Надира Низами
Мемуары стриптизерши
Американская тюрьма как путь к внутренней свободе

Посвящается моей дочери Зарине

Тюрьма Отеро, Нью-Мексико, США. Апрель 2007 г.

© Надира Низами, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Дисклеймер

Это произведение творческого нон-фикшн автора. Хотя все истории в этой книге правдивы, некоторые имена и другие данные были изменены, чтобы сохранить их анонимность. События и детали были описаны исходя из воспоминаний автора, и могут не полностью соответствовать фактам.

Контент не носит пропагандистского характера и не предназначен для оскорбления чьих-либо чувств. Эта книга – литературное произведение. Ее цель – дать повод для размышлений, и только.

От автора

Я не писатель и никогда раньше не писала книг. Эта книга была начата за решеткой американской тюрьмы из-за леденящего одиночества и внутреннего стремления быть услышанной и, может быть, даже понятой. Более того, эта книга – откровение. Я писала из-за огромной потребности поделиться личными открытиями, потрясениями, которые пережила на тернистом пути в поисках любви и свободы. Может, это эгоистично, но я молю Бога, чтобы моя жизнь, жизнь моей дочери, все наши страдания, агония и борьба не прошли напрасно. Хочу, чтобы все осознания и уроки, которые я вынесла из этого ада, стали броней для тех, кто ищет дорогу к освобождению.

Мне повезло, я могу изложить историю своей жизни на бумаге не только для себя и своей дочери, но и для многих людей, которые потеряны, которые во тьме. Я молюсь, чтобы моя история дала понимание и силы для продолжения пути к свету.

Редактор Юлия стала моей феей, и наш путь к завершению этой книги – пример единения душ и человеческой дружбы! Большое спасибо, дорогая.

Пролог
После семи лет за решеткой

«Скандальное дело рабынь-стриптизерш из Узбекистана сразу же привлекло внимание мировой общественности. Региональный советник представительства ООН в Узбекистане, ведущий ученый департамента биологии Техасского университета в Эль-Пасо и его жена были арестованы за контрабанду трех молодых женщин из своей страны и их эксплуатацию. Пара была осуждена и приговорена к пяти годам тюремного заключения.

Но в этой странной истории торговли людьми все может быть не так ясно, как кажется на первый взгляд.

«Эль-Пасо таймс»

– Твое время вышло! – резкий крик прервал тишину в комнате свиданий.

Сдерживая слезы, я поцеловала дочь, встала и направилась к двери, ожидая, когда надзиратель защелкнет стальные браслеты на моих кистях. Тяжелые металлические двери с грохотом закрылись за мной. Мы шли по темному лабиринту тюрьмы Отеро – самой зловещей женской тюрьмы в Нью-Мексико. Мертвая тишина и холодящее одиночество… Только щемящая тоска и горечь воспоминаний – компаньоны, которые никуда не исчезают, и единственные свидетели моей агонии.

«Боже, дай мне еще хотя бы мгновение побыть с дочерью, еще хотя бы мгновение, чтобы насладиться сладкой нежностью ее голоса, чтобы посмотреть в зеленую глубину ее глаз. Я так много хочу рассказать ей, и так много того, что я хочу дать ей…»

«Господи, – думаю про себя, – почему ты меня не слышишь?»

Мое сердце бешено колотится, слезы катятся по щекам, горький вкус беспомощности и боли расставания обжигает горло.

– Доченька, снова я должна отпустить тебя, снова должна сказать «прощай». Сколько еще раз? Когда я доберусь до тебя, когда мы будем вместе, милая?

А в ответ, как и всегда, – холодное молчание тюремных стен, которые привыкли к воплям заключенных матерей. Эти вопросы в никуда, эти вопросы ни к кому, они все так же кричат в моем сердце.

Мои мысли и воспоминания – верные друзья и попутчики. Они уносят меня на 20 лет назад и на тысячи километров отсюда, в день, когда родилась ты, моя доченька. Я живо помню ту силу жизни, с которой ты ворвалась в этот мир. Это было твоей природой. Когда я впервые взяла тебя на руки, сразу поняла, что в тебе есть что-то особенное и необыкновенное. Ты была лучиком света в моей серой, однообразной жизни простой женщины из Узбекистана. Что может быть более волшебным и захватывающим, чем чувствовать тепло и запах беззащитного новорожденного ребенка, лежащего на руках? В ту же секунду я всем существом знала, что дороже тебя у меня ничего и никого нет, – моя крошечная девочка, ради которой я бы пожертвовала чем угодно и с радостью отдала бы свою жизнь. И я знала, что моя только что зародившаяся материнская любовь, сила и мужество могут преодолеть любые препятствия между нами. С тех пор я никогда не чувствовала себя одинокой. Но жизнь повернулась жестоким и непредсказуемым образом. Я разбила тебе сердце, когда впала в зависимость от своего мужа. Когда стала орудием удовлетворения его нужд. И ты видела, как твоя собственная мать от безысходности и беспомощности все больше погружается в болото самоуничтожения, в коварный мир алкоголя… Но ты никогда не осуждала, никогда не отворачивалась от меня. Ты ждала! Безумство и страдания – все, что я могла тебе дать в то время, но ты никогда не колебалась в своей любви ко мне. Ты своими силами поднялась над грязной трясиной моей жизни и прошла свой путь. И ты стала прекрасным человеком.

