Сабрина Филипп
Кафе на острове Сен-Луи
Родственные души всегда находят друг друга

Кристиану, Феликсудля Самюэля

Sabrina Philippe

Tu verras, les âmes se retrouvent toujours quelque part

© 2017 Éditions Eyrolles, Paris, France

© Воробьева Ю., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

ISBN 978-5-04-212959-9

Предисловие автора

Есть люди, которые за долю секунды, за пару часов, за одну улыбку проникают в нас глубже, чем другие за всю нашу жизнь.

Есть те, кого узнаешь с первого взгляда, и те, кого учишься узнавать.

Есть те, кого мы любим инстинктивно, принимаем их естество целиком, все темное и светлое, запах и текстуру кожи, слова и молчание, а к другим приходится приспосабливаться.

Есть те, кому достаточно задать всего один вопрос, другим же нужно задать сотни.

Есть те, кого оцениваем, и те, кого просто видим.

Есть те, кто не выходит из головы, и те, кто всеми силами цепляется за нас.

Но почему?

За свою жизнь я встретила множество мужчин и женщин. Они делились со мной чувствами, сомнениями и переживаниями, задавали извечные вопросы: зачем любить, как любить или как перестать любить?

Однако некоторые пережили настолько необычную и сильную историю любви, что природа испытанных ими чувств непонятна даже им самим. Когда подобные истории заканчиваются, воспоминания о былых чувствах никуда не уходят, они длятся вечно и постоянно напоминают о себе. Прошедшим через этот опыт порой кажется, что они сошли с ума.

Поскольку жизнь без такой сильной любви для них теряет смысл, они замыкаются в своей боли, ожидании и часто в отрицании. Та встреча видится им проклятьем, а расставание – наказанием.

Я написала эту книгу, чтобы сказать: они не сошли с ума. Ваши переживания абсолютно нормальны, вас окружают те, кто проживает аналогичные чувства, я сама – одна из них.

Не все можно объяснить с помощью психологии, есть и другие способы трактовки этой невероятной любви, другие ответы на ваши вопросы…

Такая любовь – это дар.

Боль – это лишь отправная точка в долгом путешествии, в которое я приглашаю вас на страницах этой книги…

1
До

Будет много рассветов и солнечных дней,

Будут грозы и пляски огней

Впервые перейдя через мост и оказавшись в той части города, окруженной водой, я поняла, что не ошиблась. Жить нужно именно здесь, в «междуречье». И переехала на бульвар Морлан, 14, в квартиру, которую решила превратить в пространство, свободное от напоминаний о прошлой жизни. Было распродано все: посуда, картины, мебель ушли по дешевке, покрывала выброшены. Много месяцев после ухода мужа я прожила в привычных интерьерах своего брака и теперь решила, что пора выйти из роли хранительницы канувшей в Лету истории. Как же много слез было пролито!

Их потоки каждую ночь оплакивали одиночество, бесцеремонно ворвавшееся в мою жизнь. Пустая кровать, неразобранная постель, мое свернутое калачиком тело. Я ждала, когда придет сон, и он приходил, как дар, как отдых. В глубине души казалось, что слезы заставят его вернуться. Боль часто становится последней связующей ниточкой с тем, кого больше нет рядом. Поэтому мы цепляемся за нее, какие бы муки это ни приносило, всеми силами держимся за страдание, до полного изнеможения. Я была измотана. Измотана бесконечной битвой за сохранение крупиц того, что когда-то было свято для нас обоих.

Я боролась за то, чтобы он не ушел к ней, она – за то, чтобы он ушел от меня. Она победила. Тогда я вступила в борьбу за то, чтобы он вернулся, она – за то, чтобы не пожалел о сделанном выборе. Она снова победила. В итоге я начала бороться за то, чтобы ничего не забыть, и в этой борьбе с самой собой наконец одержала триумфальную победу. Однако нести бремя столь увесистого трофея с каждым днем становилось все более утомительно. К тому же при каждой встрече с бывшим мужем на его лице явственно читался восторг от новой жизни, хотя он и силился прикрыть его напускной грустью. И одним прекрасным утром, незаметно для меня самой, эта чаша памяти выскользнула из рук и разбилась.

Однажды на рассвете я открыла ящик искусственно состаренного синего комода, ящик, который легко открывался, но плохо закрывался, ящик, в котором мои вещи лежали вперемешку с оставленными им вещами. Сидя на полу, я смотрела на этот причудливый, тоже искусственный, купаж прошлого, которое перестала узнавать. Даже если бы захотелось вспомнить что-то, связанное с этими тряпками и ремнями, у меня бы не вышло. А ведь последние несколько месяцев я с таким упоением пряталась в скорлупе собственного горя. Но в то утро мне показалось, что вместе с воспоминаниями я распрощалась и с этим неуютным коконом из слез и носовых платков, из круговорота причиняющих боль картинок.

А ведь в этом ящике пряталась вереница мелких воспоминаний. Трикотажный бирюзовый топик, в котором я была в тот день, когда он впервые увидел меня. А я его нет. Я прекрасно помнила тот день, дождь, его машину и меня, сидящую на заднем сиденье. Он обернулся и увидел мои светлые глаза. Влюбился с первого взгляда, о чем рассказал гораздо позже. И именно поэтому я сохранила тот бирюзовый топик.

Дело в том, что я совершенно не запомнила его лица в тот день. И сейчас держала в руках лишь его воспоминание: общими были только эмоции от его рассказа о той встрече. Я встала, взяла большую сумку и выгребла в нее все вещи из синего комода, свои тоже, поскольку выбирала их для него. Спустя время около входной двери выросла гора таких сумок. Я переходила от одной полки к другой. Брала в руки предметы, откладывала, возвращалась к ним. И в конце концов выбрасывала. Старалась хоть что-то почувствовать, но не получалось. В ту ночь я не спала и не плакала. Я опустошила себя. Опустошила запасы своей боли и память.

Убедившись, что ничего не осталось, приняла душ, накрасилась, надела единственные оставшиеся джинсы и свитер и позвонила Симону.

Симон – приятный молодой человек, с которым я, сама не знаю как, познакомилась недавним бесцветным вечером. Он звонил много раз, но всякий раз натыкался на такой же бесцветный разговор. А сейчас возникла потребность в живой энергии, внутри и вокруг. В этой новой для меня пустоте понадобился кто-то теплый, кто вдохнет в меня жизнь. Поэтому и позвонила ему сама.

Он примчался без промедления на своем скутере. Я ждала его внизу у подъезда. Приехал с улыбкой, полон надежд. Я села сзади, он нажал на педаль газа, и ветер прогнал все мысли прочь. Мне понравилась эта скорость, этот ветер. Симон повел меня в кино – название фильма не помню, это была комедия. Я наблюдала за окружающими меня парочками: они болтали, улыбались или молча наслаждались присутствием друг друга.

В тот момент захотелось влиться в эту воскресную атмосферу. Я взяла Симона за руку. Он улыбнулся. У него было красивое, немного кукольное лицо – первый признак простодушия, в чем можно убедиться только с возрастом. От него приятно пахло мужским парфюмом, складки свежей рубашки напоминали складки простыни. Я подумала о его постели, о своем теле в его постели. Поняла, что хочу, чтобы мое инертное тело немного расшевелилось. Он поцеловал меня в шею, я ответила поцелуем в губы.

Мы молча вышли из зала и поехали в его маленькую студенческую квартирку, хотя студентом он давно не был. Между нами не было неловкости. Движимые молчаливым согласием, мы стали любовниками.

Позже я внутренне поздравила себя с этим событием, благодаря которому снова стала желанной женщиной. Он спросил, не хочу ли я остаться, я вспомнила о сумках в прихожей и согласилась. Мы заснули, а когда проснулись, больше не было слез, только кофе в постель. Я поделилась, что хочу продать все имущество. «Даже машину?» – спросил он. Да, даже машину.

Он сказал, что может посоветовать знающих в этом толк людей и готов помочь переехать из пригорода – пригорода сонных, как мухи, семейных пар.

Я уточнила: «Хочу, чтобы вокруг меня кипела жизнь, постоянно сновали машины, куда-то спешили и о чем-то разговаривали люди, мне даже больше не нужны воскресенья». Он развернул карту столицы и сказал: «В таком случае жить нужно только здесь». Выкурив свою первую сигарету, я подумала: он совершенно прав. Но потом пришлось поторапливаться, ведь в тот день мне снова нужно было говорить о любви.

Любовь была моей профессией – говорить о ней и слушать о ней. Любовь во всех проявлениях: от любви с первого взгляда до разрыва, от супружеской неверности до одиночества. Мне были знакомы все ее мотивы, каждая фальшивая нота. Странным образом, пока мой собственный брак трещал по швам, ко мне приходили за советом мечтавшие успокоить сердце люди. Надо полагать, я справлялась с задачей хорошо и убедительно, ведь именно работа сделала меня популярной. Несколько раз в неделю мое лицо появлялось на экранах телевизоров, я написала книгу об отношениях, получала бесчисленное количество писем от пар, находящихся на грани разрыва. В этом и состоял парадокс моей одинокой жизни: вечарми я плакала, а днем помогала улыбаться незнакомым людям. Однако моя боль часто помогала лучше понять страдания других, настроиться на их волну, найти самые подходящие для них слова.

Даже сейчас я не понимаю, как у меня хватило сил поверить в возможность счастья других и улыбаться перед камерой. В тот период я часто воспринимала счастливые истории любви как удар ножом в самое сердце, а менее счастливые – как суровое подтверждение собственных неудач на этом поприще.

