовский, решил оставить себе. Сим карту только вставил свою. А свой с рогами телефон, бросил в чемодан, который пылился у него под кроватью. Туда же отправил, и этот, затасканный пейджер. Помог он, а и правда, когда – то ему, в общениях с другими людьми. Пересчитал еще, сколько у него всего в наличности теперь денег. Получилось ничего. Тут у него, шестьдесят тысяч, да и Моно Лиза вернула те деньги, оставленные ей, перед поездкой в деревню. Получилось внушительная сумма. Держать эти деньги у себя, посчитал опасным. Сгреб все, положил в карман, решил этим вопросом заняться, после редакционной летучки. Конечно, это пройдено. Два раза реку, на одном месте не переходят, поэтому, в сбербанк он деньги, конечно, не отнесет. Опасно. Да и держать, определенно, ему тут под матрасом тоже, выходит, нельзя – сомнительно. Зря он, конечно, взял у Моно Лизы эти деньги. Лежали бы у нее. Понадобились бы, взял. А носится по городу с этими деньгами, было, все же опасно. Нет, он не боялся хулиганов уличных. Он за себя еще мог постоять. Здоровый же он. Отвлекаясь теперь от своих дум, посмотрел на чайник. Теперь бы ему, с маслом хлеба. Прихваченные из деревни продукты, он вывалил из сумки, разложил по холодильнику. Слава бога, холодильник был в комнате. Маленький, но он его всегда выручал. Не портились теперь, купленные в магазине продукты. Жил он вдвоем, с таким же, как и он, из деревни парнем. Деревенский, ловеласом оказался. Познакомился с женщиной на год старше себя, жил у нее теперь. Приспособился. А у него, этой тяги не было, или все еще стеснялся, завести себе подругу, в этом возрасте. Остался жить в этой комнате один. Ему и одному было не скучно. В комнате, днем, он редко бывал. Находился, то в аудитории, в университете, или бегал по городу, выполняя поручение редакции. А теперь, если он встречаться будет с Моно Лизой, после занятий и редакционной работы, конечно, редко будет появляться в этой комнате. Но и терять ему эту комнату, видимо, никак теперь нельзя. Неизвестно еще, как в дальнейшем завяжется у него знакомство, с Моно Лизой? А то надоест ей, скажет – прощай. Хотя, без угла он, конечно, не останется. Какой никакой угол, куда положить на ночь голову, у него есть. Не забыл же, как он добивался этого места, в деканате. Сколько было морок и мучений. То есть для него угол в общежитии, то нет. Добивался этого места, почти полмесяца. Теперь – то ему, зачем было терять это место? Он же понимал, разница в возрасте, рано или поздно, разлучит их знакомство. Но пока он, конечно, будет ходить к ней, встречаться с нею, а если и представится, будет и любить её. Сама она, ночью, как изголодавшая, набросилась, как волчица на него, разоружила «девственника» одним своим крепким поцелуем. Этого не забыть ему никогда. Она даже после всплакнула на его груди, униженно прося.

– Не бросай меня, Володька.

Чайник, вскоре вскипел. Куренков увернул газ, выключил общий газовый кран. Кофе еще у него был. Сделал себе кофе, намазал на хлеб масло, добавил еще несколько кружочков колбасы, которую он еще в деревне купил, пригодились ему как раз сейчас. Время на его часах, было еще достаточно, не надо ему все же торопиться. Но привычка есть торопливо, сказывалось. После он еще, покурил у приоткрытой форточки. Мысли у него, вертелись хаотично, в его усталой голове. То мама вспомнилась ему, то последний, прощальный возглас отца, бегущего за поездом. Смахнул даже с глаз, выкатившиеся слезы. До того было ему тяжело и муторно, и не свойственно сейчас. Но отвлекаться ему сейчас нельзя. Теперь он один остался, думать надо о своей дальнейшей судьбе. А пока, достаточно и того, что было с ним в пути. Как калейдоскоп прошла, сейчас в его голове, происшедшее. Как он сошел из поезда, как он разговаривал станционным милиционером, как он ехал, и, как стоял, у могилы матери, на кладбище. Все это у него в голове, пронеслось с картинками, как будто это он с экрана, телевизора увидел. Потому, болезненно сжав до белизны кулаки, заныл, кроша зубы. Затем, чуть успокоившись, сказал себе, пора. И заперев комнату на ключ, вышел на улицу.

Затем, что заставило его вздрогнуть на улице? Или это, проезжающего мимо его транспорта, в кабине которого, узнал рядом с шофером, Марины отца, Ивана Ивановича. Черт те, что получается. Когда проехала машина, Куренков заставил себя все же позвонить к Марине, перед которой, он сейчас хотел повиниться, на свою пропажу за эти дни.

Марина тут же отозвалась, напустилась на него почти с криком.

– Ты где, Володя, пропадал?! В университете тебя нет, в общежитии тоже. Куда ты делся? Я тут волнуюсь, а ты, что не мог позвонить мне?

Ничего не оставалось ему, как сказать ей правду.

– Я, Марина, в деревне своем был. Мама у меня умерла.

– Мама? Господи, Володя. Прими соболезнование от меня и от моей мамы. Она тут рядом со мною стоит. Ты где сейчас?

– Марина, я в городе. Собрался в редакцию, на летучку. После, если хочешь, встретимся в университете. Отца твоего сейчас увидел, проезжающего мимо меня. На работу он, что ли поехал?

– Да. Только что. Ну, давай, Володя, встретимся в университете.

Покончив с этой формальностью, Куренков уже, прямиком пошел к направлению к своей редакции. Путь у него был, все тот же, как и три дня тому назад, где он по дороге свалился, рядом с тротуаром, на газон травы. Сейчас он чувствовал себя хорошо. С Мариной, вроде он, помирился, получается. Лишний раз волноваться ему сейчас не хочется. И самое главное, собою он доволен, что сохранил отношение с Мариной. Хотя и, не понимал, зачем она ему теперь. Но, а что ему тогда было делать? Терять с нею отношение, это ему, ни к чему сейчас. Конечно, он еще не опытен в этих, как бы сказать, в амурных, что ли делах. И никогда еще ему, до этого, не приходилось хитрить. Но понимал все же чуточку, эту реальную жизнь, за окном. Да и сказать ей прямо, что она, ему не нужна, он этого сейчас не смог бы, как бы и хотел. Видимо, у него, с этой минутой, начнется, а и правда, серьезная мужская жизнь. Он должен, обязан теперь жить, чтобы доказать хоть кому – то, что он, кому – то нужен в этом мире. А кому? Это уж как он выстроит себе жизнь в будущем. Суждено ему в будущем остаться, например, с Моно Лизой, куда он денется? Сейчас ведь, в его жизни, пойдут и так называемые, нехорошие дни. Он это знает, чувствует. Сообщество все также, в подавленном состоянии. Не знает, как выйти из создавшего положения. На улицах, и на экранах телевизора, распоясавшие буржуа – либералы, пролезшие во власть, делят бессовестно дележ, из фонда имущества нации, присваивают приватизацией заводы и фабрики. И что еще, удивляло нацию. Все это происходило, на глазах у этого глубинного народа. В этой «бедламе», конечно, было растеряться любому. И он, видимо, был, в этом не исключение. Он это видел сейчас, своими глазами, на каждом шагу; старался писать, но не всегда находил понимание, своих слушателей. Хотя и нет, вроде, той наглой цензуры, как при коммунистах, но власть на местах, как бы они не усердствовали, рассказывая населению, высосанную из головы им сказку, о благоденствие этому сообществу, они, в то же время, внимательно прислушивались на окрики сытой Москвы. По сути, они ведь были только исполнителями, приказывала все та же сытая Москва. Этого только, вслух не принято было говорить. А суть там, такой же был. Ничего лишнего, да и свои прошлые ошибки, не пропускать в печатном формате, чтобы этот, так называемый их «электорат» на выборах, не доводить их до непонимание. Рассказали же ему в редакции, журналисты. Был, до его поступления в университет, в городе, независимая народная газета, которую выпускал смелый человек. Но он продержался на плаву, всего полгода. Прикрыли его газету, а журналистов раскидали по другим изданиям, а самого, так называемого виноватого, сказали, отправили в столь отдаленную территорию, на поселение. Поэтому ему сейчас, на ходу приходится учиться, как вести себя, в обществе этих людей. Да и старшие товарищи, во многом подсказывали, как ему писать статьи и очерки, чтобы быть услышанным сегодня.

