Ирина Калус, Николай Смирнов, Татьяна Ливанова, Нина Ищенко, Вячеслав Александров, Георгий Кулишкин, Иван Марковский, Дмитрий Игнатов, Андрей Пиценко, Александр Савельев, Евгений Чеканов, Михаил Назаров, Евгений Разумов, Александр Фокин, Андрей Строков, Игорь Елисеев, Владислав Бударин, Александр Буров, Иван Калита, Валерий Герланец, Николай Родионов, Борис Колесов, Анастасия Газанчян, Кристина Денисенко, Николай Крижановский, Игорь Африканов
Журнал «Парус» №92, 2025 г.

Цитата

Анна АХМАТОВА

***

Перед весной бывают дни такие:

Под плотным снегом отдыхает луг,

Шумят деревья весело-сухие,

И теплый ветер нежен и упруг.

И легкости своей дивится тело,

И дома своего не узнаешь,

А песню ту, что прежде надоела,

Как новую, с волнением поешь.

1915 г.

Слово редактора

С весной, дорогие друзья!

«Лёд тронулся», и наш «Парус», ловя дыхание свежих попутных ветров, ускоряет ход!

Мы открываем палубу единомышленников в новом пространстве и приглашаем разделить с нами это морское путешествие!

Анонсы материалов, дорожные заметки, размышления и реплики, знакомство с новыми авторами и теми, кто давным-давно взошёл по трапу на борт и остался с нами; беседы о том, что видится на горизонте; посиделки в кают-компании; багажный отсек с видео- и аудиобагажом – то, что ожидает вас там!

А мы – рады новым пассажирам, для которых уже приготовлены уютные каюты с иллюминаторами.

Присоединяйтесь!

В поисках жемчужины

Владислав БУДАРИН. Ранняя весна

Ветер низовой толкнулся в дверь

И, открыв её ввалился в сени.

На дворе давно уже апрель,

А дохнуло холодом осенним.

Из сеней открытых по ногам

Тянет сквозняком и обновленьем.

У порога тень от сапога

Разлеглась, опухшая от лени.

Вот вам и весна – пора надежда,

А ведь как пригрело накануне!

А сегодня ветер, хоть и свеж,

Но без всяких мыслей об июне.

Из приблудной тучки мокрый снег

На дорогу падает и тает.

В комнате, как память о весне,

Воздух обновления витает.

Иван КАЛИТА. Морской дьявол

Ей говорили не бегать к морю,

Не выходить на причальный мостик.

Живёт, мол, дьявол в морском просторе

И коль заманит не сыщешь кости.

Ему лицо заменяет рожа,

Хвост вместо ног чешуей покрытый,

И пахнет рыбой от грубой кожи,

Большой плавник словно пик гранитный.

Ей все твердили: «Он – зверь! Он – монстр,

Глубин отродье, дикарь пучины».

Но для нее все слова, как воздух,

Как корабли проплывали мимо.

И снова легкой идёт походкой

Навстречу бризу, на дикий берег,

Где волны дарят песку щекотку,

Увидеть чтобы морского зверя.

И он возникнет фата́-морганой,

В ладони пряча янтарь и жемчуг,

С глазами цвета агар-агара.

И ей на сердце вдруг станет легче.

Нет он не монстр, не зверь, не дьявол,

А все рассказы – чужие страхи…

Одарит солнце улыбкой пьяной

Фрегатов бурки и шхун папахи.

Увидят люди морского беса,

Азарт в момент обратится мантрой,

Под властью разности интересов —

Поймать проклятого «ихтиандра»!

Расставят сети, радары включат,

Зарядят ружья, и выпьют виски…

Как не скрывайся луной за тучей,

Но всё ж окажешься в чьем-то списке.

Дрейфует шхуна, на шхуне – бочка,

Вокруг неё – часовых ватага.

Джон (но не Сильвер) поставил точку.

И берег венчан победным флагом.

Попался монстр морской пучины,

Не будет в водной шнырять саванне,

А будет радовать всех личиной,

За лиры, франки, рубли, юани…

Ей говорили: «Не лезь, не надо,

Он доброты и любви не стоит.

Но нет в девичьей душе услады,

Как в море нет без него прибоя.

Она крадется ночной дорожкой,

К закрытой бочке, к немым помосткам.

Открыв, прошепчет: «Будь осторожен,

Мой недодьявол, мой недомонстр».

Евгений РАЗУМОВ. Вольтеровских кресел…

***

Вольтеровских кресел и чая с морошкой

вчера не хватало беседе, Ирина.

Прости, но сегодня беседую с кошкой

и грустно смотрю на кусок стеарина.

Вчера оплывал он под строфику Данте,

а ныне – под мяу – торчит из латуни.

И я отражаюсь – небритый – в серванте,

такой же, как я отражался в июне.

Сентябрь за окном. В человеке погода,

Ирина, к тоске добавляет капризы.

Кого-то спасла бы и капелька меда,

чтоб вниз не смотреть, огибая карнизы

лунатиком или поэтом, допустим.

Но лунная ночь даже кошке – морока.

Ирина, висит над моим захолустьем

планета, которой (без нас) одиноко.

11.02.2025 г.

Игорь ЕЛИСЕЕВ. Не берите меня на работу поэтом

***

Не берите меня на работу поэтом.

Не невольте меня за деньгу рифмовать.

Нет дипломоff, нет членства с банкетом,

В ЦДЛ вечер памяти вряд ли «поднять».

Ни в родне, ни в сватах, ни в кровати у знати

Не скулил, не стоял, а в назначенный час

По щелчку между рюмками водочки – кстати! —

Сивкой-буркой являлся в двухтысячный раз.

СТОП! Тишина…

___

Выбираю, вдыхаю я рифму до боли.

Руки в стороны – в волны паду!

И не думаю больше о суетной доле,

Ставлю «Парус» – я с ветром уйду!

Судовой журнал «Паруса»

Николай СМИРНОВ. Запись 27. Страна образов

Ночь весенняя, ночь молодая встала у калитки…

Вот именно: майским вечером уже в лёгких, нежных сумерках вдруг во дворе почувствуешь – пришла и встала – живой тайной ночь.

И от того – душа и улыбнется, и загрустит… И яблоня, и плетень, и рябинка, и серый камень у соседских ворот – всё: слышит и видит твою душу…

И пойдёшь по неприметной тропке в сосняк, там уже по-настоящему стемнело, будто ты идёшь без тела, всё неузнаваемо, даже хруст веток под ногами сухих – другой, нездешний. И вот уже всё ближе тоненькое звучание, неторопливое, детское – это ночная вода в ручье – и ты, заслушавшись, поймешь её древние звуки. Или это просто душа твоя поёт вечная… или сама Родина, Россия?

…На старинном погосте волны-плакальщицы вымывают безымянные серые кости на волжский песок. Медные позеленевшие наперсные крестики, а то и серебряная копейка со всадником в короне и латах, разящим змия копием, заблестит у черного ила перетлевших колод. Деньги на перевоз, на тот свет.

Полонянка… Дочь немых азиатских степей… Не её ли останки видны между скользких камней и обломков позеленевших известковых надгробий?.. Эту полонянку будто бы полюбил некий воевода… Полонянка и воевода явились когда-то в сердечной мечтательной сутолоке мне, пятнадцатилетнему отроку, на этой волжской косе. Я написал о них стихотворение. И теперь не могу его вспомнить.

Слова эти – тоже вымывает мне, выбрасывает память. Из минувшего – вымывает забытые слова, обещая какую-то иную жизнь, где-то там – на невозможных берегах, где и воевода со своей полонянкой, и тот отсвет вечный озаряет и здешний берег и делает просветной, улыбчивой даже эту глинистую мель с размытым погостом.

А ночью во сне – видения древнерусские…

Черные, извилистые ивы, застыло вытянулись вверх, как неотвязные, вросшие в мозг мысли… Большие деревянные терема средневекового города. Светлый вечер, воздух мерцает, трепетно подергиваясь хлопьями сумрака. Вечерний этот воздушный простор будто вкачивают тебя глубоко в пространство.

Видно далеко – чисто, ясно; и предметы все увеличиваются: я миную огромные бревенчатые терема со множеством дверей, переходов, ворот – из-за них виден свет сине-серого снега окраины. Передо мной очерк лица женщины в таких же тенях, и глаза, как из серо-синего камня, и в них твердый, плоский свет. Мы во дворе, на просторном сеновале: долгожданное свидание.

Я её обнимаю, прижимая к бревенчатой стене, она слабо сопротивляется и клонится к сумрачному проёму – заглянуть: боится, что нас могут с улицы увидеть. Черные волосы, маленький белозубый рот, страстные, слегка выпяченные губы, сказочно удлиненный овал лица…

Тот же сине-серый мягкий сумрак, только заключённый под каменные своды и согретый восковым теплом свечей и горящего масла в лампадках. Покой и тень на смугло мерцающем лице священника. Ряса его понизу почти сливается со тьмой – мы подымаемся по узкой лестнице, и он мне показывает большую нишу в стене. В ней светло: на каменном пристолье – большой молитвенник, фиолетово-васильковые и алые туманятся на пергаменте заставки: от листа – желтовато-медовый радостный свет. Я начинаю читать молитвы. Рядом маленький толстый блокнотик, каждый лист тоже – с туманно-алой каймой по пергаменту. Сюда буду переписывать молитвы, начинаю перелистывать, но страницы слипаются, и блокнотик, как жевательная резинка, слипается, тянется в липкие нити, приставая к пальцам.

«Я не могу молиться», – говорю я священнику. Он же – как спит, в живом мерцающем сне… Сквозят тени, сизеют тени; бархатистые воздушные тени; цвета, как заснувшие, тихие; мысль тоже – цветной, вспугнутый и замерший сон, пойманный хитро в силок ума, – образы без лиц, мрачная синета …

А утро – обычное. В огороде раздвинул траву – приветно заблестели рассыпанные в паутине матовые капли прошедшего дождика. В обед пошёл за водой на колодец через кладбищенский ручей и дальше – на окраинную улицу. А по пути, навстречу, встретились похороны. Гнутый нос, как коковочка у клюшки, жалкий, покойницкий воск лица. Обратно с водой шёл – на дороге лапник. За каждой веточкой в мыслях возникала ёлочка. Лес. Вот чья-то душа и идет сейчас по такому темному лесу, переходит из этого света на тот…

Ночью, в глухое одинокое время проснешься после тусклого сновидения и начинаешь думать о смерти. И обнаруживаешь, что думаешь о смерти каждый день, никогда не забывая, только мысли эти, как под водой, как белые камни лежат на дне, и вот ночью становятся яснее. В цветной тревоге мира клином пролегла черная тень, и она всё растет, будто приближается величественная черно-сизая ночь – это мысль о смерти. Растет с каждым годом. И чем больше растет, тем невозвратимее, тем призрачнее становится мир – тускнеет в тумане. И сам становится – как цветная тень мира небесного…

Пошли майские дни, серединные. По-летнему уже тепло, с дождями. Яблони зацвели, в огороде даже ветка яблоневая, в марте ещё брошенная в болото, дала цвет. Вчера и сегодня – огородники сажали картошку, делали плёночные теплицы под помидоры.

Ночью – ливень, гроза. Утром, как обычно, иду на лесную речку за родниковой водой. Теплынь парит. Иду знакомым полем колхозным, заброшенным, похожим теперь на декорацию к киношной сказке – а над сосняком курится сырой странный дымок. Это после дождя тёплый ветер носит пыльцу с сосен и кустов. Вошёл в сосняк – дымок вокруг растаял – оглянулся: теперь уже поле всё слюдянеет дымчатым маревом… Благодатно тепло… а на душе темно: не знаешь, куда себя девать…

Может, я стал суеверным после придавившей меня беды, или попал под влияние дешёвого оккультизма, охватившего народ в больницах, на вокзалах, в магазинах, в «административных зданиях», в деревянных домиках и быстро как-то постаревших силикатных многоэтажках… Или неудачи? Обиды? Да… Но перебираешь их, и из глубины всплывает нечто давнее, тусклое, как тень… Ночь сырая. Морось слезится. Ни звезды вверху. Ты будто лежишь где-то на сырой земле в диком месте, загнанный, как уже в ином мире. То ли это сновидение из детства, то ли набродный странный образ… Но привязчивый, осевший в памяти крепко. Если это – таинственная будущность, то до неё ещё так далеко… Лишь смутное, тоскливое предчувствие. Не от него ли тоска?.. Днём его снова замывает в волнах будней. Но не забывается сердцем.

Завтра Вознесение. Погода стоит жаркая, к тридцати градусам, с утра тянет на воздух. Пошел, как обычно, на родник.

Как входишь в поле, заросшее кустами, так мир точно меняется. Здесь, на опушке сосняка – море птичьих голосов. Тонешь в нём, удивляешься. Сколько радости, перезвона, цветных капель красивых играющих звуков. Два соловья набирают силу: один на опушке перед полем, другой – с противоположной окраины поля, из кустов. А на заднике этого объемного ансамбля кукует кукушка. И звуки все уютные: явственно понимаешь, радостно – это не случайный, мимотекущий хаос, а уклад Божьей квартиры, всё это – для тебя. Кусты и птахи неприметные, и вдруг такой славой возгремели! Сосенки в поле стоят, будто утыканные восковыми игрушечными свечками тоненькими, по три-четыре, а то и шесть в обойме. В серединке – самая высокая, красноватая свечка. У каждого дерева зелень своего отлива и оттенка. Даже заскорузлые, блестящие, как уголь-антрацит, вороны, и те затеяли купание в болоте. Ворона окатывается водой, хлопает крыльями. Глаза стеклянные – навыкате, клюв – корявый, как древесный сучок…

Лето огородное, глазастое от радостных цветов, листвы, и птиц, и лучей – понеслось.

На опушке сосняка – плотная в супеси выбитая тропка, выбеленная солнышком, по бокам кудрявится матово лебеда, а рядом дорога, уходящая в подлесок, с заезженной на колеях, хилой травой, вызывает со дна души, какую-то тайну, недоступное воспоминание. Так и хочется похлопать ладонью примятую колею эту с сосновыми иголками и натрусившейся корой; похлопать по горбу, как спину, которая перенесла столько загадочных, пропавших, будто их и не было, людей – шорохов, слов, колёсных скрипов… Почему всё здесь, как Слово – объемное, предметно-живое – и что-то таит, как закрытый ларец – но запретный. Не о таком ли в сказках говорится: не открывай его, или – если откроешь: унесет твоего милого друга за тридевять земель…

И так прошло лето… И снова – цветут цветы. Люблю глядеть, как всё зацветает, и пышнее становится зелень. У Волги в лугах – тепло, пахнет, как шоколадным тортом: мышиный горошек, клевер, иван-чай, тысячелистники. Я люблю цветы – как будто застывшие детские голоса. Из года в год в июле смотрю, и всё загадочнее они становятся. Всё привычно, а не надоедает за столько лет. Будто о чем-то настойчиво хотят сказать людям, но не пробиться. Время бежит, а мы его торопим. А эти цветы, травы, всё, отделанное таинственным мастером, будто силится сообщить нам что-то главное, что мы пропускаем, только чувствуем какое-то легкое беспокойство.