Тем не менее я всегда сохраняла профессионализм. Все начиналось с макияжа – я редко смотрела на себя в зеркало, ибо мне было все равно, как я выгляжу, это ровным счетом ничего не меняло. Затем выходила из гримерки на съемочную площадку. Все ждали ведущего. Иногда долго, очень долго. Когда он приходил, шоу начиналось. Меня он приветствовал кивком головы. Мы не были знакомы ни лично, ни профессионально. Продюсеры просто решили, что я хорошо смотрюсь в кадре, ведущий согласился. Этого достаточно. На съемочной площадке он часто вел себя со мной с поверхностным дружеским покровительством. Какой бы ни была тема, я всегда находила слова. И это сильно удивляло даже меня саму. На каждый вопрос у меня был готов ответ. Я почти не готовилась заранее. Просто настраивалась на каждого гостя и давала советы. Иногда ведущий хвалил меня за ответ или замечание, которое казалось ему справедливым. Вот, собственно, и все. Когда шоу заканчивалось, он уходил в гримерку, а я – к себе домой. Иногда в один день записывали сразу несколько выпусков подряд, что было одновременно прекрасно и утомительно. Но мне нравилась эта усталость: ощущая острую необходимость погрузиться в сон, я чувствовала себя живой.

На самом деле мне трудно было осознать, что часы, проведенные там, под светом софитов, станут достоянием широкой публики. Я всегда удивлялась, когда меня узнавали на улице, и это постоянно и часто неуместно напоминало, какая у меня странная работа. Возможно, в глубине души я чувствовала, что хаос, царящий в личной жизни, не дает мне права говорить о любви. Однако легкость, с которой я говорила о ней, компенсировала мою неуверенность.

Образовавшаяся в душе пустота сделала меня моим собственным подопытным кроликом. Любая эмоция могла пригодиться в этой другой жизни. Именно так я и нашла нового любовника.

В тот день, как и в любой другой, я собиралась говорить о любви, но с более легким сердцем и телом, наполненными новыми эмоциями, или, скорее, забытыми старыми. Шли дни, я позволила себе отдаться на волю легковесного энтузиазма Симона. Ночевала у него, редко бывала дома, каждый день покупала необходимое. Носила одежду со съемок. Жила с беззаботностью девушки в отпуске, в отпуске от самой себя. После работы думала только об очень простых вещах, например что съесть, с кем сегодня заняться любовью или как провести вечер и выходные.

Очень быстро нашла квартиру в районе, о котором говорил Симон. Очень быстро он продал мою мебель, картины, машину. Очень быстро я переехала.

2
Накануне того дня

Я разрушу до основания

Мои чувства и воспоминания…

Матрас, круглый столик, два стула и пианино – вот и вся обстановка моей скромной квартирки в самом центре Парижа. А еще там был камин, и я с нетерпением ждала прихода зимы, чтобы услышать, как в нем потрескивает огонь. Когда вокруг тебя ничего, кроме пустоты, ее нужно чем-то заполнять. Человеку плохо жить в пустоте.

Заполнить окружающее пространство оказалось довольно просто: я купила новые вещи. И первые ощущения новизны раз за разом доставляли много удовольствия. Первый кофе в этой чашке, первая ночь на этом постельном белье, первый душ и тело, первый раз закутанное в это полотенце. Справиться с пространством оказалось легко, а вот с разумом дела обстояли гораздо сложнее. Поначалу я искренне верила, что полностью опустошила проданную с молотка, как все мои вещи, память, что каждое воспоминание нашло своего покупателя. Конечно, я прекрасно понимала: не все так просто, но хотелось в это верить.

Они пришли, вернулись, отголоски любви.

Через несколько дней после того, как я обжилась на новом месте, Симон начал периодически оставаться ночевать у меня. Я с удовольствием принимала его в своем доме. Мне нравилось, когда он был рядом, но не каждый день. Однажды ночью он крепко обнял меня, как делал сто раз до этого, однако я, сначала неуловимо, а потом с возрастающей очевидностью поняла, что совсем ничего не чувствую. Тело не реагировало. Стоило это осознать и застыть с широко распахнутыми глазами рядом со спящим Симоном, как я вспомнила другого мужчину: его запах, нагое тело, затем одетое, одетое в воспоминания, воспоминания о нас, слезы.

Проклятая только-только успокоившаяся боль вновь проснулась в эту ночь.

Несколько долгих часов до рассвета, пачка сигарет – и беззаботность нескольких недель растаяла как дым. Сменить постельное белье легче, чем человека, лежавшего на нем.

Тем не менее я решила не разрывать отношения, лишь реже встречаться, хотя наши свидания с каждым разом приносили мне все меньше и меньше удовольствия. Симон был ширмой, дамбой, которая не позволяла прошлому стереть меня с лица земли. Увы, его хорошее настроение больше мне не передавалось. Тем не менее я старалась сохранить некую видимость благополучия. Он все прекрасно понимал и тоже хорошо это скрывал. Отрезвев от иллюзий, я замерзала на его скутере, была холодна в постели, словно внутри меня вновь медленно наступала осень.

Но удалось воспользоваться своим же советом, который я часто давала другим: не сравнивайте, избегайте любых негативных мыслей, живите настоящим моментом, таким, какой он есть. Сложная задача. Настолько, что я проводила все больше и больше ночей в одиночестве.

Боль никуда не ушла, однако притупилась. Мои слезы совершенно бессмысленны, ничего не вернуть. Наше прошлое пролетало мимо меня, как пейзаж в глазах пассажиров корабля. Памятные моменты размывались, большие воспоминания постепенно искажались.

В итоге я перестала понимать, что делать с новым этапом своей жизни. Друзей и знакомых осталось мало, многих я потеряла в борьбе. Иногда звонили, однако часто, даже слишком, чтобы спросить моего мнения или совета о делах амурных. И я играла в эту игру, хотя мне практически нечего было сказать. Все радовались моим новым отношениям, надеялись, что они положат конец долгим горестным месяцам после разрыва. А вдаваться в подробности не хотелось. Новая любовь, новая квартира: да, у меня на руках все карты для нового начала, но как именно я должна ими распорядиться?

Знакомые думали, что я веду удивительный и насыщенный событиями образ жизни: хожу на вечеринки, свидания, общаюсь с известными личностями, что я востребована. При моей профессии им это казалось само собой разумеющимся.

Только меня никогда не приглашали на такие мероприятия, я мало с кем контактировала и быстро уставала от общества.

Я стала дичиться людей, отчасти из-за моих обязанностей, но в основном от усталости. Словно ребенок с обломками разбитой игрушки в руках, я не знала, как собрать в одно целое кусочки собственной жизни.

Прошел месяц после переезда, а у меня так и не нашлось времени изучить новый район. Я бродила по кварталу Марэ как туристка и каждый раз удивлялась, насколько это близко к моему дому. Меня изумляла возможность возвращаться домой со съемок ночью по набережной Сены. Именно этого и хотелось: людской муравейник, на улице везде, постоянно, даже вечером, непрекращающаяся городская суета, позволявшая чувствовать себя живой среди живых.

На работе я этого не ощущала. Студия располагалась в подвальном помещении, без дневного света, без ощущения времени. Спускаясь по ступенькам к съемочной площадке, я переступала границу другого мира. Мира напускных образов и искусственно созданных личностей. Там люди не являлись теми, кем были на поверхности, превращаясь в тех, кем их хотели видеть. Рельеф жизней распрямлялся, истории искажались, они погружались в искусственность, имитировавшую их существование. Гости, визажисты, техники – все казались отрезанными от повседневности. Впрочем, и я сама была не более чем сублимированной проекцией самой себя. Именно это и вызывает пристрастие к такого рода деятельности. Дело не столько в свете софитов или в том, что мы делаем там внизу, прежде чем оказаться перед объективом. А просто в том, что жизнь снаружи перестает существовать в привычном виде, видится ничтожной. Я отражаюсь в кривом зеркале себя самой, становлюсь другой, искусственно улучшаюсь, и на мои слова реагируют аплодисментами. Но в тот самый момент на самом деле чествуют не меня, и в этом заключается нарциссическая ловушка.

Я в нее не попадалась. И дело не в моей силе или ясности ума. Просто, когда я поднималась по ступенькам, ведущим со съемочной площадки, мне казалось, что этого всего никогда не было, это сон. На следующий день я уже не помнила, о чем слышала и что говорила. Именно проведенное там время казалось ничтожным. К тому же я чувствовала острую нехватку энергии жизни, а не какой-то химеры.

Зато ведущий, и мне это было очевидно, делал все, чтобы съемка длилась как можно дольше, он не хотел возвращаться наверх – реальный мир давно перестал его интересовать.

При этом, надо признать, в нерабочее время и в отсутствие Симона меня часто охватывала гнетущая тоска. В голове роилась туча вопросов. В чем смысл каждого дня, каждого часа, каждого слова? Моя жизнь, осиротевшая без той увядшей любви, казалась пустой, и ее не могли заполнить ни вещи, ни мебель, ни чашки. Почему? Может, я обманываю сама себя, может, заблудилась в новой жизни до такой степени, что забыла о главном или первостепенном? Какой смысл в работе, все больше и больше походившей на шумный маскарад, в котором я принимала участие с притворным энтузиазмом? Не превращается ли сама жизнь в этот маскарад?

Я выросла без отца и постоянно пыталась исправить эту несправедливость, мое детство нельзя было назвать беззаботным. Брак стал шагом на пути к восстановлению справедливости, так как наконец-то нашелся мужчина, полюбивший меня достаточно сильно, чтобы дать мне свою фамилию. Но фактически она мне не принадлежала. Я взяла ее взаймы и должна была вернуть. То же и с медийной популярностью, от которой я, по крайней мере вначале, ждала признания, которого мне так не хватало. И напрасно, с высоты сегодняшнего дня стало понятно: все попытки оказались тщетными. Так что же оставалось делать?

Сидя на новом диване, я часами не могла ответить на этот вопрос. Бесконечные внутренние монологи приходилось прерывать игрой на пианино. Музыка всегда уводила меня далеко от любых размышлений, потому пальцы сами порхали по клавишам, и это не требовало особой концентрации. Мои ночи были коротки. Спать я ложилась поздно, а просыпалась все раньше и раньше. Одну за одной выпивала множество чашек кофе на маленькой кухне, чтобы скрасить ожидание более приемлемого для начала дня времени.