*

– Учись, – напутственно говорили ему. – Успеешь, шею сломать, на этой ниве.

Потому он и учился. Нравился ему, эта его специальность. От кого эта тяга его? В семье у него никто не писал. К отцу, когда он работал парторгом, конечно, приезжали районные корреспонденты, давал им информацию о своем деревне, о людях, о коммунистах. Все было. Но тогда был социалистический строй. Теперь в сообществе, другие порядки завелись. К этому ему, надо было еще приспособиться, чтобы выжить в этой сегодняшней провинции. Хорошо еще, учится бесплатно. А, вот, с сентября, в университете, открылись платные факультеты. Это страшно, особенно из деревень молодежи, желающие учиться в университете, где он учился. Многие затем, не выдерживали, уходили, надеясь подзаработать пока где – то в стороне, а потом вернуться сюда с деньгами. Но вера эта была, все же иллюзорная. У родителей, ясно, для них денег на оплату учебу, не было, а они сами, где могли подзаработать в этой либеральной системе, когда заводы существующие, выкидывали пачками на улицу своих рабочих, и не выдавали заработанные деньги месяцами. Там, местные феодалы, из той прошлой власти, узурпировав эти заводы, месяцами не оплачивали заработки своим работникам.

В редакции, его, конечно, успокаивали старшие коллеги, с потерей его мамы. Говорили: понимаем «старик», держись ты только, мужик все же ты. Затем, так и надо, видимо, отказываться было нельзя. По виду, они, вроде, все же были к нему искренны. Собрали они ему, некоторую сумму денег. «Помощь тебе» – как ему сказали. Немного, но как он рад был к этому. Непростое время, поделились с крохами своими. Он даже, что уж скрывать, чуть прослезился, от этого их внимания. Потом, когда получил новое задание, отправился в университет. Тут он уж отчитался, перед деканом, подробно, о смерти своей мамы. А зачем это надо было декану? Он, видимо, как понял его, хотел пробудить в нём, чтобы он описал свою поездку, как небольшой рассказ.

– Это всем надо. Я знаю. Ты сможешь это рассказать.

Ну, не было никакого энтузиазма у него, описать все это на бумаге. Не было. Если бы он даже и смог, не стал бы этого делать. Еще были свежи раны, а тревожить их он, сейчас не хотел, и не желал. А декану, сказал только, неопределенно: подумаю.

После занятий, он позвонил Моно Лизе, спросил, как у нее на работе дела, дождался, когда она его спросила, когда он к ней подойдет. Договорились встретиться в её квартире.

Она еще прокричала.

– Ты ничего не покупай. В холодильнике у меня все есть. Не трать деньги. Хорошо?

Затем он, встретился, тут же, в университете, с Мариной. Вернее, она сама прибежала в его факультет. Повисла на его шее, чмокнула в его щечку.

– Володя, – ахнула она. – Как я скучала по тебе, пока тебя не было. Ты сегодня занят?

– Да, Марина, – вынужденно приврал он. – Статью надо писать. Занят, извини. Следующий раз, если получится, хорошо? Ты не обиделась?

– Нет, Володя. Хотя, моя мама, из – за любопытства, наверное, хотела узнать от тебя подробно, о смерти твоей матери. Ладно. Скажу ей, что ты занят.

Видимо, Марина всерьез огорчилась, отказам его, но сделала вид, что ничего не произошло.

«Вот, выдержка», – только и констатировал он, чмокнув напоследок ей в щечку.

*

Расстались они хорошо, на выходе университета. В том же самом месте, где он с букетом роз стоял и ждал её, буквально несколько дней тому назад, на своем первом в жизни свидании. По отношению к ней, он, конечно, не совсем был галантен и серьезен, но, а что ему было делать, если так стремительно летит жизнь его, без правила и оглядки. Не случилось бы с ним, в тот раз ничего, и не упал в обморок, он бы, не познакомился с Моно Лизой, как бы упавшей тогда, на его голову, с неба. Он же, просто человек, да и еще, не опытный, в этих, как это сказать, в знакомстве с женским полом. Что ж его ругать. Он ведь, никого не выбирал. Так, обстоятельства сложились. Первая была Марина. Затем, на его беду, он встретил Ларису, которая поддержала, помогла в тот момент, когда он, никем не поддержанный, валялся на газоне травы, у тротуара, ждал чью – то помощь. А её помощь, была для него, видимо, жизненно важно тогда. Прошла бы она мимо, может случилось с ним что – то страшное. Ведь, в сегодняшней жизни, нельзя голо осуждать, невниманием людей. Они ведь не виноватые, что стали равнодушными к чужим бедам. Человек, сегодняшний, как бы он, остался теперь в одиночестве, что ли. А он, в одиночестве теперь, никому не нужным стал: живой он, мертвый, всем сейчас было по барабану. Каждый сегодня выживал, как мог, в одиночестве. Нет, теперь и этого, как при социализме, братства. Человек теперь в сообществе, ходил просто, как бы, завязанными глазами. Так ему легче, казалось, ориентироваться в этой ему жизни. И правило у него, одно, вынужденное: никого не вижу, никого не трогаю, и лишних не для власти слов не употребляю. С таким правилом, конечно, страшно же жить сегодня. Но ведь выбора, нет у них?

«Надо отвлечь себя, – говорит самому себе он, остановившись у кафе, где они с Мариной ужинали. И теперь он, решил покушать, перед встречей с Лариской, а потом, если время еще его позволит, пройтись по рынку, купить кое – что из продуктов на завтра. Кафе, это хорошо, конечно. Но он знает. У себя в общежитии, гораздо дешевле обойдется ему, если он сам сготовит: завтрак, обед, ужин.