Думаю про это небо и тёмную зелень – ей очень идёт всё древнерусское: и линии буквиц устава, полуустава, миниатюр – все это вместе с былой жизнью и разлито вокруг, лишь нет киновари, алых заглавных букв – они живут в душе человека. По крайней мере, должны быть там. Чудное тепло бывает от такого ясного дня, от мыслей, забрезживших во мне: как мал человек, он – как живая земля, но и этого много: невидимые побеги, как цветы – и от такой жизни – достают до неба. Святая Русь, её тёплая тайна где-то рядом, в заброшенном поле, в огромном разрушенном храме, в людях безвестных…

Гряды облаков на сини горизонта дымчатые, исчезающие очертания перелесков – будто русская земля превращается в дымку. И это всё говорит о какой-то иной толще жизни, современная же, на поверхности, кажется ненастоящей. Точно город наш стоит на краю земли. Дальше, в сизоватой дымке, начинается уже Божий мир, вечный.

Страна вечных образов начинается прямо у нашего дома, ужасного силикатного дома с плоской крышей, политой гудроном. По знакомым тротуарам из асфальтовой плитки ходят два ангела в белых, отливающих нездешним сиянием одеяниях, и с черными, круглыми, как виноград, кудрями до плеч. Плитка под ногами – наша, ангелы – уже Божии. День солнечный, ясный, сияние, словно из глубины улицы – в нём что-то нематериальное, видно всё вглубь и вдаль, будто я рассеян в пространстве. На поводках у ангелов собаки-бесы с человеческими лицами начальников и судей, скалятся на меня, но ангелы натягивают поводки.

Другие фигуры, плавающие в сиянии, плохо различимы – как от бьющего в глаза солнца. Будто бы это большие цветы: красные и синие.

За пруд – на кладбище, мимо гаражей по скату овражному, к ручью дорога. За мостиком тут белые, как из мороженого молочного – кубы и плиты. Возводится храм. Все это невидимо: в нашем мире здесь гаражи, вонючий ручей с птицефабрики, жирные купыри. Вот храм как раз и строится за гаражами, где свалка, на откосе к ручью. Хлад тонкий, смешанный с тёплым запахом летних цветов. Так ещё пахнет и слепит ароматный наст в марте под сильными лучами весеннего солнца. У стройки этой нездешней пока только белокаменное основание возведено…

Дальше зеленые косматые бугры могил. Они, как столы. Между ними с холмистой середины сбегают люди: старые, благообразные, седые, в белых одеяниях, может, саванах. Но скорее, нет: потому что по воротам и рукавам вышивки красным. Люди сходятся в сильных солнечных лучах и блеске зелени то ли на пир, то ли кого-то встречают.

Ещё дальше, заворачиваю за кладбище. Навстречу – в белой рубашке Иван, крестьянский сын, каменщик, умерший недавно – лицо молодое, светлое, как на древнерусской миниатюре…

Через окружную дорогу – к автодрому. Там, по краям, у свалок шифера и разнокалиберных бутылок, много жёлто-оранжевой, яичной пижмы, татарника, борщевиков. За этими цветами, за кустами осинника и бряда, за полем – начинается невидимая гора – как икона со множеством фигур и цветов, странных кустов и холмиков, вся как бы охваченная сиянием: все фигуры линиями плавно, как язычки свечей, повторяют друг друга. Самого огня нет – гора живет, дышит его теплом. На подошве огромные, в рост человека, бордовые цветы вроде роз. Ещё выше – хороводы людей весёлых, цепями держатся за руки. Воздух в небе изменяется, зацветает розовым, мир становится иным, просветным. Над людьми из миндалевидных пещерок яичного цвета пижмы – колеблются, как созданные дыханием, – схимники. Это гора – Голгофа, такой она будет в Воскресение.

г. Мышкин

Коралловые рифмы

Евгений ЧЕКАНОВ. Из Синайской тетради

Акабский залив

Вместе с первым лучом просыпается зной,

Начиная немедля слезиться и плавиться…

Это солнце Синая стоит надо мной,

Или с неба глядит бедуинка-красавица?

Я хотел не спеша разобраться с судьбой,

Оказаться в раю беспечальном… Но где же я?

Бесконечный песок, бесконечный прибой

Да отели убогие вдоль побережия.

Аравийских утесов немая стена

Отторгает догадки усердного зрения.

И вторгается в ноздри мои допоздна

Запах йода, как в первые дни сотворения.

И часами слежу я, с листом и пером,

Вытирая соленые капли испарины,

Как ползет по заливу безмолвный паром,

На глазах пропадая в полуденном мареве.

Фиолетовой кляксой по желтым горам

Расползается тень от пресветлого облака.

…Где-то в этих расселинах прячется храм,

Сберегающий таинство Божьего облика.

Эль-Фанар

Глядеть в окошко бы – и ахать бы…

Но край крыла опять залез

На голубую ленту Акабы,

Отнявшей краску у небес.

Теперь придется c думой тайною

Сидеть и ждать на том крыле,

Когда прильнут колеса лайнера

К богоспасаемой земле.

Прилет, таможня, расселение,

Ленивый ужин, ночь… Но вот

В тиши предутреннего бдения

Мулла невидимый поет.

Теперь – вставать и песней смелою

Шугать египетскую лень,

И мазать кремом тело белое,

Чтоб не сгорело в первый день.

И к маяку путем исхоженным

Тащить пораньше плоть свою,

Чтоб наконец-то ахнуть: «Боже мой,

Я вновь на рифе! Я в раю!».

Стряхнуть заботы, страхи, пагубы

И неурядицы пути —

И в голубые воды Акабы,

Как в кущи райские, войти.

Медуза

Вновь душа моя звонко смеется,

Молодою свободой полна.

Сквозь осколки жестокого солнца

Я ныряю до самого дна.

Открываю глаза под водою:

Сквозь зеленое золото вод,

Гордый купол влача надо мною,

Красота неземная плывет.

Все движенья ее идеальны

И созвучны забытому сну.

И к жемчужному куполу тайны

Я беспечные руки тяну.

Как схватить эту дрожь, прелесть эту?

Но опять понимаю с тоской:

Ничегошеньки общего нету

У меня с этой тварью морской.

Стоит в руки мне взять эту жижу,

Этот скользкий фантом красоты —

Лишь остаток фантазий увижу,

Лишь убогий обмылок мечты.

Засыпаю под вечер… То ль море,

То ль фортуна качает меня.

И опять пропадаю в просторе,

В сновиденьях минувшего дня.

Вновь тянусь к миражам недоступным,

Расколовшим всю жизнь пополам,

И плыву к ним… И руки тяну к ним,

К фосфорическим их куполам.

Просыпаюсь. Ну, что за обуза

Тишь да гладь мою гонит долой?

Руки чешутся. Это медуза,

Это память о встрече былой.

За мелкими водами

Покуда я плавать на рифе своем

Не начал точней и системней,

Всё время я плыл не туда – и о том

Весь берег кричал и свистел мне!

На мелкой воде я вставал на коралл

И делал два шага, пока мне

Идти удавалось. И снова вставал

И падал на скользкие камни.

И раны саднили, и что-то в груди

Скулило. Минуты, как годы,

Тащились… Но вот, наконец, позади

Оставил я мелкие воды.

Сквозь маску прозрачную глянул я вниз,

Качаемый зыбкой волною,

И кущи чудес увидал – и завис

Над их голубой глубиною.

Какие мне чувства в тот радужный миг

Подарены были судьбою!

Какие чертоги подводных владык

Увидел я перед собою!

Над миром таинственным – там, где вода

Качалась, тепла и лучиста,

Висел я… И больше уже никогда

Не слышал ни криков, ни свиста.

За час до завтрака

Египетской луны сияющий бочонок

Над пальмою висит, как в прошлые века.

Я слышу редкий лай далеких собачонок

И неумолчный скрип отельного движка.

Я вижу тихий мир египетской деревни,

В недавние года опершейся на риф

И ставшей городком, что под луною древней

Лежит сейчас в тиши, мне сердце покорив.

Мой благодарный взгляд его приметы копит,

Чтоб унести с собой под русский небосвод…

Но всё бледней луна. Мой ранний кофе допит,

Мой завтрак ждет меня, и риф любимый ждет.

Рыба-петух

Экспромт в Шарм-Эш-Шейхе

Я видел, как мимо прокисших старух

Плыла беспардонная рыба-петух.

И прямо в их сонные рыла

Она, подбочась, говорила:

«Сидели бы дома себе, на печи,

И грели бока об ее кирпичи.

Нет! Дьявол-летун, нам на горе,

Принес вас на Красное море!»

Я видел: вскочили полсотни старух!

И скрылась нахальная рыба-петух.

Но долго носилось над пляжем:

«Мы щас тебя, гада, размажем!»

Утро перед отъездом

Светлячки фонарей заплясали в бассейне,

Ветка пальмы качнулась, нема и темна…

Как, должно быть, сейчас в моей роще осенней

Полыхает, съедая глаза, желтизна.

Как, должно быть, сейчас на пруду моем старом

Утки носятся шумно… С томленьем в душе

Покидаю Египет – и с темным загаром.

Вот и ветер попутный родился уже.

Скат и рыба

Висит над скатом рыба черная,

Встречая рифовый рассвет.

Она – поклонница покорная,

А он, конечно же, поэт.

Он белоснежный, в пятнах вычурных,

И своевольный… А она,

Как мириады обезличенных,

В мечты любви погружена.

Висит фанаткой безответною

Над повелителем своим

И плавниками воду светлую

Тихонько гладит по-над ним.

И, наслаждаясь этой ванною,

Он белой грудью давит дно…

Какая пара элегантная!

Но им расстаться суждено.

Не сможет скат беспечно спариться

С той, у которой жир в крови.

Не сможет рыба тихо стариться

С капризным чудищем любви.

Но смяты оба страстью хрупкою,

Не понимая ни аза…

Плыву я мимо в маске с трубкою

И солоны мои глаза.

Под белой яхтой

Беззлобно труня над моей сединой,

Бог моря послал приключенье:

Под белую яхту зеленой волной

Меня заносило теченье.

И винт под кормою вращался гребной,

Я видел: всё ближе темнел он…

И тут меня к борту швырнуло волной!

И взвыл я, зеленый на белом.

Схватившись рукою за мокрый канат,

Я буркнул обидчиво: «Ишь ты,

Всё шуточки шутишь… А впрочем, я рад,

Что вновь надо мною трунишь ты.

Ведь в семьдесят лет от гребного винта

Погибнуть средь Красного моря —

Не так уж и плохо. Не смерть, а мечта!»

И море молчало, не споря.

Забрался на борт я, и снова года

Поплыли, томя скукотою…

Быть может, слегка перегнул я тогда,

Назвав эту гибель мечтою?

А впрочем, и ныне всё кажется мне,

Что нет тут особого горя —

Под белою яхтой в зеленой волне

Погибнуть средь Красного моря.

Созерцание вечернего самолёта

Ты летишь высоко и мигаешь огнями,

Свой рокочущий гром обгоняя в пути…

Что-то общее, видимо, есть между нами,

Хоть металла во мне днем с огнем не найти.

Я как ты – высоко. Я огнями мигаю,

Чтобы с разных сторон меня видели тут

Все, кто в дальнюю даль по небесному краю

Громогласно летят, выверяя маршрут.

И с далекой земли за огнями моими

Тоже кто-то следит. И рокочущий гром,

Вдаль несущий мое серебристое имя,

Я давно обогнал на маршруте своем.

Я лечу высоко. Но на рейсе обратном

Ты меня не увидишь. И кто ж виноват?

Что могу я поделать, мой милый соратник,

Если прямо по курсу пылает закат?

Путь начертан не нами. И хоть ты разбейся,

Но его не изменишь. Блестя серебром,

Ты летишь по маршруту вечернего рейса,

Путь держа на незримый свой аэродром.

Ты летишь в тишине, свои думы нацеля

На закат, что уходит, горя и знобя.

…Далеко на земле, на веранде отеля

Кто-то с чашечкой кофе глядит на тебя.

В день вылета

Розовеют перья облаков

И плывут к неведомой отчизне…

Снова утро. Город меж песков

Снова пробуждается для жизни.

Вот уже летит под небеса

Вдохновенный голос с минарета

И уже бросаются в глаза

Все цвета синайского рассвета.

Час-другой – и тысячи гостей

Нехотя поднимутся с постелей,

Разбудив зевающих детей,

Вылезут на солнце из отелей

И поедут к морю… Но примкнуть

Не смогу к ним, заспанным, теперь я.

Нынче вместе с вами в дальний путь

Полечу я, розовые перья…

Николай РОДИОНОВ. Ключи, чтоб солнцу отворить ворота

Лепили жизнь мою

Лепили жизнь мою из снега,

Из грязи, глины и песка.

Ненужная, она бесследно

Исчезнет. Ведь никто искать

Не станет этакое чудо,

Смотреть на несуразный след.

Ужасно всё, но почему-то

Желания исчезнуть нет.

2.03.21

Красивые узоры

Красивый, тихий падает узор

И тут же тает, превращаясь в каплю.

Её ли слышу ранним утром звон,

На сон, ещё не вечный мой, атаку?

Спасибо ей за пробужденье здесь,

В краю родном, мечтами окрылённом.

Напоминая: времени в обрез, —

С укором смотрит солнце с небосклона.

Ну что ж, встаю, спешу помочь ему

Снег растопить, весну достойно встретить.

Но вот зачем, я всё же не пойму,

Терять узор – красивейший на свете.

Он мне напоминает детских лет

Невероятно яркие узоры:

Там ветерок, за мной влетая вслед,

Качает занавески и подзоры.

5.03.21

Металлический звук

Механический звук – за волною волна

Из компьютера в мозг залетает, тревожа.

Боже, там, где была перспектива видна,

Этот звук, этот шум металлический ожил.

Угнетает, мешает подумать о том,

Как мне жить на земле, что недужному делать.

Этот шум нарастает во мне, будто стон,

Исходящий из рыхлого, слабого тела.

Ну уж нет! – я не стану стонать, я смогу

Укрепить свои мышцы и вновь устремиться

В даль, что всё ещё тонет в снегу,

В высь, где снова себя я почувствую птицей.

Пусть попробует там металлический звук

Помешать мне мечтать, жизнью вновь наслаждаться!

Убегу, улечу, растрясу свой недуг,

Вместе с ним сброшу где-нибудь лет этак двадцать.

Сбросить можно и больше, пустых и немых,

Да и тех, что наполнены липкою грязью.

Понимаю: судьба не щадит горемык,

Не умеющих жить, не взлетавших ни разу.