Однажды утром захотелось нарушить эту новорожденную монотонность, прогуляться, увидеть рассветную столицу. Я быстро оделась, вышла и немного прошлась. Прямо передо мной оказался тот самый мост. Я перешла по нему на другой берег. Оказалось, я и забыла, что остров так близко. И так красив. Сколько лет прошло с моего переезда сюда? Город стоил того, чтобы посмотреть на него с другого берега. Солнце не спеша поднималось над старыми, пропитанными историей зданиями. По Сене скользили кораблики. Я бродила по улицам, и ничто не смущало мой взгляд. Эта невероятная встреча с прекрасным поглотила меня целиком – как давно я не испытывала ничего подобного. Рядом с домом находилась драгоценная жемчужина, настоящее сокровище посреди воды. Всеобъемлющая тишина узких и пустынных улочек, по которым, куда бы ты ни пошел, все равно придешь к Сене.

Остров был невелик. Хотелось заблудиться в нем, но снова и снова я ходила по знакомым маршрутам, чтобы не уйти с него. Тогда решила прогуляться по центральной улице, разделявшей остров на приблизительно равные части. Такая аскетичная в начале, она постепенно разукрашивалась множеством магазинчиков, которые, казалось, были здесь испокон веков и заставляли противоположный конец улицы переливаться всеми цветами радуги.

Я повернула направо и оказалась перед кафе на углу набережной. Оно было открыто и только и ждало, что какой-нибудь посетитель окажет ему честь своим визитом. Пройдя мимо террасы, я раздвинула бархатную пурпурную, сохранявшую тепло, портьеру. Сделав этот жест, я почувствовала, будто выхожу на театральную сцену. Большой бар, высокие, тоже пурпурные, стулья и шоколадного оттенка стены создавали в помещении ту степень уюта, которая у каждого своя, но при этом подходит всем. В кафе не было ни души, если не считать поприветствовавшего меня официанта. Я выбрала столик в центре зала, села и погрузилась в редкое для меня в последнее время блаженство. Заказала чашечку кофе и на этот раз выпила ее с огромным удовольствием. В это сентябрьское утро я наконец нашла в этом кафе столь необходимое мне тепло.

Друг за другом вошли двое мужчин, очевидно завсегдатаи. Им даже не нужно было делать заказ, дымящийся кофе уже ждал их на барной стойке. Я заказала вторую чашечку – так не хотелось уходить. Они говорили о работе, об общих знакомых, особенно об одном, который им явно не нравился. И, как часто бывает, общая неприязнь сплачивала их сильнее.

На пороге появился пожилой бородатый мужчина и сел в дальнем конце бара. Официант окликнул его по имени. Из разговора я поняла, что это булочник. Он улыбнулся мне, я ответила тем же, потому что его лицо и, пусть и грустные, глаза излучали мягкость.

Так, один за другим, приходили завсегдатаи. Для туристов было слишком рано. Все тут оказались знакомы, коротко приветствовали друг друга и, проходя мимо, бросали на меня удивленные взгляды. Я почти час не спеша потягивала второй стакан воды, поданный с моим вторым кофе, устававшись на пустую чашку, навострив уши и наслаждаясь необычной утренней компанией.

А потом вошла она – ее встретили несколькими короткими приветствиями. Я обернулась и взглядом встретилась со взглядом светлых голубых глаз. Было заметно, что она тоже заинтересовалась. Может, все люди со светлыми глазами чувствуют друг в друге некую общность? Она прошла к маленькому столику у окна, из которого открывался потрясающий вид на мост и ратушу. Это совершенно точно было ее любимое место, немного в стороне от других. Ей не пришлось ничего заказывать – официант поспешил к ней с почтительной улыбкой и чашечкой кофе.

Я воспользовалась возможностью и снова обернулась, чтобы украдкой понаблюдать за ней. Распущенные седые волосы, тонкие черты лица, легкий макияж, темный костюм, шарф и сигареты на столе. Сколько ей лет? Очевидно, больше шестидесяти, хотя не намного. В то же время поражала необычайная стройность ее фигуры. От нее исходили какая-то непринужденность и выстраданная мудрость, которые меня заинтриговали.

Сама того не замечая, я смотрела на нее слишком долго. Она понимающе улыбнулась. По-видимому, внимание ее ничуть не смутило. Я ответила улыбкой с легким кивком головы и отвернулась.

Затекшие ноги красноречиво намекнули, что пора поменять позу. С сожалением покидая бар, я сказала официанту «до свидания» и искренне понадеялась, что вселенная поймет эти слова буквально. Раздвинув пурпурную портьеру, я еще раз попрощалась с женщиной со светлыми глазами. Пришло время перейти на другой берег и приступить к делам, за которые мне платили деньги.

Однако в этом месте, на этом острове я нашла ту смесь энергии и безмятежности, которой так не хватало в последние месяцы. Пока я шла по мосту, образ женщины постепенно таял, а я все размышляла о ее жизни и о своей. Шум города резко вернул меня к менее поэтическим мыслям. При этом я знала: сегодня я нашла то, что искала так долго, даже не догадываясь, насколько была права.

3
В тот день

Озаренная светом твоей души, вдруг засияла и я

Если бы я не искала тебя, то не нашла бы себя

Тот день начался так же, как остальные. Я неспешно направилась в сторону острова, параллельно продолжая изучать, как восторженный турист, свой район. Глаза широко распахнуты, легкая походка, полная готовность рассмотреть в мельчайших подробностях все детали старинных построек. Перешла через мост, с радостью поприветствовала залитую солнечными бликами реку, счастливая от того, что иду на свидание с самой собой. Мой путь лежал в полюбившееся кафе с видом на реку, мое кафе с пурпурными стульями и теплыми стенами, где я планировала встречать каждое свое утро. Именно там будут начинаться все мои дни, и это не обсуждается. В эти беззаботные пару часов меня ждет встреча: с чашечкой кофе и сигаретой. Скромное, но очень приятное свидание. В общем, я шла туда, где ожидала найти покой после слишком холодных и одиноких ночей, и в конце пути с наслаждением погрузилась в тепло этого места.

Села за барную стойку. Уже привыкший ко мне официант поспешил меня обслужить. Как обычно, раскрыла газету. Лето задержалось в этом году немного дольше, однако совсем скоро его настигнет осень. Неизменный круговорот времен года всегда меня успокаивал: это единственное предсказание, которое всегда сбывалось.

Я начала узнавать лица завсегдатаев. Иногда через барную стойку до меня долетали обрывки фраз: я выхватывала какую-нибудь из них и возвращала обратно, приправив нейтральным комментарием и улыбкой. Затем снова утыкалась в свою чашку кофе и новости. Это свидание хотелось проводить наедине с самой собой.

В тот день в кафе вошла та самая пожилая женщина со светлыми глазами и, как каждое утро, села на любимое место, словно ученица за парту. Я поприветствовала ее – это уже вошло в привычку, – как всегда, немного задержалась взглядом на ее лице. Она ответила непринужденным кивком головы. В этот момент меня осенило: я тоже почти стала завсегдатаем заведения. Бежевый шерстяной жакет, который был на ней этим утром, особенно выразительно подчеркивал ее черты, возможно, именно поэтому я не сводила с нее взгляда дольше, чем обычно. Во всяком случае, именно в этом крошечном промежутке времени она впервые заговорила со мной.

– Вы живете на острове? – спросила она.

– Нет, а вы?

– Да, в двух шагах отсюда.

В уверенном голосе слышался легкий акцент, который делал ее более хрупкой, чем она казалась.

– Хотите еще кофе? – это прозвучало как приглашение присоединиться.

– Да, конечно, – ответила я, и беглый взгляд на официанта, сигнализирующий о том, что пересаживаюсь, укрепил меня в мысли: женщина только что выделила меня из толпы. Она в самом деле никогда не была замечена в симпатии к кому бы то ни было. Я взяла вещи, села напротив нее и подарила в знак благодарности свою самую красивую улыбку.

– Я вас знаю.

Эти три слова мгновенно стерли с моего лица всю благость. Я расстроилась и ответила вежливой ухмылкой. Мне не нравилось, когда меня узнавали, поскольку за этим следовали вопросы или, хуже того, разглагольствования о телевизионном мире, об известном ведущем, с которым я работала. Обо мне самой ничего не пытались узнать, и все разговоры затевались не из-за привлекательности моей персоны.

– Вы очаровательны, – продолжила она с легким неуловимым акцентом, – вы очаровательны, но совершенно не понимаете, о чем говорите.

Эта фраза поразила меня как гром среди ясного неба, и усталость на лице мгновенно сменилась изумлением. Однако мое эго поспешило изменить его выражение на веселое.

– Не принимайте близко к сердцу мои слова, – тоже с улыбкой добавила она, – вы хорошо выражаете мысли, говорите понятно и прямолинейно. Я не часто видела вас на экране, но вы всегда убедительны. И к тому же красивы…

Комплименты не стерли из памяти первые слова, хотя и смягчили их восприятие.

– Но… вы сказали, что я не знаю, о чем говорю, – ответила я, все еще прикрываясь напускным весельем.

– Когда говорите о любви, нет. Вы хорошо рассуждаете о паре, о том, как устроены мужчины и женщины, что их сближает или отдаляет. Однако, что такое любовь, вы не знаете, это видно.

– У меня свой опыт в этом вопросе, – ответила я, – такой, какой есть. Ваш опыт, стоит признать, более богат. Но через меня прошло больше информации на эту тему, чем через всех, сидящих здесь. Это еще одна форма опыта.

Мой голос изменился, стал серьезным, профессиональным.

– Если бы вы знали, что такое любовь на самом деле, ваш взгляд не был бы таким.

Она прикурила сигарету и пристально посмотрела на меня, делая первую затяжку.

– Нет, это не то, что вы подумали, – продолжила женщина. – Вам, скорее всего, тысячу раз говорили, что у вас грустный взгляд. Я тоже часто это слышу: голубые глаза – идеальное зеркало для меланхолии. На самом деле, – она затянулась, – ваш взгляд ищет то, чего никогда не находил. В ваших глазах не грусть, они полны разочарования.