Как и хотел, в кафе он заказал себе, – первое, в кафе не готовили, – взял второе. Две котлеты, с картошкой, поджаренный, салат из помидоров, подмешанный сметаной, кофе и сто граммов водки. Водку здесь он, никогда себе не позволял, но тут, как бы сказать, причина, что ли была у него: запутался он в подругах. Нервы не в порядке стали. Смешно, конечно, так ему рассуждать, но это была правда. Лариса, несмотря даже, на разницу возраста, приняла его, как он есть. А с Мариной, с которой он, с полчаса назад, встречался в здании университета… да, жалко ему даже было, уходить от нее. Такая она была в его глазах: милая, не защищенная. А защищать её сейчас, он просто не мог, как бы и хотел. Он даже, несколько раз обернулся, в её сторону, уходя. А ведь она, когда шла на эту встречу, была, видимо, уверена, сейчас они обнимутся, как в три дня тому назад, пойдут в сторону её дома, где их ожидала, её мама, Ирина Егоровна. Теперь ей что делать? И что она скажет своей маме? Видимо, придется ей соврать, что у Володи сегодня, нет времени. Обидно, досадно ей. Теперь ей мама, точно уже скажет. «Я знала, знала. Что твой друг, не серьезный человек». Она даже всплакнула, провожая его.

А он в кафе, хорошо покушал. Выпил и эту водку, мысленно желая здоровье ей. Сейчас он доест все, что заказал, сходит еще к себе общежитие, переоденет за одной рубашку и отправится на встречу с Ларисой. Но прежде, все же, как он забыл об этом? Ему же сегодня, надо было добежать и до этого завода «Центролит», взять там интервью, об этой аварии. Рабочий там, говорили на летучке, в редакции, сильно покалечился. Говорили, что он даже в реанимации сейчас. Да и завод этот, находился не так и далеко. Конечно, он обязательно сходит, встретиться с кем надо. Жалко, конечно. Водку он сейчас, зря принял. «Но ничего, – бубнит он, нарочно успокаивая себя. – В общежитии, почищу зубы и зажую жвачками». Но, когда вышел из кафе, неожиданно позвонила Лариса, спутала все его планы, сказала ему, что она ждет его у себя на работе, так как она получила свою месячную зарплату, и она бы хотела с ним походить по магазинам.

– Прямо сейчас бежать к тебе? – уточняя, переспрашивает он.

– Зачем тянуть, Володя. У тебя занятие закончились, думаю? Вот и беги.

– Хорошо, – говорит он, как – то даже с досадой. Ну, понятно. А как тогда ему с заводом? Выходит, если он сейчас побежит к Моне Лизе, что ж ему тогда делать, заданием с этой? Отменить он это не может на потом. Поэтому, чтобы только не огорчать сейчас её, успел только прокричать ей. – У меня есть время поменять свою рубашку, Лариса?

– Конечно, – смеется она. – Подожду, так уж быть. А потом сразу ко мне. Договорились, Володя?

*

– Жди, – сказал он тогда, обреченным голосом.

Но упускать случай этот, ему все же не хочется. Поэтому он, из подаренного мобильника отцом, позвонил на завод, уверившись, что он с этим поручением, там быстро справится. Хотя, если уж совсем честно, он, мало верил, что с ним сегодня, кто – то поговорит об этой аварии, там на заводе.

Забежав на минутку к себе, и там быстро вычистив зубы и зажевав жвачкой, а после, добежав до рынка, шоферу такси еще попросил, чтобы он его подбросил до завода «Центролит». А по дороге, он еще уговорил таксиста, чтобы он чуть подождал его у заводского прохода, пока он не переговорит с руководством этого завода.

Поэтому он на завод, подъехал даже быстро. В проходной его, охрана, сразу пропустила, так как, он им, предъявил свою корреспондентскую корочку, и сказал, кому он идет. Охранник, после, даже не поленился, показал ему, как ему правильно попасть этому директору. А по дороге, он даже ухитрился поговорить с одним рабочим, который ему встретился, по пути завода управления.

– Что, что могу сказать, – сказал ему этот рабочий, с неохотой. – Это моё только мнение. Одним словом, бардак там форменный, скажу тебе. Зарплату срезают, да еще, не вовремя выдают. В общем, плохо тут рабочему человеку сегодня. Узнают, что я тут с тобою болтаю, мне не поздоровиться. Куда мне, после…если кругом везде так сегодня. Теперь, сами знаете, с заводом владеет не государство, а пришлый «упырь», московский. Плевал он на нас, как говорится, с высокой колокольни, как мы тут живем. Ну, иди, иди, куда шел. Натреплет он тебе такое. Напишешь, как он и говорит. Одним словом, садом сегодня в стране.

Такого разговора, конечно, он не ожидал. Поэтому, ему теперь, обязательно другую позицию надо выслушать. И даже постараться понять, чтобы не навредить себя и этих «бедных» рабочих, работающих теперь, на «хозяина – феодала».

Интересно, к директору он попал сразу. Секретарша, миловидная женщина, в годах тридцати, сразу повела его в кабинет директору.

А у директора, что уж тут поделаешь. Так уж устроена, видимо, сегодняшняя жизнь. Приходиться, поэтому, в каждый раз удивлялся, когда встречаешься с этими руководителями, мнившими себя теперь, хозяевами в этой стране. Они, в каждый раз, как не приходи, видя перед собою прессу, тут же менялись в лицах, становились скромными, любящими своих рабочих, а где, какая загвоздка, с вопросами, умиленно щерили свои зубы, говорили.

«Ну, всякое бывает. Ну, сами посудите. Производство. Всего не предусмотришь».

И теперь, этот «кот», повел себя, с таким же «Макаром». С ужимками, щерясь, стал оправдываться, что он тут недавно только, рабочие тоже не внимательны к переменам. Когда он попросил показать в то место, где произошла авария, директор, просто отмахнулся рукою.

– Да там мне уже доложили. Сказали, устранили. А, что с рабочим может быть? Выплатим ему компенсацию. Пусть, чуть полежит в больнице. Царапина всего там, как я понял, из доклада. Могу вызвать, конечно, начальника цеха, где произошла авария. Он вам все покажет, расскажет. Договорились?

Ну, что оставалось делать ему? Выбора у него не было.

*

В цехе, начальник, вызванный, видимо, директором, сразу показал ему на трубу, по которой шел природный газ.

– Этот газ потом, путем регенерации, понимаете, выпаривается, от всяких примесей. Это сложный технологический процесс. Вам это, думаю, не интересно, да и зачем… Вот он и полез один, на верх. Пока устранял, видимо, что – то там задел. Труба, как вы понимаете, разорвалась у него там. И он, с высоты сорвался на бетонный пол. Ну, конечно. Покалечил чуть ногу. Мы, конечно, быстро устранили аварию. Вон, видите, трубу, замененную, еще не успели подкрасить, – похвастался он Куренкову.

В цехе была, только оператор – женщина, следящий за давлением газа, по прибору. Она скромно потупилась, тайком указала пальцем на своего начальника. «Спроси с него», получалось по её жесту. Чего – то, она боялась. Поэтому, пока он тут, спросил у начальника цеха.

– Не вижу. Где же другие рабочие?

– Какие рабочие? – переспрашивает он у Куренкова, делая на своем лице, что не понимает его вопроса.

