Татьяна Алюшина
Невероятная очевидность чуда

Автор выражает благодарность поэту Андрею Ковалеву за предоставленные стихи

© Алюшина Т., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Разумеется, дождь, встраиваясь в концепт всего ее сегодняшнего дня, проходящего под девизом «засада крепчала, сплачивалась и лупила куда ни попадя, но со всем своим старанием» и отлично дополняя его, пошел именно в тот момент, когда Ева выбралась из маршрутки.

Еле сдерживаясь от того, чтобы громко, проникновенно и с большим душевным чувством не выругаться, изливая переполнявшее ее сверх всякой меры раздражение, нервным рывком Ева выволокла из нутра общественного транспорта неудобный чемоданище, уже реально доставший ее до невозможности за время пути, и чуть ли не швырнула в сердцах на щербатый асфальт, словно хотела отделаться от него раз и навсегда. Горячее желание выкинуть куда-нибудь этот ужас на колесах Ева испытывала с момента, как только его увидела, но с немедленным избавлением решила пока повременить – сначала неплохо бы все-таки добраться до конечной цели и пункта назначения путешествия. А там уж можно и баулами расшвыриваться.

Обиженно-жалостливо проскрипев «раненым» колесиком, словно попеняв злобной девице за такое с ним непочтительное обращение, ни в чем не повинный чемодан бухнулся рядом с ногой Евы. С легким шипением дверь маршрутки закрылась, и… именно в этот момент пошел дождь. Причем такой… настоящий себе дождь – не ливень, но близко к тому.

Пошел вполне себе ожидаемо, тут без претензий к природе – весь день собирался пролиться и все поддавливал и поддавливал, низкими нависшими сизыми тучами накрыв, казалось, все Подмосковье и соседние с ним области, в частности ту самую, в которую и прибыла Ева Валерьевна Ахтарская.

Ну что бы ему не подождать-то было, тому дождю, еще каких-нибудь пятнадцать минут, раз уж за долгие три часа не самого спокойного и легкого пути Евы он так и не разродился, ведь терпел же этот дождина как-то все это время.

Всего пятнадцать минут!

Тут же осталось-то всего ничего, каких-то пятнадцать минут быстрого шага – рукой подать, – и она успела бы дойти до дома.

Нет, понятно, что спонтанное решение ни с того ни с сего ехать в Калиновку само по себе было чистейшей воды авантюрой. Ну а как его еще можно назвать, если два дня назад, практически уже ночью, когда после тяжеленной смены и двух многочасовых операций Ева еле приволокла домой свое изнуренное до невозможности тельце. С-сидела с вытянутыми, гудящими от усталости ногами на пуфике в прихожей, не в состоянии наскрести в себе остатки сил, чтоб хотя бы элементарно снять верхнюю одежду и разуться, в ее опустевшую от переутомления голову вдруг вскочила неожиданная мысль:

«Хочу в Калиновку!»

И так эта дурная мысль застолбилась и закрепилась в пустом пространстве решившего отдохнуть от напряжения сознания доктора Ахтарской, что отделаться от этой засевшей мыслишки у нее не получалось, как она ни старалась, что называется, «перебить повестку» и отвлечься на что-то иное.

В результате напрочь проигранного соревнования с вирусной идеей, поселившейся у нее в голове, уже на следующее утро Ева примчалась в больницу. И, удачно выловив главного врача отделения всего за полчаса до назначенной у него операции, затребовала у того отпуск, решительно подвигая к нему по столу свое заявление.

А что самое странное, из разряда «чудо-чудное, небывальщина!» – Волин таки подписал ее заявление, не сильно-то и сопротивляясь. Так, для видимости и галочки поуговаривал передумать, вспомнить о коллективе и плановых операциях, в график которых она поставлена. Но потом взял и подмахнул размашисто бумазейку Евы своей дивной, заковыристой подписью, сопроводив свое решение комментарием:

– Мне следовало самому тебя прогнать в отпуск еще неделю назад. Вижу же, в каком ты состоянии. Но людей не хватает. А… – махнул он раздраженно-бессильно рукой, – что говорить, сама все понимаешь, – и вздохнул тягостно.

Она понимала. Кадры, это да – такая проблема… Мягко говоря, сложная. Причем глобальная для всех медучреждений, не только для их отделения и больницы – в масштабах всей страны, скажем так.

– Так что пользуйся, пока я не передумал, испугавшись, что согласился тебя отпустить, и беги. – Еще разок безысходно вздохнув, Антон Ильич резким, решительным движением руки придвинул обратно к Еве подписанное им заявление.

И уже через два часа, завершив все необходимые формальности: подписав документы, отметившись в кадрах и бухгалтерии, – Ева покинула больницу. Удачно избежала при этом встречи с Игорем Изворским, которому предстояло заменить ее на всех ближайших плановых операциях. Тот пока пребывал в счастливом неведении. И Еве совсем не хотелось выводить из него коллегу, откровенно говоря, подставив своим неожиданным отпуском.

Поэтому, бросив мимолетный взгляд в окно и увидев идущего к центральному входу в отделение Игоря, Ева испытала острый приступ шкрябнувшей по нервам вины. Резко развернувшись, она рванула в другую сторону, выстрелянной пулькой выскочила на лестницу черного выхода и разминулась с коллегой буквально на каких-то пару спасительных секунд.

Калиновка стучала в голове Евы набатом, обещавшим пусть не райское блаженство, но отдых от всего и всех, тихую размеренность и, главное, тишину. Тягучую, глобальную тишину и растянувшееся время поздней стылой осени – то самое, чего буквально требовала и просила сейчас душа Евы.

Так что прости, Игорек, она потом и повинится перед тобой, и отработает твои смены, если понадобится, и выкатит какой-нибудь презент замирительный. Обязательно. Но потом.

А сейчас – свобода и Калиновка!

Вот только до любимого дома в далеком поселке еще надо было добраться. Не то чтобы далеко, но это как посмотреть и с чем сравнивать – не Сибирь, конечно, это да, но и не теплый Юг. На скоростном экспрессе от Москвы два часа с Ленинградского вокзала. А там еще на междугородной маршрутке около часа, ну и пешочком от остановки пятнадцать минут и… все-е-е, можно наконец выдохнуть умиротворенно…

Она в домике! Красота!

Вечером, испытав чувство удовлетворения от понимания, что шальная идея, вскочившая ей в голову, приобретает все более реальный костяк, обрастая деловыми подробностями, Ева купила через приложение в интернете билеты на поезд и маршрутку и, поужинав, наладилась собирать вещи.

И вот на этом самом месте отрезок складывавшихся «как по маслу» всех предыдущих ее решений, обстоятельств и действий, видимо, закончился. И перешел в режим «двигаемся дальше, но уже с некоторым напряжением и непредвиденными колдобинами».

В качестве первой «колдобины» выступило неожиданно открывшееся обстоятельство, что любимый, удобный и родной чемоданчик Евы развалился окончательно и бесповоротно. Не закрывается он совершенно и к использованию по прямому предназначению более не пригоден.

Понятное дело, что развалился он не прямо вот сейчас, а бог упомнит когда – в те незапамятные времена, когда Ева еще куда-то ездила. О вышедшем из строя чемодане она, разумеется, благополучно давно и напрочь забыла – вместе с теми самыми канувшими временами. Таким вот образом и получилось, что проблема упаковки вещей встала перед Евой Валерьевной во весь свой чемоданный рост, причем ближе к двенадцати часам ночи. Когда она и приступила к последнему этапу всех своих сборов в дорогу и предпринимать что-либо реальное – типа срочной покупки нового чемодана – было уже поздно.

Собственно, можно было не заморачиваться сложным выбором и растолкать все необходимое по сумкам и пакетам, но устройство натуры и разума Евы Ахтарской не переносило бестолковости и отсутствия нормального, продуманного порядка во всяком деле, за которое она бралась. А появление нескольких дорожных сумок и каких-нибудь баулов вместо одного чемодана, по ее оценке, относилось как раз к разряду той самой обременительной бестолковости и элементарного неудобства.

Пришлось Еве ковыряться в закромах, в которых она таки отыскала и извлекла на свет старый, громоздкий, здоровенный чемодан. Он больше походил своими габаритами и неприглядной угловатостью на потрепанную жизнью картонную коробку от стиральной машинки, а не на удобное средство для упаковки вещей, в котором братец как-то привозил им с мамой кучу подарков и восточных вкусняшек, да так и оставил вместе с содержимым у них дома. Девать этого уродца было некуда, а выбросить вполне себе пригодную рабочую вещь не хватило решимости. Вот и засунули в дальний угол хозяйственной каморки, как водится у всех в нашей стране: «на всякий случай, вдруг пригодится».

«Ты-дын-н-н» – зазвучали фанфары для старичка, настал ваш звездный час, господин Чемодан, вы пригодились! Не зря, выходит, пылились столько лет на задворках.

Выступающий со своим бенефисом «артефакт» всем своим видом и устройством ужасно раздражал эстетические и рачительные установки Евы Валерьевны Ахтарской. Но деваться было некуда, поскольку в первом часу ночи иных вариантов, кроме этого гроба на колесиках, у нее не нашлось. Довольствуемся тем, что имеем! А то, что в чемодане осталось слишком много места после того, как она сложила в него все, что наметила взять с собой, и по незаполненным пустотам его нутра барахло бултыхалось, перемешиваясь в одну хаотичную кучу, – ясное дело, лишь наддало и усугубило неприятные эмоции Евы.

Тяжко-безысходно вздохнув, она натолкала в чемодан дополнительного шмотья и всякой мелочовки. Даже рюкзачок, с которым намечала ехать, засунула со всем его содержимым, кроме документов, телефона, кошелька и ключей от квартиры и дома, которые она переложила в маленькую дорожную сумочку.

Ну, вроде бы все, – фух! – собралась, хоть с перегрузом и совсем не так, как намечала, но уже можно выдохнуть и успокоиться.

Ага! Щас! Тот самый случай – посмеялась планида Евы Ахтарской над всеми ее оптимистичными выдохами.

Утро следующего дня не задалось с самого начала, по всем правилам и в русле концепции закона Мерфи, гласившего, как известно, что все, что может случиться – случится обязательно, а что не может случиться – случится тоже. И каждый этап дальнейшего пути Евы по закону той самой подлости был отягощен неожиданными трудностями и напрягами разного уровня неприятностей, валившимися на нее.

Сначала произошла какая-то непонятка с такси – одно ехало-ехало и не доехало, по невыясненным причинам снявшись с заказа. Вторую машину отчего-то никак не удавалось заказать. В конце концов машина на ее маршрут нашлась, но ждать пришлось долго. Когда Ева начала всерьез волноваться, понимая, что имеет все шансы не успеть на экспресс, такси все же подъехало.

Дальше – еще веселей! Ева вышла из лифта на первом этаже, и в этот момент одно из колесиков чемоданного монстра, внезапно издав непотребный скрежет последнего издыхания, вывернулось каким-то странным образом. И чемодан начало уводить в сторону, отчего он чуть не завалился набок, а несчастное колесо болталось при этом, демонстрируя свою готовность и вовсе отвалиться. Следующим сюрпризом стало открытие, полученное, так сказать, экспериментальным путем, – вес и габариты чемодана оказались слишком большими для миниатюрной Евы, когда та предприняла попытку его приподнять и вынести вместо того, чтобы волочить за собой под аккомпанемент ненормального колесного скрипа.

Ругаясь громким шепотом почем зря, пыхтя и отдуваясь от натуги, Ева вытащила чемоданище из подъезда и кое-как донесла-таки его до такси. При этом таксист даже не дернулся помочь девушке, лишь посматривая со своего сиденья за ее потугами с большим познавательным интересом. Козел вообще-то.

Ну ладно, бог с тем таксистом, получившим большой минус в свою карму, главное, в машину она загрузилась, выдохнула облегченно, ну и все – поехали, слава богу!

Но! Дважды они вставали в пробках. Дважды!

Эти непредвиденные гадские задержки теребили и без того уже изрядно истрепанные нервы девушки. Но на вокзал к отходу поезда она таки успела – правда, буквально впритык к отправлению! – и неслась к перрону, скрипя и сипя несчастным колесиком на всю вокзальную площадь, грохоча оставшимися тремя рабочими колесами по стыкам плиток. Кое-как, с большими усилиями, матерясь сквозь зубы, вцепившись в петлю для транспортировки обеими руками, Ева втащила по пандусу на перрон злополучный чемодан, волоча за собой эту махину. Добежала она до своего вагона и ввалилась в него, задыхаясь и сипя, как выброшенная на берег из своей тихой-мирной и спокойной глубины рыбина.

Ладно, все, она успела, ура! Теперь можно окончательно выдохнуть, успокоиться и расслабиться хотя бы на следующие два часа.

Ну да, как же, расслабиться! Сегодня же явно не день Евы Валерьевны Ахтарской.

И поняла она сей прискорбный факт с полной и очевидной неизбежностью, когда нашла кресло с номером, соответствующим купленному билету, и узрела соседа, предназначенного ей судьбою для дальнейшей двухчасовой поездки.

Кое-как уместившийся, но до конца так и не втиснувший свое расплывшееся, массивное, бесформенное тело в довольно широкое кресло, у окна элитного экспресса сидел толстяк.

Нет, не так – очень большой и очень толстый мужчина.

Отфыркиваясь, удушливо, с натугой сипя при каждом вдохе и выдохе, он вытирал огромным платком, больше похожим на кусок простыни, чем на известный аксессуар «носового» назначения, покрытое неровными красными пятнами и крупными бисеринками пота широкое лицо грушевидной формы. К тому же еще и сплюснутое у висков и расширявшееся книзу, куда оно словно бы стекало тестообразной массой, остановившись лишь на плечах, на которых и разлеглось, погребая под собой шею, ежели таковая вообще имелась в устройстве этого организма. Мужчина смотрел на Еву изучающе-оценивающим взглядом глубоко посаженных мелких, каких-то бесцветных глазок, терявшихся в столь своеобразном устройстве его лика.

– Чуть не опоздал, – пояснил свое состояние мужчина и промокнул «простыней» вновь начавший выступать на лице пот. – Вы, смотрю, тоже в последний момент успели, – махнул он в сторону дверей пухлой рукой с зажатым в ней платком-гигантом, поддерживая этим жестом свои выводы.

– Да, – призналась Ева, коротко кивнув, но не продолжая, впрочем, никаких дальнейших пояснений, и села в свое кресло.

– Вы моя соседка-попутчица, – улыбнувшись полными губами-варениками, с довольным видом констатировал очевидный факт мужчина.

– Получается, что так, – подтвердила Ева сей прискорбный для нее факт и дежурно улыбнулась в ответ.

– Отлично! – откровенно порадовался мужчина. – Хорошая беседа сокращает любую дорогу, а уж беседа с симпатичной женщиной делает эту дорогу еще и приятной!

– Угум-м, – промычала нечто неопределенное Ева, мысленно безнадежно застонав.

Вот меньше всего на свете Еве, как говорит медсестра ее отделения, «впало» сейчас вступать с кем бы то ни было в какие-то беседы, тем паче с этим вот соседом, продолжавшим разглядывать ее неприятным, оценивающим взглядом своих острых, маленьких глазок.

Да уж, подфартило так подфартило, ничего не скажешь.

Как и ожидала Ева, толстяк оказался излишне навязчивым и приложил максимум усилий, чтобы разговорить девушку, предлагая разные темы для беседы и задавая ей много лишних вопросов. Коротко-неинформативно ответив на те из них, которые посчитала достаточно нейтральными, Ева, торопливо извинившись, призналась неприятному попутчику, что зверски устала и хотела бы немного подремать.

Подремать, оно, конечно, было бы очень даже неплохо, кто бы спорил, но больше всего в данный момент Еве хотелось отделаться, отгородиться от соседа и остановить поток его красноречия. Что она и сделала весьма показательным образом – откинув голову на подголовник, закрыла глаза и отвернулась от мужчины.

Сосед посопел с явно считываемым неудовольствием, шумно поотдувался, видимо, еще и так выражая свое негативное отношение к отповеди девушки, но лезть с новыми вопросами к ней все же не рискнул.