Доброжелательность, исходившая от нее и ее слов, подбодрила. В других обстоятельствах я, конечно, заняла бы оборонительную позицию, но сейчас в этом не было необходимости. И в этот раз разговор шел обо мне.

– Я нашла любовь, – ответила я, – но он ушел к другой. Мы были женаты, я думала провести с ним всю жизнь, а он не хотел этого. Невозможно заставить кого-то любить.

– Нет, – произнесла она, откидываясь на спинку стула, – нет, и вы прекрасно об этом знаете. Я имею в виду совершенно другую любовь. К слову, я много раз слышала, как в разговорах о любви вы употребляете словосочетание «родственная душа». Не стоит этого делать, поверьте, из ваших уст это звучит немного нелепо. Когда найдете родственную душу – если найдете, ибо немногим на планете выпадает такая удача, а порой и проклятье, – сразу поймете, что родственная душа не имеет ничего общего с развесистой клюквой, подаваемой на ваших шоу.

Хотя от ее слов пахнуло жаром истины, мне было интересно, откуда она черпала такую непоколебимую уверенность в своей правоте. Совершенно не хотелось проявить бестактность, и все же я решила спросить, кто она или кем была по профессии.

– Я писательница и все еще пишу, но уже меньше. Долгое время была журналисткой. Освещала политические и исторические темы. Это было давно. И больше меня не интересует. Все это похоже на бег по кругу: кажется, что вы находитесь в эпицентре событий, а на самом деле давно выпали из реальности. Касательно исторических реалий: чтобы их смысл раскрылся полностью, должны пройти десятилетия. Мне это совершенно не по возрасту, слишком долго… А вы пишете?

– Да, иногда. У меня в прошлом году вышла книга, но это не художественная литература.

Учитывая ее последние слова, я не осмелилась признаться, что это своего рода руководство по построению отношений.

– Вероятно, вы пишете о любви, раз вам так много есть чего сказать о ней? – спросила я, немного осмелев от наличия объединяющего нас занятия.

– Нет, – ответила она, слегка наклонив голову, – нет, я не имею на это права. – Она устремила взгляд в сторону моста, Сены или чего-то на мосту. Я обернулась, чтобы посмотреть, в чем дело, но ничего не увидела, поэтому снова сфокусировалась на ее лице. А она добавила:

– Он попросил. «Ты никогда не напишешь обо мне, правда?» – это его слова. Я всегда с уважением относилась ко всему, что он говорил.

Теперь женщина смотрела на меня, а я так и не решилась спросить ее еще о чем-либо. Однако в этот самый момент поняла: у нее за плечами совершенно точно есть история и знания, которые разожгли во мне любопытство.

– Да, я познала ту самую любовь, – продолжила она, словно в ответ на незаданный вопрос, – и люблю до сих пор. И буду любить до последнего вздоха, потому что иначе быть просто не может ни в этой жизни, ни в следующей.

Эти слова, сказанные сидящей передо мной пожилой женщиной, потрясли меня до глубины души. Хотя я не до конца понимала, о чем она говорит, поскольку глубокий смысл ускользал, убежденность в правоте, слышавшаяся в ее голосе, заставила меня замолчать.

В том кафе с шоколадными стенами остановилось время, мир вокруг перестал существовать: не было больше ни людей, ни столика, ни чашки. Меня захлестнули ее эмоции, смешались с моими собственными.

Словно разрушая эту близость, не подобающую ни месту, ни времени, ни обстоятельствам нашего первого разговора, она улыбнулась и сказала:

– Я была немного резка с вами. Мне жаль, но я перестала вести разговоры ради разговоров. Банальности меня раздражают.

– Банальности составляют большую часть того, что я слышу в течение дня, – ответила я. – Но мне пора.

Уходить совершенно не хотелось, однако я почувствовала: сейчас самый подходящий для этого момент.

– Была рада с вами познакомиться, – добавила я, вставая из-за столика, – давайте вернемся к этому разговору, когда вам будет удобно. Я здесь каждое утро…

– Да, я тоже, хотя и прихожу не по тем же причинам, что и вы. Или, может быть, впрочем… До завтра.

Приглашение присоединиться к ней завтра облегчило уход из кафе. Я протянула ей руку на прощание. Ее рука, как лицо и голос, – все в ней излучало гармоничный диссонанс. Я быстро вышла из зала, преодолев легкое сопротивление пурпурной портьеры. И лишь оказавшись на улице и вдохнув отрезвляющего свежего воздуха, поняла, что нарушила все правила приличия, не заплатив ни за свой, ни за ее заказ.

Затем на меня навалились разные задачи, которые я должна была выполнить днем, а вечером предстояла встреча с Симоном, и вот эта мысль навеяла на меня дикую скуку. Подлинность одного жизненного момента часто подсвечивает приземленность других. Впервые у меня хватило сил или, скорее, ясности мысли, чтобы признать: я нуждаюсь в этих отношениях гораздо меньше, чем могла подумать. Хуже того, они больше не могли принести никакой пользы нам обоим. Они давно при смерти, а мы, словно родственники у постели больного, продолжали отрицать неизбежное.

4
В начале

Я знала тихие зимы, как утро от страсти рвется…

«Давным-давно, на краю пустыни, мы сидели на большом камне. Оба в белых одеждах, на нас опускался вечер. В тот день он говорил со мной, говорил о небе. Я слушала его голос долго, пока не зажглись звезды. У него была глиняная дощечка, и он показывал, как выводить на ней символы. Он открыл мне глаза на то, чего женщине лучше не видеть. Каждое слово проливалось медом на душу.

Давным-давно мы оба были в белых одеждах, и солнце обдавало жаром наши лица. Он взял меня за руку, и мы пошли сквозь толпу. Я не имела права быть с ним, находиться рядом, это право принадлежало его жене – женщине, которой я не была. Поэтому, опустив голову, я скользила тенью по его следам. Я уже научилась читать символы, которым он меня учил. С наступлением ночи мы всегда оказывались на том камне.

Он сказал, что ситуация становится для меня опасной и он не хочет запятнать мою честь. И все же мы поцеловались. В ту ночь его губы слились с моими, его тело с моим, мы любили друг друга. Он сказал, что больше не может видеться со мной, что он связан обязательствами с другой. Но наши души связаны навечно, и он обязательно найдет меня, потому что души существуют далеко за пределами бренного человеческого мира.

Я ответила, что не сумею жить вдали от него, что с момента, как он впервые заговорил со мной, я каждый день ждала его прихода. Все мои мысли неразрывно связаны с его лицом, его голосом. Что жизни без него предпочту смерть. “Убежать от судьбы невозможно: если тебе суждено умереть, ты умрешь”. Как он и говорил, в меня бросали камни. И камни обрушились на мое лицо и тело. Я ждала прихода смерти, чтобы найти его в ином мире. И смерть пришла.

Это самое ранее воспоминание о нас, которое всплывает в памяти», – сказала она.

– Давным-давно? Я не понимаю.

– Да, очень давно. Я знаю, что вы не понимаете.

Именно так началось утро следующего дня. Я села напротив нее и спросила: «Вы не против продолжить вчерашний разговор?» По пути к острову мой мозг буквально кипел, в нем скопилось немного гнева и много вопросов. Однако стоило раздвинуть пурпурную портьеру и увидеть ее улыбку, как я поняла: она тоже ждала меня, поэтому я просто села напротив и приготовилась к новой беседе.

Проходя сквозь пурпурный бархат, я решила, что на этот раз хочу слушать, только слушать, и у меня не будет своего мнения, а разум не станет формировать никаких суждений.

Даже если эта женщина сошла с ума, ее слабоумие казалось намного богаче, чем моя реальность.

– На то, чтобы осознать и понять то, что я вам сейчас рассказала, мне понадобилось много лет. Даже несколько жизней. Так что эта моя жизнь будет последней, ибо я наконец познала все.

Ответить было нечего. Я просто потупила взгляд, в очередной раз пытаясь уловить истинный смысл слов.

– Я слишком тороплю события, – добавила она.

– Да, немного.

– Что вы хотите знать?

– Что вы пережили, чтобы так говорить о любви, вот что мне хотелось бы услышать.

– Не уверена, в том ли вы состоянии, чтобы это понять, но вы здесь не случайно, вы пришли в поисках чего-то, и, похоже, именно я могу вам это дать.

– Вы совершенно точно владеете знанием, которым не обладаю я.

– Вы и не можете им обладать!

И ее смех прорезал тонкое полотно доверительных отношений, которых мы вроде бы достигли.

– Знание само решает, в какой момент осенить вас, и происходит это не просто так, можете мне поверить. Истинным знанием невозможно овладеть намеренно. Его никак не запереть на страницах книг.

– Если расскажете свою историю, может, вам удастся просветить меня?

Эта мысль вроде бы ей понравилась. Она взяла новую сигарету и закурила, глядя на меня.

– Да, справедливо. Следовало бы начать с моей истории. Хотя не уверена, получится ли, к тому же это очень долгий рассказ…

– У меня есть время, все мое время в вашем распоряжении. Ваша уверенность заставляет меня быть абсолютно искренней… Понятия не имею, что я здесь делаю, сидя напротив вас. А через несколько часов я точно так же не буду знать, зачем сижу перед всеми этими камерами и говорю о служебных романах или супружеской неверности. Меня постоянно мучает вопрос, какого лешего я делаю на этой земле. Полюбила мужчину, он ушел, переехала, работаю, у меня есть любовник, но все это не имеет никакого смысла. Я искала, честно, однако не нашла. Каждое утро просыпаюсь и жду вечера, каждую ночь засыпаю и жду рассвета, а в промежутках ощущаю леденящий холод. И единственное место, где я нашла хоть немного тепла, передышку, единственное место, где меня, пусть и совсем немного, ждут, где я чувствую радость воссоединения с миром, – это здесь, каждое утро. И ваш взгляд меня согревает тем огнем, который совершенно точно в нем пылает. Мне нравится вас слушать, в ваших словах я надеюсь найти причину верить, что завтра будет не таким, как сегодня. Может, когда-нибудь проснусь и перестану торопить стрелки часов. В общем, что касается моего времени, если у вас здесь и сейчас есть понимание, как мы могли бы его потратить, я к вашим услугам!