– Послушайте. Не может быть, чтобы этот большой цех, обслуживала одна рабочая?

– Ах, эти… слесари, что ли? Так они, в пристроечной части. Пойдем. Они ничего не знают. Не присутствовали во время аварии.

Время, конечно, поджимало. Хотя, он знал, таксист не уедет без него. Он, когда уходил, оставил ему авансом деньги. Но сейчас ему, надо было, любой ценой, сбежать от этого начальника, самому отыскать эту пристройку, поговорит без глаза «око», самими рабочими. Для чего же он, приехал, если не поговорит, как следует с теми рабочими, из той пристройки. Он уже понял. Оператор, это одно, а обслуживают цех, другие. То, что говорит ему начальник, что рабочие ничего не знают, это было, видимо, не правда.

– Вы, знаете, – сказал он неожиданно, начальнику. – Я все понял. Спасибо. Я пойду. Не провожайте меня. Меня машина у прохода ждет.

– Ладно, – говорит ему начальник обрадованно, крепко пожимая ему напоследок руку.

А он, как только выбежал из этого цеха, первым делом, обдумывая в свой шаг, неторопливо закурил, а затем, увидев в стороне, в десяти шагах от него, узкий забетонированный тротуар, пошел по ним.

Так и есть. Пристройка, о чем говорил начальник цеха, привел его прямо туда. Куренков знал, он же не глупый был. Рабочие с ним не будут сейчас, с ним откровенничать. Да и среди них, обязательно найдется «паршивый овец», который потом доложит своему начальству, кто как «заливался», с корреспондентом. Но и, уходить отсюда ему, не хотелось «с пустыми руками».

В пристройку, куда он забежал, увидел за верстаками рабочих, что – то ковыряющих с отвертками. Видимо, создавали работу, услышав шаги за дверью. Или делали вид, что, над чем – то усердно трудятся. Ведь к ним в пристройку, вошел незнакомый человек.

– Здравствуйте, – сказал всем Куренков, подойдя к ним. – Ничего, если я курю.

– Кури, – сказал один из них ему, держа в руке свою отвертку. – Ты кому, собственно?

– Я, наверное, всем к вам, – улыбнулся им Куренков. – Узнал, у вас была авария. Покалечился рабочий. Сейчас он в реанимации. Не расскажете, что там произошло?

– Кто ты такой? – настораживается он.

– Я в газете работаю. Вот, пришел к вам, узнать, как это произошло?

– Для этого начальство у нас есть. Идите к ним, поговорите.

– Был уже. И у директора был. Хочу теперь с вами поговорить.

– Что мы можем тебе большего сказать? – хмурится этот все еще. – Все, что там произошло, мы доложили начальнику цеха. А он пусть, тебе и объяснит, что произошло.

– Рабочий он, а и правда, сильно покалечился?

– Было это. Слава бога еще, огнем не полыхнуло. Там бы всех нас и похоронили.

– Нельзя подробно?

– Нам не велено болтологией заниматься. Никому не хочется вылететь за ворота, – вмешивается, другой рабочий. Но на его реплику, первый, сверкнув глазами, сразу одернул.

– Что ты мелешь!

Понял, Куренков, тут ему ничего не светит. Рабочие боятся потерять свою работу, и поэтому, они и молчат. А если, кто и собирался бросать реплику, как этот первый, сразу останавливал его. На часах у него, время уже показывало, что он на заводе, почти час. Пора ему и бежать, если он не хочет разругаться с Лариской. Поэтому, поняв, больше ему тут ловить нечего, попрощался с рабочими, вышел из пристройки. До прохода завода, где его ждал такси, он преодолел это расстояние быстро. А когда, уселся на переднем сиденье, попросил шоферу гнать машину, в сторону парка. По дороге еще, позвонил Лариске, сказал, что едет к ней. Та поворчала чуть, согласилась ждать его, напротив своего архива.

– Скорее, – сказала она еще. – Торопись, Володя.

Оставшись наедине со своими мыслями, он уже видел перед глазами, свою готовую статью. Он так и сделает, из трех частей. Первое, разговор с директором, второе, с начальником цеха, где произошла авария, третье, добавит в статью, реплики рабочих. Ну и, добавит еще разговор, с тем рабочим, которого встретил по дороге к директору. Главное, только, чтобы редактор одобрил его статью. Если он не испугается, статья, конечно, будет напечатана в газете. А свою задержку, он потом Лариске объяснит. Настроение его, от такого расклада, сразу поднимается. Просит разрешения у таксиста, можно ли ему закурить.

– Кури, – говорит ему таксист. – Окно только приспусти.

Поэтому, до Ларисы они доехали одним махом. Когда он подъехал, она уже стояла у крыльца своего архива. А он, расплатившись отговоренной суммой с таксистом, вышел навстречу к ней, которая тут же с упреком накинулась на него.

– Где ты был? Жду, жду тут тебя. Мне уже неудобно, перед своими коллегами.

– Извини, Лариса, – Куренков нежно притянул ее к себе. – Работал, ездил на завод.

– Ты что, Володя, пил? От тебя, вроде, попахивает водкой.

– Было дело, Лариса. Когда в кафе обедал, до поездки на завод, выпил рюмку для храбрости. Ну и, конечно, я зажевал жвачкой, чтобы запах водки, отбить изо рта.

– Ладно. Побежали. Тут близко. Всего две остановки. На рынок забежим. Куплю я тебе рубашку. Вчера я еще приметила, воротник у тебя, притертый. Прости, не обижайся. Я так решила.

– Мне неудобно, Лариса. Как это так. Рубашку я сам бы купил.

– Знаю, купишь. А я хочу тебе сама купить. Все. Решено.

Пешком отсюда, от ее архива, чуть далековато, потому они до рынка, доехали на маршрутном автобусе. Конечно, судя по его выражению лица, он не ожидал до такого поворота, и ему, действительно, было неудобно, перед нею. Надо было ему, все же, после кафе, сменить рубашку. Этот, который на нем, он знал, ворот, действительно, был чуть притертый. Как он так опростоволосился? Смеха – панорама, точно. Стыдно ему даже. Что поделаешь. Видимо. Теперь, для присмотра за ним, мамы нет.

«Какая она внимательная», – мысленно даже похвалил он её, помогая ей на остановке, сойти из ступеней автобуса.

На остановке, как всегда, народа ожидающих своего транспорта, было много. Рынок, все же. Лариса, когда ехали, только молчала, влюблено прижимаясь грудью к нему. А груди у нее высокие. От её прикосновения, он даже вспотел, краснел, а она только, подсмеивалась над ним. А на рынке, она его сразу повела, в этот павильон, где рубашками торговали.

– Выбирай, – сказала ему, влюблено касаясь грудью к нему. – А я потом, оценю. И быстрее, – зашептала она горячо еще, в ухо ему. – Мне уже не терпится, оказаться дома.

Что тут ему выбирать. Ясно и так. У него один цвет рубашки, который ему нравится. Этот цвет неба. Когда он, еще был маленький, всегда за околицей, своей деревни, смотрел на этого ясного неба, а там, еле заметно глазу, видел он маленькую точку и заливающий трель соловья. Вокруг него, под ногами, травы. Падай на него, валяйся, слушай с трепетом сердца, этот трель соловья. И никого вокруг, кроме него. Он и соловей, в ясном небе. Поэтому он и, говорит Моно Лизе.