Ну вот и славно, и помолчи уже, пожалуйста.

Стараясь отрешиться от пыхтящего рядом недовольного толстяка-соседа, а заодно и от всех досадных до невозможности мелких неприятностей, валившихся на нее со вчерашней ночной эпопеи с чемоданом, Ева произнесла про себя, словно мантру, по слогам: «Ка-ли-нов-ка».

Потерпеть каких-то три часа, ну ладно, чуть больше трех часов, и она будет дома.

Она вдруг вспомнила бабушку Яну. Неожиданно так вдруг выскочило воспоминание, словно наяву, будто происходило совсем-совсем недавно и оттого помнилось четко, ярко, во всех подробностях и деталях. Она увидела взором памяти, как бабуля отводит ладошкой занавеску на окне их дома в Калиновке, изучающе осматривает двор, вслушивается в монотонно шлепающий каплями, зарядивший надолго, по-хозяйски неспешно дождь и вздыхает:

– Ноябрь совсем на вторую половину перевалил. Коренная зима уж и не на пороге даже, а в сенях стоит.

Ева непроизвольно улыбнулась этой картинке и бабулиным словам. Как большинство людей в их стране, бабушка Яна промозглый, сизый и холодный межсезонный ноябрь не любила.

А вот Ева, наоборот, воспринимала этот месяц как некий момент почти мистического перехода из одного состояния в иное – из старости прошедшего года к звенящей морозами юности следующего.

Не то чтобы прямо любила это время, но иногда испытывала внутреннюю потребность в уединении – перевести дыхание и сменить, остановить слишком стремительный и наполненный темпоритм, в котором приходится жить в большом городе.

И лучше всего для замедления течения жизни и погружения в состояние душевного умиротворения и релаксации ей подходил задумчивый, промозглый и грустный ноябрь. С его дымчатой, прозрачной загадочностью пейзажей, размытых мелким дождем, с потемневшими до коричневы палыми листьями и уже редкими шляпками грибов, выглядывающих из нее, с выпростанными молитвенно в небо голыми мокрыми ветками, с неторопливой рыбой в реке и какой-то дивной, особой, пронзительной прозрачностью высокого, уже холодеющего неба в те редкие денечки, когда солнце побеждало слякотные дни.

Сейчас Ева испытывала остро-нестерпимую потребность окунуться в эту самую тишину, в прозрачную грусть и торжественность прощального ноября, насладиться, наполниться уединением, в неспешной неторопливости проживая, смакуя каждый день, очищаясь таким образом от всего больного и сложного, и отпуская то, что требовалось отпустить, и прощаясь с теми, с кем необходимо проститься…

За воспоминаниями и размышлениями о ноябре с его слякотно-растянутой неспешностью Ева и не заметила, как сумела расслабиться и на самом деле, а не притворно для конспирации, погрузиться в дрему. Да такую приятно-обволакивающую и глубокую, что проснулась и вскинулась лишь в тот момент, когда сосед-толстяк тряхнул ее за плечо.

– Поезд уже останавливается, – не самым довольным тоном уведомил он девушку, – вам надо меня выпустить.

– Да-да, – засуетилась спросонок Ева, спешно поднимаясь из кресла, не сразу встраиваясь в реальность после расслабленного подремывания.

Не, ну выпустить человека действительно требуется, тут не поспоришь, непонятно только, за каким фигом тот брал билет у окна. При таких-то… тесторасползающихся, скажем так, габаритах намного удобней, да и проще бы сидеть с краю.

Впрочем, это не ее дело, да и, честно признаться, Ева просто откровенно вредничает и бухтит про себя недовольно – ну не понравился ей товарищ, вызвав какое-то стойкое неприятие и отторжение, что поделаешь, бывает.

Вон он устремился к стойке с багажом, сейчас выйдет из поезда, и они, слава тебе господи, больше никогда не увидятся.

Ну да, ну да! «Не так быстро, дорогая, – хохотнула обманчивая фортуна, сегодня явно выступавшая не на стороне Евы, – это ты просто расслабилась и пригрелась от суетности в своем приятном сне, а денек-то еще не закончился и дорога твоя тоже», – напомнила она ей.

Толстяк никуда не делся, как надеялась и ожидала Ева, а суетился в тамбуре, с озабоченным видом ковыряясь в большой кожаной сумке, которую пристроил сверху огромного чемодана, на фоне которого Евин «инвалид» казался мелкоформатным подростком.

– Всего доброго, – пожелала Ева попутчику, проявляя одно из своих лучших качеств: хорошую воспитанность, включающую в себя в том числе умение не демонстрировать свои истинные эмоции.

– Да-да, – покивал рассеянно бывший теперь попутчик, продолжая поисковые изыскания в глубинах своей сумки, – и вам, Ева, хорошего дня.

Проскрежетав предательским колесиком-подранком по съемному пандусу, Ева вышла из вагона на платформу и, не особо спеша, направилась ко входу на вокзал – у нее было целых полчаса до маршрутки, отправлявшейся с вокзальной площади, за которые она вполне спокойно успевала неторопливо выпить чашечку кофе в довольно неплохом кафе рядом с вокзалом.

Еще немного, последний, можно сказать, рывок – маршрутка, – и она практически дома, напомнила себе Ева.

«Обязательно, – хмыкнула зловредная действительность, – только сначала…» И пребольно засандалила девушке по бедру углом монструозного чемодана толстяка соседа, которым тот задел Еву, торопливо пробегая мимо.

– Оу-у-у-у! – прошипела от боли Ева, потирая ушибленное место. – Вы что, обалдели?! Не смотрите, куда идете?

– Простите, я случайно, – без намека на какое-либо раскаяние «извинился», разве что не светясь от довольства, мерзкий мужик.

– Да? – разъярилась Ева. – А если я сейчас вас так же чем-нибудь «случайно» задену? – сделав упор на этом слове, посмотрела на него своим особым, непростым взглядом, вводившим в состояние внутренней неуютности и тревожности людей куда как покрепче нервами, чем этот гаденыш.

– Простите! – растерял большую часть своей наглой уверенности мужик и как-то даже сдулся немного. – Я не хотел!

– Вы хотели, – холодно возразила ему Ева, – и это легко доказать: видео, – указала она пальцем на столб, на котором была закреплена камера видеонаблюдения. – А приложенное к нему заявление об умышленном нанесении травмы и подтвержденные справкой последствия вашего нападения станут отличной основой для добротного судебного разбирательства.

– Я тороплюсь! – подвзвизгнул как-то по-бабьи перепуганно, фальцетом мужик. – Я случайно, случайно! – И, дернув к себе свой чемоданище, смешно перебирая толстыми ногами, практически побежал вперед, улепетывая от девушки, оказавшейся весьма непростой штучкой.

– Вот же сволочь! – возмутилась Ева, все потирая и потирая ушибленное место.

Синяк наверняка останется. Ну не гад ли скотинский?

Гад, конечно, а то! Только чего уж теперь возбухать попусту.

– Надо было не пугать, а врезать этой сволочи со всей своей душевной щедростью! – проворчала Ева себе под нос и возмутилась с глубоким эмоциональным недоумением: – Что за день-то такой, етишкина кондрашка, а?

Ну вот такой день. Надо было, наверное, гороскопы какие-нибудь почитать, которые так уважает санитарка их отделения Валентина, рассказывая на дежурствах всему медперсоналу, что за фигня с каждым из них должна сегодня случиться, хрен знает, или прогноз магнитных бурь, ретроградных Марсов и неблагоприятных дней – что там еще следует смотреть и рассчитывать, прежде чем пускаться в далекие и не очень путешествия?

Да бог знает, с чем там надо было сверяться, она вот не сверилась, не посмотрела ничего и ни на что: вступило в голову – хочу в Калиновку, – и понеслась, словно у нее где подгорает и прямо вот опоздает она, если хотя бы на денек задержится, можно подумать!

Ладно – тягостно вздохнув и потерев ушибленное бедро, успокоилась как-то в один момент Ева, притянула к себе проскрипевший жалобно подраненным колесиком чемодан и поплелась дальше по своему маршруту.

Кофе она выпила. Что хоть совсем немного, но сгладило душевное дребезжание и досаду от преследующей ее весь день с каким-то маньячным упорством засады. Перевела дыхание, взбодрилась, подхватила чемодан свой, вышла из кафе и отправилась на маршрутку, при каждом шаге испытывая болезненные ощущения в ушибленном бедре, невольно будоражившие успокоившееся было раздражение и заставлявшие вспоминать мстительного жирдяя.

Но, как оказалось, столь сумбурно-неласково начавшийся день, еще даже не переваливший за половину, запаса своих каверз еще не исчерпал, и валившиеся на Еву с самого утра подставы не оставили ее своим гадским вниманием и на этом этапе пути.

Методом, в самом что ни на есть прямом смысле, экспериментального тыка вдвоем с водителем маршрутки Еве удалось установить тот факт, что ее чемодан никаким образом не помещался в небольшом багажном отсеке автомобиля, то есть совсем, как тело того гадского толстяка в кресло железнодорожного экспресса. Пришлось ставить чемодан в проходе салона и на каждой остановке выслушивать недовольное шипение и раздраженные упреки всех выходящих и входящих пассажиров. Оно и понятно, она бы, наверное, тоже недовольно ворчала, окажись на их месте.

Но все рано или поздно заканчивается, и с чувством небывалого облегчения Ева высмотрела показавшуюся из-за поворота такую знакомую остановку на трассе.

Напутствуемая осуждающими взглядами и недобрыми пожеланиями оставшихся в машине пассажиров, она наконец-таки выбралась из маршрутки.

И пошел дождь.

Зонт у нее, разумеется, имелся, кто ж путешествует в ноябре по просторам России да без зонта? Может, какой большой оптимист и путешествует без средства защиты от падающей с небес воды, но Ева к числу таковых не относилась – зонт у нее имелся. Да еще какой – отличный, можно сказать, красавец зонт… Только он находился в чемодане, етишкина кондрашка!

В чемодане!

И раскладывать-разваливать этот гроб на колесах на остановке среди натекших луж, ковыряться в вещах и доставать этот прекрасный зонт из-за пятнадцати минут энергичной ходьбы до конечной точки ее маршрута не имело никакого смысла.

Поэтому, накинув на голову поверх стильной шапочки капюшон куртки и натянув перчатки на руки, глубоко вздохнув и продленно выдохнув, Ева мрачно-решительно ухватилась за ручку чемодана и двинулась по асфальтированной дорожке в сторону главной поселковой улицы.

Погибельно крякнув, несчастное колесо окончательно и бесповоротно сломалось и отлетело в тот самый момент, когда мокрая, злая и до бог знает чего уставшая Ева отперла сложный сейфовый замок капитальной тяжелой калитки и шагнула на участок.

– Ну, хоть так, – проворчала она, поднимая с дорожки вывалившееся из крепления колесико, – а не по дороге. Спасибо и на этом.

Закрыв и заперев за собой калитку, она пошла по дорожке к дому, постояла у ступенек, ведущих на крытую веранду, опоясывавшую две стороны дома, одновременно являвшуюся некой буферной зоной между участком и солидной железной дверью главного входа.

Тягостно вздохнув от последнего предстоящего рывка и положив колесо, которое так и держала в руке, сбоку от дорожки, она ухватилась двумя руками за ручку и поволокла чемодан по ступенькам на веранду. При этом понося непотребными словами и этот гадский чемодан, и все попадалова сегодняшнего дня вместе взятые, и свое решение тащиться в эту Калиновку в целом.

Ну втащила – слава тебе господи! Добралась-таки! Фу-ух…

Первым делом она сейчас запустит котел, прямо вот не раздеваясь, только скинет ботинки, протопает в хозяйственную комнату и запустит всю эту канитель, включит все рубильники, поставит чайник и заварит себе чаю, а потом…

Ева привалила к стене у двери колченогий, неустойчивый, задолбавший ее до невозможности чемодан, достала ключи из сумочки и вставила в замочную скважину.

Ключ не проворачивался, и замок не открывался… по простой и вполне себе банальной причине – поскольку уже был открыт, а дверь ее домика оказалась незапертой.

Если честно, Ева не испугалась и даже не насторожилась – а пофиг уже все! Лишь успела прокрутить в голове вполне логичное объяснение этому факту. Даже два вполне логичных и возможных объяснения.

Она нажала на ручку, открыла дверь, переступила порог и… встретилась взглядом с совершенно незнакомым ей мужчиной, стоявшим в проеме распахнутой двери, ведущей из прихожей-сеней в коридор перед большой гостиной комнатой.

Среднего роста, стройный, даже скорее сухощавый, но весь какой-то мускулистый, лет сорока, наверное, с русыми волосами и проседью в короткой стрижке, вполне привлекательной, но неяркой, очень мужской внешности, с весьма-а-а непростым, внимательным взглядом темно-серых глаз, в данный момент смотревших на нее доброжелательно-улыбчиво.

Вообще вся его поза и то, как он стоял – расслабленно, с опущенными руками, с раскрытыми, немного развернутыми вперед ладонями, – демонстрировали то, что и должны были показать и для чего задумывались – открытую, доверительно дружескую доброжелательность и полное отсутствие агрессии. Классическая телесная демонстрация, однозначно трактуемая и понятная любому, даже начинающему профайлеру и практикующему психологу.

Ни профайлером, ни психологом, бог миловал, Ева не была, но имела весьма специфическое воспитание, образование и знания, полученные от родителей, и читать язык тела умела вполне себе неплохо.

– Здравствуйте, – поздоровался мужчина с легким намеком на улыбку, обозначенную лишь уголками губ, – я так понимаю, вы Ева. А я Орловский Павел Андреевич…

– Шпион? – перебив его, спросила Ева пустым, нейтральным тоном, без всякой эмоции в голосе.

– Почему шпион? – от неожиданности столь странного вопроса сбился со своего спокойного, выверенно-дружелюбного тона мужчина.

– Понятно, – тем же нейтральным тоном констатировала Ева и задала следующий вопрос: – Ну «и откуда ты взялся в полати царской, коли не было тебя»?

Мужчина, представившийся Павлом Андреевичем, посмотрел на нее, чуть приподняв удивленно брови, как на неведому зверушку, внезапно начавшую разговаривать. Но практически мгновенно совладал со своей непроизвольной реакцией, убрал визуальную демонстрацию эмоции и вновь обозначил доброжелательную улыбку уголками губ.

– А-а-а, – протянул он, легко усмехнувшись, – в этом смысле. Ваша тетушка Ангелина Львовна предложила мне пожить в вашем доме некоторое время, пока я в отпуске. Она уверяла, что в данный момент здесь никто не проживает, а с вами она согласует все вопросы.

– Понятно, – снова произнесла Ева совершенно пустым, нейтральным тоном.

Достала телефон из сумочки, порассматривала изучающе мужчину пару-тройку секунд, развернулась и вышла из дома, медленно закрыв за собой дверь.

Орловский работал за компом в небольшом, но очень уютном кабинетике на втором этаже дома, когда услышал звук отпирающегося замка в калитке. Окно кабинета, возле которого и стоял старинный, тяжелый, солидный стол из орехового массива, располагалось над крышей веранды, над главным входом в дом, и находилось аккурат напротив ворот и калитки, потому-то Павел и услышал звук отпирающегося замка. И не понял. А собственно, кто бы это мог быть? В том смысле, что вот так спокойно отпирать калитку, без всякого предупреждения человека, находящегося в доме, о своем приходе?

Поднявшись из-за стола, он прошел к краю окна, чтобы не быть на виду на случай, если тот, кто «проникает» на участок, станет осматривать окна дома. Калитка распахнулась, и Орловский увидел молодую, миниатюрную, стройную девчонку в курточке с накинутым на голову капюшоном, с которого капала и текла ленивыми струйками вода, в промокших насквозь от колен и выше брючках с заправленными в трекинговые ботинки штанинами. Она шагнула на дорожку участка, и в этот момент что-то случилось с ее большим, угловатым черным чемоданом, который, издав плохо различимый Павлу через окно звук, принялся заваливаться набок. Девушка успела подхватить чемодан, не дав тому окончательно рухнуть на мокрые плиты, нагнулась и, подняв что-то с земли, привалила чемодан к каменному столбику, закрыла и заперла на замок за собой калитку. Снова подхватила чемодан и направилась к дому.