Я выпалила все это быстро, охваченная яростным отчаянием и осознанием истины, так мучившей меня долгие месяцы, но только сейчас прорвавшейся наружу. Меня будоражило то, что я раскрыла душевную тайну, которая с каждым днем отнимала у меня все больше жизненных сил. И в этот момент наступило облегчение, что больше не нужно играть предписанную кем-то роль.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, – ответила она.

И эхо ее слов отдалось во мне вздохом облегчения.

Она продолжила:

«Можно сказать, что я родилась не в том месте и не в то время. Однако дети сами выбирают, где хотят прийти в этот мир. Я решила родиться в 1935 году в Польше у еврейки, матери-одиночки по имени Мириам. К слову, ее несчастливая судьба и спасла меня. Я знаю о ней только то, что в 31 год она все еще не была замужем и вела богемный образ жизни. Она была далека от традиционных ценностей, любила проводить время в компании варшавских художников, некоторые были ее любовниками. Один из них стал моим отцом, как минимум биологическим. Позже я узнала, что являлась плодом супружеской неверности, и именно по этой причине он так меня и не признал, хотя и видел, как я росла. Легкий нрав матери уже был позором для ее семьи. А когда она забеременела, ее решили отослать подальше. Последние шесть месяцев беременности она провела в деревне, вдали от людей, а когда родила, ей дали понять, что не может быть и речи о возвращении. Мать поселилась со мной в Варшаве. А так как она была полна решимости вернуться, естественно, чтобы воссоединиться с отцом, семья предложила сделку.

Обе ее сестры вышли замуж за французов и жили в Париже. Одна из них согласилась взять меня к себе. Поэтому решили так: мама отвезет меня туда и оставит, я буду расти без нее, что спустя несколько недель после моего рождения и сделали. Но, ко всеобщему удивлению, оказавшись в Париже, мать отказалась уезжать без меня. Я и по сей день счастлива от осознания сего факта, это чувство сопровождало меня всю жизнь. Отречение от собственной прошлой жизни и сделало ее моей матерью.

Она осталась жить в столице у одной из сестер. Я знаю, отец дважды приезжал к нам в Париж. И могу сделать вывод: они все же любили друг друга.

Моя никогда по-настоящему не работавшая мама довольно быстро стала портнихой. Женщина, познавшая все прелести богемной жизни, кружившаяся в водовороте мужчин и вечеринок, теперь спала на матрасе в крошечной столовой, и ее непростую жизнь хоть как-то скрашивало материнство. Так она прожила четыре года. Знаю, сестры несколько раз пытались выдать ее замуж, но она отказывалась.

В августе 1939 года заболела моя бабушка, и мама решила поехать на несколько недель в Варшаву, чтобы поухаживать за ней. Она хотела взять меня с собой, но дед был непреклонен. Он по-прежнему не желал, чтобы его дочь появилась на людях с “бастардом”, как тогда было принято красиво изъясняться на эту тему. Я как-то нашла письмо, где он описывал отказ именно в таких выражениях.

Думаю, после четырех лет лишений мать решила вернуться в Польшу не только чтобы сидеть у одра больной женщины. Вне всякого сомнения, она планировала встретиться с моим отцом и хорошо провести время со старыми друзьями. Так сложилось, что оттуда она не вернулась. В октябре 1939 года мама оказалась запертой в гетто. В 1942 году ее отправили в концентрационный лагерь Треблинка, где она и умерла.

У меня сохранилось несколько писем того периода, в них она беспокоилась обо мне и обещала скоро вернуться домой. Думаю, я тогда ужасно скучала. Позже я нашла тетрадь с ее стихами того периода, тетрадь, перевернувшую мое представление о том, какой была эта женщина. Она не была легкомысленной, но обладала большой чувствительностью и очень развитой для того времени внутренней культурой. Могу лишь представить, с какими трудностями она столкнулась за четыре нелегких и долгих года ремесла портнихи, ведь все это время душа рвалась к совершенно другим удовольствиям.

Хотела бы я рассказать, как ждала ее возвращения и страдала, но я ровным счетом ничего не помню. Все это время меня с упоением баловали тетушки: детей не было ни у одной, ни у другой.

Тревожная волна ужесточения законов касательно евреев и сложной ситуации в Польше вскоре дошла и до Франции, поэтому одна из теток увезла меня на неоккупированную территорию. Я смутно помню, что мы жили в маленьком деревенском домике и она часто плакала, так как больше не получала вестей от моего дяди.

В 1942 году эти территории начали утрачивать статус, поэтому ради моей безопасности она отправила меня в католический пансион в пригороде Экс-ан-Прованса. Там я жила до совершеннолетия, не получая никаких вестей от семьи. Я выросла в окружении монахинь и, хотя мне было очень тоскливо, постепенно забыла лица матери, теток, забыла польский, на котором свободно говорила, забыла ждать, когда они вернутся за мной, забыла, как смеяться. В итоге сама тоска стерлась из памяти. Четырнадцать лет подряд я много читала и обучалась музыке, в основном игре на фортепиано. Очень долго отказывалась играть Шопена – он слишком остро и эмоционально напоминал о моих славянских корнях и их исчезновении».

5
Соединительная черта

Знала жаркое лето, как грохочет в небе гроза…

«К моменту выпуска из пансиона в 1957 году монахини стали моей единственной семьей. Тем не менее мне необходимо было узнать о судьбе мамы и тетушек. Мысли об ответе на этот вопрос частенько вгоняли меня в дрожь. На самом деле детский разум постоянно мучился сомнениями, что от меня попросту решили избавиться.

Поездка в Париж дала ответ, который я так боялась получить. Мама, ее сестра и мои дяди были депортированы. Они не выжили. Чтобы разыскать вторую тетю, ту, которая отправила меня в пансион, понадобилось время, и нашла я ее в доме для душевнобольных в пригороде Парижа.

При встрече она меня даже не узнала. Осталось так много вопросов, на которые она оказалась не в состоянии ответить. Тетя находилась там уже десять лет, как и я, взаперти. Мне не удалось узнать, что произошло. Я навещала ее два или три раза, но быстро поняла, что это бесполезно. Она умерла несколько лет спустя, а когда мне передали ее немногочисленные личные вещи, в них я нашла письма моей матери, ее стихи и послание от отца. Позже попыталась разыскать и его, без особой надежды на успех, однако он к тому времени умер, как и остальные.

Приехав в Париж, я поселилась в общежитии для девушек, адрес которого мне дали монахини. Затем устроилась секретаршей у одного врача. Он и его жена довольно быстро привязались ко мне. Надо сказать, я была девушкой тихой и вежливой и в то время не имела никаких амбиций касательно собственной жизни. У них был единственный сын, который пошел по стопам отца в медицину. Естественно, мы начали встречаться и через год поженились.

Я была скромной сироткой, о которой могли только мечтать любые родители. Каждое воскресенье ходила на службу, была приучена к домашнему труду и даже могла время от времени скрасить их досуг игрой на фортепиано. Монахини обрадовались объявлению о моей помолвке, а вот я сама не имела ни малейшего представления, что это на самом деле значит. Я обрела домашний очаг, и это было важнее всего остального.

Я всегда говорю себе, что мне несказанно повезло встретить этого образованного, привлекательного и, самое важное, очень открытого мальчика, который довольно быстро влюбился, в отличие от меня самой. Не то чтобы он мне не нравился, просто я ничего не знала ни о любви, ни о сопутствующих ей чувствах. К тому же я сейчас поймала себя на мысли, что рассказываю вам об этих фактах из своей жизни с некоторой холодностью. Положа руку на сердце, скажу: я много лет жила, не испытывая никаких эмоций. Долгое время мне удавалось изображать в нужный момент и радость, и печаль. На самом же деле происходившее не вызывало во мне отклика. С вашими профессиональными навыками вы легко поймете, почему».

Я утвердительно моргнула. Да, было очевидно, что эта женщина пережила слишком много разлук, чтобы впустить в свою жизнь привязанность к кому-либо, что забытая ею боль была настолько сильна, что она больше никогда не позволила бы себе пережить подобный опыт снова. И главное, я поняла: лагерное клеймо оставляло след не только на самих заключенных, но и на их детях, и потомках их детей, – столкнувшись с человеческим варварством, невозможно жить и игнорировать его. Она продолжила:

«Мне было почти 23, ему 27, мы поженились и поселились в небольшой квартирке по соседству со свекрами, недалеко от бульвара Малезерб.

Первый год совместной жизни был счастливым. В первую очередь я открыла для себя независимость, которой прежде не знала. Кроме того, муж любил гулять и веселиться, иногда брал меня с собой. Когда я вечером оставалась одна, часто упражнялась в писательстве, поскольку в глубине души всегда чувствовала некоторую тщетность этой комфортной, но пустой жизни.

В какой-то момент я заговорила с мужем об этом. Он ответил следующее:

– Знаю, нам пора завести ребенка, если ты об этом, и мои родители постоянно намекают, но зачем торопить события?

Говоря о бессмысленной череде дней, когда мы готовили обед для всех, ужин для нас двоих или выходили развеяться, я не подразумевала материнство. И, честно сказать, не стремилась стать матерью. Я только-только начала понимать, что означает женственность. Мужу нравилось, когда я наряжалась, делала макияж, он считал меня красивой. Другие мужчины тоже делали комплименты, все это было для меня в новинку. Иметь ребенка? Нет, что вы, я об этом даже не помышляла.

И не решилась сказать ему об этом. Однако меня не покидало чувство, что из-за материнства я снова окажусь запертой в четырех стенах на долгие годы, и эта мысль была невыносима. Муж понял это по-своему и даже почувствовал облегчение. В конце концов, у нас обоих была тяга к свободе. Именно поэтому он и предложил заняться изучением литературы, так как я была по-настоящему увлечена ею. Спустя два года после свадьбы я поступила в Сорбонну.