Доченька, я с опущенной головой прошу у тебя прощения за то, что не была в твоей жизни, за то, что не могла развеять твои страхи и шептать слова любви перед сном, за то, что не могла разделить твои мечты и надежды. За то, что не могла защитить тебя от страданий и горя. Но Бог знает, что все эти годы борьбы с собой и мук осознаний я никогда не выпускала тебя из сердца. Я всегда чувствовала и продолжаю чувствовать самую суть твоего существа, связанного с моим. Я знаю, кто ты, потому что та, кто ты есть, связана с той, кто я. Я чувствую твои боль и радость, я могу понять полет твоей души и метания сердца, я могу распознать твои желания в тихом молчании…

Я тебя обожаю и очень скучаю! Ты всегда была светом в моей жизни – лучиком, маячком, который направлял меня на тернистом пути перерождения. Я восхищаюсь твоей мудростью и внутренней силой, изяществом твоей души, чувственностью твоего сердца и в то же время ребячеством твоего характера. Я с гордостью хочу сказать тебе: я выиграла эту борьбу! Я стала той, кем ты можешь гордиться. Быть достойной называться твоей мамой – всегда было и есть цель моей души.

И вот проигран последний суд о моей невиновности, использован последний шанс снять с себя одежду заключенной… Семь лет тюрьмы, семь лет борьбы с «американским правосудием», четыре суда и шесть апелляций. Борьба была тяжелая, неравная! Не в моей власти было изменить то, что американские блюстители закона со мной сделали. Не в моей власти было изменить то, что мой муж-тиран со мной сделал. Не в моих силах было повлиять на несправедливость, и нечистоплотность работы мощного, складно работающего механизма по обесчеловечиванию личности – американское правосудие. Оно ценой моей жизни и детства моего ребенка зарабатывало славу и имидж защитников «страны свободы». Все, что я могла сделать, – превратить борьбу с американскими властями в борьбу с собой! И эту войну – могу с гордостью объявить – я выиграла. Я научилась отстаивать свои позиции, свою правду и свою жизнь. Из униженного, уничтоженного судьбой существа, жертвы я переродилась в цельную, самодостаточную личность. Личность, которая в силах встать и сказать: «Да, это я! Я смогла пройти весь этот путь, не боясь осуждения и отвержения, не боясь быть выброшенной в омут одиночества. Я смогла!» И вы сможете!

Я пришла в этот мир со своими мечтами и желанием жить, познать всю радость и счастье бытия. Широко открытыми глазами и сердцем, которое излучало любовь и доброту, я принимала в свою душу всех ищущих любовь, нуждающихся и страдающих. Мое сокровенное желание – делиться со всеми радостью, счастьем и любовью.

Но жизнь сделала жестокий реверанс. Я оказалась в женской тюрьме в Америке. Воспитанная родителями-коммунистами, я была порождением своего узбекского общества, где властвовали традиционные патриархально-маразматические нормы, тщательно сотканные нашими предками. Все члены узбекского общества, включая моих родителей, свято относились к поддержанию образа «порядочной женщины». Воспитывали своих дочерей в рамках благородных идеалов, национальных качеств, обычаев и священных традиций, загоняя женщину в адское пространство бесправия, покорности и молчания. Поддержанное обществом слепое повиновение нашим допотопным традициям унижения и уничтожения личности породило и порождает тысячи и тысячи женщин с психологией жертвы, готовый сосуд для абьюзивных отношений.

Бери и пользуйся! Жертва со знаком качества! Гарантированно!

Я была в их числе. Нас в Узбекистане создавали великое множество – расчлененных на кусочки женщин, которые не могли понять, кто мы, зачем пришли в этот мир? Для которых отказ от себя и страдания по счастью – нормальное состояние. Дойдя до критической точки, немногие были способны понять, что необходимо меняться. Только горстка женщин моего поколения смогла найти те потерянные и разложившиеся обломки себя, пересобрать и прийти к внутренней свободе. Остальные так и остались под руинами маразматичного патриархального узбекского общества. Возможно, они до сих пор, как системы искусственного дыхания, поддерживают погибающий в конвульсиях старый мир ограничивающих и разъедающих нашу женскую сущность устоев.