И в этот момент Орловский понял два очевидных факта: первый – это хозяйка дома, то есть та самая Ева Валерьевна Ахтырская, и факт второй, менее приятный – она понятия не имеет о его пребывании в доме. То есть абсолютно не в теме. Наблюдая за тем, как девушка приближается к дому, и прикидывая, как разруливать странную ситуацию, в которой они оба оказались, Павел понял, что случилось с ее багажом – у чемодана отлетело колесо.

И, услышав, как она ругается, не особо сдерживая себя, и как гремит по ступенькам оставшимися колесами чемодан, Орловский поспешил спуститься вниз, торопясь помочь девушке с ее явно слишком тяжелым багажом, но резко тормознул посередине лестницы, ведущей на первый этаж, сообразив, что, если сейчас вот так вот запросто выскочит из дома и предложит свою помощь, может ее сильно напугать.

Ну а как? Девочка приехала в свой пустой дом, а из него вываливает какой-то незнакомый мужик. Понятное дело, испугается.

Ну хорошо, – быстро размышлял-соображал Орловский, спускаясь по лестнице, – он не выскочит из дома, но буквально через несколько секунд они по-любому встретятся-столкнутся, и девушка так или иначе, но гарантированно испугается. И что в таком случае делаем?

А в таком случае знакомимся-представляемся, демонстрируя максимальную доброжелательную открытость и полное отсутствие даже намека на агрессию. Все, как положено в природе.

И подбодрил себя мысленно в тот момент, когда занял позицию в дверном проеме и услышал скрежет вставленного в замок ключа: «Ну что, работаем, Павел Андреевич».

Она действительно была невысокой и стройненькой. И симпатичной, вернее, Орловский охарактеризовал бы ее внешнюю привлекательность как утонченную и изысканную… Вот только при всей своей внешней хрупкости, особенно в этой промокшей насквозь одежде, добавлявшей ее облику некую растерянную беззащитность, наивной девчонкой и белой нежной ромашкой эта девушка не была совершенно определенно.

Она смотрела на него в упор спокойным, ровным, ничего не выражающим взглядом удивительно ярких голубых глаз, в которых не читалось даже намека на испуг и растерянность.

Она сбила его своим странным вопросом про шпиона с доброжелательного, ровного тона, который Павел, представляясь, старательно выдерживал, и совсем озадачила следующим вопросом – какой-то очень знакомой цитатой, только вот так навскидку ему было сейчас не вспомнить, откуда взята эта цитата. Ну, не суть.

Важно другое, что девушка всего парой своих замечаний и этим острым, тяжеловатым и нечитаемым взглядом в упор голубых глазищ и великолепным владением своими эмоциями спутала Орловскому пусть и наскоро, но все же заготовленный сценарий их знакомства и предстоящего разговора, сумев сильно подивить.

А надо честно сказать, что удивить Орловского весьма и весьма непросто. Ну очень сложно, даже ближе к понятию: невозможно. А поди ж ты, удалось-таки. И кому? Хрупкой красавице с детским личиком, пухлыми губками и стальным взглядом острых, как два голубых стилета, направленных в лицо собеседнику глаз.

Выслушав его объяснение о том, благодаря чьему приглашению он здесь оказался, и поизучав мужчину пару секунд, девушка, видимо, потеряв к нему всякий интерес, достала смартфон из небольшой сумочки, висевшей на ней наискось, через плечо, развернулась и вышла на веранду, захлопнув за собой дверь.

Развернулась? Спиной? К совершенно незнакомому мужчине, которого обнаружила у себя в доме и видит первый раз в жизни? Да мало ли что он там проблеял про то, кто его сюда пустил и почему?

Вот так наивно-беспечно повернулась спиной? И это при таком-то взгляде-сканере, как у робота-разведчика?

Или она там что, в полицию звонит?

Он вдруг развеселился! Это было бы прикольно, если она вызывает полицию! Неожиданно Павлу стало азартно и отчего-то необычайно радостно, словно обогрело изнутри прилетевшим откуда-то обещанием чего-то невозможного, яркого и захватывающего…

– Ну надо же, – хмыкнул довольно Орловский и даже крутанул головой от чувств.

Давно он не испытывал такого звенящего внутри предчувствия захватывающих, увлекательных событий, от которого даже чуть покалывало в кончиках пальцев.

– Почему шпион-то? – недоуменно изогнув губы и приподняв плечи, посмеиваясь спросил Павел не то у самого себя, не то у пространства, глядя на входную дверь, за которой исчезла девушка.

Развернулся и двинулся в кухню – заваривать чай. Разговора им не избежать, а чай для сильно промокшей и явно уставшей девушки сейчас в самый раз, чтобы хоть немного согреться, и вполне может поспособствовать ее расположению и мирному течению их беседы.

Выйдя на промозглую, холодную веранду из теплого и явно не пару часов, а не меньше суток протапливаемого дома, выискивая в записной книжке смартфона нужный контакт, Ева непроизвольно передернула от холода плечами и села на стоявший у входа, сразу за устало привалившимся рядом с дверным косяком многострадальным чемоданом, небольшой садовый диванчик из искусственного ротанга.

Нашла нужный номер и нажала вызов.

– О, Ева, ты чего звонишь? – бодрым баском обрадованно отозвалась на ее звонок «тетушка».

– Да вот хотела поинтересоваться, – объяснила Ева ровным, уставшим тоном, – Ангелина Львовна, ты вообще нормальная? Психически, я имею в виду? – внесла она уточнение в свой вопрос.

– Ева! – возмущенно пробасила собеседница. – Ты что себе позволяешь?

– Да я еще не то себе позволю, тетушка, – пообещала ей Ева, – я еще в полицию заяву накатаю о том, что ты распоряжаешься чужим имуществом, не ставя в известность собственника, что классифицируется в Уголовном кодексе как кража со взломом.

– Какую заяву?! Какой взлом?! – возмутилась, переходя на повышенные тона от негодования, тетка Аля и вдруг сбилась, видать, о чем-то запоздало вспомнив, ну, как в той идиоме про кошку со сметаной: – Ой… в смысле ты…

– Ага, – почти радостно подтвердила Ева, – в том самом смысле, о котором ты наконец вспомнила. Скажи мне, теть Аля, а тебе никто не говорил, что в каждой квартире свои командиры?

– Ты что, приехала в Калиновку? – явно ошарашенно пробасила Ангелина Львовна.

– Это тебя совершенно не касается: приехала я в Калиновку или не приехала и где вообще нахожусь, – старательно, как для человека с ограниченными умственными способностями, тщательно выговаривая каждое слово, отвечала Ева. – Объясни мне, пожалуйста, что в моем доме делает абсолютно незнакомый мне человек, который утверждает, что это ты дала ему разрешение пожить здесь какое-то время?

– Ну а что ты приехала? – с нахрапистым наездом и нотками обиды в голосе, вместо оправдания и извинения, принялась отчитывать ее Ангелина Львовна. – Ты же туда носа не казала три года, что тебя сейчас-то понесло, да еще в такую погоду? И я хотела, да, хотела, – повторила она с нажимом, видимо, поспешив предупредить возмущение Евы, – спросить у тебя разрешения и поставить в известность. И звонила, аж два раза, но ты же была на операции и тебе было не дозвониться. Ну, я подумала, что потом сообщу. Ну и замоталась, забыла! У меня, знаешь, тоже дела имеются. К тому же можешь не волноваться, Павел не какой-то там неизвестно кто, а сын моей хорошей знакомой, человека известного и с должностью, да и сам не абы кто, а бизнесмен и порядочный человек. Ему требуется отдых, не знаю, что с ним там случилось, но Галиночка Викторовна, это его мама, – пояснила она торопливо, – говорила, что сыну необходимо восстановиться в тишине и покое, и желательно там, где его никто не будет тревожить звонками и наездами. Ну вот я и вспомнила про Калиновку и предложила.

– А тебе никто не объяснял разницу между понятиями «спросить разрешения» и «поставить в известность»? – потерев свободной рукой замерзшее лицо, устало спросила Ева.

– Слушай, – взбодрилась вдруг тетя Аля пришедшей ей в голову неожиданной мыслью, – а ты что, на самом деле приехала в Калиновку? – И хохотнула: – И что, вы там столкнулись?

– Ой-й-й… – протянула-выдохнула замученно Ева, – засажу я тебя в дурку, вот ей-богу, или в каталажку. Как же ты меня достала со своими закидонами, честное слово.

– Ну что ты такое говоришь, Евочка? – пыхнула легким негодованием тетка. – Я же из самых благих намерений, надо же было помочь хорошему человеку, и кто ж знал, что тебя понесет ни с того ни с сего в Калиновку? Три года не была – и на тебе, припожаловала.

– Да твоими благими намерениями гвозди в тундре забивать, а не с людьми контактировать, – возбухнула уже без всякого огонька Ева и завершила никчемный разговор, начинавший ее выматывать своей тупостью и бесполезностью.

Впрочем, ничего удивительного, все как обычно с тетушкой Алей – ты ей про Фому, она тебе про Ерему, и хоть расшибись головой об ее монументальный бюст – по хрену! – ей до лампочки, она и не заметит, а ты себе нервы на ветошь измочалишь.

Только решительные и жесткие наказующие меры могут как-то доколотиться до ее сознания. Хотя бы на время.

Ну, будут ей наказующие!

– Значит, так, – холодным, начальственным тоном оборвала Ева что-то там эмоционально объяснявшую ей тетку, – председателю поселка Ивану Леонидовичу я дам строжайшее распоряжение: ни при каких обстоятельствах, никогда не сметь давать тебе ключи от моего, – выделила она голосом и повторила: – моего дома. И объясню, что в обратном случае он станет соучастником грабежа. Ты никогда более не появляешься в Калиновке. И не смеешь даже подумать о том, чтобы кого-то приглашать и отправлять в этот дом. Это ясно?

– Да что ты придумала… – попыталась наехать тетка.

– Это ясно? – повысив голос, оборвала ее Ева.

– Ясно, ясно… – проворчала, сдаваясь, тетка и спросила жалостливо: – Павла-то что, выставишь?

– Да иди ты… – сдержала все-таки себя в последний момент Ева, – объясняться с его мамой, хорошим «человеком с должностью», – повторила она теткино определение.

– Не серчай ты так, Ева, – покаянным тоном произнесла тетка, предприняв попытку умиротворить девушку, – ну бывают всякие накладки, это жизнь.

– Самая большая накладка в жизни нашей семьи – это ты, – совсем уж устало ответила Ева и попрощалась: – Все, сил моих нет с тобой разговаривать.

И нажала отбой.

Откинулась на плетеную спинку диванчика, тяжко выдохнула, прикрыла глаза и замерла на пару секунд, постаравшись отключиться от всего на свете.

Отключиться не получилось, поскольку холод давно уже забрался ей не только под промокшую куртку, но и под свитер, и теплые колготы под мокрыми брюками. Но на адреналине и «нервяке», как высказывается все та же медсестричка в их отделении, Ева не чувствовала до этого, насколько замерзла и продрогла от сырости. И только сейчас осознала, что дрожит мелкой, противной дрожью, буквально трясется всем телом и даже частично внутренними органами.

Еще раз безнадежно и устало вдохнув-выдохнув, она, чуть не кряхтя, поднялась с диванчика и уперлась взглядом в скособоченный чемодан.

Поддавшись какому-то странному, необъяснимому порыву, Ева с большим душевным чувством пнула черную чемоданную тушу. От ее пинка он, как-то слишком громко проскрежетав ребром по стене, с грохотом обрушился на пол, издав непонятный звук, похожий на оханье, а одно из трех «живых» колесиков обиженно проскрипело, сделав пару оборотов.

– Ну, как-то так, – вздохнула Ева, наблюдая за тем, как замедляется и вовсе останавливает движение колесо.

И почувствовала, как не дававшее нормально дышать напряжение, звеневшее в ней натянутой струной с того самого момента, как она вышла из экспресса, вдруг исчезло, а скованные в комок, словно спазмом, нервы и эмоции расслабляются, как открывшийся кулак, превратившийся в ладонь.

В этот момент распахнулась входная дверь и на веранду шагнул Павел Андреевич, гость незваный и поселенец нежданный в ее доме.

– Вам бы, Ева, согреться надо, – заметил он дружелюбно, без какого-либо подтекста, и предложил: – Я травяной напиток заварил. Хороший напиток, настоящий таежный сбор, один мой знакомый шаман делает. Верное средство от простуды. Хотите?

– Хочу, – кивнула Ева и призналась: – Но больше всего я хочу в душ. В горячий-горячий душ, – и, вдохнув-выдохнув, махнула, соглашаясь, рукой, – а потом можно и ваш шаманский напиток. – Посмотрела на мужчину и добавила: – Верное средство от простуды.

Павел Андреевич поставил на колесики чемодан, приподнял его одной рукой, второй распахнул дверь и повел приглашающим жестом, предлагая Еве проходить первой в дом.

– Котел с утра натоплен, так что горячий душ у вас имеется, – обрадовал он ее.

– Это круто, – искренне порадовалась новости Ева.

– Куда отнести чемодан? – спросил Орловский, заходя следом за девушкой в прихожую и закрывая за собой дверь.

– В мою комнату, – ответила она и пояснила после запинки, сообразив, что мужчина может и не знать, где эта самая ее комната: – На втором этаже, предпоследняя дверь слева.

Вытянув руки, упершись ладонями о стену и опустив голову, Ева стояла под горячими, жалящими струями воды и чувствовала, как согревается тело и словно смываются, стекая вместе с водой в слив в полу, остатки нервного напряжения этого бесконечного какого-то дня с его засадами и суетой, сменяясь расслабляющей, приятной негой и легкой усталостью.

Хорошо! Как есть хорошо!

Вот интересно, что бы она сейчас делала, не окажись здесь этого самого Павла Андреевича, неожиданно вдруг подумалось Еве вялой, отогретой и ленивой мыслью.

Нет, на самом деле – вот что бы она делала, а?

Ну переоделась, закуталась бы в теплые вещи, позвонила Ивану Леонидовичу, прося срочного «хелпу», по-русски называемого просто и незатейливо: «помогитя!» Дождалась бы, когда придет председатель, чтобы помочь раскочегарить котел и запустить все агрегаты на полную мощность. Нет, она, понятное дело, умеет это делать, но три года отсутствия – это все ж таки три года! Тут недели на три или месяц из квартиры уедешь, возвращаешься и не сразу вспоминаешь, где что у тебя лежит и находится. А тут серьезный, большой дом и агрегаты, аппараты, котлы по обеспечению его жизнедеятельности. Так что помощи она бы запросила.

Ну и что? Включили бы они обогрев дома, запустили бы всю «начинку», и сидела бы она, тряслась от холода и ждала, когда котел нагреется настолько, что можно будет хотя бы принять душ, ну чаю бы горячего выпила. А так ходила бы весь оставшийся день в телогрейке и домашних валеночках, пока дом основательно прогревался, и спать забралась бы в холодную постель. Бр-р-р-р…

Ева выключила душ, распахнула дверцы кабинки, выпуская в ванную комнату клубы пара, и, закрутив волосы в полотенце, торопливо вытершись, забралась в большой махровый халат и продолжила свою мысль.

…а тут и дом встречает уютным теплом, и вода для душа нагрета, и ее даже вон чай какой-то там отваристый, шаманский ждет, ну красота же, господи! А если учесть, сколько ей сегодня пришлось претерпеть всяких неприятных моментов и трудностей и как потрепать свои нервы всякой раздражающей фигней, так и вовсе чудо дивное получается! Даже монстра черного чемоданного ей не самой пришлось волочь по лестнице, надрываясь, а мужчина галантно транспортировал ее багаж в комнату.

М-да, включив фен, продолжила свою мысль Ева, получается, ей прямо-таки несказанно подфартило, что этот Павел Андреевич, который «не шпион», здесь оказался?

Так, что ли?

Ну, наверное, так, расчесывая высушенные волосы и заплетая их в легкую косу, размышляла Ева, по меньшей мере его следует поблагодарить, ну а по большей – не выставлять за порог… Ну, предположим, по большей пока ничего не ясно.