7.03.21

* * *

Мостовая присыпана снегом,

Бело-серый безжизненный вид

Превосходно сливается с небом,

И – с душою моей норовит.

Не хочу. Говорю – бесполезно:

Холод снега и льда, серых стен

Дарит мне мглой прикрытая бездна,

Никогда не считаясь ни с кем.

Скучно жить, и ставится жутко

В нашем мире (он наш иль не наш?),

Но, проехав внезапно, маршрутка

Оживила меня и пейзаж.

На маршрутке цветная реклама,

А за стеклами – лица людей.

Значит, я начертал слишком рано

Мрачный вид этих мартовских дней.

13.03.21

Бездна шлёт мне сигнал

Бездна шлёт ужасающий всякого монстра сигнал.

Он летит постоянно, пульсирует как бы бесшумно.

Ну, конечно, и я бы об этом сигнале не знал,

Если б сердце моё что-то тяжкое не всколыхнуло.

Если б тёмные волны в моих не возникли глазах,

Всё пронзая – и череп, и мозг без конца, непрерывно.

Промолчать бы, наверное, надо, но вот ведь – сказал,

Я уверен, что это сигнал, а не просто нейтрино.

Бездна шлёт нам сигнал? или тот, кто за нею стоит,

Кто её создавал или носит – как будто утробу?

Вряд ли может поведать хотя бы один манускрипт,

И, уверен, сейчас бесполезно расспрашивать Глобу.

Он, быть может, узнает, как все мы, когда-то потом,

Что откуда берётся, какая в том необходимость.

Почему в этом мире, таинственной тьмой залитом,

Нам иллюзиями да догадками жить приходилось?

14.03.21

Плазмоиды

Плазмоиды – былинные драконы

Плодиться снова стали на Земле.

Повсюду эти ядерные клоны

Летают над планетой, всё смелей.

На полюсах и в кратерах вулканов

Вобрав в себя энергии запас,

Они сияют, собираясь в кланы,

Тем самым настораживая нас.

А тех, кто к ним приблизиться пытался,

Сожгли ещё не познанным огнём.

Игра с огнём, не правда ли, опасна…

Зачем же мы планету топим в нём?

Зачем взрываем атомные бомбы,

Озоновый зачем дырявим щит?

Плазмоиды влетают и микробы,

И жизнь землян уже по швам трещит.

Зачем, глупцы, пытаемся иные

Планеты обживать? – придёт беда:

Космический огонь на Землю хлынет,

Настанет время Страшного суда.

15.03.21

* * *

На заросшем бурьяном

Стародавнем кладбище

Кто-то рыскает рьяно,

Но не знает, что ищет.

Не свою ли могилу

Вспомнил чёрный паломник?

А что с прошлым роднило,

Он, конечно, не помнит.

Тень почти незаметна

В этом времени позднем,

Натыкается с ветром

На кресты и на звёзды.

Врёт бурьян седовласый,

Шепелявит о чём-то,

Оставаясь во власти

Хитроумного чёрта.

17.03.21

Неможется

И днём неможется и тянет подремать,

Когда, топчась по снежным перемётам,

Не может отыскать плаксивый март

Ключи, чтоб солнцу отворить ворота.

Обличье бело-серое, и зов

Сквозь еле различаемые звуки

Среди беспомощных, оплавленных снегов

Что, право, могут вызвать, кроме скуки?

Но зов летит – и мой – под облака,

И бьётся там, пытается пробиться —

Напрасно: всё позволено пока

Скупым воспоминаниям и птицам.

И можно не надеяться, что луч

Не менее сонливого светила

Растопит снег и сон, прокравшись между туч,

И кончится, что длится, но постыло.

18.03.21

Из ничего

Вот и снова получается

Кое-что из ничего.

Без наставников, начальства

Всё былое учтено.

Может, новый мир получится

Из моих невнятных слов?

Или всё же смерть-разлучница

Слов моих услышит зов?

Их упрячет под столешницу

На грядущие сто лет.

Ну а если не поместятся,

Из листов нарежет лент.

Или просто, как и принято

С незапамятных времён,

Всё, что есть, дождётся вылета

Пеплом, дымом и огнём.

И зачем же, мысль-печальница,

Ты былому бьёшь челом?..

Вот ведь – снова получается

Кое-что из ничего.

19.03.21

О главном

То ли медленно время, то ли быстро течёт,

Просьбам нашим не внемля, не беря их в расчёт.

То ли нет его вовсе – навыдумывали.

А теперь что-то просим, видя гибель вдали.

Ни возврата не будет, ни движения вспять.

Не воскреснуть Иуде, наших душ не распять.

Всё прошло – и паденья завершается срок.

Просыпается, рдея с новой силой восток.

Время длится и длится, и неведомо нам,

В час который светлица будет слишком темна.

Веселятся злодеи, веря в свой идеал,

Что на самом-то деле только тьму оттенял.

Среди шума и гама приподнявшись едва,

Забывают о главном – Бога не предавать.

24.03.21

О несбыточном

Может, кажется, что вселенная —

Это вечное царство тьмы

И напрасно в ней о спасении

Непрестанно мечтаем мы.

Тьма и холод кругом, да безлюдье

Всюду, кроме одной Земли.

Не бывало нас здесь и не будет,

Языком бы что ни мели.

Всё мечтаем, всё – о несбыточном.

А что сами-то здесь создаём?

Утром солнце тьму раздробит лучом —

Мы отыщем её и днём.

В соответствии с чёрной сущностью

Будем действовать, будем жить,

Ради личного всемогущества

Разливая потоки лжи.

Ослабев вконец, о спасении

Вспомним, словно случайно, мы.

Нет, не кажется, что вселенная —

Это вечное царство тьмы.

25.03.21

К истокам

Я много раз гулял по улицам Москвы.

Как можно их забыть – красивые такие!

А позже посетил – сам Бог благословил —

Санкт-Петербург, и Новгород, и Киев.

И множество других прекрасных городов

Встречалось мне в пути, земном моём, нелёгком,

Но возвращался я всегда к себе в Ростов,

К себе, к своим возлюбленным истокам.

Пусть часто здесь грущу по городам иным,

Вновь вспоминаю их, в затворничестве маясь.

Нет, впечатленья те, что были мне даны,

Не гнут к земле, а украшают старость.

Представить не могу, как мог бы я сейчас

Пружинистым шажком – с Манежной на Тверскую

В «Московское» кафе и в плен девичьих глаз,

В тот вечный, по которому тоскую.

26.03.21

Ростов Великий

17.05.2023.

Кристина ДЕНИСЕНКО. «Я сотку тебе свет…»

Мой край

Никаких «Прощай», мой разбитый в твердь огневой рубеж.

И без окон дом, и без дома дверь – всё в тумане беж.

В световых лучах православный храм с золотым крестом…

Колокольный звон беспокойных гамм… Ты и я фантом.

Отгремели в нас ураганы зла в неизбежный час.

Отгремела ночь – тишина легла белым снегом в грязь.

Не слышны шаги, я иду и нет – я лечу как стриж

Над сырой золой, сорванных в кювет, обгоревших крыш.

Порастут травой кирпичи, стекло, чернота руин…

Мой разбитый в хлам, белым набело расцветёт жасмин.

Будет ясный день, будет ясной ночь, будет цвет кружить,

И в твоих полях золотым зерном корни пустит жизнь.

С чистого листа, с фермерских широт ты начнёшь расти!

Над тобой рассвет новый день зажжёт с божьей высоты.

Пусть же смоет дождь черноту и смрад с каменных равнин…

Чтоб построить дом, посадить здесь сад, чтоб играл в нём сын.

Не в войну, а в мяч! По росе босым! И с нас хватит войн.

Всё пройдёт, мой край, словно с яблонь дым, всё пройдёт как сон.

Не прощусь с тобой, как бы ни был плох и потрёпан в пыль.

Здесь моя земля! Здесь родной порог и в слезах ковыль.

Свет очей моих…

Свет очей моих, что мне оттепель,

если сердце сильней колотится,

если руки теплы и скованы

поцелуями мягких губ?

Что зима мне, что снег в проталинах?

Я устала Тебя вымаливать

всякий миг, всякий час от сумерек

до потёмок, и не могу

отпустить, отойти, опомниться —

Ты мой сон и моя бессонница,

Ты мой дом и чужая улица

лунных яблонь и райских птиц.

Я Тобой, будто небо звёздами,

зажигаюсь и жаром пользуюсь

так невинно и так осознанно,

что попробуй не отзовись

на аккорды капели медленной,

и нечаянно, и намеренно

спровоцируй меня на лирику

с водопадом ванильных строк…

Выдох, вдох, и опять симфония,

а глаза до того бездонные,

что тонуть и тонуть в них хочется

вдоль сомнений и поперёк.

Наизусть ночь читает истины —

я от ласки Твоей зависима.

Что мне оттепель, что метелица,

если Ты – свет моих очей?

Если Ты – всё моё до чёртиков,

если я без Тебя как чёрствая,

и тоска по Твоим объятиям

чёрной ветоши туч мрачней.

Лирики вьюнок

Оттепель была не белей, чем вальс,

не белей, чем стих,

и дождливый март то ли седовлас,

то ли колдовских

не приемлет чар, не приемлет нот,

и окутан тьмой…

Горечью обид кофе губы жжёт

в комнате пустой.

Тикают часы так же, как вчера —

монотонный блюз,

если Бог – любовь, если жизнь – игра,

я не удержусь,

окунусь в этюд, окунусь в туман,

в пригоршни Христа…

Серая печаль, на корню завянь,

дежавю спустя.

Лишние слова витым полотном

заслоняют ночь.

Чем пятно луны в смерче временном

может мне помочь?

Сыро до костей. Шорохи дождя

за окном тихи.

Пеплом прежних чувств пали на алтарь

чёрные стихи.

Замуж звал один, а потом другой

соискатель грёз.

Я же в браке с тем, что моей рукой

в ямбах разлилось.

Лирики вьюнок строфами цветёт

мраку напоказ…

Под моим окном бьёт копытом лёд

мартовский Пегас.

Межсезонье

Не осень. Межсезонье прорастает из тоски

И требует внимания к бессолнечному небу,

И где бы в ноябре туманном робкий след твой не был,

Я слышу в ворохе листвы знакомые шаги.

Привет… Оберегаемый дождями вздрогнул сквер.

На мокрых фонарях пропитан серый глянец грустью.

И поделилась бы с тобой своей печалью, Хьюстон,

Но неделимой нотой блюз разлуки льётся вверх.

Под траурным зонтом старуха кормит голубей.

За кружевными шторами из синих ягод тёрна

Колючим снегом за живое каждый голубь тронут,

А я не снегом, а ладонью бережной твоей.

И не зима, не осень мимолётным взглядом в высь

Толкает в лужи, в чьей нелепой власти целый город…

И снег, как тысячи дождей назад, о прошлом вторит,

А я с тобой хочу по лужам в никуда пройтись.

Словами тают хлопья в межсезонный час пути,

И ты почти со мной идёшь по городскому скверу,

Как белый снег, как много снега в полумраке сером,

И так же таешь, не успев дослушать до «прости».

Ты только мне скажи

В ненастный вечер с грустью неземной

Ты зябнешь босоногими дождями

В асфальтовых воронках, и в окно

То постучишь, то краем глаз заглянешь,

Особая, печальная до слёз,

И льётся блюз каскадами печали.

А я молюсь на золото берёз

О том, чтоб спящий мир в ветвях качали.

Меня услышь сквозь хриплый крик совы,

Рассерженной на слякоть и туманы.

И пусть мои прошенья не новы,

Тебя просить о мире не устану.

Оденься в платье цвета «рыжий лес»,

Не прячь глаза Мадонны за вуалью,

И мы с тобой станцуем полонез

В краю, где порох воробьи клевали.

А хочешь, пустимся с тобой в фокстрот,

И растанцуем ночь безлюдных улиц…

Ты только мне скажи, что оживёт

И сад, и дом, и город, где столкнулись

Добро со злом, а может быть, беда

Не по лесу ходила, а по людям…

Ах, осень, осень, если б я могла,

Я просто б огласила мир повсюду.

Выстой

Здесь закат над полями духмяный.

Здесь полынью горчит горизонт.

Здесь художник, в стихийной сутане,

Будто пишет мой красочный сон

Золотистым лучом сквозь молитвы,

Золотистым лучом сквозь войну, —

Просто мир, просто даль, просто «Выстой»,

И я сердцем в надеждах тону.

С терриконов спускаются трели,

С колокольни – обрывистый звон.

Милый загород точно свирельным

Волшебством допьяна опоён.

Степь донецкая вспыхнула гладью,

Ковылями натянутых струн.

И на танки в окопах не глядя,

Я в тебе окунуться иду.

Растворяюсь душой без остатка

В благодати некошеных трав.

Я в объятиях солнечно-сладких

От всех бед и страстей спасена.

Золотистым лучом сквозь молитвы,

Сквозь ветра, что привычно скорбят.

Просто мир, просто даль, просто «Выстой» …

Я стихами рисую тебя.

Свет

Я сотку тебе свет, мой друг.

Без станка и волшебной пряжи.

Из обыденных слов сотку.

Такой лёгкий, как пух лебяжий.

В нём запахнет весной миндаль.

В нём снегами сойдёт опасность.

Я последнее б отдала,

Лишь бы ты не грустил напрасно.

Я добавлю к той чистоте

Межсезонного неба омут,

Лик сикстинской мадонны, крест,

Чтобы горем ты не был тронут.

Колокольчиков синих звон

И альпийской лаванды шёпот

Я вкраплю, как святой огонь,

В полотна невесомость, чтобы

Ты услышал, как дышит степь,

Как орех молодеет грецкий,

Как умеет о светлом петь

Тишина обожжённым сердцем.

Я бы солгала

Золотой туман просочился в дом

сквозь полотна штор.

Разбудил герань в естестве живом

и печаль утёр

на ресницах в цвет пожелтевших книг,

пожелтевших трав.

Прикоснулся мест, где луна болит,

пустоту познав.

Молчаливый друг протянул мне в дар

облака в огнях.

Солнечную соль планов на вчера,

на весну, на май…

Свёрток белых зим, пролетевших птиц,

октябрей, путей…

Я ещё могу, может быть, спастись,

а быть может, нет.

Завтра будет день. Без меня, со мной…

В россыпи лучей.

Кто-нибудь другой всей своей душой

будет в нём стареть.

Постигать азы стихотворных троп,

стихотворных мук.

С пригоршни Христа воздух пить взахлёб

и молиться вслух.

Кто-нибудь другой соберёт из звёзд

бусы на снегу.

А сейчас туман пропитал насквозь

всё, что берегу…

Мемуаров – стог, кот наплакал – сил,

жизни полкило…

Я бы солгала, если б ты спросил,

всё ли хорошо.

Багряный горизонт

Возьми меня, воскресшую, за ворот

и в тёмное бездумье утащи.