– Видишь, какие мои глаза.

– Ну, вижу. Цвета неба. Такого цвета, что ли хочешь, Володя? Давай тогда выбирать. Вот, мне это нравиться. Как тебе.

– Пойдет, – хмыкает он. Неудобно же. – Добавить тебе деньги?

– Зачем, Володя. Это подарок.

После они еще, чуть походили по рынку, зашли в продовольственный магазин, купили вино, кое – что из продуктов. После, Куренков настоял, поехали до её дома, на такси.

В дороге она его еще, чуть упрекнула.

– Последний раз чтобы на такси, Володя. Ты пока еще студент. Не стоит тратить деньги.

– Но я еще в редакции работаю, – возражал ей еще он. – Вот, сегодняшнюю статью, напишу. А напишу я его точно. Считай, Лариса, поручение редактора, я выполнил.

– О чем там твоя статья?

– Да там авария, на заводе произошла. Рабочий в реанимации. Вот, об этом мне и надо написать. К завтрашнему дню.

– Володя. Как тогда, наша любовь? – испуганно лепечет она. – Когда мы успеем.

Куренков от этих ее слов, смущенно тыркается головою, в её груд.

А дома она, прямо с порога, стала срывать с него одежду.

– Лучше, не сопротивляйся, – говорит она, тёплыми руками трогая его. – После мы покушаем и примерим твою рубашку, а пока, идем в спальню.

И снова эта карусель. Господи, какая она ненасытная. Куренков, второй раз в своей жизни, в постели с женщиной. Трепетно хрипел, под её натиском. А еще, хватало ему время удивляться, и думать, над «бессовестным» действием Лариски.

Затем они, откинувшись на спины, долго лежали, остывая.

Потом, когда чуть остыли, она приподнялась на локти, спросила.

– Тебе понравилось, Володя?

Он, конечно, растерян, потому он, ничего в ответ не мог ей сказать. Затем, вздыхая, приподнялся, сказал.

– Я первый пойду ванную.

Вскоре, и она к нему присоединилась. В таком ракурсе, с непривычки, ему совсем плохо стало. Торопливо, нервно смыл себя пот с тела, выскочил из ванной, тем самым заставив ей, расхохотаться следом.

– Полотенце, полотенце, возьми! – выкрикнула она, все еще смеясь, над выходкой его. И приоткрыв дверцу ванной, подсунула ему полотенце.

После они, конечно, вдвоем накрыли стол, на кухне. Потом, она разрешила ему уединиться, знала, ему статью надо написать к завтрашнему дню, а сама, как только он ушел в другую комнату, с кипой бумаги, ушла в спальню. Не потому, что хотелось ей чуть полежать, отдохнуть от этого карусельного калейдоскопа, хотелось ей, все же поразмышлять, об отношении с нею с ним. Да ведь, до этой случайной встречи, с этим молодым парнем, у нее не было, ни с кем никаких встреч. Ушел её муж, крепкий, перспективный, и даже по нынешним меркам, чуть продвинутый. В свое время, когда все это рушилось в стране, с приходом этой власти, во главе с Ельциным, он или был хитрый, или все же имел, в этих властных районных структурах, «знакомого» своего. Она тогда, еще не была знакома с ним, но он уже, к тому времени, был богат, по российским меркам. Хотя он и утверждал, много раз ей, то, что он имеет сейчас, эта заслуга его папы, мамы. Видимо, он так ей говорил, или просто навешивал ей на уши «лапшу». Чтобы, случае чего, если разбегутся, сохранить свое, «не честно нажитое» богатство. Ведь в то время, когда он обогащался, власти, как таковой, что уж там скрывать, почти на местах не было. В то время, кого только можно было увидеть, в этих коридорах власти. А этих, тогда, «комсомольцев 90 годов», в то время, никто их уже не считал серьезными политиками. Да, они, и не контролировали, что происходило вокруг них. Так как им в спины тыркались, уличные «серьезные парни». Которые тоже, не хотели отставать от этих «сладостных пирог», называемых: «фондом имущества». А эти фонды, тогда распределялись, кто – кому, чтобы укрепить власть на местах. Да и электорат, тогда их хорошо помогал. Эти бумаги, ваучерами называемые, тогда за эти бумаги, обещанные этому электорату, что за этих бумаг, они получать две «Волги», вначале вскружило и их тоже голову. И они тогда, слепо дрались в очередях, получить их первыми, как собаки кидаются на кость. Затем, когда они медленно отрезвлялись, поняли, что их просто обманули эти «Чубайсы», в магазинах, и всяких там ларьках, как по команде, сразу выставили на прилавки, дешевого вина, которые они тогда стоили, при советах еще, где – то двадцать чем – то рублей, или все же, двадцать два, под названием «Солнцедар». «Получился так: «Залейся народ. Это вас мозги вытравит». А бумаги эти, так называемые ваучеры, теперь уже как ненужные, куда их было девать? «Обтереться в туалете», все же жалко. Кто – то продавал его за бутылку водки, а кто, думая, что он умнее всех, относил их на производство, где они еще трудились. Но и там, был вселенский бардак. Собирала там, эти ваучеры, какая – та кладовщица, порученной ей начальством. Затем, на глазах у этого электората, производство, становился почему – то банкротом. Стараниями этих, видимо же «директоров». А людей, то ест, работников, после стали открыто уже выбрасывать на улицу. А «директора» сами, теперь уже, становились «хозяевами» этих заводов и фабрик. От этого «бесплатного сыра». Удивляло только, почему эти «начальники», не боялись тогда своего электората? Что еще интересно? Так и у Ларисы муж, с помощью папы и мамы, стал за одну минуту, хозяином этого большого универмага в городе. Вначале, когда она выскочила за него замуж, девочка еще, только окончила университет, наивная еще, видимо, была, но красивая, тоже его поразила её эта, улыбка. Парень, сума сходил, от её красоты. А ей, что было выбирать. Он ей вначале, все что обещал, дал все для её жизни. Видимо, не устояла она тогда, от этих «подач ков». Это уже потом, он изменился. Нет, он её не обижал. Давал все, что ей требовалось. Но она вскоре стала замечать, что он, кроме нее, ходит еще и к другим женщинам. Но однажды, ей пришлось сильно покраснеть, когда она проверилась в роддоме. Диагноз ей там поставили, «триппер». Такого оборота, она от него, от мужа, конечно, не ожидала. И что ей оставалось делать. Конечно, закатила вселенскую истерику.

А разбежались они мирно. А она, после, долго лечилась.