У него в это время был свой врачебный кабинет: большого наплыва пациентов не было, но, несколько раз мимоходом заглянув туда, я поняла, что особенной популярностью он пользовался именно у представительниц прекрасного пола, которые и делали его кабинет таким популярным.

Я была наивной, но не глупой. Когда мы выходили на улицу, я замечала сияющие глаза женщин, направленные на проходящего рядом мужа. И даже испытывала некоторую гордость, но не только. Я быстро осознала: довольно неприятно быть в паре с привлекательным человеком, особенно если он обожает соблазнять.

Возможно, первым чувством, которое я испытала тогда, стала ревность, хотя мне удалось быстро подавить ее, как, собственно, и все остальные.

Я с наслаждением погрузилась в учебу, мне нравилось учиться и общаться с другими студентами. Женщин среди них было немного, так что вокруг образовалась прослойка друзей, постоянно подпитывавших мою уверенность в собственной привлекательности в глазах мужчин. Тогда этого было достаточно.

Постепенно муж стал все чаще и чаще выходить из дома без меня. Однажды я узнала, что он играет, в основном в казино в Энгиене, правда, не каждый вечер. Тем не менее несколько раз в неделю домой он приходил на рассвете. Поначалу я, конечно, ждала, а потом…

К четвертой годовщине свадьбы праздновать было нечего. Мы жили параллельными жизнями. Свекры сожалели, однако были в курсе происходящего. До меня доходила информация, что муж много раз просил у них взаймы, чтобы покрыть игровые долги и прихоти любовниц. Тем не менее они постоянно просили меня забеременеть, уверяли, что с появлением ребенка сын полностью изменится, отцовство заставит его посмотреть на нашу пару в новом свете.

Они думали, что я в отчаянии. Но это было не так.

Заключенное нами негласное соглашение меня полностью устраивало. Любовника у меня не было, зато были друзья, знакомые, и учеба восполняла все потребности. По вечерам я писала, днем училась или часами вела беседы с однокурсниками. У меня остались теплые воспоминания о том времени. Душевное одиночество меня ничуть не беспокоило.

Как бы там ни было, изредка пересекаясь с мужем вечером перед его уходом или утром, когда он возвращался, я лишь констатировала удручающее состояние супруга. Кроме того, совершенно не понимала, как этот человек мог заниматься медициной.

Муж умер в результате несчастного случая – утонул 6 июля 1965 года, ровно через семь лет после свадьбы. Два года, предшествовавших его смерти, мы почти не виделись. Он большую часть времени жил у другой женщины.

Однако незадолго до смерти жизнь подарила нам последнюю встречу. Однажды утром он вернулся домой в подавленном состоянии. Очередной раз проигрался в пух и прах, и, думаю, любовница больше не пожелала терпеть его частое отсутствие. Он спросил, почему я его ни разу ни в чем не упрекнула. Почему так легко позволила уйти? Сказал, что, кажется, я его никогда не любила, и, возможно, именно по этой причине он бросился в объятия других женщин. “И вообще, ты никогда не говорила, что любишь меня. Вот я говорил! А ты так ни разу и не ответила”. Эта фраза врезалась мне в память, поскольку заставила задуматься.

Это была правда, я никому никогда не говорила “я люблю тебя”. Он спросил, есть ли у меня любовник, я отрицала, он не поверил. Оглядываясь назад, его можно понять. Он назвал меня святошей-недотрогой, потом извинился. Накануне много выпил, от него сильно пахло перегаром, да и былую привлекательность растерял с годами. Сказал, что уезжает на несколько дней на Лазурный Берег, но к этому разговору нам придется вернуться, что я все еще его жена, в конце концов. Добавил, что я красивая, и попытался поцеловать.

Несколько дней я волновалась, какой поворот могут принять эти события. Если бы он по каким-то причинам решил вернуться, я могла забыть о своем спокойствии и комфортном уединении. Однако он так и не вернулся.

Его родители не оправились от горя. Я же оплакивала его уход сильнее, чем ожидала. Несколько месяцев подряд оплакивала не только его, но и всех, кого потеряла, рыдала, как ребенок, которым перестала быть, как ребенок, которым была когда-то. Оплакивала их всех долгие месяцы, запершись в квартире, из которой почти не выходила. Отрезала себя от мира, от литературы, от музыки, запечатала свою боль. Даже думала, чтобы самой умереть. Но в итоге эта мысль постепенно улетучилась».

6
Притворство

Я знала томные взгляды, никогда, может быть, и всегда…

«Никакого наследства я не получила, только долги. Его родители хотели оставить мне квартиру, в которой я тогда жила. Я отказалась. Сказала, что съеду, как только найду работу.

Так в 30 лет я стала журналисткой, а затем редактором женского журнала. Поселилась в Пятом округе, через дорогу отсюда, в бывшей комнате для прислуги».

Она указала пальцем на противоположный берег реки.

«Писала глупые статьи о моде, но гордилась тем, что смогла найти работу. Будучи в браке, я думала, что свободна, однако лишь теперь поняла, что вкус настоящей свободы совсем другой. Раньше я была привязана к семье, к мужчине, мне казалось, что я обладаю большой свободой действий, а на самом деле не могла в браке позволить себе ничего, что могло бы расстроить, шокировать или причинить боль моим близким. Мое религиозное воспитание, обремененное чувством вины и подчиненности, сильно способствовало такому образцовому отношению к жизни.

В этой комнатке для прислуги я впервые оказалась по-настоящему одна и по-настоящему свободна, свободна вести себя так, как хочу, встречаться с кем захочу и приходить домой в любое удобное мне время. Появились любовники, которыми я крутила, как хотела. Открыв наконец глаза на окружающий мир, я обнаружила, что нравлюсь мужчинам. Поскольку у меня была совершенно бестолковая работа, я и сама решила стать более легкомысленной. Забросила великих и сложных писателей и сосредоточилась на маникюре и шпильках. Наконец-то открыла для себя чувственное и сексуальное удовольствие и присвоила собственную женственность. Вне всякого сомнения, я тогда подсознательно стремилась сблизиться с матерью, женщиной, которую почти не знала, но которая тридцать лет назад, как и я, жила полной удовольствий жизнью.

Конечно, я всеми силами пыталась подражать ей и почувствовать родство с той, кого так мало знала и даже не помнила.

Ну а потом, вдоволь навеселившись, я, как водится, влюбилась. Директор нашего журнала уволился, и пришедший ему на замену понравился мне с первого взгляда».

Эта информация заставила меня улыбнуться. Я представила ее молодой влюбленной женщиной. После долгих лет заточения она виделась мне в весеннем платье в цветочек, идущей легкой походкой по парижскому асфальту.

«Душевный трепет я познала довольно поздно, – продолжила она. – Он входил в мой кабинет – я бледнела, проходил мимо – меня охватывала дрожь. Когда отсутствовал на работе, мне было бесконечно грустно. А вот когда с утра становилось понятно, что он проведет весь день в конторе, энергия била ключом. Лежа в постели, я часами думала о нем. И вскоре стало невыносимо продолжать пустые отношения, которые у меня были с любовниками.

Высокий, светловолосый, элегантный, с правильными чертами лица… Женский коллектив редакции был очарован, и все мы как дурочки замирали при каждом его появлении. Я, конечно, влюбилась сильнее всех, но тщательно это скрывала. Никогда не уходила раньше его с работы, тем более, в отличие от коллег, меня дома никто не ждал.

Я грезила, что однажды вечером он пригласит меня на ужин, и каждое утро собиралась на работу с этой надеждой. Мы знали, что он холост, по крайней мере официально, и тот факт, что рядом с ним не было замечено ни одной женщины, оставлял широкий простор для мечтаний.

Наконец-то вечером накануне Рождества он сделал это. Мы всем коллективом отпраздновали сочельник скромной вечерней трапезой и засобирались покинуть редакцию довольно рано. Я ненавидела этот праздник, он слишком остро напоминал о моем семейном одиночестве. Настроение было мрачное, к тому же усугублялось усталостью, накопившейся от неразделенной любви. Впервые за долгое время зеркало не увидело с моей стороны никаких попыток прихорошиться этим утром. Так не хотелось возвращаться вечером в эту пустую комнату. Поскольку я старалась скрыть свое одиночество, то наплела всем про двухдневную семейную поездку за город.

Когда почти все ушли, он вызвал меня в кабинет. Я в этот момент заканчивала убирать со стола бокалы.

– Вы тоже празднуете Рождество? – спросил он с улыбкой.

– А что в этом такого? – резко ответила я.

– Ну, готов поспорить, вы еврейка. А у евреев Рождество не празднуют, так ведь? Не думаю, что рождение Иисуса для вас грандиозный праздник, я не прав?

– Вас натолкнуло на эти мысли мое имя?

– Ваше имя и ваше лицо. Моя бабушка полька, как и вы, и вы очень похожи на ее фотографии. Она тоже была еврейкой. Почему вы солгали? Чем вы на самом деле заняты сегодня вечером? – произнес он с иронией в голосе.

– Честно говоря, ничем, если вам так интересно, – ответила я, расставляя последние бокалы на полке. – А вы?

– Я тоже. Мои родители умерли много лет назад.

– Мои тоже.

Это признание мгновенно сблизило нас.

В итоге он пригласил меня в ресторан, и несколько часов спустя мы оказались в его квартире. Такой поворот событий меня очень порадовал, однако первая ночь сильно разочаровала, скажем так, в техническом плане, да и в эмоциональном тоже. Его ласки были банальны и лишены страсти. Проснувшись утром, я была поражена холодом окружающей обстановки: белые стены, кровать, телефон, несколько газет на стуле. И только моя разбросанная по полу одежда придавала хоть немного жизни этому стерильному помещению.

– И что теперь? – спросила я, открыв глаза.

– В смысле? – ответил он.

– В редакции…

– Что в редакции? – Он на мгновение замер, как бы размышляя. – Ничего не поменяется, если ты это имеешь в виду, я никогда не смешиваю личную жизнь и работу. Хочешь есть?