Мэри Рид

Бетонные дома лежат холмами

разбитых судеб братьев и сестёр.

Стихает вьюга плачем Ярославы,

и вдовий лик мерещится в немой,

пустынной и крамольной панораме,

меняющей рубеж, передовой…

Идёт война, и с неба свет багряный

течёт на снег, как убиенных кровь.

Здесь был мой дом, беседка, пчёлы, груши.

Всё стёрто пламенем с холста земли.

Никто не воспретил огню разрушить

и церковь, где несчастных исцелить

могло бы время, битое на части…

В минуте шестьдесят секунд беды.

За пазухой я горе камнем прячу.

Я не могу былое отпустить.

Любовь моя покоится в подвале,

отпетая ветрами, без креста.

Я душу верить в чудо заставляла

и тысячу свечей в мольбах сожгла.

Мой прежний дом – блиндаж, траншея, бункер.

Мой прежний город – холод катакомб.

Мой регион делили, и он рухнул.

Мой прежний мир подавлен целиком.

Мне память довоенных вёсен гложет

сознание аккордами тоски

о том родном, что мне всего дороже,

о том, что отнято не по-людски.

Багряный горизонт, рукой суровой

над пустошью удерживая щит,

возьми меня, воскресшую, за ворот

и в тёмное бездумье утащи.

Пальто

Всю жизнь она хранила старое пальто.

Двубортное, с глухим воротником в ворсинках.

В нём из фашистского концлагеря Федот

от пьяных немцев убежал в потёмках зимних…

Без пары жёлтых пуговиц и без погон.

В карманах что ни год, то сухоцвет полыни.

И молью потому не тронуто оно,

что офицерский дух живёт в нём и поныне.

Давно не хожен дедом сиротливый двор

до перекошенной калитки и обратно.

Но дед повсюду. Дед годам наперекор

не позабыт, и ночью курит на веранде.

Его мундштук из грецкого ореха цел.

Застывшая смола черна, как боль потери.

Он против воли в сорок первом повзрослел,

когда ладони матери закоченели.

Раздетой немцем и оставленной в метель

молиться Богу посиневшими губами…

И долгие пять лет Федот убить хотел

того, кто дал приказ уничтожать и грабить.

Дед постоял за Родину. Он гнал врага.

Туда, где билось окровавленное солнце

о запад, о верхушки сосен, и близка

была Победа над фашизмом смертоносным.

Дед был в плену. Он был от смерти в двух шагах.

Он лихорадил справедливостью и миром.

И бабушку носил, как фею, на руках…

И потому она всю жизнь пальто хранила.

Кают-компания

Предисловие

Рубрика «Кают-компания»

Тема: «Пожелание современному писателю»

«Описывай, не мудрствуя лукаво

Всё то, чему свидетель в жизни будешь»

(А.С. Пушкин. Борис Годунов)

Дорогие авторы!

Сегодня мы собрались в тесном писательском кругу, чтобы высказать заветные (или накипевшие) мысли человеку, взявшемуся за перо – современному, прозаику, поэту, критику – «названному» собрату, рождённому с нами «под одинаковой звездой». И у каждого присутствующего появится возможность узнать, какие чаяния на душе друг у друга, какие ожидания и мечты хотелось бы предпослать рождению книги.

Идея собрать в «кают-компании» маститых и молодых, умудрённых, искушённых и только формирующих свои предпочтения, думается, оживит и окрылит наш замысел, а разнообразный формат пожеланий – в виде эпистолярий, чётких инструкций, художественных эссе или публицистических выпадов позволит максимально полно отразить индивидуальность, искренность и глубину каждого послания.

Выражаем надежду, что на нашем почтенном собрании состоится и прозвучит подлинный Диалог, а «святая наука» – «услышать друг друга», в обход строго-просчитанной рецептуры создания текста, который был бы насущен и интересен каждому, вырвется из предустановленной формулы на свободу и объявит свои «правила».

Закрутившиеся в этой атмосфере смыслы сложатся в ритмы бытия, непринуждённо оживающие в строках, и в такт с биением чутких писательских сердец в приоткрытую каютную дверь-купе «сияющий ветерок» вдохновения бросит щедрую горсть новых сочинений – тех, которых мы так долго ждали друг от друга.

Ирина Калус

Ирина КАЛУС

Я хочу, чтобы писатель повёл меня в таинственный сад своих сочинений – в чудесное внутреннее пространство, алхимически созданное в самой глубине сердца.

Прекрасен этот сад, когда вложено в него много настоящего, много самого себя и цветёт то неуловимое, что не лежит на поверхности, а всегда ускользает, влекомое ветром времён.

В этом саду, всматриваясь в безграничные дали или в капельку на цветке, ощущаешь наполненность красотой, радость и мудрость от осознания общих смыслов – всё, что тебя возвышает, собирает, вдохновляет на дерзкие свершения, на любовь, творчество и движение к неизведанным горизонтам.

Там нет страха и нет смерти – даже для тех, кто испытал эти состояния. Зато есть – чуткая внимательность к своей личной истине.

Там не всегда есть тропинки. Тогда их нужно прокладывать самому – по собственным маршрутам.

Где-то, в глубине сада, в беседке, можно найти ключ – спрятанный автором для самых настойчивых искателей. Это ключ к человеческой природе, к высоким вратам, открывающим пределы духа, к тайнам мира и сотворению Вселенных.

Не меньше!

Восхищает всегда то, что больше, шире, выше тебя самого – эта захватывающая дух полётная бесконечность свободы.

В какой-то момент ты вспоминаешь, что уже был когда-то в этом саду и написанное автором тебе знакомо. Кто писал эти строки? Не ты ли сам, читая живую книгу бытия, говорящую тебе пророчества тихим голосом молчания?

Дмитрий ИГНАТОВ

Что можно пожелать современному писателю?

Честно говоря, трудно мне давался ответ на этот вопрос. При всём современном обилии интересов, жанров, тем и т. д., надеяться найти для писателей что-то общее – затея, обречённая на провал. Не стоит забывать и о такой пресловутой, навязшей в зубах и свисающей с ушей вещи, как «персональная мотивация». Тут уж вообще всё для всех становится индивидуальным… Кто-то вдохновляется примерами классиков. Кто-то видит своими кумирами авторов современных бестселлеров. Кто-то воспринимает писательство исключительно как хобби. А кто-то видит в этом свою профессию. Один отправляется грызть гранит науки в литинституты и на филологические факультеты. Другой же начинает штурмовать писательские уступы и вершины самостоятельно. И это лишь небольшая часть всевозможных вариантов.

Что же тут можно пожелать, кроме банальных «удачи», «успехов», «идей»?.. Но я всё-таки попытаюсь добавить одно слово – не такое короткое и не такое простое – «понимание». Оно пригодится вам в любом случае. Чтобы вы ни делали – писали гениальный роман или просто забивали гвоздь. Независимо от везения, уровня мастерства, наличия времени и даже степени таланта – человек достигает результата, когда понимает, что и для чего делает.

Можно довольно долго рассуждать о вдохновении, о некой озаряющей искре, но в конечном итоге всегда оказывается, что каждая фраза, слово, даже буква появляются в вашем тексте не случайно. Их набор и последовательность ничем не лучше любого хаотического набора знаков, но эти – ваши. Их мог написать любой другой автор, но их написали вы. Почему? По внутренней логике повествования, по образу мыслей писателя, возможно, по воле непобедимых законов Вселенной. Так и рождается осознанное творчество.

Зачем? Для выражения ранее не выраженного смысла. Для высказывания ранее не высказанной мысли. Для удовлетворения здорового писательского тщеславия. Или для скромного заработка своим трудом на хлеб насущный. Может быть, ещё зачем-то? Я не знаю… Но у вас непременно будет свой ответ. И сама цель, и стремление к ней, и её достижение в конечном итоге появляется именно из такого понимания.

Андрей СТРОКОВ

Современным писателем быть невероятно легко: компьютерный редактор позволяет править тексты непринуждённо и быстро, а не подчищать буквы на бумаге лезвием «Нева», не говоря уже о переписывании гусиным пером. Интернет услужливо подбросит нужную рифму, синоним, перелопатит килотонны (если считать в бумаге) информации. Электронная почта мгновенно отправит рукопись редактору, оберегая от общения с бестолковым курьером вроде Фёдора Дунаевского. А на подходе Искусственный Интеллект, предсказанный, кстати, писателем. Помните у Станислава Лема: «Генька, грозный генератор, грубо грыз горох горстями»?

Современным писателем быть невероятно трудно. Все сюжеты исчерпаны, всё уже написано, да ещё как качественно написано! (Труднее, думаю, только композиторам: нот всего семь) Чем дальше в будущее, тем сложнее искать новые темы, стили, эпитеты. Поэтому время и усилия, сэкономленные на технической стороне творчества, необходимо направлять в сторону повышения качества текстов, оттачивания своего узнаваемого стиля.

Сосредоточиться нужно на удовольствии от самого процесса чтения, а не результата («Убийца – садовник?», «Выйдет ли замуж Кончита?» – вторично, главное, как это описано). Подкидывать читателю задачки, чтоб ему было интересно, читая книгу, одновременно держать включённым компьютер: заглянуть на географическую карту, где описаны места событий, проверить или пополнить знания о персонажах, архитектуре или природе. Вплоть до спортивного поиска «косяков», например, могло ли солнце светить в глаза героине, в то время и в том месте, где ей признавался в любви герой? То есть основная задача – возбуждать у читателя аппетит к чтению и повышению своего кругозора. А аппетит возбуждает только вкусное блюдо.

В этом ему помогут писатели прошлого, а значит, современный писатель должен непрерывно читать сам. Стоя на плечах титанов дотянуться до звёзд проще.

Отсюда вытекает главное предназначение современного писателя: умея легко пронзать пространство и время, он должен служить связующим звеном, цементом поколений.

Читая Пушкина, Пришвина или Шукшина, наш современник восторгается прошлыми временами и людьми, ностальгирует по тому, чего читатель сам не видел, но испытал виртуально. Поэтому второе предназначение писателя современного – заставить читателя будущего испытывать ностальгию по временам настоящим.

Задача облегчается тем, что наконец-то появилась возможность получить обратную связь с читателем, и эта возможность будет увеличиваться, и её нужно максимально использовать. А ведь совсем недавно это было осуществить не так просто – тем не менее, всегда очень важно:

Выйдя со стопкой своих стихов

На сцену к слушателям,

Читаю и смотрю из-под очков:

Слушают ли?

(Анатолий Строков, примерно 1975 год)

Ну и вопрос «что же такое книга?» сейчас весьма актуален. Это бумажный томик, файл в «читалке» или ссылка в интернете? Тот, кто думает, что «бумага» умерла – тот жестоко ошибается. Точно так же ошибались те, кто хоронил «винил» при появлении звукового формата CD.

Своё отношение к «инкунабуле» я уже высказывал на страницах «Паруса». Кратко – том имеет душу и хранит память о тех людях, кто его читал или просто касался. Поэтому современному писателю, отдавая должное самым продвинутым технологиям, нельзя манкировать возможностью вдохнуть душу в свои произведения.

Однажды, около станции варп-метро в Кисловодске, бодрый дедок с зелёным хаером, одетый в драные джинсы, потёртую косуху и футболку с принтом AC/DC, разложит на бронепластике мостовой развал потрёпанных книжек, и среди них будет моя¹, и девочка с глазами Алисы Селезнёвой, пролетая мимо на квантовом глайдере, купит томик за сущие копейки – 10 цифровых рублей (включая НДС), и будет рада покупке – значит, не зря я не спал я ночами!

¹Предсказание начало сбываться: первая бумажная книга уже есть – «Не только морские рассказы», а на Ридеро есть кнопка для печати и последующих книг. До светлого будущего остался один шаг!

Георгий КУЛИШКИН

Современному автору, то есть и себе, желаю не угодничать перед нынешним спросом. Не успел сказать, как тут же захотелось возразить. А Дон Кихот? А Гулливер? А мушкетёры?..

А бессмертные детективы Фёдора Михайловича? А фэнтези Михаила Афанасьевича?..

Пожалуй, нет ни одного великого, кто не сумел бы угадать, что увлечёт, захватит, поразит наповал читателя. И пока такой догадки не случалось, он, всё такой же одарённый и такой же умеющий, оставался средним, «одним из…». То есть, никем.

Ярчайший пример тому – Набоков. Который стал Набоковым только, когда, как фомкой по башке, оглоушил читателя «Лолитой».

Итак, несколько усомнившись в первом своём замечании, всё-таки скажу, что есть спрос и спрос. Тому из них, что приземлён, практичен, корыстен – цена копейка. А вот тот, который озарение – поди-ка ухвати. Или выстрадай. Или вымоли у судьбы.

Этого вот и хочется пожелать каждому из нас.

Говорю о наивысшем, практически недостижимом, однако же единственно оправданном в нашем деле в качестве цели. Такое пожелание ответит и на вопрос – зачем писать?

И такой ориентир с лёгкостью отметает в сторону тот неоспоримый факт, что почти никому, кроме пишущих, не нужны теперь журналы и книги, что близкие с иронией поглядывают на нас, каторжно пашущих задарма.

Поделюсь ещё и одной из своих личных, отнюдь не заоблачных причин – «зачем». Мой отец умер, когда мне было двенадцать. И у меня не осталось ничего о нём, кроме семейных преданий и листочка затребованной официозом и составленной его рукой автобиографии. Поэтому книгу, которую считаю у себя главной, я посвятил внуку. Придёт время – он прочтёт. И узнает, что так хотел узнать я об отце, но так и не узнал.

Николай КРИЖАНОВСКИЙ

Первый тезис: «Слово равно делу». Надо быть честным перед собой, перед своим словом, перед своей жизнью и перед людьми. Сегодня появилась целая генерация писателей, которые вышли зарабатывать деньги, и им не важно, что они говорят, главное, чтобы это приносило деньги.

Никуда мы, конечно, от современности не денемся, но это самое последнее дело, когда писатель становится конъюнктурщиком, рыночным торговцем, разложившим на прилавке яркие бронзулетки. Наверное, это самое низкое, что может сделать писатель.

То есть, он отказывается от великого дара слова, становится маркетологом, мерчендайзером и т. д., не буду продолжать эти поганые слова. Это первое, что мне кажется важным.

Второе. Жизнь мы переживаем как сюжет: со своими взлётами, падениями, со своими удачами, неудачами, со своими интересными и неинтересными моментами. Писатель, во-первых, должен увидеть драму этого сюжета, должен увидеть нерв этого сюжета; во-вторых, должен понять, к чему ведёт этот сюжет; в-третьих, – осмыслить, а как этот сюжет соотносится с другими сюжетами, и где-то это тоже вплести в общую ткань.

И вот, очень важно, чтобы сюжетность жизни, которую творит писатель, соотносилась и с некой мировой, такой великой, грандиозной сюжетностью, и с национальной сюжетностью, и с личной сюжетностью. Этот драматизм, а, может быть, где-то и трагизм (без него – тоже никуда), должны быть через сюжет понятны человеку.