Одно Ева знала со всей определенностью – она может не опасаться этого мужчины и не ожидать от него никакого подвоха и неприятностей.

При всей своей непробиваемой, железобетонной жизненной установке, гласившей: всё и все по фигу, когда ей что-то требуется, захотелось или стукнуло-взбрело в голову, – при полном отсутствии такта и буквально виртуозном умении игнорировать чьи бы то ни было мнения, потребности, желания и интересы, особенно если те лежат «поперек» ее желаний и идей, «тетушка» Ангелина имела какой-то нереальный нюх, невероятную чуйку на людей.

Такой потрясающий врожденный талант профайлера и психолога одновременно и умение просчитывать любого человека «на раз». А «на два» уже знать, понимать и прикидывать, до какой степени и как им можно манипулировать… а с кем лучше постеречься.

Кстати, благодаря именно этим своим качествам характера Ангелина Львовна столько лет работает незаменимым главным администратором и директором на картинах у известного режиссера. Она выбивала и доставала тому все необходимое для съемок и умудрялась еще сманивать артистов из любого другого проекта, в котором те заняты, если требовалось ее начальству.

Так. Это все к чему она? Отвлеклась, вспомнив тетку и ее подставу с незнакомцем в доме.

Так вот, Ева совершенно точно знала, что тетка Аля никогда, ни при каких обстоятельствах не предложила бы пожить в Калиновке человеку, который мог хоть чем-то навредить или принести какие-то неприятности семье и Еве в частности. Даже намеком!

Это святое! И при всех своих странностях и выкрутасах характера Ангелина Львовна невероятно уважала семью Евы и старалась оберегать их от неприятностей, если на то имелись ее возможности.

Так что с точки зрения безопасности этот мужчина угрозы Еве не несет, по крайней мере, физической, материальной, и будем надеяться, что и моральной.

Ладно, пора идти знакомиться с господином Орловским, усмехнулась Ева, переодеваясь в своей комнате.

– Здравствуйте, Павел Андреевич, в первый момент я на ваше приветствие, помнится, не ответила, так что реабилитируюсь, – поздоровалась Ева, входя в их большую кухню-столовую, в которой и обнаружила гостя незваного, «колдовавшего» над чем-то у газовой плиты.

– Здравствуйте, Ева, – повернув голову, посмотрел на нее мужчина и поздоровался в ответ, не оставляя при этом своего занятия, продолжая помешивать ложкой что-то в кастрюле, и спросил: – Обедать будете?

– Буду, – решительно ответила Ева и поддела: – Я смотрю, вы тут хорошо освоились.

Он отложил ложку на специальный керамический «подложник», накрыл кастрюлю крышкой и, повернувшись лицом к Еве, оперся спиной о столешницу и произнес некую декларацию:

– Ева, давайте договоримся с вами сразу: никаких язвительных замечаний, никаких укоров, подколок и упреков в мой адрес по поводу моего присутствия в вашем доме вы произносить не станете. Про себя можете думать что угодно, но произносить вслух не надо. Как я понял, ваша тетушка не удосужилась уведомить вас о нашей с ней договоренности. А посему я такой же пострадавший в сложившейся ситуации, как и вы.

– Угу, – согласилась с ним Ева, усаживаясь на свой любимый стул за их большим семейным круглым столом, и усмехнулась: – Пострадавший. Как там говорится протокольным языком, «добросовестный приобретатель».

– Он самый. – Павел Андреевич не поддержал ее иронии. – А что касается того, насколько хорошо я освоился, я же не просто так сюда ввалился, меня в ваш дом «поселял» уважаемый человек, председатель поселка Иван Леонидович Попов, который честно и добросовестно ухаживает за вашим домом в отсутствие его хозяев. Он мне все показал, рассказал, что как работает и функционирует, и даже уведомил о некоторых проблемных моментах в системе жизнеобеспечения дома. За два дня, что я здесь нахожусь, я неспешно со всем разобрался и устранил мелкие неполадки.

Он говорил четким, монотонным тоном, без упрекающих и назидающих интонаций – просто сухое изложение фактов, а в конце своей речи неожиданно задал вопрос, резко отличавшийся интонационно, словно тумблер переключил:

– Так отвара выпьете? – и усмехнулся. Открыто, задорно усмехнулся: – Он ко всему прочему имеет еще и бодрящий эффект, а то, я смотрю, вы уже кемарите, того и гляди заснете, не дослушав мой спич и предложения до конца.

– Отвара выпью, – кивнула Ева и поинтересовалась с легкой язвительностью: – А что, Пал Андреич, с отповедью вы еще не закончили? Может, опустим этот пункт и перейдем сразу к конструктивным предложениям?

– Щас перейдем, – пообещал Орловский.

Он достал с полки две большие керамические кружки, поставил на столешницу рядом с плитой, снял крышку с другой кастрюли, не с той, в которой что-то помешивал, когда Ева вошла в кухню. Взял половник и разлил по чашкам темно-коричневую жидкость, исходящую легкими, прозрачными облачками пара.

Ева следила за ним, не отрывая взгляда, как зачарованная – каждое его движение было максимально эргономично, плавно-неторопливо и выверенно, словно его руки исполняли какой-то удивительный танец, в котором движения всего тела отточены годами тренировок и рассчитаны до миллиметра, ничего лишнего.

Дивно, Ева реально засмотрелась.

Убрав половник и закрыв крышкой кастрюлю, мужчина, подхватив обе кружки, подошел к столу, одну поставил перед Евой, сел на стул напротив нее и поставил вторую кружку перед собой.

– Вы танцор? – спросила внезапно Ева.

– Вы хотите выяснить мою профессиональную принадлежность методом перебора возможных вариантов? – усмехнулся Орловский и ответил: – Нет. Я не танцор.

– Просто вы двигаетесь очень… – прояснила Ева, слегка стушевавшись, – как бы это сказать? Точно-выверенно, несуетно, эргономично, как человек, хорошо владеющий своим телом.

– Надеюсь, я хорошо владею своим телом, но это не от занятий танцами, – вроде как ответил, а на самом деле ушел от прямого ответа Орловский и тут же поменял тему: – Вернемся к конструктивным предложениям.

– Вернемся, – согласилась Ева, делая осторожный глоток из кружки.

– Поскольку волею случая мы оказались в такой ситуации, придется нам с вами, Ева, ее как-то разруливать. Лично я вижу только два варианта. Первый: мы договариваемся, а можем даже составить официальный документ и заверить его у Ивана Леонидовича, о том, что пятнадцать дней я проживаю в вашем доме в качестве постояльца, снявшего у вас пансион, с определенными обязательствами и правами как с моей стороны, так и с вашей.

– Слушайте, а вкусно, – подивилась Ева, приподняв кружку в руке, и спросила заинтересованно: – А почему он сладкий? Вы туда мед добавили или сахар?

– Нет, – спокойно ответил ей Павел, – ни меда, ни сахара в отваре нет. Там только особые травы и сушеные ягоды. – И спросил: – Так что насчет такого предложения?

– Хотелось бы уточнить, что там про мои обязанности? – сделав большой глоток, спросила Ева.

– Про ваши? – повторил за ней Павел. – Мы договариваемся с вами по общим вопросам, как то: совместное ведение хозяйственной деятельности, то есть поддержание жизнедеятельности дома, покупка продуктов, готовка, наведение порядка и уборка, делается нами вместе или по очереди, в зависимости от того, как мы договоримся. Вы покажете мне помещения и части дома, в которые вы бы не хотели, чтобы я заходил и пользовался ими. Всеми остальными помещениями, а также баней и участком я могу пользоваться наравне с вами, разумеется, придерживаясь правил, установленных в этом доме. Ну и самое, пожалуй, важное: мы с вами договариваемся об уважительном отношении друг к другу, без элементов «я тут хозяйка, указываю и рулю, а вы, Павел Андреевич, постоялец бесправный, поскольку незваный». Ну и, понятное дело, я заплачу за свое проживание. Если мое предложение вам не подходит, то имеется второй вариант разрешения этой ситуации: завтра я съеду. Иван Леонидович предлагал мне снять у него домик гостевой, вполне себе приличный домик, я осмотрел. Переберусь к нему, без проблем.

– Вы рыбалкой увлекаетесь, Павел Андреевич? – спросила вдруг Ева.

– Увлекаюсь, – признался Орловский и, хмыкнув иронично, расширил свой ответ: – Собственно, именно поэтому я и принял предложение вашей тетушки, когда она упомянула о шикарной рыбалке в этих местах и тот факт, что именно на этом занятии специализируется Калиновка. Я посмотрел в поисковике, почитал о рыбном хозяйстве на озерах и о вашей речке, посмотрел видео со спутника поселка, почитал отзывы и понял, что это именно то, что мне надо в данный момент.

– То есть вы приехали не просто так посидеть в деревне, а с намерением порыбачить, хоть и ноябрь уже подобрался к половине и холодно? – спросила Ева.

– Я прочитал, что здесь отличная рыбалка и в холода, и в морозы в подледной ловле. Впрочем, пока сам не попробуешь, не узнаешь.

– Вы уже попробовали? – заинтересовалась Ева.

– Да, вчера ходил на речку. Добыл несколько подлещиков и молодую щучку за пару часов. Вполне доволен для начала, – немного даже похвалился он, как всякий рыбак, и задал встречный вопрос: – А вы рыбачите?

– А то! – уверила его со смешком Ева и отхлебнула еще отвара из кружки. – И хочу обратить ваше внимание на то, что, излагая предварительные наметки правил в договоре, вы, Пал Андреич, упустили парочку моментов.

– Каких? – полюбопытствовал, несколько картинно подыгрывая девушке, Орловский.

– Чистка улова, – произнесла она, словно нечто грешно-неприличное, и «покаялась»: – Я ужасно не люблю чистить рыбу. Могу, умею, но не люблю. Раньше это всегда делали папа и дед, и меня чистка не касалась.

– Ну, с этим я как-нибудь управлюсь, – пообещал ей мужчина. И спросил: – А второй момент?

– Второй момент тоже так себе, – сделала она жест неопределенности, покрутив открытой ладонью и пожала плечами. – Понимаете, Пал Андреич, язвить, иронизировать и подкалывать, иногда держаться несколько надменно-отстраненно – такова моя манера общения с людьми в целом. Ничего не могу со своей натурой поделать и, честно говоря, даже и пытаться не хочу, поскольку вряд ли смогу что-то в себе изменить. Такая вот фигня. Да, и еще один небольшой нюанс: я не очень хорошо готовлю. Никаких кулинарных изысков не умею, только самую простую еду. Зато ее я делаю качественно. Если вас эти два с половиной момента устраивают, то давайте попробуем пожить тут вместе. При нескольких условиях.

– Еще условия? – усмехнулся мужчина. – Помимо чистки улова и отсутствия кулинарных изысков с вашей стороны? И каких же?

– Денег я с вас, Павел Андреевич, не возьму. Мне это не нужно и неинтересно. Предпочту услугу за оплату постоя. – И спросила, посмотрев на мужчину: – Скажите, Павел Андреевич, вы разбираетесь в агрегатах и механизмах?

– Ну, в общем и целом да, разбираюсь, – улыбнулся он какой-то своей мысли.

– А в тех, которые установлены в доме, на участке и в бане?

– Ничего сложного. Хорошее, вполне крепкое и качественное оборудование, – ответил он.

– Я на самом деле не приезжала сюда практически три года, и дом стоял законсервированным. Конечно, Иван Леонидович за домом присматривал и относился к этому вопросу вполне добросовестно и честно, посылал мне отчеты, и любую проблему мы решали онлайн. Но…

– Понимаю, – кивнул Орловский. – Всякий дом без постоянного хозяйского пригляда и обслуживания начинает разваливаться и ломаться. Я вас понял, Ева, вы хотите, чтобы я обследовал все системы жизнеобеспечения и проверил механизмы.

– Если вы на самом деле в них разбираетесь, то да. Именно об этом я и говорю. А остальные детали мы обсудим за ужином.

– Давайте обсудим, – дал свое предварительное согласие Орловский.

– И, Пал Андреич, – обратилась к мужчине Ева, когда тот поднялся со стула, – спасибо вам за отвар, – приподняла она показательно кружку, – и за то, что дом теплый и вода в баке горячая. Это было в самую тему, как подарок какой-то.

– Тогда только за отвар, – внес поправку Орловский, – я ведь вас не ждал, дом топил для себя и воду грею, чтобы в любой момент была.

– А пофиг, что для себя и не ждали, – раздухарилась Ева. – Это было круто. Вы не представляете, какой у меня сегодня получился ужасный день. И после всех засад в дороге, промокшей, замерзшей, со сломанным дурацким чемоданом, ввалиться в холодный, темный дом, запустить оборудование и сидеть ждать, когда согреется вода и станет потеплей… А тут тепло, горячий душ, да еще и дивный, вкусный отвар. Оазис, чисто оазис!

– Ну вот сейчас будем ужинать и расскажете про свой ужасный день, – улыбнулся ей Орловский.

– А что у нас на ужин? – полюбопытствовала Ева.

– Рыбная солянка из вчерашнего улова и семги, – огласил главное блюдо Орловский.

– И вы хотите, чтобы я отпустила вас к Ивану Леонидовичу? – наигранно-возмущенно возроптала Ева.

А Орловский расхохотался. От души.

– Да-а… – протянул, посмеиваясь, Павел, когда девушка закончила рассказ о своих злоключениях, переданный с хорошим чувством юмора и тонкой самоиронией, – досталось вам, а тут еще и тетка нежданчик в виде чужого мужика подложила.

– Вообще-то она мне не тетка. И даже не родственница, – внесла уточнение Ева.

– Друг семьи? – предположил Павел.

– Э-э-э… – протянула Ева, задумавшись над формулировкой, и пожала плечами, – да бог знает, статус Ангелины Львовны не поддается определению. Вы с ней знакомы?

– Честно сказать, нет, – признался Орловский. – Это мамина давняя знакомая, они по ее работе как-то там достаточно часто пересекаются и, можно сказать, находятся в весьма дружеских отношениях. Ну а мы с Ангелиной Львовной встречались всего пару раз мимоходом у матушки моей, когда я приходил к ней на работу, были представлены друг другу, обменялись какими-то короткими, дежурными фразами, не более того. Самой долгой нашей беседой был разговор о Калиновке.

– Ну, раз вы видели Ангелину Львовну и даже перекидывались с ней фразами и имели более продолжительную беседу, думаю, вам этого общения вполне достаточно, чтобы сложить о ней хотя бы приблизительное мнение. К тому же, согласитесь, Пал Андреич, не обратить внимание на Ангелину Львовну и не запомнить ее навсегда совершенно невозможно, поскольку человек она, прямо скажем, весьма выдающихся достоинств, – усмехнулась Ева.

– Это да, – согласился Орловский, – монументальная во всех отношениях женщина, и голос такой… трубный, я бы сказал.