Вот уже, как полгода она одна. От «триппера», она избавилась. Теперь, когда она случайно встретила Куренкова, по дороге к себе на работу, у нее вновь вспыхнуло, чувство к мужчине. Нет, она теперь не наивная, кидаться на всяких мужиков. Случай, что ли, или все же воспитание. Родители её, были учителями. Тяга к обогащению, у них не было. Вернее, возможности не было. Ну, и что, не стояли они, на том самом месте, где обогащались, эти тогда «начальнички». Они не знали, эту их жизнь, жили просто, как все эти люди в сообществе. Не ловили «журавля» с неба. И с Лариской тогда, когда она увидела впереди себя, как зашатался, идущий рослый парень, первым делом, она поспешила к нему, чтобы поддержать его, чтобы он не упал на тротуар, и при падении, не разбил о бетон тротуара, голову. После уже, когда она, перед ним на коленях, приводила в чувство парня, разглядела его, какой он милый, перепугалась, конечно, что он умрет, и потому стала хлестать его по щекам, приведя в чувство. Такое ведь не забывается. Тогда она и влюбилась в него сразу.

Чем же он привлек ей тогда? Неужели только одной, своей внешностью? Она ведь тогда, сразу определила, когда ставила ему диагноз: «голодный обморок». А когда, чуть узнала, чем молодой человек занимается, после она, окончательно утвердилась в своих догадках, что произошло с парнем, в том самом месте, где он чуть не свалился на газон травы, у тротуара. Но и этого было мало, чтобы привязаться к этому, случайному парню. Тогда, она еще терялась в догадках, чем же он её еще привлек? Неужели все же простотой своей? А еще, она видела в нем, не глупого парня. Особенно, его эти, грустные глаза, поразили её тогда. Такие глаза, она знала, не бывают, у избалованных жизнью людей. Но её, смутило тогда, разница чуть в годах. Это ей, конечно, как – то сдерживала, полностью раскрываться перед ним. Даже сейчас, он был какой – то, не такой. Другой бы, как последний раз, трепал её, мучил в своей любовью всю ночь, а этот, сделал свое дело, принял душ, схватил бумаги, уединился в другой её комнате, чтобы написать статью. Это её сейчас злило, выводила её из себя, но ничего она не могла поделать. Хотя и понимала, проявит она нетерпимость, совсем тогда потеряет его.

Лежать в постели, ей уже наскучило. Она встала, натянула на себя яркий халат, которую еще купил, так называемый еще её муж, сначала пошла ванную, встала под душ, смыла из себя остывший и обсохший пот от любви, затем пошла в комнату, где кропил над бумагами Куренков.

– Ты долго еще собираешься сидеть?

– Почти все дописал, – не оборачиваясь, говорит ей Володя, позевывая, и отрываясь от своих бумаг. – Все уже, Лариса. Дописал. А ты, что не спишь?

– Вот ты даешь. Как я могу спать, когда тебя рядом нет, – улыбается она, сдержанно, чтобы не сказать ему еще, такое, лишнее.

Заснули они, где – то за полночь. Полюбили еще. Это уже, вновь была инициатива её. Заставила его, снова заняться любовью. После они уже, тихо заснули.

А утром он, как только принял душ, убежал в редакцию, а она, понежившись еще чуть в постели, после ухода его, встала, а затем после принятия душа и завтрака, тоже заторопилась к себе в архив.

*

Он, когда шел в редакцию, конечно, думал об отношениях с нею. Он только, одного не понимал, что это у него с нею? Любовь? Как в книгах пишут. Или, просто время провождение? Конечно, как всякому молодому парню, его радовало, что его любит женщина, но он не понимал все же, долго это у него может продолжиться? Фактически ведь, он понимал. Он был никто, особенно для нее. Просто, молодой парень, каких тысячи, его подобных. А в другом, он никого не представлял, судя, по сегодняшнему дню. Он не олигарх, да и не предприниматель, как её муж, имеющий в городе большие магазины. И учится ему, еще о- г – о сколько. Ну, и что, работает в газете? Он ведь там, не гребет большие деньги, а эти, которые у него лежат в кармане, чуть больше триста тысяч, это сегодня мало для полноценной жизни. Он на них, даже счастье не сможет купить. А для счастья, он понимал, надо собственный угол, куда он мог привести после девушку, которая станет его верной женою на всю оставшуюся жизнь. Но и, на что же он, купить этот угол? Не пойдет же он, жить к ней, как тот сутенер, на всем готовеньком? Он твердо знает, этому никогда не бывать. Даже если, когда – либо продаст этот каменный дом в деревне, чтобы купить здесь в городе, себе сносную квартиру, он на эти деньги, никогда не купит полноценную квартиру. На то, что у него дом в деревне, ему даже три метра в квадрате, здесь в городе, не купить. Вон, как сейчас полезли цены на квартиры. Немного еще назад, квартиры эти еще, можно было обменять на «копейку» – Жигули. Теперь, когда цены полезли на них, стали почти, как московские, на окраинах. А у него теперь, поддержки нет. Мамы нет, а отец, он сейчас, запутался в своих жизненных пространствах. Хотя и работа у него есть теперь, но он для него, можно сказать, почти стал чужим, связавшись с этой «Людой». Но он еще, с нею разберется, что она наговорила его маме, накануне её смерти. Вот, летом, в каникулы, он точно съездит в свою деревню. Пусть даже на неделю, но выяснит, наконец, что же там произошло? Хотя и понимал, от этого разговора, он ничего от неё не добьется. Просто посмешищем окажется, и больше ничего. Да и отца, понапрасну дергать, как резинку, тоже ему не хочется. «Пусть живет», – говорит он, открывая дверь редакции.

А статью его, редактор после прочтения, одобрил. И даже похвалил, а в конце разговора, упрекнул только – не сдержался по привычке. Это ему не понравилось, что он расписал шариковой ручкой статью.

– Что, средства нет, чтобы купить себе ноутбук простенький. Стоит – то он небольшие деньги. Ладно, – говорит он, после, отпуская его. – Иди, беги в университет свой. Заработаешь, купим тебе ноутбук. А пока бери мой. Временно. Ты смотри у меня. Аккуратно там с ним.

*

На завтра уже, была опубликована его статья, в газете. Конечно, радости не скроет он, было. Позже, узнал, редактора губернское начальство, крепко упрекнули за эту статью. Говорили ему там всякое. И новую «веху», не забыли, напомнили, что он недовольный от этой статьи. Что, не надо было расписать так эту аварию, что люди не так поймут, после прочтения этой статьи. Короче, чушь болотную наговорили ему. А сам редактор, чтобы обезопасить самого автора, временно перестал ему давать, такое подобное задание. «Пусть учиться, – говорил он себе,– в репортажах. Это ему, на пользу». Не хотелось ему, терять такого смышленого, талантливого парня. «Много ли надо, сломать его», – говорил он, боясь за судьбу его. Редактор, понимал и тех, кто рьяно защищал устои размеренной жизни города, области. Им, конечно, было невыгодно, в глазах у этого «электората», выглядеть плохими руководителями. Не зря же они, в свое время, «съели» с потрохами, этого дерзкого редактора, из независимой газеты. До этого допустить его, редактору было просто жалко парня.

*

А сам он, этого страха, нависшего на его голову, даже не заметил.