Наверное, это и есть талант писателя, когда он может сюжетность не просто соединить с современностью, а вплести в неё вечность. И тогда получается «Капитанская дочка», «Война и мир» – тогда получаются многие произведения, которые мы знаем уже не одну сотню лет.

Ну и третье. У Лермонтова в стихотворении «Ангел» есть замечательная строчка: «И мир мечтою благородной пред ним очищен и омыт». Это ещё одно важнейшее пожелание, которое нам даёт Лермонтов – как авторам, как творцам, писателям, критикам, поэтам, прозаикам и т. д.

То есть, так или иначе, изображая мир, нужно видеть его через некую великую, благородную мечту. И прозревать эту мечту в самых разных сюжетных ситуациях. Конечно, писателю хочется есть, писателю хочется кормить свою семью и обустраивать свой мир и т. д., – это важнейшие вещи. Так или иначе, мы в этом мире вынуждены к определённым вещам приспосабливаться, где-то жить, ущемляя себя, свои творческие интересы. Но самое главное, чтобы не было ущемления своей совести, измены своему существу.

Александр ФОКИН

Достаточно банально, но правда: чего у нас не хватает сегодня? Не хватает правды. Правды собственного восприятия действительности, правды по отношению к истории, правды по отношению к мужчине и женщине, правды по отношению к семье – не к каким-то там вымышленным категориям. Потому, что фэнтези, модернизм научил нас когда-то, на мой взгляд, больше врать, научил искусственности, вседозволенности.

Прежде всего, что позволил себе человек, и особенно – творческий человек, так это фантазировать, но я бы сказал – врать. А вот чего не хватает – это правды, и не в духе реализма, «классичества» или критического реализма. Не в этом дело, потому, что они там тоже врали, слава Богу. А правды по отношению к себе, чтоб не было потом стыдно за то, что ты делаешь. Это первое.

И, наверное, отсюда тянется логическая связь к ответственности перед читателем. Данная категория, о чем я говорил всегда и молодым студентам филологам и также молодым писателям, называется «куда ты ведешь?». Не знаю, может быть, даже не у всех классиков такая ответственность была, но по крайней мере великие и выдающиеся люди несли ответственность перед читателем. Куда ты ведешь? Условно говоря, «было или не было?» Задай себе этот вопрос.

Я привожу в пример студентам «Сказку о царе Салтане», когда из бочки вылезает мальчик, который в бочке вырос, и ему сразу открывается страшная вещь. То есть, в этом мире, в бочке, он ничего не видел, не знал, что такое жизнь, чудесным образом вылез, и вдруг —видит страшную картинку, когда коршун летает над лебедем, и он стоит перед выбором: убить лебедя, а он шел ведь на охоту, – это значит поужинать, на какое-то время выжить. Убить коршуна – это значит убить некое злое, более сильное существо, которое вот сейчас пытается доставить какие-то неприятности или убить малое беззащитное существо – лебедя. То есть, если ты убиваешь коршуна – уплывает лебедь, остаешься голодным. Стрел больше нет. Только одна. И вот герой совершает удивительный моральный выбор. Он понимает, хотя Пушкин об этом не говорит, – где-то на генетическом уровне понимает, – где добро, и где зло в данной ситуации.

Как он это понимает? Он осознаёт, что если сейчас убьет лебедя, коршун улетит и он будет сыт, то есть совершит поступок для себя. А если убьет коршуна, ну или отпугнет его (в данном случае он его ранил), то он жертвует собой, останется голодным.

В данном случае он жертвует собой, и вот он делает этот выбор. То есть человек, который не воспитывался, не учился в школе, в гимназиях, не получал высшего образования, за полтора суток вырос из младенца в совершеннолетнего юношу, – совершает этот удивительный выбор. В результате он получает наказание за то, что он это делает, он начинает поститься целых три дня (Лебедь говорит ему: «Есть не будешь ты три дня»). Но награда потом была, все стало чудесно!

Все мы каждый день, каждый час, каждую секунду, как я говорю молодежи, стоим перед таким выбором: пожертвовать собой ради других людей и встать на уровне правды, как говорили наши древние люди, то есть их «прави», – или шагнуть в мир «нави», то есть в некий новый мир, более выгодный, может быть, для себя, но это мир «нави», это другой мир.

Здесь всегда нужно занять сторону правды, и тогда будешь ответственность, в том числе, за читателя, которого ты ведешь в «правь» или в «навь», что по-язычески – дьявол.

Александр БУРОВ

Зачем?

(ответ на вопрос: «Зачем писать?»)

Русь, куда ж несешься ты? дай ответ.

Не дает ответа.

Николай Гоголь

Всегда ли мы задумываемся над оттенками значений близких по смыслу слов, или синонимов? Взять, к примеру, местоименные слова – генетические «исходы» речи и ее частей, как тонко подметила Н.Ю. Шведова в работе «Местоимение и смысл», оформляющие вопросы: почему, отчего, зачем, почто (устаревшее). Русский поэт конца XIX века С.Я. Надсон, переводя знаменитое «Warum…» Г. Гейне, употребил в самом начале форму «отчего» не только как трехсложную, удобную для ритмомелодики скрытого хорея, которым он переложил по-русски написанный ямбом немецкий текст, но и как наиболее нейтральную с точки зрения оттеночной семантики. Ведь Г. Гейне вместе со всей природой горюет о расставании с любимой, когда любые причины или цели, а тем более обстоятельствах разлуки отступают на задний план:

Отчего так бледны и печальны розы.

Ты скажи мне, друг мой дорогой…

Отчего фиалки пламенные слезы

Льют в затишье ночи голубой?

И, чего скрывать! – переводчик ведь тоже, как и автор, был поэтом, а значит – творческой личностью, которой сам Бог дал право на свободу самовыражения…

Видимо, именно поэтому Т. Маргамова спустя сто лет после С. Надсона дала свой вариант перевода, притом употребив в самом начале местоимение зачем и потом дважды повторив его в анафоре, да, к тому же, сохранив ямбический рисунок авторского оригинала:

Зачем о розы так грустно-бледны,

Зачем, дорогая, ответь?

Зачем в молчанье погружены

Голубые фиалки в траве?

Но… Зачем, или почему, или отчего, или уж почто эти поэты-переводчики так (а другие – иначе!) сделали?.. или сотворили?..

Вот здесь мне совершенно случайно вспомнился фрагмент из замечательной книги (Майский И.М. Воспоминания советского посла: В 2-х книгах. Книга 1. – М.: Наука, 1964. – 461 с. URL: https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/1102707-ivan-majskij-vospominaniya-sovetskogo-posla-kniga-1.html). Ее шестнадцатилетний герой (он же автор мемуаров) вспоминает, как однажды, далеким летом, задался вопросом, есть ли у него талант поэта или нет:

«Писать, творить уже стало для меня потребностью. Стихи сами собой складывались в голове, руки невольно тянулись к перу и бумаге. И выходило как будто бы довольно складно. Но значит ли это, что у меня есть настоящий, большой поэтический талант? В 16 лет все пишут стихи, однако Пушкины и Некрасовы рождаются раз в столетие. Что ж я такое: один из обыкновенных гимназических стихоплетов или же человек, отмеченный «искрой божьей»?

Настроения мои часто и резко колебались то в одну, то в другую сторону. Иногда мне казалось, что в душе у меня горит яркий огонь таланта и что мне суждено стать крупным поэтом. Тогда я воображал себя вторым Некрасовым (я признавал только «гражданскую поэзию») и в ярких красках рисовал, как я отдаю все свое дарование на службу делу народа и как мой гневный стих ударяет по сердцам людей «с неведомою силой». В такие минуты я чувствовал себя счастливым, могучим и непобедимым. Иногда же, наоборот, мне казалось, что я совершенная бездарность, что стихи мои никуда не годятся и что все мои творческие попытки являются лишь «пленной мысли раздраженьем». Тогда на меня находили уныние, депрессия, неверие в свои силы. В такие минуты я ходил мрачный, нелюдимый и любил декламировать знаменитой гейневское «Warum?»:

Warum sind denn die Rosen so blass,

O, sprich, mein Lieb, warum?

Wanim sind denn im grünen Grass

Die blauen Veilchen so stumm?

И, дочитавши до конца это изумительное стихотворение, я в состоянии глубокого пессимизма задавался вопросом:

– Разве жизнь, природа, человечество, идеи, мысли, чувства, радости, печали, стремления – разве все это не есть одно сплошное, роковое «Warum?»

Я тщательно скрывал от всех минуты моих упадочных настроений, но пред Пичужкой (подруга юного героя – А. Б.) моя душа открывалась. Я искал у нее утешения и одобрения. И она мне это давала. С каким-то чисто женским умением она успокаивала меня и возвращала мне веру в самого себя. Особенно врезался мне в память один случай.

Как-то тихой лунной ночью мы с Пичужкой возвращались на пароходе в Сарапул из Чистополя, куда мы ездили проводить знакомого приятеля. Спать нам не хотелось, и мы долго сидели на палубе, наслаждаясь открывавшейся перед нами картиной. Могучая темноводная Кама тихо сияла под серебром лунного света. Высокие берега, густо поросшие хвойными лесами, угрюмо свешивались над ее шумными струями. Равномерные удары пароходных колес гулко отражались по крутоярам, переливались протяжным эхом и где-то замирали вдали.

Потом мы заговорили. Я вновь коснулся своего больного вопроса. Я долго доказывал Пичужке, как важно было бы, чтобы я имел поэтический талант: я горы сдвинул бы с места, я поразил бы в самое сердце «ликующих и праздноболтающих», я вдохновил бы своей песней народ на борьбу. Я закончил свои мечты горестным восклицанием:

– Если я не стану большим поэтом, то не стоит жить!

Пичужка дружески положила руку на мое плечо и каким-то особенно проникновенным{6} голосом сказала:

– Жить стоит, если ты даже и не станешь большим поэтом.

Пичужка была права. С тех пор прошло много, очень много лет. Я не стал ни большим, ни даже маленьким поэтом. И тем не менее, оглядываясь на весь пройденный мной путь, я с глубоким убеждением могу воскликнуть:

– Да здравствует жизнь!»

Не правда ли, увлекательно написано? А главное – понятно?.. С пониманием, пришедшим к автору потом, в зрелости, когда вопросы, почему, или зачем, или почто… просто растворились в мареве уже далекой, но такой прекрасной, наполненной мечтами и надеждами юности…

Да, местоимение зачем, будучи вопросом, весьма емкое слово, можно сказать – безразмерное. Заставляющее сосредоточиться, собраться с мыслями, включить личную логистику, потревожить собственный Логос. Ответственное… Ведь внутренняя форма слова или любого иного вербального знака (это уж я вам, дорогой читатель, точно скажу, как филолог-профессионал, причем сошлюсь на великого Александра Афанасьевича Потебню и его работу «Мысль и язык») и рождается, и умирает, и воскресает в нашем сознании только при нашем контакте с окружающим миром. В ней наш опыт запечатлевает не только образ, представление нашего сознания, творческого воображения о вещах, людях и положениях, но и авторский посыл-импульс, как своеобразный индикатор антропогенности, рождения нашего ответного движения к Жизни, непременно живого (пусть и тавтологически) и теплого человеческого (оно же субъективное, индивидуально ощущаемое и имманентное личностное и личное) начала, для каждого из нас абсолютно своего, родного… Похожих не было и нет, как говорится. И не будет. А зачем? Ведь прав же герой Э. Успенского лев Чандр, когда на вопрос Чебурашки, какой друг ему, льву, нужен, ответил: «Не знаю. Просто друг»? Или все-таки нет?..

Иван МАРКОВСКИЙ

Молодым писателям

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир…

Ф.И. Тютчев

…Ну, а мне предложили через интернет-журнал «Парус» что-то сказать, что-то пожелать молодым начинающим писателям, побеседовать в кают-компании о настоящем и будущем. Задумался, конечно… И тут же в сознанье вошли строки Тютчева, поставленные мною в эпиграф. Да если честно они и не выходят у меня из сознания в последние годы моей земной жизни. Этому есть ряд причин – как моего личного состояния, так и состояния страны, окружающего нас мира, переживающего, проживающего, поистине «минуты роковые».

Мир на сегодня (15 октября 2023) находится именно в состоянии таких «минут», где каждая последующая ещё более роковая, чем предыдущая… И что-то сказать в такие минуты к будущему – это, поистине, оказаться собеседником самого Рока… И нелёгкая это задача – в минуты роковые что-то желать, что-то говорить молодым писателям – и просто людям. Лёгкое, беззаботное, весёлое – не подходит: не те минуты… Что-то безнадёжно роковое – слишком грустно. Это означало бы признать полную нелепость, несостоятельность человеческого бытия, к чему и так человечество опасно приблизилось. Само или кто-то подвёл?.. Но какой смысл, стоя на краю бездны, искать ответ на этот уже запоздалый вопрос?.. Надо или перешагнуть бездну… Или хотя бы отступить от обрыва назад – на твердую земную почву, к уверенности, что не сползём с оторвавшимся комом земного дёрна в клокочущую огненную лаву или в пучину Мирового Океана…

Какой он – писатель будущего? И каким будет это будущее? Конечно же, будущее, если оно будет, вытекает из настоящего. Кто мы и какие мы в настоящем, примерно таким будет и будущее; с небольшой поправкой на гаджеты, на родителей, на среду, «и на всякую ерунду», что называется Космос, Хаос, Энергия, «светил численность». Поэтому будут и фантасты, и реалисты, и, как это ни странно, будут и фашисты. Конечно, называться они будут по-другому, безобидно, даже благожелательно.

Так способен ли молодой писатель настоящего ощутить, а ещё больше – создать такую земную уверенность в своих мыслях, в душе, и в окружающих его людях, уверенность, которая позволит ему перешагнуть Бездну: «Кто голос духа своего услышит, тот над бездною да вознесётся» (Сергий Радонежский).

Может, в этом и есть смысл нашего пребывания на Земле, дабы «услышать духа своего голос»; и помочь услышать другим. Отсюда и – «Духовной жаждою томим в пустыне мрачной я влачился…»

Думаю, будущее не только за человеком «слова и дела», но за человеком мысли, и уже не той, которую мы словесно то и дело проговариваем в разговорах, в спорах, в написании рассказов, повестей, газетных статей – а мысли молчаливой, задумчивой, слышащей «духа своего голос».