– Угу, – покивала Ева, – Ангелина Львовна дама неординарных голосовых данных и больших корпулентных достоинств, – выделила она голосом слово «больших», – чудовищного характера и своеобразного отношения к людям и к жизни как таковой. Это танк, закамуфлированный в женскую одежду, как физически, так и напором ее темперамента и целеустремленности. Она была первой женой моего дядюшки, маминого родного брата Николая. Где-то случайно в компании познакомившись с дядь Колей, теть Аля просто решила для себя, что хочет замуж за этого парня, и сделала все, чтобы его заполучить, не сильно-то заморачиваясь вопросом, а хочет ли сам мужчина жениться на ней. Там была какая-то история с многоходовым и тщательно продуманным обманом, который Ангелина Львовна устроила, чтобы захомутать дядюшку, и который достаточно быстро вскрылся после их женитьбы, но ей было глубоко по барабану на все обвинения и собственные «камин-ауты», от нее такая ерунда отскакивает, как виноградные косточки от брони, не оставляя даже царапин. И тем не менее они прожили с дядь Колей аж целых два года. Он потом признавался, что так долго ее терпел, потому что постоянно находился в состоянии бодрого охренения: ржал до слез, диву даваясь ее закидонам и поражаясь до изумления, что человек способен таким вот образом коммуницировать с другими людьми и никогда, ни при каких раскладах не чувствовать себя виноватым, даже если такого начудил, что хоть «Конституцию выноси» и в кутузку сажай. А потом он устал от этой бесконечной танковой атаки и развелся. Но! – подняла палец вверх Ева, жестом подчеркивая особую важность момента. – Он-то с ней развелся, все по закону и без проблем, поскольку детей у них не было, и свалил подальше, только вот теть Аля с ним не развелась. В том смысле, что расставаться с бывшим теперь уже мужем и терять навсегда отношения с ним и в целом с нашей семьей, которая ей не просто понравилась, а «очаровала навеки», она не собиралась и как бы «взяла нас в родственники». Назначила, так сказать. Объяснять же ей, что наша семья вроде как и не горит особым желанием продолжать с ней дружить и общаться, отказать от дома или просто тупо разругаться было без вариантов – когда теть Аля что-то для себя решила, то переиграть и изменить это ее решение не под силу уже никому, она непробиваемая, как та самая броня. Могла заявиться к нам домой или сюда в Калиновку в любой момент, который посчитала удобным для себя – никакого такта и простого, элементарного уважения к мнению, желаниям и правам других людей. Сладить с ней могли только папа и дед. Разругаются, бывало, ужасно, отвадят от дома, разобидятся, один раз дед Олег даже полицией ей пригрозил. Ангелина Львовна пропадала на какое-то время, а потом снова являлась, как будто и в помине не было никакого скандала. Но такие вот разборки случались не очень часто, всего несколько раз, когда она уж совсем краев не видела и доводила мужчин до крайности. А так родные с ней вполне ладили и даже находили общий язык и интересы. Ведь надо честно признать, что Ангелина Львовна таки добилась своего и все же стала, скорее, тем самым «катаньем», а никак не «мытьем», частью нашей семьи в какой-то степени – частью семейного фольклора уж точно. Она вообще-то интересная тетка и личность неординарная, яркая, невероятно начитанная, знания в памяти хранит, как энциклопедия какая, причем глубокие, интересные знания: какие-то малоизвестные исторические факты и случаи из жизни выдающихся людей. Я в подростковом возрасте всякий раз после очередного такого экскурса и рассказа теть Али лезла проверять подлинность озвученной ею исторической справки, даже в архив ходила. И что характерно: всегда находила их подтверждение. Я так думаю, она просто очень одинокий человек. Из родных у нее, насколько мне известно, только какие-то далекие родственники. А дядь Колю она очень любила, замуж после него больше не выходила и детей так и не родила. Она вся погружена в работу и обожает этих своих режиссеров, каждого из которых непременно считает великим, и опекает, как детей. Вот уж с кем она не позволяет себе игнорирования их интересов, прав и желаний, так это с ними. А в остальном это вызывающее и порой дико выбешивающее поведение, как мне кажется, просто такая ее игра с миром и с людьми. И защитная реакция от одиночества.

– М-да, – поделился впечатлением от рассказа Евы Орловский, – может, и так, только думается мне, мы никогда этого не узнаем. Определенно можно утверждать только одно: Ангелина Львовна – человек выдающийся во всех отношениях и смыслах.

– Эт точно, – согласилась с ним Ева и, вздохнув, объявила: – Не знаю, как вы, а я завтра хотела бы сходить на речку и порыбачить. Так сказать, пробная проверка настроений моих и рыбы.

– Составлю вам компанию, – предложил Павел.

– Отлично, – искренне порадовалась Ева и констатировала очевидное: – Тогда надо бы подготовиться, чтобы утром не суетиться лишнего.

– Ну, у меня-то все заряжено, – признался Павел.

– И подкормка, и наживка? – заинтересовалась Ева. – У меня ничего нет. Я, конечно, люблю рыбалку, но все-таки не до такой степени, чтобы разводить и держать в квартире опарышей. Обычно я звоню заранее, предупреждаю Ивана Леонидовича о своем приезде и прошу заготовить для меня подкормку, наживку, червей. Он хорошие делает, последние годы я только его и пользуюсь. Секрета, правда, не выспрашиваю, понятное дело, да и рыбачить приезжала редко. А вчера собралась спонтанно, не успела его предупредить.

– У меня вполне на двоих хватит, – уверил ее Орловский.

– Поделитесь, да? – порадовалась Ева и кивнула довольно: – Отлично. Тогда пойду в мастерскую, посмотрю, что там у меня с мормышками, да и вообще со снастями и удочками. Я уже и не помню, в каком они состоянии. Да и снаряжение проинспектировать и подготовить надо бы.

– Я с вами! – оживился необычайно Орловский и пояснил свое столь горячее желание: – Я вокруг вашей мастерской уж третий день хожу и облизываюсь, так мне интересно обследовать ее содержимое. Иван Леонидович, когда меня селил, только показал этот домик, уведомив, что это мастерская бывшего хозяина, добротная, славная, деловая, да только открывать ее без разрешения хозяйки и пользоваться он и сам не может, и никому другому не позволит.

– Ну да, не может, – задумчиво согласилась Ева, заметно загрустив и отведя взгляд от Павла, посмотрела в окно и вздохнула: – Мастерская. Можно сказать, святилище деда, он в ней разве что только не жил, когда они приезжали в Калиновку, постоянно там находился и все что-то придумывал, мастерил. Он знатным мастером-ремесленником был, как он сам о себе говорил… Ладно, – резко втянув воздух и выдохнув, переключила себя с болезненных воспоминаний на актуальную тему девушка. – Идемте, Павел Андреевич, посмотрите. Тем более вам, может, что-нибудь из инструмента и станков дедовых понадобится, для хозяйских нужд.

– Клонда-а-айк… – протянул уважительно-восторженно, делясь эмоциями от увиденного, Орловский и добавил: – Эльдорадо.

– Да-а… – с гордостью подтвердила Ева. – Дедушка с папой были людьми скрупулезными, продуманными, с системным мышлением и любили во всем четкий порядок. А уж в этом своем «святилище» и подавно: ничего нельзя было без спросу взять. И уж совсем полный «зашквар» наступал, если, не дай бог, какую-нибудь вещь из этого арсенала не туда куда-нибудь положить и где попало оставить. Не кричали и не ругали, но так могли отчитать, что уж лучше бы кричали, – поделилась воспоминаниями Ева.

– Как я их понимаю, – обводя жадным, восхищенным взглядом мастерскую, солидаризировался с дедом и отцом Евы Павел.

Они стояли перед распахнутыми тяжелыми, обитыми клепаным металлом, практически амбарными дверьми, ведущими в одноэтажную крепкую мастерскую, с очень высоким потолком, сложенную из двойного кирпича, и рассматривали ее содержимое.

Верстаки и развешанные на стенах над ними в строго определенном порядке ряды разнообразного инструмента, плиты для правки, плиты для притирки, несколько небольших станков: сверлильный, токарный, заточный, шлифовальный ручной – и многое другое, что обязательным порядком составляло действительно деловую мастерскую. Оборудование и шкафы для крупного инструментария, материалов и готовых форм, дополнительные шкафы, удобный рабочий стол и даже кульман – все находилось в идеальном порядке и ухоженности, словно мастер, трудившийся здесь, вышел всего пару минут назад, любовно обиходив свой инструмент и прибрав за собой.

– Ну что, заходим? – спросила Ева, отчего-то посмотрев на Орловского с еле заметным сомнением.

– Вам неприятно здесь находиться? – уловил он ее настроение и сомнение.

– Наоборот, – покачала она отрицательно головой, – слишком хорошие воспоминания. Очень много теплого и счастливого. Из детства, – и, смутившись своим откровением и проявлением столь читаемых эмоций, она произнесла торопливо: – Ну, вы понимаете.

И первой шагнула в мастерскую.

Орловский, наверное, понимал, но не совсем так, как представляла себе девушка, – скорее теоретически, ему-то терять родных и близких людей, с которыми связано счастливое детство и все то теплое, надежное и защищенное, что дает человеку семья, пока не довелось, слава богу. И пусть как можно дольше и не доведется.

Но он понимал.

Поскольку тоже терял… Друзей. Настоящих. И хороших знакомых. Жизнь, она такая… разная.

В мастерской они провели больше часа, и то только потому, что Ева буквально утащила мужчину после того, как они проверили и собрали все необходимое для завтрашней рыбалки. А так бы Орловский в этой мастерской завис вообще на всю ночь, осваиваясь и приноравливаясь к инструментам, общей «логистике» устройства помещения, и все порываясь опробовать станки.

– Вот бы не подумала, что вы фанатеете от всего этого, – дивилась искренне Ева, ухватив мужчину за локоть и настойчиво выводя того из мастерской.

– Почему не подумали? – спросил у нее Орловский с повышенным интересом и бросил последний взгляд вокруг, явно сожалея, что приходится уходить и оставлять эту «пещеру Али-Бабы» без тщательного и глубокого обследования.

– Хоть вы, как говорит наша нянечка, явно «мужчина не гуманитарный», но к рабочему классу вас можно отнести еще в меньшей степени, чем к гуманитариям, – объяснила Ева.

– А ваш дедушка был из рабочего класса? – усмехнулся Орловский, помогая Еве закрыть тяжелые створки ворот.

– Моего дедушку определенно можно отнести к технически образованному рабочему классу, поскольку свою карьеру он начал простым рабочим, а закончил инженером на одном из крупных заводов Москвы, – пояснила она, запирая мастерскую на два солидных сейфовых замка: верхний и нижний. А закрыв, повернулась к Орловскому и усмехнулась: – У вас сейчас такое выражение лица, Пал Андреич, как у ребенка, у которого отняли конфету в тот момент, когда он ее уже достал из обертки и даже успел надкусить. Но, надо заметить, вы отлично справляетесь с обузданием явного выражения своих чувств.

Орловский рассмеялся, понимая, что девочка-то права – разочарование, которое он испытывал в этот момент, как от отобранной мальчуковой игрушки, имело место, тут уж не поспоришь, как и с тем, что он старался с этой эмоцией совладать.

– Ну что вы грузитесь, Павел Андреевич, – рассмеялась звонко Ева, внимательно следившая за выражением лица мужчины, и протянула ему тяжелую связку ключей: – Вот, держите. Тут все, которые относятся к мастерской, в том числе и от сейфа, бог знает, что там дед с папой складировали. Вот и посмотрите заодно, что там лежит, и от некоторых шкафов, и еще какие-то, понятия не имею, для чего они предназначены, но уверена, вы сами прекрасно разберетесь. Можете в любое время пользоваться мастерской, она в полном вашем распоряжении, да хоть и вовсе в ней поселитесь, раз уж вас эта замануха завораживает настолько сильно. Но если мы завтра все же хотим пойти на рыбалку, то встать надо пусть не в четыре утра, как летом, но часов в восемь желательно. Пока подготовимся, соберемся и до реки дойдем. Пока с местом определимся, высмотрим получше и подкормим. Хотя… – протянула она задумчиво и предложила: – Я и одна могу порыбачить.

– Нет-нет, пойдем вместе, – возразил Павел и посмеялся над собой: – Вы правы, Ева, не могу удержаться, когда вижу классный инструмент, западаю, как пацаненок на пистолетик, который щелкает курком. Пока не осмотрю и не испытаю, все остальное не волнует.

– Понимаю, – кивнула Ева и двинулась по дорожке к дому, видному в стылой, слякотной темноте только благодаря двум горевшим фонарям: одному на веранде, а второму на углу дома. – У меня и свои фетиши имеются, от которых я залипаю конкретно.

– Это какие же? – живо полюбопытствовал Орловский.

– Секрет, – усмехнулась Ева.

Они поднялись по ступенькам, прошли через веранду и зашли в дом.

– Ну что, Павел Андреевич, спокойной ночи, – пожелала ему Ева и спросила: – Свет выключите на веранде и на участке?

– Да, конечно. Идите отдыхать, Ева, я все закрою, проверю и выключу, – пообещал Павел.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Ева и призналась: – А то я на самом деле что-то совсем рублюсь. Накатило неожиданно. – И, уже поднявшись было на две ступеньки по лестнице, ведущей на второй этаж, вдруг остановилась и повернулась к мужчине, вспомнила, о чем хотела сказать: – А, да, Павел Андреевич, солянка была потрясающая. Огромное спасибо. Да и отвар реально вкусный, и главное – в самую тему пришел и очень вовремя.

– Вы уже благодарили, – напомнил Орловский, – но все равно: пожалуйста, – и произнес ответную благодарность, подняв руку и демонстративно позвенев ключами: – А вам огромная благодарность за мастерскую. Это подарок из шикарных.

– Ну все, – легко посмеялась Ева, – расшаркались благодарностями, теперь можно и спать.

– Спокойной ночи, Ева, – пожелал ей Орловский.

Свернувшись клубочком под своим теплым любимым одеялом и уже подремывая, Ева улыбалась. Ей очень понравился этот Павел Андреевич, еще в тот момент, когда она буравила его своим особым взглядом и язвила по поводу «полати царской» – тем, как держался, и тем, что постарался сохранять определенный тон и позу, демонстрирующие отсутствие всякой агрессии, чтобы не испугать ее своим внезапным появлением, да и внешне он ей понравился… Ну, как может понравиться мужчина женщине?

Вот так и понравился. Причем здорово так понравился.

Да уж, интересный сюрприз подсуропила ей тетка Аля, думала уже растягивающейся, тающей и исчезающей мыслью Ева, так и продолжая улыбаться своим мыслям и ощущениям, плавно проваливаясь в сон.

Так закончился длинный, полный нервных переживаний, напряжения и странностей день Евы.

Ленивый дождь своим присутствием утро им не испортил – не лил и не шел даже, а так, висел в воздухе какой-то непонятной влажной взвесью, периодически формирующейся в мелкие капли, и снова, словно передумав, повисая распыленной мокротой, что называется «ни два ни полтора». Ну и на том спасибо.

Ночами уже ощутимо подмораживало, но глубокая речка Калиновая, по названию которой, как очевидно, и было дано имя поселку, пока даже легким ледком-намеком по бережкам взялась совсем чуть-чуть. Оно, конечно, рыбалка в ноябре – это такое себе удовольствие, на любителя, к тому же та еще канитель. Не самый рыбный сезон для средней полосы. Как говаривал дедушка Евы Олег Прохорович: «Пришло зазимье, рассветы с сумерками среди дня встречаются – почаевничать с утра не успеешь, как и ночь уж в окошко заходит».

Да уж, вот точно. К тому же промозглая, стылая холодрыга, пробирающая до костей. Но как известно, рыбаки ищут не легких путей, а только знатных уловов. А посему умеют, во-первых, тщательно экипироваться соответственно сезону: теплое термобелье, ветрозащитный и водонепроницаемый, утепленный костюм, лучше с полукомбинезоном, толковые высокие ботинки или резиновые сапоги, перчатки-варежки с откидывающимся верхом и так далее; ну а во-вторых, обладают особым видом терпения и здорового пофигизма, не обращая внимания на мелкие неудобства, прилагающиеся обязательным порядком к столь серьезному занятию, как рыбалка.

Дед Олег был заядлым рыбаком, с малолетства пристрастился и знал, казалось, про рыбу и ее повадки все. И отца Евы, зятя своего, человека им глубокоуважаемого, пристрастил к этому занятию, заразив настоящим азартом и увлечением. А они уж вдвоем, что называется, в тандеме, на пару, в свою очередь, приучили к рыбалке и Еву.

Первую свою рыбку маленькая Ева вытащила лет в восемь или даже раньше, на специально сконструированную и собственноручно сделанную для нее дедом Олегом удочку. И радовалась поначалу такой своей взрослой удаче, ловкости и фартовости. А потом плакала над рыбешкой, жалея маленького окунька, который подергался-подергался на травке, да и затих.

Но ничего, смерть рыбки маленькую Евочку от занятия этого не отвратила, и не передумала она ходить с папой и дедом на «охоту», как они иногда называли это свое любимое увлечение, и рыбу хоть и жалела, но с азартом тащила из воды. Правда, нанизывать червячков на крючок долго не могла – жалела ужасно. Копала и собирала в баночку с энтузиазмом, а вот нанизывать нет, никак, но мужчины с охотой помогали своей маленькой рыбачке с наживкой.