Он все так же выполнял свою работу, и учебу. Утром, спешил на летучку, и в редакцию, а после, учился в университете. Теперь, он с Моно Лизой, встречался один раз только, по воскресным дням. Это ей не нравилось. Ворчала на него, злилась, а он, оправдываясь от её упреков, вздыхая, только бубнил ей. «Устаю, Лариса. Как не понимаешь. Почти нет ни одной минуты свободных». «Переезжай совсем ко мне. Тогда время, у тебя будет очень много», – кидалась она на него, с упреками. Но на это он, конечно, позволить не мог. «Как это так, жить у нее? Я ведь не сутенер», – говорил он себе. Поэтому пока, она и терпела. Но, а что дальше будет, он, если уж совсем откровенно, а и правда, не очень и задумывался, в силу своей молодости и опыта. Ну и, с Мариной, у него ничего не получался. Сказать ей прямо: «Отстань», но как же он это ей скажет? Да и язык у него бы не слушался, так ей сказать. А водить её за нос все время, тоже не дело было. Так, иногда, сталкивались в университете, болтали всякую – всячину о студенческой жизни. Сходили, правда, несколько раз пообедать кафе. Маринка тогда, с упреком жаловалась ему. «Соскучилась я, Володька, по тебе». А он, после её слов, вздыхая, только разводил руки. «Марина, сама видишь. Запарился я совсем. Не успеваю даже высыпаться. Учебу мою, ты сама знаешь, никто не отменял».

Да, это было, правда. Он всегда теперь ходил сонный. Поэтому и, Моно Лиза, часто упрекала его. «Ну, что ты бегаешь? Оставайся, живи у меня».

К Новому году, они договорились посидеть вдвоем. Но ему, позвонил тогда отец, из деревни. Потребовал зачем – то, чтобы он, «не мешкая», так он и сказал ему по телефону, приехал срочно к нему в деревню. Теряясь в догадках, что там могло у него произойти, даже на этот раз, Моно Лизе не предупредил, что уезжает в деревню. Вечером, почти за неделю Нового года, отправился на поезде, на встречу с отцом.

Побыть в своей деревне, в ближайшие месяцы, до этого, в планах у него, а и правда, не было. Да особенно еще, в Новом году. Но от просьбы отца, отнекиваться он не мог. По сути ведь, у него кроме него, на этом белом свете, никого и не было из родных. А эти знакомые: девушки, женщины, не могли его полностью заменить, а и правда, с родным его отцом. Каким он и не был: хорошим или плохим.

Вечером он, как и планировал, отправился на поезде к отцу. Билет он взял свободно. И деньги у него были. И опасаться, что он на станции застрянет, конечно, у него в мыслях не было. Хотя, опасение у него были. Двадцать километров по зимней дороге, да еще, как еще он доедет до своей деревни – он просто понятие не имел. В поезде, то есть в купе, ехали, кроме него еще, и челноки за товарами, в другой город. В поездах теперь, мало кто ездил, праздно: в гости, к друзьям. Цены на билеты были, конечно, «заоблачные», по сравнению советскими периодами. Или это, а и правда, Москва так расстарался, чтобы в сообществе люди, поменьше с другими регионами общались друг другом. Поэтому, были только случайные попутчики, которые ехали на работу в другой город, и эти, измученные поездками челноки.

Не праздно было и настроение, у этих челноков. В пути они всю дорогу, о чем – то спорили, пили, ели, будто как последний день, в их жизни. Он их, не специально, конечно, подслушивал, что они там говорят. Сидел рядом с ними, да тихо помалкивал, представляя себя на их месте. Ведь он сам знает, какая эта тяжелая работа челночника, в поездках, особенно в Польшу. Это, вести товар, затем, всем еще дать «на лапу», в таможнях. Иначе, никак не довезти этого товара. И когда везешь этот товар, приходится, иначе нельзя было, проклинал всех. Даже этого несменяемого гаранта, сквозь зубы, что его сановные чиновники довели народ, до цыган последних. А тут они еще, после чаепития и водка пития, разругались вовсе, проклиная эту жизнь. Обидно, конечно им, такую жизнь терпеть. Но, а что он мог для них сделать? Он сам был такой, ничем от них не отличался. Ну, разве, что он еще учиться. Да еще бесплатно, на бюджетные деньги. Придет же день, и ему тоже тогда, придется надеть на шею, этот «колхозный» хомут. Не будет же он, вечно жить по съемным углам. Когда – то и ему надо будет квартира, куда он мог привести свою будущую жену. А куда, если её у него нет. Сейчас этот «угол», честным трудом, едва ли его заработаешь. А эту ипотеку сунуться, считай, в каторге ты, на всю оставшуюся жизнь. Это раньше, кооперативы были. Возможности были у народа, иметь эти углы. «Получается, – бормочет про себя Куренков, – на кого нарвались, того и получили. Хотели лучше жить при капитализме, получили волну «говна». Грустно ему, от таких дум. Да если бы рядом сейчас не сидели эти челноки, он бы сейчас, не задумывался о грядущем своем судьбе. А скоро ведь, ему сходить. За окном уже, брезжит рассвет. Низкие, темные облака, с наплывом двигаются на него, за которыми он из окна наблюдает. И эти тоже, перелески мелькают, затемняя временами, в его окно. Сна у него нет. Да это и невозможно было. Так как челноки, «с горя», вовсе разгулялись. Проводница вагона, даже не успевала таскать им чая, да и водку. Находила ведь она, водочки для этих, «денежных» челноков. «Вот, нищета, что делает с людьми», – бормочет Куренков, не зная, чем еще занять себя. Газеты, которые он еще купил в своем городе, все уже просмотрены, а присоединяться к челнокам, – он им сразу сказал. «Не – е…» Да и они, больно – сильно, не настаивали. А вникать непосредственно в их проблемы, он не хотел. Он знал не понаслышке их судьбы. Каждый второй, из их среды, при советах, то ли педагогом был, то ли заводским инженером. Ну, и, конечно, работая на такой работе, они загрубели, потеряли навыки интеллигента. Речь у них теперь, как всякого обывателя: маты – перематы, через каждое слово. Выпестовал их, этот махровый капитализм – «царя Бориса», образ неуверенности о завтрашнем дне. «Чего хотели они, того и получили», – снова бормочет, про себя Куренков, теперь уже серьезно готовясь, к предстоящей высадке. Скоро уже. Немного ему осталось, подслушивать разговор – ругань челноков. Еще десяток минут, если поезд не опаздывает.

Белый снег лежит за окном вагона, искрит глаза, от лучей ламп на столбах. Хотя, ему опасаться нечего. Одет он прилично, тепло. Шуба на нём у него – мамин подарок. А на ногах, теплые ботинки. На голове, хотя и, вязаная шапочка, в них ему тепло. Главное, ему бы транспорт найти теперь, на своей станции. А то, как бы, не пришлось ему, вновь топать ножками, как однажды он топал вместе со своей мамой, когда его мама, после восьмилетки, специально повезла его, Москву посмотреть.

Тогда в Москве, они побыли два дня. А ночевали они, на вокзале. Все так, видимо, приезжие провинциалы делали. Так как на вокзале, Казанском, где они дремали на скамейке, народу было битком. Как на муравейнике. На второй день, они уехали из Москвы, а, вот, на своей станции, неимением постоянного транспорта, пришлось им топать все двадцать километров, до своей деревни. Хорошо еще, это было летом. Тепло было. Трава рослая, щекотал только голые пятки. А теперь, на улице зима. О голых пятках надо ему забыть. Думать только, где транспорт ему взять. В прошлый приезд ему повезло. Мужик со станции, довез его до самого кладбища. А на этот раз, будет он стоять? Зима же. Но, что поделаешь, и на этот раз ему повезло. Как только он сошел из поезда, он тут же увидел того Ивана, который осенью подвез его, до своего деревенского кладбища. И теперь, как хорошо знакомый, Иван вышел из кабины, поздоровался за руку с ним.