Окидываю взором доступного мне духа, сегодняшнее состояние мира, особенно западной цивилизации – довольной, сытой, хорошо обустроенной механически, увлекающей за собой другие народы, – вглядываюсь в её морально-этическое состояние: чем она наполняет остальной Мир?.. Не хочешь, но ощущаешь, что будущего у этой цивилизации нет; в эту сторону – гибель. И боюсь, что гибель механической цивилизации Запада роковая, то есть предначертана. Об этом очень верно написал их же европейский – английский – писатель Олдос Хаксли в романах «О дивный новый мир» и «Остров». Роман «Остров» начинается и заканчивается птицей-вещуньей, произносящей всего одно слово: «Внимание». К сожалению, Россия, на переломе Эпох, на смене тысячелетий и начертанного ей пути, не прислушалась к птице-вещунье и её «вниманию» и потянулась за цивилизацией, у которой нет будущего, за цивилизацией, дух которой состоит из каталогов потребления. А на этом пути чем дальше, тем безнадёжнее…

Ну, и к молодым писателям и читателям

Вот, один из студентов Московского государственного института культуры в ответ на мои размышления о Достоевском (ведь мы все его проходили – кто в школе, кто в других местах…) написал следующее:

«Есть одна цитата из В. Пелевина: “Будь проклята темная достоевщина, связавшая русского человека по рукам и ногам. И будь проклят русский человек, только ее одну и видящий вокруг”. И вот, очень уж она мне импонирует. Глядя на тот ад, что сейчас происходит за окном, я всё тверже убеждаюсь в том, что нам нужен не мир “Тюрьма, музей, скит”, не такая “птица-тройка”. Не тот мир, что строился бы на вездесущем унизительном сострадании и покорности жизни. Куда он нас приведет?

Нам нужен мир непокорных, амбициозных людей. Людей из песен Ю. Визбора. Тех Энтузиастов-Москвичей с горящими глазами, которые ни при каких обстоятельствах не опускали рук и шли в будущее с гордо поднятой головой. А ещё, самая малость – флаг, под который захочет встать каждый. Флаг просвещения. Только так мы сделаем мир лучше для всех. И это то, во что я верю».

Для студента первого курса он неплохо выразился. Впрочем, он студент-заочник. А заочник может иметь «опыт – сын ошибок трудных», как житейский, так и духовно-мыслительный. Любопытно, как он думает сегодня?.. Скорое всего так же, как и в 2020, когда это писал. Человек меняется нескоро… Да и неплохой он человек, это видно по его мысли, по флагу…

Я тогда отвечал ему по поводу амбициозности, что ведь и Радион Раскольников с его «Вошь я или право имею?..» – был амбициозным. И тот, который проявился в Европе за ним следом: «Убивайте, убивайте!.. Я всё беру на себя…» – тоже был амбициозным, очень даже амбициозным… Но ведь ничего на себя не взял. На Нюрнбергский процесс не явился, не заявил с трибуны суда: «Я всё беру на себя!..», а глотнул цианистого и исчез, как нашкодивший бес…

И вот Европа опять под обаянием очередного амбициозного, на этот раз украинского, «спасителя Европы». Она запрещает европейскому сознанию знать и читать Достоевского, словно исполняет заветы писателя Пелевина. Но ведь то, что произошло на Украине и происходит сегодня в Палестине, это же как раз то, о чём предупреждал Россию, Европу, Мир Ф.М. Достоевский. И в той же Палестине схлестнулась такая дремучая-гремучая смесь, спесь племён и народов, такая амбициозность людей, идей… помноженных на жажду экономического и политического превосходства Америки и Европы над остальными народами Мира, что «проклятая тёмная достоевщина русских» может оказаться не так уж и тёмной, как показалась когда-то Пелевину. Да и не только Пелевину, большей части советской интеллигенции 90-х, уверовавшей в свет с Запада…

Я не знаком с творчеством писателя Пелевина, и слова, выдернутые из всего его творчества, всего направления его мысли могут вводить нас в заблуждение, как это часто с выдергиванием цитат бывает. Но если это завет писателя Пелевина молодым писателям и читателям России, то я с его тезисом не согласен.

Когда-то, в году 1984, мною было записано в виде эссе одно моё отношение к одному моменту той нашей советской жизни, которое так и называлось «Несогласие». Оно не получило гласности ни тогда, когда писалось, ни позже, во время «гласности и перестройки». Да автор к этому сильно и не стремился. Но в том «Несогласии» есть такие слова: «Правда – это русский Бог. Есть правда – веруем. Нет правды: “Народ безмолвствует”». Что может быть за этим «безмолвствует», которым закончил Пушкин «Бориса Годунова»? Тупая покорность тёмного народа?.. Или его удивление перед неправдой власти – оторопь, ступор… Что было за ступором, за тем пушкинским «безмолвствованием» нам известно из слов летописца:

«Сердца окаменели, умы омрачились: вблизи свирепствовало злодейство, а мы думали, оно минует нас или искали в нем личных выгод. В общем кружении голов все хотели быть выше своего звания: рабы хотели быть господами, чернь – дворянством, дворяне – вельможами… Гибло Отечество…».

Да, это по-настоящему один из самых темных, трудных моментов в русской книге бытия. Но разве в 90-х мы не подошли к такому же моменту?.. И, надо отметить, что после того пушкинского «Народ безмолвствует», после того момента «русской смуты» Россия поднялась окрепла, утвердилась на суше и на море, как до того не бывало!.. И не только в военных действиях: отодвинула от русских рубежей шведов, отправила тихо доживать на убогий остров амбициозного Наполеона… Но и в так называемой культурной, просвещённой жизни родила целую плеяду поэтов, историков, живописцев… того же приведённого мной эпиграфом Тютчева, Лермонтова… А баснописец Иван Андреевич Крылов? Разве он слабее французского Лафонтена и даже Эзопа:

Послушать, кажется, одна у них душа, —

А только кинь им кость, так что твои собаки!

(1815)

Разве в этом мы не узнаем себя, наших друзей по Советскому Союзу, по Варшавскому договору?..

А Пушкин!.. Разве он беднее Шекспира или Гёте?..

– Но всё это вопреки деспотической власти, – скажут мне демократические люди, вожделенно смотрящие на западную свободу… Почему только вопреки?..

Ещё и потому, что тютчевское безмолвствование, безмолвие, это кроме всего прочего, всякого «вопреки», ещё и разговор с Богом… Каким бы вы его себе не представляли. Да и без «вопреки» мало что рождается, чаще гниём, как сытая плесень…

И вот, следом за Карамзиным, Тютчевым, Пушкиным явилась эта самая тёмная достоевщина, предрёкшая европейскому миру его катастрофу; и русскому – тоже, если он слепо, бездумно, подражательно потянется за европейским. Не стану надёргивать все его предсказания… Но думаю, что Европа сегодня запрещает своему европейскому сознанию Достоевского по той же причине, по которой не удостоила Нобелевской премии английского писателя-философа Олдоса Хаксли, хотя думающая общественность Англии и Америки семь раз номинировала его на Нобелевскую премию. Но не дали…

Советского Иосифа Бродского, никому в мире неизвестного, кроме кучки русскоговорящих евреев, и десятка вычурных интеллектуалов, удостоили. А титана англо-американской литературы – нет… Почему так?..

Да и между Достоевским и Пелевиным, с его проклятием достоевщине и русскому человеку, стоит ещё одна фигура – поэта-символиста А.А. Блока, с русским обращением к европейцам – из тёмной достоевщины: «Нам внятно всё – и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений…»

И ведь германский гений оказался действительно сумрачным, даже жутко мрачным… Это показал гитлеровский нацизм, с его концлагерями, печами, газовыми камерами, явившийся в Европе, в Германии и стоивший той же Европе и особенно – России (10 миллионов Европе и 27 – России) человеческих жизней, не доживших свои земные сроки. И ведь в германо-гитлеровском нацизме участвовали не только немецкие лавочники, завсегдатаи пивных и мясники, но и учёные люди!.. участвовала мысль Ницше, гений Гегеля, музыка Вагнера…

И у Блока, очень чувствительного к незримым явления бытия, к тому, что называется «предчувствие» мы читаем:

Миллионы – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,

С раскосыми и жадными очами!

И в 1941 от Европы пошли… пришли… и ушли обратно… Но, увы! – нас русских и тех, кто около русских по территории, по языку, по духу, по чувству, по отношению к бытию, по определению в нём безобразного и прекрасного, после той Войны – уже не «тьмы и тьмы». Нас сильно урезали за ту Страшную Войну, урезали в самом лучшем физическом генофонде, особенно в мужском, урезали по цели сегодняшних нацистов Украины, выраженной в словах к народу ДНР: «Земля та нам нужна, а люди те нам не нужны…». И нас продолжают урезать… пойдя на Россию со стороны Украины – русской окраины, и всё по тому же замыслу: «Земля та нам нужна… (нефть и газ нужны), а люди – нет…». Потому что ничего нового в этом подлом цивилизованном мире нет, пока нет… И в сегодняшней Палестине – всё то же. Палестинская земля всем нужна… Газ, что находится в секторе Газа – нужен, а люди – нет!..

И писатель Пелевин, мне кажется, поторопился проклясть только тёмную достоевщину русских: «Будь проклята темная достоевщина, связавшая русского человека по рукам и ногам. И будь проклят русский человек, только ее одну и видящий вокруг».

Но Пелевин проклял, заложил проклятие в публичное слово, а другие подхватили… Вспомню опять моего оппонента, студента Института культуры (пусть уж он меня простит). Но «взглянув в окно» на происходящий за ним ад (надо полагать, русский), он легко присоединяет себя к проклятию Пелевина… Ту же мысль о тёмной достоевщине я слышал и от Анатолия Чубайса, известного в России «реформатора». Скорее всего, он тоже подхватил эту мысль от Пелевина или через третьи руки, как мы подхватываем сегодня все вирусы…

И Анатолий Чубайс (поймав вирус) тоже заявил, что ненавидит Достоевского за его философию страдания: «пострадать хочу». «Я не хочу страданья, хватит с людей страданья» – примерно так говорил А. Чубайс, видимо прочитав тогда модного Пелевина.

«Я – за ужас в искусстве. Пусть перед его искажённым лицом стоит человечество, видя себя в своём зеркале «завтра» кровавом».

Эти строки сложились во мне летом 1980, когда вышел из дверей КГБ, охваченный вихрем чувств, мыслей… Нет, я вовсе не к тому, что меня гнобили, что всё и все тогда были под КГБ… Да, условия той беседы были неравные… «Не на равных играют с волками егеря…». Но та наша трех-четырёхчасовая «беседа» была для меня интереснее, полезнее, чем мои беседы с писателями того же времени. И дело тут не в «тёмной достоевщине», «скрутившей русского человека по рукам и ногам» (кстати, коммунистическая идеология Достоевского не жаловала, хотя и не запрещала), а скорее – в страхе писателей: что их не напечатают, запретят, оставят без гонораров, без важного звания – писатель!.. Отсюда и скукоженность, сьёженность, улиточность мысли, суждений… «Трус не играет в хоккей», хотя первичная фраза звучала: «Трус в карты не играет». А уж из карт она перешла в хоккей. Но во что бы вы ни играли, – имея в душе страх, вы проиграете. И гораздо глубже, чем в деньгах или в шайбах…

А фраза: «Я за ужас в искусстве…» – сложилась во мне тогда потому, что считал и сегодня считаю, что человеку и человечеству легче, безболезненнее переживать, сострадать трагедиям в искусстве, чем вживую… Вживую – сегодня, когда это пишу, взорванная, разбомбленная в палестинском анклаве больница-госпиталь – под обломками, под руинами цивилизованного мира сразу 400!.. человеческих жизней! А страданий, страданий!.. Но самое страшное, что никто уже это не чувствует, кроме тех, что под завалами… А тем, которые около, уже не до доброго чувства сострадания. Там отчаянье и взаимная ненависть, которая разливается по Земле очередным пожаром массового безумия…

А литературные и театральные драмы и трагедии, «ужас в искусствах», катарсис (очищение) через искусство люди испоганили, заменив чувствительный ужас драм и трагедий бесчувственными, бессмысленными «ужастиками» и потоками развлекательной телевизионно-киношной крови… И всех в этом превзошла американская «культура». И я не могу то, что видел, то, что мне как «массовому зрителю» со стороны их Голливуда навязывают, показывают, чем меня напитывают, пропитывают, написать американская «культура» без кавычек, потому что всё, что «массово» валится на нас оттуда, никак не соотносится с пониманием Культуры, как поклонение Свету. Где Ур – это корень света – древнейший символ, данный человечеству задолго до английского герба и США. И этот Ур – корень света – мы находим в таких названиях, как Урарту, Урал, и в том, как произносили ещё наши тёмные бабушки и дедушки имя страны – «Расея», что вполне можно толковать как «сеющая свет»…

И «тёмная достоевщина» совершенно меркнет перед тем массовым затемнением, помутнением сознания, что выразилось хотя бы в том же массовом татуировании тел, охватившем народы мира, как стадо, клеймённое одним тавро. Что пришло, опять-таки, с Запада!.. Кто хозяин клейма? – хотелось бы знать?.. А хозяин у тавро, конечно же есть… Не может быть клеймённого стада без хозяина. И именно к таким стадам, к такой стадности, обращены эти строки:

Паситесь мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками, да бич.

И к символу Ра – корню света, можно прибавить ещё одно буквосочетание Ку, что входит в такие названия, как Якутск, Иркутск; и у северных народов считалось потерять своё «Ку» – потерять всё!.. И когда мы лжём и трусим, мы наши Ра и Ку теряем. А когда стоим в правде, на Правде, Ра сеем, наше Ку приобретаем, наращиваем… И кстати, русское «Ура-а!..» – тоже из этой азбуки, смысл которой – стоять за Свет и не пятиться…

Итак – худшее из состояний как для молодого, так и для старого писателя – это страх, трусость. Но сдержанность – это не трусость, сдержанность молодому писателю просто необходима, именно молодому, у которого всё кипит и готово тут же выплеснуться: «и пальцы просятся к перу, перо к бумаге. (…) паруса надулись ветра полны; Громада двинулась и рассекает волны. Плывёт. Куда ж нам плыть?..». Надо подумать, дать кипящей мысли отстояться, прежде чем выплёскивать, прежде чем кричать: я вижу, я знаю, куда нам плыть!.. Да и вид за нашим окном может резко измениться. А в России – особенно. Мы живём в северных широтах. Наш климат – резко континентальный. Да и что такое наша проклятая «тёмная достоевщина», связавшая русского человека: «Но более всего любовь к родному краю меня томила, мучила и жгла…». Это, что ли, в нас «тёмная достоевщина», которая в нашей интеллигенции сегодня уже еле теплится?.. И я что-то не очень понимаю ни писателя Пелевина, ни его последователей…

Развалив берлинскую стену, следом Советский Союз, смотаться в проломленную дыру раз-другой в Европу или Америку, посмотреть на яркость торговых реклам, обрядиться в сэконд-хенд (по-русски, в обноски) от одежды до мыслей, и проклясть всё русское, как тёмную достоевщину… А где свет-то?.. У кого?.. Откуда?.. Из Израиля, что ли? Куда, проклиная русскую «тёмную достоевщину» с лицом Путина, с лицом войны, устремились из России многие последователи Пелевина, тот же Анатолий Чубайс, возненавидевший Достоевского «за страдания». И рванули в рай на земле… А теперь – куда из рая? Где рай?.. Ах, да… в Америке?!