– Не могу, дедуля, – вздыхала скорбно Евочка, глядя, как ловко дед Олег насаживает на крючок извивающегося червяка, – мне за червячка больно.

– Да ему не больно, – успокаивал ее дедушка, – он ничего не чувствует, поскольку у него нет нервных клеточек и окончаний. Зато его рыбка съест.

– Как же она его съест, дедушка, – дивилась внучка, – если я ее за этого червячка вытащу, а потом мы сами ее пожарим и съедим, а червячка выбросим?

– Такой вот круговорот природы, Евонька, – разводил руками дедушка, пасуя перед силами, неподвластными человеку.

– Какой-то он плохой, круговорот, – ворчала внучка, но крючок с приманкой забрасывала в речку с большим азартом.

После того как через несколько лет Ева препарировала свою первую лягушку, червяков на крючки она насаживала – только в путь! – без каких-либо рефлексий и вопросов к природным круговоротам.

Да, что-то ее в воспоминания потащило, тряхнула головой Ева. А вот так, ответила мысленно сама себе, деда вспомнила, его наставления, как он объяснял, что «охота» поздней осени – дело особое, но хороша тем, что крупная рыба по холодам сбивается в стаи и держится одного места. Нашел такое место – считай, удачу рыбацкую словил, и тащи себе спокойно, рыба оттуда быстро не уйдет, и можно хороший улов поднять за короткое дневное время. А на легкие и суперлегкие мормышки можно взять белую рыбку, и лучше всего на опарыши, они дергаются активно и провоцируют поклевку хорошо.

Проверил в речке места тебе знакомые, где, бывало, рыбу в такое время брал, – осмотри их внимательно. Нашел – повезло, тогда грамотно подкорми, ну и лови. Можно плотвы надергать, густеры и даже леща добыть.

К такому вот известному ей месту Ева и привела Орловского. Да только в первом этом затончике клева не было, отправились проверять следующие, а вот там повезло, все по классике дедовой науки – сбилась рыбка стайкой, даже через толщу не очень-то прозрачной воды видно, как перемещаются у дна темные тени. Вот там они уже и встали на охоту. Подкормили, как и положено, и сделали, помолясь, первые пробные забросы.

Ну и пошло.

Когда кто-то с загадочным видом утверждает, что рыбалка – это возможность остаться наедине с самим собой, остановить мысленный бег, и такие у него открываются глубокие, высокие мысли, прямо «медитирует» он – ага! Да конечно, сейчас.

Фигня это все, не верьте. Хотя, может, такие медитаторы и есть, но в числе тех рыбаков, с которыми доводилось встречаться и пересекаться Еве, таковых она не наблюдала ни разу. Все, как правило, признаются, что всякая ерунда в голову лезет, а то и вовсе молчит.

Рыбак же, он что? Он, с одной стороны, как бы расслаблен, а с другой – сосредоточен, собран и готов дернуть удочку в любой момент – такая вот двойственная конструкция вырисовывается. Оттого и мысли в голове крутятся бог знает о чем, параллельно с внимательным наблюдением-ожиданием.

Вон Еву, например, воспоминаниями накрыло так, что слезы предательски к горлу подкатывают, а это на рыбалке последнее дело – печаль свою гонять туда-обратно. Давно замечено бывалыми людьми: если к реке или озеру приходишь с грустными, тоскливыми мыслями и проблемами, можешь и не утруждаться, не удастся охота рыбная, ибо заряженность не та: не на победу и удачу, а тоску свою исцелить, – а это, как говорится, к другим «докторам».

М-да. Что-то ей навеяло из былого, сильно так теплой грустью прихватило. Давно в Калиновке не была, а не рыбачила и того дольше. А тут дедова мастерская, его да папины удочки да снасти… Ну вот и накрыло.

Вон товарищ ее по рыбалке, Павел Андреевич-то, точно рефлексией не грузится – таскает с азартом уж не первую рыбу.

Видно, что доволен.

Ева непроизвольно засмотрелась изучающе-задумчиво на мужчину и чуть было не пропустила нырок своего поплавка. Но не сплоховала – подсекла умело, повела…

Они не стали делать перерыв на речке, чтобы перекусывать. Только горячий чай из термоса периодически попивали, согреваясь, а программы такой договорились придерживаться: день короткий, потому половят часа три, если пойдет и смотря как пойдет, и домой вернутся. Там будут обедать и отогреваться.

И ничего так получилась «охота» – повыдергивали рыбешки вдвоем на хорошую уху, да и даже заморозить с запасом, но увлекаться не стали. Дурь это, лишний улов набирать – ни душе, ни природе, только жадность свою тешить. Уху они сразу и сварили. Ева выступала в роли поваренка, взяв на себя обязанности нижнего кухонного звена-подмастерья: «почисти овощи, порежь, подай-принеси», а Орловский блистал в качестве шеф-повара.

Надо сказать, что уха у него получилась отменная.

– Шикарная! – искренне восхитилась Ева, с удовольствием уплетая ушицу.

– Могем, умеем, практикуем, – не без доли честного бахвальства пошутил Павел.

– Вы повар? – спросила, посмеиваясь, Ева.

– Опять не угадали, – хмыкнул иронично Орловский, отодвинул от себя опустевшую тарелку и, с сыто-довольным видом откинувшись на спинку стула, спросил: – Кстати, а почему вы, Ева, при нашей первой встрече спросили, не шпион ли я? Моя внешность вызывала у вас такие ассоциации?

– Вообще-то вы крутой, – рассмеялась задорно Ева, посмотрев на него, – целые сутки продержались. Я помню, как вы удивились этому моему вопросу, и была уверена, что вы еще вчера вечером обязательно спросите. А вы нет, воздержались, или вас настолько заворожили мастерская и рыбалка, что все остальное уже как бы и по фигу?

– Мастерская меня заворожила всерьез, – улыбаясь, ответил ей Орловский, – да и рыбалка – занятие азартное и увлекательное, без сомнений. Но все же не до такой степени, чтобы я забыл о своем недоумении. Но признаюсь, вы все же правы, Ева: я хотел еще вчера спросить, но удержался, посчитал, что расспрошу вас не на ходу, а когда мы вот так, как сейчас, будем спокойно, никуда не торопясь разговаривать.

– Это была цитата из известного фильма, – пояснила Ева и спросила, увидев, как мужчина покрутил отрицательно головой: – Ну как же вы не помните, это же один из культовых фильмов, можно сказать, классика старого советского кинематографа. Неужели не знаете?

– Напомните, о каком фильме идет речь? – попросил уточнений Орловский.

– Один из числа лучших шпионских, «Адъютант его превосходительства» называется. Там изысканный Соломин играет того самого адъютанта, который по совместительству является разведчиком Красной армии, засланным к белогвардейцам. А один мальчик его заподозрил и спросил напрямую: «Павел Андреевич, вы шпион?»

– А-а-а, – протянул Орловский с пониманием, – теперь понял. Что-то такое смутно припоминаю, – сделал он жест, показывая неопределенность, – но четко, в деталях – нет, не помню. Кстати, а насколько этот фильм старый?

– Ну, если я не ошибаюсь, он вышел где-то в конце шестидесятых годов, – ответила Ева.

– А вторая цитата, что вы там про «полати» допытывались? – продолжил выяснять Павел. – Что-то очень знакомое. Я даже в поисковике не стал искать, решил, что сам вспомню, но нет, – развел он руками, – увы, так и не смог.

– Ну это уже совсем крутейшая классика, только чуть более поздняя, – пояснила Ева, – «Иван Васильевич меняет профессию» Гайдая…

– Точно! – с довольным видом щелкнул пальцами Орловский, порадовавшись, как всякий человек, когда не может вспомнить нечто очень знакомое, что вертится в голове, только никак не дается, и вдруг наконец его озаряет. И повторил: – Точно. Вспомнил, даже помню ту сцену, где Крамаров это спрашивает у фальшивого Милославского, кажется.

– Ну, хоть так, – легко рассмеялась Ева.

– Вообще-то странно, – поделился своими мыслями Орловский, – что в столь юном возрасте вы так хорошо знакомы со старыми фильмами, что легко цитируете фразы из них. Современные девушки, даже те, которые продвинуты в искусстве, и близко не знают тех картин, да и о фильмах более поздних времен той самой советской классики вообще без понятия. Им эти знания ни за каким фигом не сдались, зачем, когда имеется современный, крутой американский контент. У меня есть хороший знакомый, вернее он мамин давний друг и товарищ по работе. Так вот, он преподает в театральном вузе, на отделении режиссуры и продюсирования. Он рассказывает, что к нему на курс приходят учиться студенты, которые не только не знают никаких, даже самых выдающихся, оскароносных, что называется, базовых, тех самых классических советских фильмов, они даже читать текст с книги, с бумажного носителя не умеют, не знают, как это, перелистывать листы в книге. Реально, – покивал он, увидев легкое сомнение, отразившееся на лице девушки. – И это образованные дети, умные, которые поступили в вуз настолько высокого уровня, пройдя через серьезный отбор, где человек по двадцать-тридцать на место.

– Охотно верю. У нас на работе та же история, доводилось сталкиваться, когда практиканты приходят. Дальше смартфона и компа их компетенции не распространяются. От руки что-то написать? Да ладно, это ж архаика голимая, полный нафталин и глухотень задвинутая.

– Вот-вот, – поддержал ее высказывание Орловский и спросил: – И возникает естественный вопрос: как так получилось, что девушка вашего возраста настолько подробно знакома с этой самой «голимой архаикой» и влегкую, буднично и непосредственно использует цитаты из них, если, конечно, она не профильный специалист в области кино и это не является ее профессией?

– Нет, вы тоже не угадали, – вернула Орловскому его «подколки» про профессию Ева, – это не моя специальность. – И, помолчав какое-то мгновение, спросила: – Вам что-нибудь известно о моей семье?

– Нет, увы, – выражая искреннее сожаление, пожал плечами и развел ладони в стороны Павел. – Ангелина Львовна ничего про вас и ваших родных не рассказывала. Сказала лишь, что у вас прекрасный, старый, добротный и очень комфортный, обустроенный современно дом, что хозяева обихаживали его с любовью и заботой многие годы и что сейчас его собственницей являетесь вы, но очень давно не приезжали в «усадьбу», как она назвала ваш дом, в силу сложившихся обстоятельств. Ну а я не стал уточнять и вдаваться в расспросы, решив, что раз она не считает нужным посвящать меня в семейные дела, так и ладно. Это все-таки не мое дело. Но мама уверила, что если Аля рекомендует и предлагает, то смело можно довериться ее рекомендациям и оценкам. А Иван Леонидович, который, собственно, и дал мне ключи и поселил сюда, тоже о хозяевах дома не распространялся, заметил лишь, что молодая хозяйка – девушка серьезная и уважаемая, но, к сожалению, очень занятая и никак не может выкроить время, чтобы приехать. Но она за домом следит через него, постоянно связывается по интернету и все вовремя оплачивает, а при любой необходимости на ремонтников и специалистов не скупится и не экономит. Как-то так.

– Да, – усмехнувшись данной ей высокой оценке, сказала Ева, – Иван Леонидович у нас чиновник весьма мудрый и прозорливый. И инфу не сливает без особой на то надобности. – И предложила: – Пал Андреич, давайте, что ли, сделаем смену блюд, так сказать. Чаю или вашего волшебного отвара заварим.

– А давайте, – выказал готовность и поднялся со своего места Орловский.

Все время, пока они в четыре руки убирали со стола использованную посуду и мыли ее, потом заваривали в большом чайнике шаманский отвар, накрывали наново к чаю стол, расставляя на нем чашки-блюдца и разную «прикусочку», Орловский незаметно наблюдал за девушкой, буквально ощущая напряженность, с которой она что-то обдумывает, явно принимая для себя некое решение.

И когда он водрузил в центр стола на небольшой поднос чайник с отваром и они снова расселись по своим местам, то, коротко вздохнув, Ева произнесла:

– Дело в том, что у меня не очень ординарная семья, – начала и замолчала на пару секунд она…

Орловский понял, что девушка приняла решение рассказать ему о своей семье. И это далось ей явно непросто. Павел непроизвольно даже дыхание замедлил и притушил его звук, чтобы невзначай не спугнуть настрой и решимость Евы – до того ему было интересно и, как с удивлением он признался себе, оказалось важно узнать про ее семью и о ней самой как можно больше.

– Даже, можно сказать, сильно неординарная, – продолжила свой рассказ Ева. – Моя мама родила меня в сорок три года. Я для родителей, да и для всех родственников, явилась эдаким невероятно радостным, счастливым, но все же ошарашивающим нежданчиком. Настолько, что они, надо сказать, сильно обалдели. Особенно если учитывать, что моему старшему брату в этот момент уже исполнилось двадцать лет, а папе шестьдесят три, у них с мамой разница в двадцать лет. Таким вот образом получилось, что я оказалась ребенком сильно возрастных родителей. По этой естественной причине отцовских родителей я не помню, они умерли, когда я была совсем маленькой. А мамины родители являлись практически ровесниками отца: дедушка Олег Прохорович был старше моего папы всего на семь лет, а бабушка Яна всего на два года. Понимаете, о чем я говорю? То есть мой папа – ребенок Великой Отечественно войны, а дедушка был ее участником, воевал на фронте и закончил войну в Берлине. И последующую послевоенную жизнь с ее голодом и разрухой – это все они прошли по полной программе. Такая вот арифметика. Мама моя была самой старшей из детей бабушки Яны и деда Олега, еще у нее имеются два брата, мои родные дядья: Давид и Николай. По сути, меня растили и воспитывали люди, которые годились мне в бабушки-дедушки и, соответственно, в прабабушки и прадедушки, как бы минуя одно поколение, к которому принадлежали родители моих ровесников.

– Понятно-о… – протянул понимающе Орловский, – а я все дивился и восхищался, какой у вас правильный, наполненный русский язык, практически без всяких заимствований. И манера общаться немного архаичная, что ли. Моя бабушка называла людей, владеющих хорошим языком и манерами, «старорежимными», в том смысле, что «из бывших» дореволюционных интеллигентов. А я решил было, что вы лингвист или филолог.

– Нет, – рассмеялась звонко Ева, немного отпуская внутреннее напряжение, в котором себя держала, решившись рассказать кое-что о своей семье этому совершенно незнакомому ей мужчине. – Вы снова не угадали, я не филолог и не лингвист, – и строго-наигранно предупредила: – Следующая попытка выдвигать версию о вашей профессии моя! Пока у нас одинаково по очкам, но «мяч» на моей стороне. А что касается хорошего языка, то да: это все бабушка с мамой расстарались, да и папа с дедом не отставали. Но в основном они делали упор на развитие моих когнитивных способностей и логики. Папенька часто повторял, что, цитирую, поскольку повторял он эту сентенцию множество раз, – предупредила она, – «На современного человека, особенно молодого человека, сегодня обрушивается огромный, невероятно агрессивный и настолько стремительно меняющийся информационный поток, что у него просто отсутствует возможность качественно обрабатывать информацию. Отсутствует возможность осмыслить, почувствовать свои знания, дополнить их сведениями, экспериментами, практикой, элементарно проверить их весомую значимость и почувствовать мощь и красоту учений. И, как следствие этой клиповой стремительности инфопотока, люди вынуждены безжалостно расставаться с прошлым, не оставляя тому возможности стать той качественной, серьезной базой, на которой основывалось бы его мышление, мироощущение, восприятие прекрасного, умение чувствовать подлинную красоту и ценить опыт предков». К которым, в частности относится и кинематограф. В меня, в отличие от подавляющего большинства молодых людей моего поколения, эту самую основу, так называемый культурный код, вложили, как и уважение к прошлому.

– Мощно, – полупоклоном головы обозначил свое уважительное отношение к сказанному Орловский и спросил с легкой иронией, перефразировав цитату из старого фильма: – А кто у нас папа?