Мы спустились в закусочную на первом этаже его дома, позавтракали и разошлись по своим делам. Я о нем практически ничего не знала, кроме работы. А он знал обо мне только то, что я вдова и сирота, и воспринимал мою участь с иронией.

На следующий день он встретил меня в редакции с тем же безразличием, что и всегда. Поэтому я, как обычно, дождалась вечера, когда офис опустеет и мы сможем поговорить.

– С тобой все в порядке? – осторожно начала я. Казалось, он сейчас отправит меня куда подальше.

– Что ты делаешь в эти выходные? – спросил он. На календаре была только среда.

– Вроде бы ничего. Есть предложения?

– Давай поужинаем в субботу вечером?

Я приняла приглашение, он встал и небрежно произнес:

– Хорошо, тогда увидимся в субботу? Хорошего вечера!

Я как дура осталась стоять на месте, одновременно довольная приглашением и обескураженная холодностью. Вот так и начались наши странные отношения. Мне казалось, я влюбилась. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было не совсем так, хотя, конечно, он мне понравился.

Мы встречались субботними вечерами, иногда еще раз среди недели, но редко.

Утром после свидания он так или иначе давал понять, что теперь ему надо побыть одному. Я знала, что он пишет книгу, однако мы никогда о ней не говорили. Да и в целом темы наших разговоров не затрагивали личных вопросов, только литература, политика, общество, и ни слова о личной жизни! Спустя много месяцев общения я не узнала о нем почти ничего нового, разве только о его анатомии. Он всегда уклонялся от ответов на слишком личные вопросы и сам не проявлял излишнего любопытства ко мне.

А потом…»

Ее взгляд помрачнел, и она опустила голову. Затем продолжила:

«А потом я забеременела…»

В моей голове молнией пронеслось: как ее мать. Словно прочитав мои мысли, она добавила:

«Да, как моя мать, но я не оставила эту беременность. Услышав от меня новость, он сказал, что это не входит в его планы и вообще он решил уехать в Лондон, чтобы работать корреспондентом в издании, “достойном так называться”. Я спросила, любил ли он меня, он ответил, что это были его первые длительные отношения с женщиной, а это можно расценивать как признак некой привязанности, которая тем не менее не вызывала у него желания создать семью.

Абсолютная холодность вызвала у меня отвращение к нему, к нашей любви и к ребенку в моем животе. При этом он не преминул прочитать мне лекцию, как я должна развивать карьеру, сказал, что мои статьи неинтересны, мои знания устаревают и т. п. В конце заверил, что готов помочь войти в мир “настоящей” журналистики, ни разу не обмолвившись при этом о моем положении.

Помню, как вышла из его дома и шла куда глаза глядят долго-долго. В глубине души я знала, что не хочу этого ребенка, и тем более ни при каких обстоятельствах не хочу пережить то, что пережила моя мать. Жизнь свернула куда-то не туда. Я перестала видеть смысл в происходивших событиях, в этой любви, рассыпавшейся в пыль при помощи нескольких слов.

Через несколько дней я нашла “создательницу ангелов”. Красивые слова для того, что не должно иметь никакого названия, правда? В то время других вариантов просто не было. Она извлекла из меня ребенка, а вместе с ним и огромный кусок моей жизни.

Он все же сдержал слово. Нашел мне место в ежедневном издании, где я должна была “делать выжимку” из текущих событий и публиковать несколько статей в месяц в качестве литературного критика. Он употребил именно это словосочетание, “делать выжимку”, – как же отвратительно прозвучало. Из меня он тоже “сделал выжимку”. К слову, он неоднократно предпринимал попытки снова начать встречаться по субботам, но я больше не могла разделить с ним моменты близости; более того, я вообще ничего не могла ни с кем разделить.

Когда он уволился и уехал в Лондон всего за несколько недель до моего собственного ухода из журнала, я даже не зашла с ним попрощаться. Просто прошла, не поворачивая головы, мимо его кабинета, в тот момент, когда оттуда раздался хлопок пробки от шампанского. Совсем как в тот рождественский вечер, когда он пригласил меня на ужин. И все же он впервые за всю историю наших отношений окликнул меня: вышел из кабинета и произнес мое имя. Представляю изумленные лица коллег, которые ни о чем даже не подозревали и вдруг оказались свидетелями этого жалкого окрика, предавшего огласке отношения определенного порядка.

Однако я не обернулась.

Приступив к новым обязанностям в ежедневном издании, я пообещала себе никогда больше не смешивать работу и чувства. А затем, так как моя зарплата увеличилась вдвое, переехала. Здесь, на острове, на улице Де-Пон, я нашла меблированную двухкомнатную квартиру. Это роскошное пространство должно было помочь мне забыть прошедшие несколько месяцев, и все же я с грустью вспоминаю, как переезжала. Я пыталась ощутить радость – место потрясающее, – но у меня не получалось.

Видите ли, мне кажется, тогда я находилась в состоянии, сильно похожем на то, которое вы переживаете сейчас. Вот почему я вас понимаю, так хорошо вас понимаю».

Я слушала долгий рассказ, не проронив ни слова, и казалось, отныне мы сильно сблизились. Пока она говорила, ее лицо становилось все более и более знакомым, последовательно отражая каждый возрастной этап, о котором шла речь. Тем не менее было не очень понятно, каким образом ее опыт отношений вылился в некие особые знания. Когда она замолчала, я подумала, закончила ли она рассказывать свою историю. Не хотелось смотреть на часы, это было бы неловко. А больше всего я надеялась на продолжение, каким бы оно ни было. В глубине души я чувствовала разочарование от услышанного до сих пор и надеялась, что продолжение истории его развеет.

Я не хотела показывать, что мне пора уходить. Понадобилось несколько секунд, чтобы принять решение оставаться на месте ровно столько, сколько она будет продолжать рассказ.

«Именно здесь все и началось», – произнесла она, слегка улыбнувшись.

И посмотрела на меня своими голубыми глазами, цвет которых сильно изменился. Они казались бледнее во время предшествующего повествования, которое, очевидно, утомило не только меня, но и ее саму.

«Да, – продолжила она, – до того дня я не знала, что такое настоящая жизнь, хотя каждый день вдыхала воздух. Что такое вселенная, хотя часто поднимала взгляд к звездам. Я исполняла музыкальные произведения, не зная, что такое музыка, писала и говорила, не зная слов. В тот день я родилась».

7
В тот день

А потом появился ты на заре моих скорбных дней

«Тот день начался как обычно, как и все до него. После переезда на остров я обзавелась привычкой приходить сюда по утрам и выпивать чашечку кофе перед работой. Заведение тогда выглядело более традиционно, чем теперь, но располагалось на том же месте, где и сейчас. Я всегда садилась за стойку вон на то место, на деревянный барный стул. Я уже говорила? Ну не суть… Новая работа мне нравилась, она позволяла использовать весь мой интеллектуальный потенциал. Я готовила краткие обзоры событий для более опытных журналистов, при том продолжая писать для редакции как литературный критик. В итоге литература заполнила мою жизнь, которая, несмотря на это, казалась пустой. Круг друзей, который я смогла собрать за прошедшие несколько лет, сузился до двух близких, с кем я время от времени общалась. Фактически мой нетрадиционный образ жизни отрезал меня от определенных кругов общества, особенно от самых консервативных.

Чтобы развеять одиночество, я решила купить фортепиано. Но, подойдя к кассе в магазине, вдруг вспомнила, что оно у меня есть. Я совсем забыла о подарке мужа, сделанном накануне свадьбы, единственном, который я согласилась оставить после его смерти, сказав родителям, что заберу позже. Однако долго не решалась позвонить им после стольких месяцев молчания. Очевидно, мой звонок причинит боль как им, так и мне.

Но все-таки я решилась позвонить, ведь не забрав единственное, что смогла принять от них на память, я оскорбляла их чувства. Спустя несколько дней после короткого телефонного разговора, в котором я прочувствовала всю глубину их страдания, лишь усилившегося со временем, фортепиано доставили. Сняв упаковку, я обнаружила внутри конверт с посланием, которое перечитала несколько раз, будучи не в силах поверить своим глазам.

“Это пианино в нашей гостиной так же бесполезно, каким было и ваше присутствие в жизни нашего сына”.

Эта фраза повергла меня в глубокое замешательство. Однако я понимала: со временем весь их гнев сконцентрировался на мне, единственном известном им человеке, разделившем жизнь с их сыном. Я стала той, на кого можно взвалить ответственность за произошедшее, за непредвиденные обстоятельства, не оставившие в их жизни ни следа, ничего, даже ребенка.

Так что у меня не осталось ничего, ничего и никого, кроме пианино цвета слоновой кости. Я не играла долгие годы, пальцы потеряли легкость, но, несмотря на это печальное открытие, было приятно снова услышать звук инструмента. И я прилежно начала вновь разучивать старые партитуры.

Через две или три недели жизни в новой квартире я поймала жизненный ритм, который мягко развеял меланхолию. Утром приходила в кафе, потом ехала на метро на работу. Вечером приходила домой с романом под мышкой, вроде как с домашним заданием. Ужинала, играла на фортепиано и, так как заснуть частенько не удавалось, читала до рассвета. Усталость помогала переживать монотонность дней.

В то самое утро все было как обычно: и угрюмое настроение, и дымящийся кофе, и привычный барный стул. В то самое утро решил появиться он.