И тут пригласим к нашей беседе, уже упомянутого нами писателя Олдоса Хаксли, англичанина по рождению, а закончившего земное пребывание в Америке; то есть жившего, глядевшего в окно и думающего о бытии человеческом в самых ярких, светлых, материально благополучных, ухоженных странах… Приведу беседу двух персонажей из его книги «Остров», касающуюся школы – о цели и смысле образования, ведь нас в России тоже это сегодня волнует:

«– И каков же ваш критерий при оценке школы?  – спросил Уилл.

– Успех.

– В чём? В получении учениками стипендий для продолжения образования. В их готовности к работе? В степени подчинённости местным категорическим императивам?

– Всё это несомненно, – сказал мистер Менон. – Но фундаментальный вопрос состоит в предназначении наших мальчиков и девочек.

Уилл пожал плечами:

– Ответ во многом зависит от того, где выпало счастье родиться. Для чего, к примеру, предназначены мальчики и девочки в Америке? Ответ: чтобы стать массовыми потребителями. А следствием массового потребления становятся средства массовой информации, массированные рекламные компании, а также массовые заменители опиума: телевидение, транквилизаторы, позитивное мышление и сигареты. А теперь, когда до массового потребления дорвалась и Европа, какое станет предназначение её мальчиков и девочек? Массовое потребление, как и в Америке. Россия предлагает другой ответ. Мальчики и девочки предназначены для усиления мощи государства. Вот откуда у них столько талантливых инженеров и учёных, не говоря уже о пятидесяти готовых к бою дивизиях, оснащённых всем – от танков до водородных бомб и ракет дальнего радиуса действия. В Китае тоже самое, но только ещё в более широких масштабах. Зачем там нужны мальчики и девочки? Они нужны как пушечное мясо, промышленное мясо, сельскохозяйственное мясо. Словом, Восток есть Восток, а Запад есть Запад – на сегодняшний день. Но ситуация может измениться двумя возможными путями. Либо Запад настолько испугается Востока, что перестанет считать своих мальчиков и девочек всего лишь массовыми потребителями и решит сделать их пушечным мясом и опорой государства. Либо же Восток окажется слишком слаб под давлением голодных до товаров масс, которым больше нравится западный образ жизни, и сменит свою политику, дав возможность мальчикам и девочкам избрать своим предназначением массовое потребление. Но это дело будущего».

И вот «дело будущего» писателя Олдоса Хаксли, записавшего этот диалог в далёких 60-х в своей книге «Остров», стало делом настоящим, даже прошлым, стало уже сбывшимся пророчеством.

Мальчики и девочки России, Советского Союза с 1990 года избрали своим предназначением массовое потребление Америки и Европы, избрали Макдональдс… Но в потреблении нельзя остановиться ни в чём – и не на чём:

«Патриотизма недостаточно. Как и ничего другого. Науки недостаточно, религии недостаточно, искусства недостаточно, политики и экономики недостаточно, как и любви, как и долга, как любого действия, даже самого бескорыстного, как и созерцания, даже самого утончённого. Ничто, кроме, почти всё сразу, нас не удовлетворит».

И дальше за этой ремаркой в сюжете повествования доносится крик островной птицы: «Внимание». Ещё раз отмечу, что этим криком роман «Остров» начинается; в середине этот крик повторяется; и этим же «Внимание» – последняя страница романа закачивается.

К сожалению, Россия в лице Советского Союза, Советской идеологии, советского общества, советской интеллигенции это «Внимание» упустила. И взяла своим новым манифестом, катехизисом, Каталог потребления: «Тойота – управляй мечтой». «Баунти – райское наслаждение».

Но людей, живущих по каталогу потребления, не удовлетворит ничто. И те, кто хорошо изучили психологию потребления и психику потребителей, занялись созданием «всего и сразу» – и создали!!! Это то, что называется гаджеты, такие коробочки, которые держишь в руке и имеешь всё и сразу.

И тебе уже не надо ни патриотизма, ни долга, ни любви, как и любого действия, как и созерцания, даже самого утончённого…

И вот я думаю, если завтра ядерная война, жалеть ли Создателю этих людей с этим «всё и сразу», зажатым в их руках крепче молитвенника; людей, наконец-то, достигших Счастья?..

Этот вопрос о счастье поднимался мной и в других беседах… так что повторяюсь, плагиатничаю. Но самому у себя – простительно.

Да, нас, русских, скифско-азиатских, уже не «тьмы и тьмы». Нас сильно урезали и урезают… Для американской, для западной цивилизации мы, русские, на Земле лишние, и китайцы лишние, и индийцы лишние, и африканцы лишние, и мусульмане лишние, потому-то среди самых разнообразных флагов племен и народов и поднят флаг ЛГБТ, флаг однополости, бесполости… Предвидя этот флаг, писатель Олдос Хаксли и пишет, создаёт «О дивный новый мир», где так называемые люди, выводятся лабораторно, в бутылках. И этот «дивный мир» англичанина Хаксли совершенно стыкуется с «проклятой тёмной достоевщиной»: «И тихо умрут они, тихо угаснут… и за гробом обрящут лишь смерть». В «дивном мире» именно так и умирают. Но ведь это хуже самоубийства! В самоубийстве хоть какая-то воля, личный выбор, бунт!.. А в «О дивном новом мире» ничего! – наркотическая сома, механическое совокупление при жизни, и тихая идиллия смерти в виде наркотической эвтаназии. И начало этому «О дивному новому миру» – общество потребления, с потребительскими мальчиками и девочками Америки и Европы… Но беда в том, что потребления на всех не хватает – нас становится много… И что делать?.. особенно привыкшим к потреблению американским и европейским девочкам и мальчикам?.. Ведь если им отказать в потреблении, они взбунтуются, и, как стадо несущихся бизонов, поднимут на рога правителей Америки и Европы… Совокупляйтесь однополо и распространяйте это на весь крещёный и некрещёный мир… – сказали те, кто европейских мальчиков и девочек куда-то ведут… Ну, да – в «О дивный новый мир», где наркотическая сома-истома и совокупление через резиночку (она сегодня находится во всех цивилизованных туалетах бесплатно, как обещанный когда-то нам в СССР коммунизм). Не хотите через резину, тогда однополо, с флагом ЛГБТ… Не хотите добровольно, пойдём на вас войной!..

И когда мы вас завоюем, вы все окажитесь в резервации, описанной в «О дивном мире», из которой вышел герой романа, затем повесился на глазах у дивной цивилизации. Вот вам и западный свет на фоне «тёмной русской достоевщины». Упрощённо, конечно. Но факт флага ЛГБТ – налицо. А есть флаг – будет и война…

Конечно, писатель и философ Олдос Хаксли – не пророссийский писатель, не просоветский. Он – писатель английский, американский, западный, дышавший тем «воздухом свободы». Но – из тех послевоенных мыслителей, которые пережили большую Мировую бойню и тревожились за мир… И Хаксли вглядывался в будущее через Америку и Запад… И честно говорил Западу и Востоку, что их ждёт на пути безудержного потребления. Честно!!! От слова честь («Досадно мне, что слово “честь” забыто, и что в чести наветы за глаза…») Честь имею! Или потерял… И ведь наветы могут быть направлены не только на одного человека, но и на целый народ… И обесчестить себя могут целые народы…

Вот почему Западный Мир семь раз отказал большому англо-американскому писателю в нобелевской премии. Но отдал её русскоязычному, никому в мире не известному, зато отплывшему от «проклятой тёмной достоевщины» в свободную, светлую Америку…

Ну, и о проклятии «тёмной достоевщины»

Послушайте, если даже она непроглядно тёмная, как тёмный подвал, погреб, овощная яма… Но ведь, выбираясь из погреба, по ступеням лестницы наверх, на свет солнца, мы же не проклинаем нижние ступени. Без них мы просто бы не выкарабкались… Даже из такого положения проклятие «тёмной достоевщины» неверно. И проклиная достоевщину, надо тогда проклинать и толстовщину и чеховщину… Проклинать «Войну и Мир» и «Тихий Дон», где Григорий Мелехов, в дикой, озверелой рубке, порубив шашкой большевистских (кажется, матросов, детально уже не помню) заливает душу самогоном, со словами: «Замиряться надо!..»

Но тогда Россия, Дон, Украина бились-рубились хотя бы за светлое будущее всего человечества, за «десять дней, которые потрясли Мир»… А сегодня за что?.. За кого?.. За чьи интересы народ Украины сделался, (сделали) «пушечным мясом», предсказанным Олдосом Хаксли? Конечно же, ради потребительской сытости мальчиков и девочек Америки и Европы, погнали и гонят украинских парней на войну с Россией.

Моё предложение молодым писателям настоящего и будущего – не изображать войну в красочных тонах ура-патриотизма. В самом оправдывающем её варианте, война – жестокая необходимость.

У киевской власти с развалом СССР не было никакой жестокой необходимости скалить зубы на Москву, на «москалей»: «кто не скачет (не скалит) – тот москаль!..». Не было никакой необходимости в 2014 году устраивать государственный переворот, в которой президент Янукович, только благодаря Путину, не повторил судьбу Муаммара Каддафи: «Мы пришли, и Каддафи не стало», – Хиллари Клинтон. Именно так!.. На Украину пришли американцы, с их американской бизнес-улыбкой открытых зубов, легко переходящей в оскал… И киевская Украина под этой улыбкой и похлопыванием её по плечу, пробудив в себе самые низкие стороны духа, вызвав самые мрачные подземные облики и водрузив их на флаг, оскалила зубы против Москвы, против России. И зубы её вылетают…

Вот у смерти красивый – красивый, широкий оскал

И здоровые, крепкие зубы…

«Поколение убийц» – это фильм, снятый в Америке, по мотивам вторжения США в Ирак, с американским подношением иракцам, озвученном в фильме как «Свобода Ираку»; это та «свобода», что вошла в Ирак под пробирку Колина Пауэлла… и с петлёй на шею Саддаму Хусейну. Надо отдать создателям фильма должное, особенно за название фильма – это правильное название всех последних американских войн и цветных революций, создаваемых США по всему миру… И вообще – всех последних войн.

В Армагеддоне указываются люди с закрытыми лицами – разве нечто подобное не происходит? Можно видеть, как постепенно весь мир надевает покрывало и поднимает руку на брата. Именно закрытые лица отмечают время.

Как похожа на все цветные революции и та, что произошла на Украине. А вот еще одно старое, древнее сказание: «Честь унизится, а низость возрастёт… В дом разврата превратятся общественные сборища… И лицо поколения будет собачьим»…

И куда мы поставим «Поколение убийц»?.. За поколением с собачьим лицом или собачье ещё не подошло?.. Или это уже сегодня, здесь, всё вместе… И кто их организатор и вдохновитель?.. С какой целью – тайной и явной?.. Молодым писателям есть над чем подумать… Западная часть Мира взахлёб кричит: виновата «тёмная русская достоевщина!» Несогласен! И приглашаю за круглый стол ещё одного собеседника. Шаламов Варлам Тихонович (1907–1982). Русский, 17 лет Колымских лагерей, золотых забоев 1937–38 гг., где с доходяги Шаламова кожа с рук снималась «перчаткой». Написал «Колымские рассказы». «Книга, отражающая сущность бытия», – сказал о «Колымских рассказах» американский писатель, нобелевский лауреат Сол Беллоу – так написано на книге, что у меня. Поверим ему на слово. Привожу отрывок из его рассказа «У стремени». Хотя это даже и не рассказ в известной жанровой форме, принятой в литературе. Это скорее литературно-письменный Эпилог всему, что увидел на Земле Варлам Шаламов. Его завещание-прощание:

«Почему ученый чертит формулы на доске перед тем же начальником ГУЛАГа и вдохновляется в своих материальных инженерных поисках именно этой фигурой? Почему ученый испытывает то же благоговение к какому-нибудь начальнику лагерного ОЛПа? Потому только, что тот начальник.

Ученые, инженеры и писатели, интеллигенты, попавшие на цепь, готовы раболепствовать перед любым полуграмотным дураком.

“Не погубите, гражданин начальник”, – в моем присутствии говорил местному уполномоченному ОГПУ в тридцатом году арестованный завхоз лагерного отделения. Фамилия завхоза была Осипенко. А до семнадцатого года Осипенко был секретарем митрополита Питирима, принимал участие в распутинских кутежах.

Да что Осипенко! Все эти Рамзины, Очкины, Бояршиновы вели себя так же…

Был Майсурадзе, киномеханик по «воле», около Берзина сделавший лагерную карьеру и дослужившийся до должности начальника УРО. Майсурадзе понимал, что стоит «у стремени».

– Да, мы в аду, – говорил Майсурадзе. – Мы на том свете. На воле мы были последними. А здесь мы будем первыми. И любому Ивану Ивановичу придется с этим считаться.

«Иван Иванович» – это кличка интеллигента на блатном языке.

Я думал много лет, что все это только «Расея» – немыслимая глубина русской души.

Но из мемуаров Гровса об атомной бомбе я увидел, что это подобострастие в общении с Генералом свойственно миру ученых, миру науки не меньше.

Что такое искусство? Наука? Облагораживает ли она человека? Нет, нет и нет. Не из искусства, не из науки приобретает человек те ничтожно малые положительные качества. Что-нибудь другое дает им нравственную силу, но не их профессия, не талант.

Всю жизнь я наблюдаю раболепство, пресмыкательство, самоунижение интеллигенции, а о других слоях общества и говорить нечего.

В ранней молодости каждому подлецу я говорил в лицо, что он подлец. В зрелые я видел то же самое. Ничто не изменилось после моих проклятий. Изменился только сам я стал осторожнее, трусливей. Я знаю секрет этой тайны людей, стоящих “у стремени”. Это одна из тайн, которую я унесу в могилу. Я не расскажу. Знаю – и не расскажу».

И это сказал и записал не «ряженый», а настоящий мученик, страдалец XX века, который имел куда большее моральное право проклясть «Расею» и покинуть её, больше и нобелевского лауреата Солженицына, и Иосифа Бродского с Пелевиным в придачу. Но он завернул своё проклятие в тайну и унёс с собой.

Какую такую тайну узнал и унёс Варлам Шаламов о людях «у стремени»? Нам остается только догадываться… Но учёные того манхэттенского проекта под руководством генерала Гровса сделали тогда атомную бомбу. А главы государства США и генералы сбросили её на города Хиросима и Нагасаки. И если кого-то проклинать, то всех, всё земное человечество. Или человечеству составлять поимённый список лиц, подлежащих всечеловеческому проклятию. А, уж, если вы взялись проклинать только «тёмную достоевщину» и русского человека, связанного ею по рукам и ногам… то, прежде чем развязать меня, покажите мне: где Свет? Но такой, чтобы не слепил мне глаза и не сбивал с ног.