*

– Деревню? Это мы быстро. Но плата теперь, прости, – кисло улыбается он Куренкову. – С условием зимы, будет чуть по дороже. Согласен? Давай садись тогда. Дорогу почистили уже до монастыря бульдозером. Ездил я уже твою деревню. Все куришь? Кури, – вздыхает он, трогаясь с места.

«Бомбила», вел себя не так адекватно, как в прошлый раз. Теперь он был, как бы, не сказать крепко, взвинченный что ли. В пути он, всю дорогу крыл матом, кого – то неизвестного из Кремля, который, якобы, разрушил весь уклад его семьи.

– Случилось, что, – не выдержав его маты, обращается к нему Куренков, вновь закуривая сигарету.

– От такой жизни, скоро ковырнешься, – бросает он, злобно. – Посуди сам, что у меня за жизнь такая. Не спавши, ночь в депо работал. Ночная смена у меня была. Пришел домой, а там, шаром покати. Ну, не выдают суки, зарплату. А есть хочется в каждый день. А ртов, кроме меня, там еще трое. Жена, и двое еще ребятишек. Сказали вновь опять, потерпите чуток. А сколько ждать? Вот, знакомый шофер, подлил мне взаймы бензина. На сколько хватит, не знаю. Спасибо тебе, выручил. Скажи, если ты такой умный. Учишься, говоришь. Кто придумал эту перестройку, да и … зачем нам этот капитализм, когда кушать нечего.

– Уйди. Другую работу поищи. – Зря он, видимо, так сказал.

– И ты тоже… туда же. С телевизора заливают о жирном коте, дома жена пиликает. Куда тогда мне деться от ваших советов. Ладно. Ты на кладбище снова заедешь?

– Надо бы, – осторожно замечает Куренков ему.

Какое – то время ехали молча. Дорога, как он и похвастался, была подчищена бульдозерами, до самого монастыря. Снег был, вдоль дорог только, а на полях, как перекати поле, голая мерзлая земля, с култышками бурьяна. Да и холод этот чувствовался. Хотя, в кабине вовсе хрипела печка, но тепла в его кабине, так и не было. Ну, конечно, его затрепанный «Жигули», первого выпуска, давно надо бы сдать на металлом. Но опять же, сдаст он свою машину на металлом, кто ж тогда, кормить его семью будет? Гарант, что ли? Да и ему, выходит, сегодня некогда. У него ведь друзья. Не будет он их поддерживать, его ведь, мы ведь в России живем, быстро скинут его из «трона». Такая уж его должность. В одиночку он, как говорится, у нас в стране, никак ему не у сидеться… Да и у страны, на его зарплату, денег нет, еще говорят. Разворовали, выходит, «упыри» – буржуа – начальники, с миллионными окладами. Талонами на водку теперь рассчитываются, спаивая электорат. А сдаст он машину на металлом, мужику надо тогда, вовсе петлю готовить. «Хорошо, если у него огород есть. Продержаться еще может, до лучших времен, – думает Куренков, с жалостью присматриваясь к нему.

А у ворот кладбища, когда его высаживал этот Иван, из своей старой машины, Куренков даже, как следует, не подумал, наверное, жалко все же ему стало Ивана. Вытащил из кармана, две тысячи рублей, сунул ему в руку, дополнительно, к тем шестистам. Затем, пошел, не оглядываясь. А у ворот кладбища, не оборачиваясь, выкрикнул.

– Поезжай назад! Спасибо. А о деньгах, не думай!

Удивительно, дорогу до кладбища, тоже было почищено. А на самом кладбище, было много свежих крестов. Где его мама была похоронена, рядом с нею, было уже десяток свежих могил. Поэтому, страшно стало даже ему от этого. Не сдержанно, забормотал, оттирая рукавом из глаз, выступившие слезы. «Вымирает народ, суки! Что же они делают с народом?» Медленно подошел к могиле мамы. Встал, забормотал. «Здравствуй, мама. Вот я снова приехал. Прости нас, что мы такие… не понятливые.» Произнеся эти слова, Куренкову, а и правда, стало плохо. Чтобы не смотреть на крест мамы, задрал голову, к серому бледному небу, сжал до скрежета зубы. Из его глаз, брызнули слезы. «Не могу!..» – выкрикнул он, опускаясь на корточки. Руки уже, суетливо перебирали из пачки сигареты. Закурил, слился, морозным воздухом и дымом. А из его глаз, все лились, лились слезы. Он даже не ощущал, как мороз леденит его щеки. Затем приподнялся, подправил на плече сумку, зло утер холодные слезы рукавом, повернулся, пошел к выходу.

А шагать по этой вычищенной от снега бульдозером дороге, ему еще метров пятьсот. Это только до околицы деревни. А там ему еще топать по этой, снежной дороге, до своего дома, еще столько. Дом его стоял, почти в центре деревни. Утро было, действительно, сильно морозным.

Да и рано еще было, по времени, но в домах у некоторых, из дымовых печных труб, уже вовсе валил сизый дым. И дым этот, не поднимаясь к небу, стелился по карнизам шиферных крыш. Вскоре он увидел, и у своего дома, из нового дома, из трубы серый дым. Вначале, он даже удивился, потому, растерянно встал посреди улицы, напротив своего бревенчатого дома. «Что, живут, что ли там?» – процедил он, сквозь зубы. Получилось у него так, не произвольно. Видимо, от неожиданности. Поэтому, сразу войти в дом, ему почему – то вдруг, стало страшно. Потому, поднявшись, на снегом засыпанное крыльцо, повернулся лицом к улице. У соседки, Марии Петровны, в доме горел свет, и шел дым из трубы, стелясь на крышу шифера. В окне, заледеневшей, еще мелькала её тень. «Вот я дома, но почему мне грустно», – шепчет он, холодными губами. Как не хочется ему плакать, невольно в глазах у него наворачиваются слезы. А еще у него, ни с того, ни с чего, задрожали все конечности. Вроде он, одет тепло? И откуда тогда дрожь у него тогда? Чтобы унять этот дрожь, он закуривает. Неожиданно, появляется у себя на крыльце, Мария Петровна. В фуфайке, на голове, мужа малахай – шапка, с опушенными ушами и тесемками, а на ногах, как всегда татарские галоши.

– Володька, ты что ли! – кричит она. – Что стоишь – та? А ну, сейчас, я сама подойду. Приехал?

– Приехал, – хрипит он, раскашливаясь. – Вот, стою. Боюсь заходить.

– Тебе не надо туда заходить. Там никто теперь не живет. Отец твой теперь, живет в каменном доме. С ворот надо заходить к ним. А что приехал – та? – переспрашивает она снова. – К Новому году, что ли?

– Папа вызвал. Не знаете, случилось что?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.