Он вошел в кафе в странной шляпе на голове – что-то вроде старой бежевой панамы, скрывающей его вьющиеся темные волосы, – словно герой какого-то романа. И я, будто наблюдая собственную жизнь со стороны, даже не удивилась. Он прошел в зал уверенной, танцующей походкой, но лица я не видела. Только руки. Его сильные мужские загорелые руки на барной стойке, руки непревзойденной красоты, совершенные и рельефные. Руки, которые обхватывали чашку и искали мелочь в кармане, его спокойные руки. Эти руки говорили о многом, рассказывали свою историю, долгую историю его жизни, как мне показалось, богатой и хаотичной, как вены, которые рассыпались по ним в известном им одним порядке. Эти руки выдавали силу и слабость через белые и гладкие ладони. Измученные и спокойные одновременно, они начали рассказ о странствиях и привалах…

Эта картина вызвала во мне такую бурю эмоций, которую я не могу описать даже сейчас. Всю жизнь я пристально вглядывалась в руки окружающих меня мужчин, однако мысленным взором видела только эти пальцы и ладони и всегда разочаровывалась в тех, на которые смотрела. Я неосознанно искала взглядом именно эти руки, и теперь, когда они появились передо мной, настоящие, я почувствовала, что теряю связь с реальностью. Эти руки не могли существовать на самом деле. Сначала появился некий дискомфорт, и я не сразу связала его с этим открытием. Сознание парализовало, и это мешало мыслить логически. Я просто почувствовала, как силы покидают меня, секунды тянулись, словно часы, а кровь отхлынула от тела, как волна, набирающая силу, прежде чем обрушиться на берег.

Потом зазвучал его голос, уверенный и низкий, с оттенком иронии, что придавало ему элегантности. Меня словно пронзило разрядом тока, исходящего от его рук, силуэта и звука его голоса. Меня поразила огромная сила притяжения, и я изо всех сил попыталась удержать равновесие на уходящем из-под меня стуле.

До сих пор не понимаю, как удалось сделать вид, что я спокойно пью кофе, сидя за барной стойкой. Я еле-еле выполняла все необходимые манипуляции, при этом все же пытаясь украдкой взглянуть на него. Поскольку он на меня не смотрел и даже не видел, мой взгляд задержался на его темных кудрях. Он немного повернул голову, и наконец стала видна часть его профиля. Большего мне и не было нужно, его лицо казалось невероятно мужественным и женственным одновременно. Я опустила голову, испугавшись потерять равновесие еще сильнее, поскольку до меня дошло, что мое состояние связано именно с присутствием этого удивительного человека. Наконец-то я заметила, как пляшут мои пальцы по барной стойке, как стынет кофе в чашке. В тот момент было лишь одно желание: чтобы он ушел, чтобы внутреннее цунами успокоилось навсегда. И он наконец ушел. Когда проходил мимо меня, я закрыла глаза в попытке сбросить с себя наваждение.

Помню, как застыла на месте, дрожа всем телом, не в силах пошевелиться, долго, целую вечность. Я просто боялась встать и упасть в обморок, потерять сознание. Не могла произнести ни слова. У меня пересохло во рту и очень хотелось пить. Постепенно, хотя я уже потеряла надежду на это, гулкие удары в груди стихли. Первой мыслью было, что чье-то присутствие никак не может вызвать такой сильный физический отклик. Наверное, банальное стечение обстоятельств – его приход и мое пошатнувшееся от усталости здоровье, – и нужно бы показаться врачу. Я расплатилась и вышла из кафе с чувством огромного облегчения, которое часто приходит на смену большим переживаниям.

Но постепенно оцепеневший разум восстановил пропущенные минуты. Вполне возможно, он был завсегдатаем кафе, он уверенно заказал кофе, за брошенным “как дела?” явно стояла какая-то общая с этим местом история, как до, так и после сего момента. Кем он был? Я ничего не видела вокруг, кроме темных кудрей, и пыталась вспомнить хоть что-нибудь еще. Шляпа, шляпа на голове, волосы спадают на плечи, руки ищут мелочь в кармане пальто песочного цвета, голос глубокий и чистый. А он сказал “до встречи”? Обязательно нужно вспомнить. Он сказал? Я шла по набережной, и только один вопрос без остановки звучал в моей голове: он сказал?

Пока я силилась собрать этот пазл из воспоминаний, воссоздать его образ, мое сердце снова забилось с бешеной скоростью. На меня навалилась жуткая усталость, которая сменилась каким-то трепетом и блаженной улыбкой. Я должна увидеть его снова, я пойду туда и увижу. Именно он вызвал цунами в моем сердце и теле, это не могло быть случайностью. Тогда что же это?

День прошел в бесконечных мучительных догадках. Я была не в состоянии ни работать, ни писать, а реагировать на запросы коллег оказалось вообще мучительно.

Я пыталась представить его лицо, которое так и не увидела, и глаза, взгляд которых даже на мгновение не пересекся с моим. Пыталась вспомнить его голос. Мне совершенно не хотелось его забыть. Именно поэтому решила уйти домой, чтобы снова погрузиться в тишину, на которую, как на белый экран, собиралась спроецировать и собрать все кадры сцены той встречи и попытаться понять ее смысл.

Понять, что пытается сделать наш разум, когда не может найти смысл происходящего, когда теряет его. Мы хотим понять, найти логику, смысл, чтобы положить конец душевным метаниям, тому, что от нас ускользает. Я долго и яростно пыталась понять. Просветление наступило, когда я перестала упорствовать в этом. Ибо понимание никогда не охватывает суть вещей, лишь мелкие детали.

Оказавшись дома, я всецело предалась брожению по чертогам памяти и провела так весь день. Затем меня осенила мысль, равная по своему значению величайшему научному открытию: если он вернется туда, возможно, это будет завтра. Эта идея поглотила меня целиком. Конечно, он придет туда именно завтра, да. Он же завсегдатай, а вдруг он бывает там каждый день? Сейчас же сентябрь: может, он был в отпуске и теперь возвращается к своим утренним привычкам? Может, он даже живет на острове? И эта вторая мысль с ошеломляющей очевидностью наложилась на предыдущую.

Вы же понимаете, ведь я не видела ни лица, ни глаз? Мне этого хотелось больше всего на свете. И поговорить с ним, узнать, кто он.

Нетерпение было столь велико, что я так и не смогла заснуть. Читала один роман за другим, не запоминая ни единой фразы. Попыталась немного поиграть на фортепиано, но вспомнила, что на дворе ночь. Бесконечно ворочалась в постели, пытаясь унять эту адскую взбудораженность. Завтра он точно придет, и я наконец-то узнаю, что это было. Дважды в одну воду не входят. В конце концов, он просто мужчина, как и любой другой. Мне определенно многое померещилось. Завтра все встанет на свои места.

Наступление нового дня пришло как избавление. Усталость помогла немного замедлиться, а то я была бы при полном параде уже к рассвету. Обычно я приходила в кафе в 8:30 утра. Сегодня же, утром нашего второго дня, я появилась на пороге на полчаса раньше.

И чем ближе подходила к кафе, тем яростнее билось мое сердце».

– Вы снова его увидели? – спросила я, еле дыша, как, наверное, и она тогда.

8
И другие дни

Надежда – всего лишь утес, за которым маячит обрыв

«Нет, ни в этот день, ни в другие. Но отпечаток, оставленный первой встречей, никуда не исчез. Я каждый день ждала его появления. Ждала на следующий день и через день. Тогда была пятница, поэтому я ждала наступления пятниц. Пятницы, как много пятниц… Если бы вы знали, какими долгими мне казались дни, как бесконечно тянулись недели. Я надеялась, я так надеялась, что мне все померещилось. Просто хотела увидеть его снова, хоть один разочек. Каждое утро вставала, собиралась и приходила в кафе с одной надеждой, что он там, что это наконец закончится, что я лицом к лицу столкнусь с обычным мужчиной, может, привлекательным, даже интригующим, но похожим на остальных.

Я заказывала кофе, потом второй и уходила. Работала, писала, смеялась вместе со всеми, однако все мысли были прикованы к острову. Я много раз пыталась себя образумить, злилась на себя, повторяла, что, как только увижу его, наваждение исчезнет, как кошмарный сон или видение.

И вот, несколько недель спустя, он наконец вернулся. Вошел в дверь, когда я сидела на своем барном стуле спиной к двери. Могу поклясться, да, поклясться: стоило ему переступить порог, как все началось снова. Кровь отлила от тела, голова пошла кругом. И я услышала звук приближающихся сзади шагов и его голос. Он сел в другом конце барной стойки, и я впервые увидела его лицо. В этот раз он был без шляпы. Темные кудри обрамляли львиные черты лица, челюсти словно тиски; глаза обводили все вокруг величественным взглядом, жесты были одновременно утонченными и экспрессивными. И снова весь мир этого острова перевернулся вверх дном. Стул подо мной буквально заходил ходуном, и чтобы сохранить хоть какое-то подобие равновесия, я заземлилась взглядом за край барной стойки, как за линию горизонта. А потом снова уставилась на него. Он не смотрел на меня, просто пил кофе, то наклоняя, то поднимая голову от чашки. Через некоторое время его взгляд, естественно, встретился с моим, по-другому быть просто не могло. Мне было жизненно необходимо увидеть его глаза – этот взгляд мог все изменить.

Меня вполне бы устроил взгляд глупый, недоверчивый, равнодушный или даже соблазняющий. Но этот видел меня насквозь, на меня смотрели два бездонных черных глаза. Мало того, взгляд был совершенно безоценочным и без какого-либо умысла. Он положил на стойку две монеты и ушел, снова.

Он пробыл в кафе всего пару минут, но долгожданное присутствие взбудоражило меня больше, чем я могла представить.

Вторая встреча развеяла всякие сомнения. Меня охватило почти такое же волнение, чуть менее интенсивное, и все же. Он, несомненно, был привлекателен – черты его лица излучали загадочную силу, только не был похож на мужчин, которые мне всегда нравились. К тому же на нем была несколько мешковатая, хотя и добротная одежда. Привлекательный, да, но не настолько, чтобы выбить меня из равновесия. И все же его присутствие вводило меня в совершенно необъяснимый транс, а отсутствие погружало в столь же непонятное замешательство. Ведь стоило ему уйти, как меня тут же начал мучить один-единственный вопрос: когда я снова его увижу? В очередной раз придется неделями ждать его появления?

И словно сама не своя, каждое утро я ждала. Каждую минуту с 8:30 до 9:00. Иногда дольше. Я ждала так долго, что начала опаздывать. Опаздывать на собственную жизнь».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.