«Я хочу, чтобы ветер культуры всех стран свободно веял у моего дома. Но я не хочу, чтобы он сбил меня с ног» (Махатма Ганди).

А русского человека уже не просто сбивают с ног разными проклятиями, не только запрещают по Европе русский язык, русскую литературу, русскую музыку, русский флаг… Уже подрывают бомбами русских писателей, русских мыслителей… И идут на Расею, утвердить над ней флаг ЛГБТ, флаг их «о дивного нового мира», в котором человеку меняют не только пол, половой орган, но и пересаживают свиное сердце…

Но невольно встаёт в памяти восторженный рассказ Василия Шукшина «Даёшь сердце». Получай – только свиное: человеческих всем не хватит, человеческие – для Рокфеллеров… Но ведь это не эволюция, это некрофилия, людоедство!..

И как тут не вспомнить Достоевского: «свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят перед такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные истребят друг друга, а третьи оставшиеся, слабосильные и несчастные приползут к ногам нашим»…

И встаёт вопрос: а кто такие «наши»? Выдумка это писателя Достоевского, его безбрежная фантазия? Или это есть?.. И кто Мы в этом Есмь?.. С кем мы?.. И куда мы?.. Вопросов для писателей и читателей будущего – «хоть вчетвером нести».

Немного о себе. Тоже тёмный, как печенег, дремучий. Большую часть своей жизни пребываю один, в лесном одиночестве. Но бываю и в городе, где живёт и учительствует моя жена. И однажды, появившись в городе, включил ТВ, канал «Культура»; и попал на одно историческое повествование о сестре русского царя Александра I Екатерине-Като. Она вышла замуж за короля Пруссии Вильгельма I и была счастлива, окружающие её любили за ум, за доброту. Любил и муж, и строил для своей Като дворец. На фронтоне дворца он решил установить фигуры всех Муз. Отказал только одной – Музе трагедии, сказав, что трагедий, страданий для его народа хватит… И однажды, затосковав по мужу, Като поехала в то место, где строился для неё дворец… И застала своего мужа с женщиной… Като не смогла этого перенести, для неё это оказалась трагедия. Она словно опалила свои крылья… тут же зачахла и умерла.

После её смерти дальнейшая политическая карьера её мужа не задалась. Что стало с тем дворцом и установили ли на нём недостающую Музу трагедии – не знаю. Но…

«Я за ужас в искусстве. Пусть перед его искажённым лицом стоит человечество, видя себя в своём зеркале «завтра» кровавом».

И уже не «завтра», а сегодня тысячи детишек палестинской Газы стонут под завалами рухнувших домов. Но это не природная катастрофа, не цунами, не землетрясение, это сделали существа, называющие себя люди, к которым русский мыслитель Фёдор Достоевский обращал слова о том, что не построите вы на земле счастье на слезинке даже одного замученного вами ребёнка…

С уважением ко всей команде «Паруса» и к его пассажирам, и с пушкинским вопросом, на котором Александр Сергеевич оставил нам свою «Осень»: «Куда ж нам плыть!..».

Перечитал то, что записал – и хоть хватайся за голову: оказалось, ради чего меня пригласили в журнал «Парус» и дали слово, я ничего не сказал, куда-то, во что-то непонятное сбился и ничего молодым писателям настоящего и будущего не предложил, не пожелал. И что пожелать дальше, не знаю.

Но вот вспомнилась мне уже давняя кинохроника или клип украинского майдана 2014 года, где одна девочка-поэтесса читала свои стихи:

Вам шлют новые указания —

А у нас тут огни восстания,

У вас Царь, у нас – демократия

Никогда мы не будем братьями

Она вся – в поэзии (в крови будут другие), задирает свою головку снизу куда-то кверху, обращаясь таким образом, надо полагать, к «брату», с которым она разводится (её разводят, но она этого не замечает, не понимает). А брат её старше и ростом явно повыше, иначе зачем тянуть кверху головку, поднимать лицо, словно обращаешься к кому-то, кто находится выше тебя…

А нехороший брат или сестра – это, конечно же, Россия… и поэтесса очень эмоционально читает свои стихи: никогда мы не будем братьями, даже сводными. Она, они там на киевском майдане свободные, рискованны, раскованны, а мы тут в России с детства «в цепи закованы». И мелькают тут же картинки этих, в цепи не закованных, свободных, «кто не скачет, тот москаль» – и скачут огромной толпой молодняка, под ритмичную общую команду; и попробуй тут остановиться, задуматься, заглянуть в себя, побыть самим собой, спросить: «Зачем я здесь?..» и «Кто мы есть?..»

Страшная это свобода – свобода толпы. В ней не только твоя воля, а всё личное с чем бог тебя создал, из тебя будет выбито этим единым ритмом «кто не скачет, тот москаль»…

И всё это было тогда обращено в виде рупора в сторону Москвы, России, чтобы и в России запылали «огни восстания». И то, чем так поспешно выпросталась юная поэтесса, тут же (тогда) положили на музыку в Латвии, исполняли, как новую Марсельезу, на русском языке, конечно, для России, чтобы и в ней стало также смутно, мутно и бестолково, как и на Украине… – так я тогда записал в своих письменных размышлениях то, что видел… И мне тогда захотелось что-то сказать той девочке о её поэзии из тишины русского, сибирского леса.

Конечно, я мог бы сразу привести справедливые слова Ивана Бунина из его и наших «Окаянных дней»: «Все будет забыто и даже прославлено! И прежде всего, литература поможет, которая, что угодно исказит, как это сделало, например, с французской революцией то вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного святого всегда приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов». Но обрушивать такое на девочку, на слабую головку, на которую обрушивали из без того двадцать лет разный бред. А майданом головку у девочки просто сорвало, как срывает сильным ветром слабо закреплённую крышу… «Но девочка неплохо говорит по-русски и, надеюсь, читает», – так тогда записал я, обращаясь к поэтессе. И привел ей четыре строки одного русского поэта, жившего задолго до «Окаянных дней» Бунина и от окаянных, что происходили и происходят сегодня на Украине…

Невластны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даём поспешные обеты

Смешные, может быть,

Всевидящей судьбе

И, боюсь, молодая украинская поэтесса со своими «обетами» по молодости своей поспешила.

Но самое печальное будет, когда пройдут годы и поэтесса пройдёт более-менее курс истории, и сама сегодняшняя история будет выглядеть немного по-другому, поэтесса поумнеет, застыдится за свои слова и захочет взять их обратно… А уже не возьмёшь…И тогда, всю оставшуюся жизнь, она будет подтверждать и утверждать эти её «поспешные обеты».

А жизнь пойдёт вперёд. Поэтессе придётся стоять на своём, держаться за своё, торопливо выплеснутое, не отстоявшееся, держаться за обет: «никогда мы не будем братьями»; и это станет смыслом и состоянием всей её жизни, души: и, таким образом, «тьма уходит во тьму»…

Так я записал тогда к той поэтессе, только что вернувшись в свой сибирский лес из западной Украины… Прошло девять лет. Какая она сегодня – та поэтесса?.. Как ей сегодня видятся воспетые ею «огни восстания»? и Украина, погружённая в кровь и страдания… Не видит ли она во всем произошедшем и происходящим с Украиной и своей вины? И поняла ли, чьи указания выполняла тогда Украина и она, поэтесса, тоже?.. Ведь без Указаний ничего не бывает – и восстаний тоже. И слава богу, что огни того «восстания» на Россию тогда не перекинулись, хотя поджигали и поджигают со всех сторон… Это заметно и по только что произошедшим событиям в Махачкале…

И согласитесь, обет «никогда мы не будем братьями» близок к проклятиям достоевщине и русскому человеку. Та же поспешность…

А вдруг и впрямь – захотите взять свои слова обратно?..

А с проклявшим достоевщину и русского человека – и все те, кто уезжали, убегали из России совсем недавно; кто-то также с проклятиями, кто явно, кто тайно, кто от военной мобилизации из страха за свою жизнь… Хотя большинству из них ничего ещё не грозило, но спешили… И теперь с этим жить, говорить что-то детям, потом внукам, как-то оправдывать себя. Хорошо, если будете жить в Канаде, где канадским парламентом приветствуется гитлеровский нацист… там оправдаться будет легко; среди поляков и евреев – потруднее, но и среди них оправдаетесь, оправдают: вы же бежали из России, проклинали Россию… Но вот как оправдаться в своей душе, серьёзно, по-настоящему…ведь тогда «возвращение блудного сына» или блудной дочери… или «тьма уходит во тьму» неправды, ненависти, мести… А этим жить тяжело – лучше и достойнее погибнуть в бою.

Я тоже ловлю себя на мысли, что спешу, сваливаю всё в кучу…Хватаюсь за всё подряд… По молодости мы торопимся, спешим заявить себя в своих проклятьях и обетах. А в старости торопимся донести до молодых то, что по какой-то причине не сделали в зрелой половине жизни… «а время гонит лошадей», «лихой ямщик, седое время» уже подаёт телегу жизни к крыльцу… И пора отбирать, что оставить здесь, а что завернуть в старую парусину с названием «тайна» и унести, увезти с собой… Как это сделал Варлам Шаламов. Светлая ему память.

Октябрь 2023 год Иван Караканский из местности сибирской

Физика и лирика

Валерий ГЕРЛАНЕЦ. Автограф Пушкина

Фантастическая история

Лето 1825 года

Сельцо Михайловское, укрытое мутно-молочной пеленой, ещё пребывало в утренней дрёме. Туман клочьями осел на кронах деревьев, а также на кустах сирени и жасмина, окружавших господский дом. На чьём-то крестьянском подворье громко прокукарекал петух, и тут же стали подавать голоса его немногочисленные сородичи. Из-за ближайшего холма робко выскользнул первый солнечный луч, заискрившись в водах двух прудов, в петляющей вдоль изумрудных лугов речки Сороть и обращённых на восток окнах домов.

По просёлку, соединявшему Михайловское с ближайшим сельцом Бугрово, торопливым шагом двигались трое мужиков.

– Свят! Свят! Свят! – то и дело совершал крестное знамение самый старший и высокий из них с окладистой сивой бородой. – Не иначе, силы бесовские!

– Энто они, точно они наследили, – поддакнул второй, всем своим обликом напоминавший чернеца.

А третий, обтерев рукавом рубахи вспотевшее веснушчатое лицо, молвил:

– Мне вот, Михайла, ужо двадцать осьмой годок-то от роду, а такие страсти зрю впервые.

И троица, то и дело крестясь и испуганно оборачиваясь, припустила в сторону Михайловского пуще прежнего.

Пушкин ещё спал. На диване, где он полулежал, склонив на грудь кудрявую голову, и даже на полу были разбросаны бумаги, испещрённые его стремительным почерком, украшенным завитками и рисунками. На столике лежали две толстые книги в тёмно-коричневых переплётах, гусиное перо с измазанным чернилами заточенным кончиком, возле которого находились две бронзовые чернильницы. В стоящем поодаль подсвечнике потрескивала, догорая, свеча, три других, видимо, давно уже погасли, превратившись в причудливо застывшие восковые капли и подтёки, которые теперь обследовали две любопытные мухи.

В дверь кабинета постучали, и с детства знакомый грудной голос няни полушёпотом произнёс:

– Саша, милай, там к тебе управляющий с двумя мужиками…

Пушкин глубоко вздохнул, приподнял голову и, с трудом расклеив тяжёлые от ночного бдения веки, произнёс:

– Скажи им, что денег не дам. Нет их у меня сейчас. Сам в долгах, как в шелках.

Дверь в кабинет поэта чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась покрытая светлым платком голова Арины Родионовны.

– Не просят они денег, милай. Крепко напуганы, о какой-то нечистой силе судачат…

– О нечистой силе, говоришь? Весьма любопытно, – улыбнулся Александр Сергеевич, покидая свое ночное ложе. Загасив единственную свечу и накинув на плечи тяжёлый бархатный халат, он вдруг сделал безумными глаза, и стал декламировать: «Бесконечны, безобразны, в мутной месяца игре закружились бесы разны, будто листья в ноябре… Сколько их! куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?… Надо будет записать!»

Няня вывела шуткующего барина на заднее крыльцо, где его поджидал управляющий имением Михайла Калашников с двумя мужиками. Солнце уже светило во всю прыть, уничтожая остатки сырого утреннего тумана, притаившегося в густых рощах да низинах.

– Как почивали, Александр Сергеевич? – поинтересовался управляющий, крупный сивобородый мужик лет шестидесяти, и сам же ответил: – Мало спите, барин. Свечку, поди, опять до заутрени не гасили.

Пушкин заметил, что левая рука у Калашникова от волнения подрагивала и он правой рукой старался прижать её к своему широкому туловищу. Два других, более молодых мужика нетерпеливо переминались с места на место, словно им приспичило по малой нужде.

– Всё-то ты примечаешь, Михайла Иванович, всё-то тебе известно, – дружески похлопал управляющего по плечу Пушкин.

– А как вы хотели, барин! Я ведь ещё деду вашему, царствие небесное душе его, Осипу Абрамовичу Ганнибалу, верой и правдой служил, управляющим его имением стал… Мне по должности всё знать положено…

– Спасибо тебе за службу роду нашему… Ну а ко мне-то в такую рань чего пожаловал?

– Дык, в отсутствие батюшки вашего, я вам обо всём докладать обязан…

– Ну, докладывай.

– Рожь-то налилась, косить пора. Вот и отправились мы с Фролом и Петром на дальнюю межу посмотреть, что да как, чтоб, значит, жниц туда отправить… А там… там такое… – дыхание у Михайла перехватило, а левая ладонь, вырвавшись из объятий правой, задёргалась с ещё большей силой.

– Круги там огромные по всему полю, почитай, от края до края, – подал голос Фрол.

– Диво дивное, барин, вот те хрест, – подтвердил слова односельчанина Петр.

– Что за круги? Откуда взялись? – удивленно спросил Пушкин.

– Да откуда ж нам знать! Мы в жизни таких не видывали, – стал пояснять управляющий. – Ты бы, Александр Сергеич, сходил с нами на то поле – тут недалече.

– Чертовщина какая-то… «Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?..» – задумчиво пробормотал Пушкин.

– Не иначе, – истово крестясь, поддакнула стоявшая рядом Арина Родионовна, об ноги которой терся пушистыми рыжими боками вышедший на крыльцо кот Семён. – То-то котейка наш всю ночь – шасть из угла в угол, шасть! И шерсть дыбом.

Пушкин сбросил с плеч халат и, отдав его няне, решительно объявил:

– Что ж, пошли. Поглядим на это диво дивное.

До загадочного поля дошли довольно быстро, наслаждаясь запахами разнотравья и доносящимися отовсюду звонкими птичьими голосами. Над полем, как ни в чём не бывало, носились шустрые стрижи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.