– Ученый, – ответила, усмехнувшись, Ева, – антрополог. Доктор исторических наук. Мама – тоже ученый и тоже антрополог, только кандидат исторических наук. Собственно, они и познакомились-то, когда мама стала студенткой и на первой же вступительной лекции, увидев папеньку в качестве преподавателя, влюбилась в него, как она всегда говорила, смертельно. Потом он стал ее научным руководителем, ну а когда она окончила институт, то и мужем. И работали они вместе на одной кафедре в Институте этнологии и антропологии РАН.

– М-да, – подивился Орловский, – действительно, не самая ординарная семья. И простите, Ева, если причиню вам болезненные ощущения, – очень аккуратно, выдерживая тон и подбирая слова, спросил он, – я так понимаю, что папа ваш уже ушел?

– Да, – подтвердила Ева. Перемолчала пару секунд и, выдохнув, добавила: – И папа ушел, и бабушка с дедом. А совсем недавно и мама, – и, буквально мгновение пересиливая себя, печально улыбнувшись, пояснила: – Участь поздних детей сильно возрастных родителей – слишком рано становиться сиротами. И часто круглыми сиротами.

– Извините, я понимаю, что коснулся болезненной темы, – повинился Павел, почувствовавший в ту небольшую заминку, когда она пересиливала себя, что девушка словно отгородилась от него, отстранилась, эмоционально закрывшись.

– Вам не за что извиняться, – чуть отпустила себя Ева, поняв и ощутив, как напряглась и словно защелкнулась, а мужчина-то ни при чем и к ее горестям отношения не имеет. И никто на свете не имеет. Да и раз уж она решилась, чего уж теперь включать заднюю. – Тема для меня, конечно, болезненная. Но это такая неизбежность, естественный ход жизни, который невозможно остановить, как бы ты ни хотел, – улыбнулась она мудрой, грустной мимолетной улыбкой и продолжила объяснять: – Моему деду в этом году исполнилось бы сто лет, бабушке девяносто пять, а папе девяносто три. Мне вообще-то невероятно повезло, поскольку всех их можно назвать долгожителями и все они ушли в возрасте глубоко за восемьдесят, при этом до последнего дня оставались в великолепном, светлом, аналитическом и логическом разуме и хорошей физической форме и вели активный образ жизни. А по нынешним временам, если ваши старики не в немощи и не в маразме, а вполне себе активны и прекрасно разумны, можно смело причислять такой расклад к божьим подаркам. Не иначе.

– Простите, Ева, за вопрос, а сколько вам лет? – постарался переключить девушку с тяжелых мыслей Павел.

– Тридцать один, – без всякого дурного жеманства, спокойно ответила она ему.

– Слушайте, но вы же знаете, что и близко не выглядите на этот возраст? – искренне подивился Орловский и пояснил: – Я почему и спросил бестактно: потому что вы называли даты жизни родных, а у меня что-то не билось с вашей слишком юной внешностью и цифрами.

– Да, знаю, – кивнула Ева и усмехнулась: – Вы, может, удивитесь, Пал Андреич, но для меня сей факт не является комплиментом, и ни везением, и ни женским фартом небывалым, а ровно наоборот. Может, с возрастом эта особенность моего организма и станет для меня преимуществом, но в данный момент юная внешность лишь осложняет мою жизнь, потому что вызывает постоянную необходимость доказывать свою состоятельность как специалиста, а на удивленные вопросы, типа «девочка, ты что тут делаешь, когда серьезные дяди и тети обсуждают серьезные профессиональные вопросы», приходится не только жестко отвечать, но, в особо тяжелых случаях, и паспорт с дипломом демонстрировать.

– Вы тоже антрополог? – спросил Орловский.

– Ну, Павел же Андреевич, – попеняла ему театрально-обиженно Ева, – мы же вроде договорились, что сейчас моя очередь выдвигать следующую версию о вашей профессии.

– А я вне очереди пролезть решил, уж больно момент удачно в контекст встраивается, так сказать, – посмеялся Орловский.

– Нет, Павел Андреевич, я не антрополог, хотя папа с мамой и их коллеги меня к этому занятию готовили и всерьез затачивали с самого детства. Но, увы, дочь не оправдала их ожиданий и стала врачом. – И, улыбнувшись, призналась наконец: – Я анестезиолог-реаниматолог. Работаю в Детской клинической больнице, в отделении экстренной хирургии.

– Оп-па!.. – смотрел на нее пораженно-изучающе Орловский и, ошарашенный ее признанием, переспросил: – Не, реально, прямо вот детский врач-реаниматолог?

– Ну, в данный момент, да, детский, но вообще-то я специалист широкого профиля, то есть мои компетенции распространяются на пациентов всех возрастных групп. Просто так сложилось, что я проходила в этой клинике интернатуру и мне там все очень понравилось и легло, что называется, на душу: и коллектив потрясающих специалистов, и совершенно замечательный главврач, да и детки. Детская хирургия – это вообще отдельная тема. Поэтому я прошла дополнительный углубленный курс конкретно по детской специализации и осталась в этом отделении после окончания интернатуры.

– Я в охрене, Ева, честно, – признался пораженный Павел. – Вы кажетесь такой хрупкой, ну такая совсем молоденькая девчушка-студенточка, гоношистая, немного на пафосе, но так, совсем немного, без перехлеста, лишь в форме некой защиты и обозначения дистанции. И уж извините, но что есть, то есть, но задиристая и язвительная. Абсолютно современная девица, разве что смартфон к руке не прилип, что для любой девочки сейчас все же странновато, у них гаджеты – это естественное продолжение руки и поставщик жизни и чувств, а так… Ну умненькая не по годам и явно с хорошим воспитанием. И тут дынц! – изобразил мимикой преувеличенное удивление Павел: – Доктор. Анестезиолог, да еще и реаниматолог. Нате по кумполу, Орловский!

– Ну что, бывает, – рассмеялась задорно-искренне Ева, наблюдая за выражением удивления, отразившимся на его лице, – говорят, внешность обманчива.

– Да хрена обманчива! – эмоционально высказался, не согласившись с ней, Орловский. – Уж вам-то, дочери ученых антропологов, должно быть отлично известно, что как раз таки внешность говорит о человеке гораздо больше, чем он может предположить и даже подумать о себе самом, только надо уметь ее читать.

– Вы умеете, это я с первой минуты поняла и оценила, – хмыкнула иронично Ева и, посмеиваясь над ним, изложила свое мнение на эту тему: – И все же иногда внешность бывает сильно обманчива. У меня в практике был как-то случай. Привезли пятилетнего мальчика с черепной травмой. Бабушка с ним гуляла в парке, и их сбил ехавший на электросамокате курьер, у бабушки лишь ушибы и царапины, а вот мальчонка сильно ударился головой об асфальт. Когда мы уже готовили ребенка к операции, примчался его папаша. Я смотрю: папа-то у нас, м-м-да… какой-то задрипанный весь. Одет в дешевские китайские шмутки, выглядит помятым, похоже, что побухивает и уже давно и всерьез: глаза красные, щеки впалые, щетиной неаккуратной заросшие, а на лице маска застарелой усталости, ну такой, знаете, когда уже все по барабану. Шум-шорох папаша этот в отделении поднял серьезный, истерит, панику развел. А мальчик-то, надо сказать, одет в очень дорогие вещи, и обувь у него крутой марки, да и сам ребенок чистенький, и видно по внешнему виду, да и по анализам, что за ребенком следят и ухаживают всерьез, от и до. Ну и какой естественный вывод напрашивается сам собой: что папенька этот, что называется, «выходного дня», с женой, видимо, развелись, потому что он прибухивает, а бывшая его либо сама хорошо зарабатывает, либо замуж за богатого вышла. Ну а когда начали заполнять анкету и документы перед операцией, выяснилось, что этот замученный папаша на самом деле отец-одиночка, его с ребенком бросила жена, когда сынишке исполнился всего годик. А он ни в какой интернат ребенка не отдал и не бросил, даже мысли такой не допустил, а сам поднимает и растит мальчика, ну еще его мать, то есть бабушка мальчика, им помогает. Работает мужик в МЧС и берет дополнительные смены, все деньги тратит только на сына и на маму, чтобы та могла сидеть и заниматься с внуком, пока он работает. И доработался тот папа уже до начальной стадии физического и психологического истощения. Ну а как же, объясняет мужик: надо, чтобы у Витюши все самое лучшее было, чтобы он не чувствовал себя нелюбимым и брошенным из-за предательства матери. Вот вам и внешность, – покачала она головой.

– Бывают исключения, тут я с вами согласен, – вынужден был признать правоту девушки Павел. – Ладно, Ева, будем считать, что в вашем случае я в своих первичных выводах ошибся, а может, подпав под ваше женское очарование, не стал заморачиваться серьезным анализом и просто с удовольствием общаюсь с интересной, невероятно привлекательной девушкой, и все дела.

– Ну почему ошиблись, – хмыкнула Ева, – ничего вы не ошиблись, Пал Андреич, я такая и есть на самом деле, все вы правильно просчитали: гоношистая, не то чтобы агрессивно-задиристая, но ершистая и язвительная однозначно. Все, как в природе и заложено, что называется, предупреждение на расстоянии. И на пафосе я держусь и обязательно применяю в эту же строку, как вы правильно определили, в виде формы дистанцирования с незнакомыми или неприятными мне людьми. Ну а то, что выгляжу моложе своих лет, так это такая генетическая особенность, присущая всем женщинам нашей семьи по маминому роду, – и, со всей очевидностью уходя от предмета их разговора, Ева закрыла тему: – Думаю, на сегодня откровений и разговоров о моей семье более чем достаточно. Может, пора и вам, Пал Андреич, в свою очередь сделать встречный каминг-аут и признаться-таки наконец, чем вы занимаетесь в этой жизни?

– Ну, Ева, – рассмеялся негромко Орловский, – у вас же осталась целая «подача», может, стоит ее придержать до следующего раза? А то вечер уже поздний и долгий, вдумчивый и длинный разговор нам с вами уж не осилить. А мне необычайно интересно поподробней расспросить вас и побольше узнать о вашем необычном семействе, конечно, то, что вы сочтете возможным мне рассказать. Ну и если быть совсем уж откровенным, мне еще очень хочется повозиться в мастерской, хоть недолго.

– Да-да, как же я забыла, – легко рассмеялась Ева, – любимая игрушка простаивает.

– Она, – довольно протянул Орловский. – Вы не можете понять, Ева, того эстетического удовольствия, которое испытывает мастеровой человек при виде крутой, по уму оборудованной мастерской, и непреодолимое желание все в ней попробовать, что называется, «на кончиках пальцев», приладиться к инструменту.

– Эту вашу горячую речь я зачту за полупризнание, – посмеивалась Ева над Орловским. – По крайней мере, смело можно утверждать, что вы дружите со слесарным делом.

– Дружу, и даже очень, – подхватив ее настроение, покивал, ответно посмеиваясь, Павел.

Ему невероятно нравился этот их словесный ироничный пинг-понг, а еще невероятно нравилось наблюдать за девушкой. Познавая и укладывая в своей памяти и разуме ее мимику, особую мелкую моторику и жесты, плавные, буквально завораживающие, присущие только уверенным в себе и знающим себе цену женщинам, и звук ее голоса, выражение ее поразительно ярких голубых глаз.

Погружаться в эту Вселенную под названием Ева, изучать ее, ощущая при этом какое-то необычное щекочущее, как пузырики шампанского, чувство загадки, интриги, азарта и того особого предвкушения, перед разгадыванием этой самой загадки…

Ох, что-то с ним происходит, ох происходит! – с искрящимся чувством легкой восторженности и предчувствия думалось Орловскому.

– Вы планировали выбраться на озера? – задала неожиданный вопрос Ева, выдергивая мужчину из анализа и смакования будоражащих его чувств и ощущений.

– Это на те самые, в которых разводят серьезную рыбу под платную рыбалку? – уточнил Орловский.

– Да, те самые. Два озера в десяти километрах от Калиновки. Одно серьезное, большое, с вытекающей из него речкой. И второе поменьше, поскромней. Их много лет назад, уж и не вспомню когда, но больше пятнадцати точно, взяли в аренду у Минприроды, а какие-то участки и вовсе выкупили пара бизнесменов. Капитально очистили, привели в порядок и запустили рыбу. Обиходили территорию вокруг, окультурили, как говорит наш Иван Леонидович, который, кстати, является одним из партнеров в этом предприятии. Поставили они там небольшие домики-коттеджики, в которых можно переночевать компанией в пять-шесть человек. Вполне себе комфортные и удобные, но без всяких изысков. Если требуется, то дают в прокат снаряжение и удочки, продают в своем магазине сопутствующие товары, копченую рыбу и очищенную, разделанную порционно, приготовленную для жарки или ухи, а также поставляют рыбные полуфабрикаты в рестораны соседнего города. И вполне себе отлично процветают. У них там хорошо – тихо, спокойно, чисто. Очень красивая природа вокруг, на машинах въезжать на территорию запрещено – стоянка в трех километрах от хозяйства, а посетителей довозят до озер на электрокарах.

– Да, я читал их официальный сайт, когда собирался сюда, мне понравилось. Продуманные ребята, – похвалил предпринимателей Орловский и поинтересовался: – А работают у них калиновцы?

– Нет, здесь не очень много людей постоянно проживают, домов десять, может, двенадцать. Калиновка – все же дачный поселок, причем в таковом статусе она и была основана с самого начала своего существования, еще до Октябрьской революции. Тут даже сохранилась пара домов с того времени. А наш дом уже чуть более поздней постройки, годов тридцатых. Его дед Олег купил в пятидесятых годах, именно купил, – подчеркнула Ева, – специально, чтобы маленьких детей на все лето вывозить на природу из Москвы. Далековато, конечно, но уж больно тут рыбалка была знатная и богатая, в том числе и на диких, еще в те времена, озерах, а он фанател по этому делу. Да и бабушке места понравились.

– И не прогадал дедушка ваш с рыбалкой, – поддержал сделанный выбор Орловский.

– Да-а-а, – ностальгически протянула Ева, – нам всем нравилось. А на «рыбобизнес», как здесь этих предпринимателей называют местные жители, работают люди из соседней деревни, что по ту сторону от озер, от Калиновки где-то километров тридцать пять будет. Им эта затея зашла очень даже удачно и выгодно, они же в деревне постоянно живут, и с работой у них там не очень. Имеется соседнее сельхозпредприятие, на котором некоторые трудятся. Но после организации озерной ловли многие пошли работать туда.

– Эдакое деревнеобразующее предприятие вышло, – подсказал формулировку Орловский, – с которым очень свезло местным пейзанам и пейзанкам, я правильно понял?

– Вы правильно поняли, Пал Андреич, – как всегда иронично, с легким намеком на подколку, поддакнула Ева и спросила: – Вы ведь не на машине?

– Нет, я нынче не за рулем, – подтвердил ее догадки Орловский.

– Ну и я нынче не при нем, – продолжила свою мысль Ева. – Последние годы, когда мы сюда приезжали, я обращалась к Ивану Леонидовичу, и тот отвозил меня на озера, забирал и привозил обратно. Так вы как, на озера-то вообще планировали ехать?

– Обязательным порядком, – подтвердил свое желание Павел, – хотя бы в качестве экскурсии.

– Ну и я собиралась. Так, может, наметим день для совместной поездки? – предложила Ева.

– Конечно, – поддержал хорошую идею Орловский и, скорчив наигранно-извинительное выражение лица, попросил: – Только давайте не завтра. Завтра я бы в мастерской посидел.

– Нет, – не стала в этот раз иронизировать и посмеиваться над его желанием Ева, – не завтра точно. Завтра я планировала отдохнуть, почитать, сходить в гости к соседке, договориться о помощи по уборке дома. Ну и навестить Ивана Леонидовича, уважить человека, чаю попить, пообщаться, подарочки вручить небольшие. А то я его даже не уведомила о своем приезде.

– Я помогу вам в уборке, – напомнил Орловский о взятых на себя обязательствах при «заселении», вернее, при подтверждении его заселения законной хозяйкой дома.

– Непременно, когда мы наметим для нее день, – согласилась Ева и «отпустила» мужчину: – Больше не удерживаю, смело можете отправляться в мастерскую.

– Спасибо, – поднимаясь из-за стола, поблагодарил Павел и указал на столешницу: – А посуда… там помыть, и все такое?

– Идите уже, – отмахнулась Ева, – я уберу.

Встав со стула, Орловский коротко, благодарно-церемонно поклонился девушке и двинулся к выходу, но на самом пороге его догнал и остановил, словно хлопнул по спине, вопрос, заданный Евой спокойным, ровным тоном:

– Павел Андреевич, что у вас с ногой? Врожденная патология, несчастный случай или ранение?

Он медленно развернулся, посмотрел на девушку, что-то про себя быстро обдумывая, и хмыкнул:

– Ну да, вы же врач.

– И еще немного, – показала она большим и указательным пальцами, сколько именно занимает это «немного», – антрополог.

– Скажем так: несчастный случай с ранением, – ответил Орловский и спросил: – И когда вы поняли?

– Сразу. Когда вы несли мой чемодан по лестнице на второй этаж. Но сегодня после рыбалки вы сильнее припадали на левую ногу, видимо, перетрудили правую, пострадавшую. Вы поэтому не водите машину?

– Все «да», как говорит один мой знакомый. Ногу я все же перенапряг, предпочтя рыбачить стоя. И машину мне временно запретили водить, – признался Орловский.

– Вот что, Павел Андреевич, давайте договоримся так, – «докторским» безапелляционным тоном постановила Ева. – Если вам нужна перевязка, массаж сведенных мышц или обезболивающее, вы немедленно обращаетесь ко мне. И это не обсуждается.

– Принял, понял, дал обещание, – без дурашливости, на полном серьезе произнес Орловский.

– Вот теперь можете идти, – окончательно отпустила его Ева.

Изучая инструмент, станки и общее устройство мастерской, Орловский прокручивал в голове рассказ Евы, анализировал, останавливался на каких-то подробностях и деталях, но главное не это – он думал о самой девушке, и думал так… Да правильно он думал, как положено. И еще немного больше, чем положено.

Он лукавил, когда уверял Еву, что ему не терпится изучить мастерскую ее деда и повозиться с железками. Нет, ему, разумеется, было весьма любопытно, и руки прямо чесались поработать с чем-нибудь, но сказать, что это желание доминировало, превалировало и затмевало все иные интересы, – нет. У него и своя мастерская имеется, да такого класса и уровня, каких реально мало встретишь в нашей стране.

Девушка Орловскому определенно была на-а-амного интереснее любых мастерских и любых железок.

Ох, как она его зацепила, заинтриговала! До потрохов аж!

Давно его так не торкала женщина, не будила в нем такой увлеченности, интриги, желания непременно разгадать ее загадку. А то, что в ней имеется загадка, да непростая, это Орловский чувствовал всем своим нутром, рефлексами и тренированной интуицией.

Анестезиолог! Охренеть! Реаниматолог! Тем же образом по эмоциям. Он и предположить не мог, что вот эта малышка может быть врачом. Лажанулся он, это факт.

А потому что увлекся.

Не удержавшись от навязчивых мыслей и понимая, что толку в таком состоянии от работы руками не будет, Орловский отложил инструмент, который держал в этот момент, сел на стул за рабочий стол и достал смартфон.

Когда Ангелина Львовна описывала ему удобство и комфорт дома в Калиновке, он спросил, как хоть зовут его хозяйку, и она ответила:

– Ева Валерьевна Ахтарская.

И более никакой информации про собственницу дома не добавила: ни возраст, ни семейное положение, ни кем работает. Скупо-информативно: он спросил – она ответила. Все.

Но Павел запомнил и сейчас набрал в поисковике: «Валерий Ахтарский, Институт этнологии и антропологии РАН». И далее все регалии, о которых упомянула Ева.

Вот что-то подсказывало Орловскому, что Ева Валерьевна фамилию отцовскую пока не меняла.

Поисковик выдал ответ, и, раскрыв статью, в которой имелась и фотография искомого объекта, Павел расширил снимок и всмотрелся в лицо отца Евы, а изучив, углубился в чтение самой статьи.

Ева автоматически убирала со стола, мыла посуду и наводила порядок в кухне, лишь краем сознания отслеживая то, что делает. Все ее мысли были заняты Павлом Андреевичем Орловским.

Ах, как же он ей нравится! Интригует, возбуждает…

Ну да, возбуждает, а как иначе – если женщину не возбуждает мужчина, который ей понравился, так и все остальное неинтересно и по большому счету не имеет значения.

А кстати, сколько у нее секса-то не было? – пришла вдруг неожиданная мысль Еве. А, действительно, сколько?.. – прикинула она и посчитала: так выходит, что года четыре и не было.

«Ох, ни фига! – впервые за все это время осмыслила она эту цифру в полной мере. – Аж четыре года! Обалдеть!»

Об этой стороне жизни Ева как-то даже и не задумывалась все это время – крутилась между заботой о маме, домом, работой и очередной учебой, жила, что называется, на «резервном генераторе», не до мужиков и не до секса вот совсем.

Да и не в сексе, собственно, суть! Хотя и в нем, разумеется, тоже, но…

Этот Павел Андреевич…

Совершенно очевидно, что человек он непростой и… Как там в литературе-то говорится… «прошел суровую школу жизни»? Вот-вот, ее самую и прошел. Уж насколько суровую, бог знает, но Ева обязательно что-нибудь у него выспросит.

Судя по его речи, манере держаться и излагать свои мысли, по непростому взгляду, по телосложению, сухому, четко прорисованному мышечному каркасу, в котором каждая мышца натренирована, по тому, как он двигается, как умеет слушать и улавливать любой нюанс речи собеседника и его эмоции, с каким достоинством и уверенностью держится – дядя-то сильно непростой.

А его экипировка и одежда?

Эдакая очень демократичная, аскетическая скромность, стоящая сильно-сильно нехилых денег, на порядок-другой дороже любой показной и броской роскоши. А уж его снаряга рыболовецкая – это вообще отдельная песня, Ева оценила по достоинству! Там только снасти одни красоты какой – каждая блесна единичной ручной работы, не говоря про фирменные удочки и катушки.

И вот интересно до внутреннего писка, как же такого загадочного, упакованного дядечку занесло в эти…

Ева усмехнулась неожиданно выскочившему воспоминанию. Всякий раз, когда ее старший брат Алексей приезжал в Калиновку, один или с семьей, не важно, первым делом, вылезая из машины после четырехчасовой дороги от Москвы, он потягивался до хруста в костях, делал несколько наклонов вправо-влево и, обведя довольным взглядом окрестности, протягивал наигранно-благостным тоном:

– Родные бебеня…

И Еве было очень любопытно узнать и понять, как же такого непростенького дядечку, как господин Орловский, в их родные бебеня-то занесло?

Этот Павел Андреевич вообще пробудил в Еве какой-то небывалый интерес к своей загадочной персоне, к истории его жизни. И необычайно интриговал все ее женские инстинкты – эти глаза его… волчьи, темно-серые, дикие, смотрят-считывают, когда он, чуть щурясь, изучает ее, анализируя то, что она говорит и как говорит, и этот насыщенный тонами, полутонами и модуляциями красивый голос, от которого что-то тихонько восторженно звенело у Евы в груди, резонируя с его тембром.

А этот их осторожный флирт лишь легкими намеками, прикосновениями – поигрывая, прощупывая, и обмен ироничными «подачами», юмором, когда оба чувствуют, понимают, что интересны, испытывают притяжение и нравятся друг другу.

Как все это… круто, красиво, возбуждающе, захватывающе и… И это их немного нарочитое обращение друг к другу на вы, без перехода на панибратское ты в первые же часы знакомства, как принято в современном обществе, которое не терпит лишнего напряга, а выказывать уважение – это напряг.

– Ладно, – оборвала мысленный диалог Ева и усмехнулась: надо же, как ее занесло-то, и дала себе установку: – Пожалуй, пока остановись на этом моменте. Может, еще ничего интересного и не выйдет. Посмотрим.

Орловский вернулся в дом поздновато. Засиделся в мастерской, хоть и намеревался просто осмотреться, приноровиться, но после изучения всей найденной о родителях Евы официальной информации все ж таки увлекся «железками» – соскучился по этому делу.

Евы на первом этаже не было, но тусклый ночной светильник горел у лестницы на втором этаже, значит, она уже ушла к себе в комнату и отдыхает. Проверить, так ли это на самом деле, можно было двумя способами: подняться на второй этаж, постучать в дверь ее комнаты и пожелать спокойной ночи или вернуться на участок, обойти дом и посмотреть на окна ее комнаты, выходящие на противоположную от входа сторону.

– Ага, – посмеялся над собой Павел, – а потом и в окошко залезть для романтики.

Понятно, что никакой из этих вариантов осуществлять Орловский не собирался. Прошел по дому, запер все, что необходимо было запереть на ночь, выключил и проверил все, что требовалось, и отправился в комнату на первом этаже возле гостиной, которую занял в первый день своего заселения.

Специально выбрал именно ее, чтобы не таскаться на второй этаж и обратно по лестнице, оберегая пока ногу от лишней нагрузки, ну и потому, что она показалась ему немного безликой. И, как выяснилось, угадал – Ева подтвердила предположение Павла, объяснив, что эта спальня у них всегда предназначалась для гостей.

Ну и хорошо. Комнатка пусть и небольшая, но очень уютная и удобная и с большой двуспальной кроватью, как он любит, к тому же все рядом – ванная с душем и туалетом через стенку, и до кухни, транзитом через проходную гостиную, близко, и дверь черного хода в паре шагов.

Ложась в кровать, Орловский подумал вдруг стрельнувшей неожиданно мимолетной шальной, предательской мыслишкой: «А может, все-таки подняться? Ну, в том смысле, что спокойной ночи пожелать…»

И резко оборвал себя – стоп! Это все так… Дурное-тупое в голову ударило, шибануло немного. Ну а как оно не шибанет, и, разумеется, не только в голову, когда живешь, ходишь-дышишь рядом с захватившей все твое мужское и человеческое воображение девушкой.

Интересно, думал Павел, уже проваливаясь в сон, у них с Евой получится? И что получится?

– Посмотрим, – усмехнувшись, сказал он себе перед тем, как провалиться в сон окончательно.

– Пал Андреич! – позвала громко Ева.

Он не услышал. Стоя к ней спиной, Орловский что-то вытачивал на токарном станке, издававшем при этом какой-то басовитый, солидный, но все-таки визг.

– Павел Андреевич!!! – уловив паузу в станочном соло, когда мужчина убрал от резца деталь, проорала Ева.

Он резко развернулся и, увидев ее, улыбнулся, отложил на верстак деталь, которую держал в руке, снял защитные очки и вытащил беспроводные наушники из ушей.

– Не слышал, как вы подошли, – объяснил Орловский, продемонстрировав наушники в ладони, – музычку врубил.

– И какую?

– «Скорпионс». Люблю этих старичков, – ответил Павел.

– Вы сильно заняты? Я имею в виду: что-то срочное делаете? – поинтересовалась Ева.

– Не то чтобы срочное, – принялся объяснять Орловский. – Обследовал участок и баню на предмет выявления, где и какие починки и наладки требуются, составил список. В общем и целом могу сказать, что все ваше хозяйство, Ева, находится в отличном состоянии, но, как любой жилой объект, оно нуждается в постоянном уходе и каких-то мелких ремонтах и наладках. Вот, – он махнул в сторону верстака, – и занимаюсь.

– То есть ничего срочного и экстренного нет? – уточнила Ева.

– Нет, – подтвердил Орловский, – срочного и экстренного точно нет.

– Тогда бросайте всю эту вашу слесарню, – махнула рукой Ева, – у нас экскурсия, но не на рыбалку. У меня для вас сюрприз.

– Сюрпри-и-из… – протянул заинтригованно-весело Орловский.

– Ага, – кивнула Ева, – надеюсь, вам понравится.

– Десять минут, – попросил Павел, – мне совсем немного осталось доделать, ну и прибрать тут все после работы.

– Отлично, – приняла его отсрочку Ева, – я как раз закончу собираться.

Проснулась Ева сегодня поздновато, около десяти часов, чего не позволяла себе уже очень долгие годы. И это было круто – спать столько, сколько спится, без будильника, постоянной побудки и вскакивания в рань-полрань. Красота!

Еще большая красота поджидала выхода Евы Валерьевны из дома – где и поприветствовала ее дивным утром, в котором трава вокруг сияла каплями растаявшего инея, искрившимися под щедрым солнцем, раскинувшимся во всю небесную ширь, чудным образом разогнавшим даже мало-мальские тучки с неба.

Такой замечательный, редкий денек для позднего ноября – чудо просто!

Одним словом, настроение ее пело, и день отлично начался. Завтракала Ева одна, Пал Андреич бродил по участку и что-то там высматривал, она видела его из окна кухни. Ну и бог в помощь, а у нее сегодня намечены конкретные дела.

Первым из которых стало посещение председателя поселка и его жены. Иван Леонидович и Елена Игоревна Еве необычайно обрадовались, расчувствовались от небольших подарочков, что она им вручила, и, как обычно, тут же усадили за стол чаевничать для неспешного разговора.

Чай они попили, обсудили дела текущие, Ева приняла искреннее соболезнование от супругов Поповых по поводу смерти мамы, беседа покатила дальше своим ходом, и Иван Леонидович спросил:

– А что твой гость, Ева Валерьевна?

– Да ничего, – пожала она плечами. – Ходит на рыбалку, в мастерской дедовой с удовольствием возится. Отдыхает человек.

– Ну и хорошо, – покивал председатель.

– А денек-то сегодня какой, – заметила восхищенно Елена Игоревна, посмотрев в окошко, – редкостный. Чтобы в это время, да такое солнце крепкое сияло. Рыбалка, наверное, знатная сегодня. А уж как хорошо сейчас на Костюшку подняться-то.

И на этих словах милой хозяйки Еву осенило идеей.

Ну а раз осенило – будем воплощать!

Ева заканчивала сборы последним штрихом в виде льняного кухонного полотенца, которым она накрыла сложенные для пикника в большой плоской корзине продукты, и взялась за ее ручку, когда в кухню вошел Орловский.

– У нас намечена благотворительная акция для местных жителей? – удивленно посмотрел он на корзину, стоявшую на столе.

– Нет, – отклонила его версию Ева и разъяснила: – У нас с вами, Пал Андреич, намечен пикник.

– Пикни-ик? – подивился Орловский, в два шага оказавшись возле девушки и, мягко сняв ее ладошку с плетеной ручки, подхватил корзину, пояснив для проформы: – Позвольте мне. – И спросил: – И что за пикник? Тематический?

– Я вам все объясню по дороге, – пообещала загадочно Ева.

– Мы поедем на машине? – глядя на старенький, но крепкий джипик, припаркованный у ворот, изумился Орловский. – И откель «дровишки» эти?

– Отчего же «дровишки», – попеняла Ева мужчине за пренебрежительное отношение к заслуженному детищу европейского автопрома. – Отличная машинка. Иван Леонидович выручил, дал напрокат, так сказать, поскольку я решила, что вашей ноге долгие пешие прогулки пока противопоказаны, – и повела рукой широким жестом: – Присаживайтесь, Пал Андреич, прокачу вас, без ветерка и с осторожностью.

– Так вот, – приступила к обещанному повествованию Ева, когда они, проехав улицу до конца, свернули в сторону выезда из поселка. – Одной из достопримечательностей нашей Калиновки является… – задумалась она, подбирая определение, – ну, скала не скала, и надолбом эту непонятную каменную возвышенность, торчащую посреди холмистой, но все же достаточно ровной поверхности не назовешь. Одним словом, выпирает такой приличный кусок скальной породы, который отчего-то носит название Костюшко. Сейчас приедем, и можете сами классифицировать этот взбрык природы, как вам понравится. На вершине горушки находится плоская площадка. А дальше все сами увидите.

И Орловский увидел и заценил.

С плоской вершины этой самой горушки, которая полого поднималась от земли с одного края метров на тридцать пять, пожалуй, ну может, чуть побольше, а с другой стороны заканчивалась резким обрывом, словно кто-то срезал огромным ножом ее часть, как кусок от торта, открывался дивный вид.

Куда делась отрезанная часть «торта» – сие осталось загадкой, как и появление посреди чуть холмистой местности и самого этого каменного выступа в целом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.