Я – одна из счастливиц, которым Вселенная подарила пусть и трагическую, но возможность переродиться. Эта возможность – реальная тюрьма в Америке. Вот таким образом Вселенная оторвала меня физически от мужа – тирана, психопата и мучителя. Попав в тюрьму, в условия жесточайших ограничений, я поняла, что дальше падать некуда. И как мяч, который ударился о землю и отпрыгнул, с такой же силой я начала восхождение к свободе, борьбу с собой-жертвой. Эта книга не столько о тюрьме, сколько о внутреннем освобождении и возрождении в условиях физического заключения и о семилетней борьбе с американским правосудием за свою невиновность.

Токсичные отношения, жизнь эмигрантки, работа стриптизершей и, наконец, реальная тюрьма служили декорацией, условиями или движущей силой для моего внутреннего роста и осознания своей значимости, чтобы стать целостной личностью. На примере своего пути я надеюсь донести:

– как пережить горе, трагедию;

– как преодолеть чувство стыда и говорить о вещах, спрятанных глубоко в истерзанной душе;

– как отпустить ограничивающие убеждения и обрести внутреннюю силу продолжать свой путь к освобождению – даже тогда, когда теряешь надежду.

Тюрьма спасла меня от тирана и психопата, оторвав от него физически. Однако физический разрыв не означал, что я освободилась от него. Оказалось, что ментальные и эмоциональные цепи держали в плену куда крепче этого изверга и ограничивали мою свободу гораздо сильнее… Но даже в распятом состоянии, в состоянии физической беспомощности выбор есть: оставаться в адской тюрьме навязанных убеждений и быть жертвой или начать по кусочкам собирать себя. Этот путь – не путь исправления ошибок, а новый путь перерождения.

Часть первая

Глава 1
Когда утренний рассвет превратился в багровую тьму

Я всегда любила ранее утро в Эль-Пасо и всегда старалась не пропустить рассвет. Что-то магическое и волшебное есть в эти минуты утра. Покрывало темного неба постепенно отступает за горизонт, ночные тучи растворяются в нем – и открывается голубое небо. Утренний туман, нависший над землей, медленно рассеивается в воздухе и превращается в капельки росы. В воздухе господствует тишина, лишь щебетание проснувшихся птиц нарушает невысказанное безмолвие рассвета. Легкая свежесть утреннего воздуха и запах сосен, растущих за окном, робко проскальзывают через открытое окно, вызывая приятные ощущения радости и счастья. Затишье перед рассветом, как будто Вселенная на миг остановилась, раздумывая, какой ей день сотворить сегодня.

Вот и я лежала в мягкой чистой постели, окутанная свежестью утра. Я думала о предстоящем дне, слушая тишину еще не проснувшегося дома и волшебную мелодию, которую пели птицы. В такое утро всегда чувствуешь, что случится что-то радостное или необыкновенное. Я замерла от умиротворенности и счастья, думая о детях, улыбаясь новому дню и приветствуя жизнь! Конец десятилетних страданий! Конец никогда не проходящей тоски по детям! Ну вот, они со мной, наконец-то!

Дом мы купили примерно за год до приезда детей. Зарина, моя дочка, стала уже девушкой! Ее комната располагалась напротив нашей, и утреннее солнышко в первую очередь заглядывало к ней, поэтому я и выбрала эту комнату для нее. Сама комната была небольшая, но лучи солнца, проникающие в большое окно, создавали иллюзию простора. Вся мебель была белая. Возле стены справа стоял комод, верх которого был обставлен разными сувенирами, привезенными из Пущино. У противоположной стены расположилась большая кровать, застеленная белой постелью, и лилии на покрывале оттеняли нежный тон комнаты девочки и романтический характер Зарины.

Комната Алика, сына Эльнара от первого брака, наоборот, была в темно-бордовом цвете, подчеркивая комнату мальчика 14 лет. Потолок с подсветкой создавал необычный эффект. Мебель из темного дерева придавала некоторую холодность помещению, а компьютер и большие колонки на массивном письменном столе говорили о любви сына к тяжелому року. Алик был человеком сдержанным и не любил проявлять эмоции, поэтому ему нравилось оставаться подолгу в своей комнате, слушая музыку и играя на компьютере.

Дети все еще тихо и мирно спали в своих комнатах. Рядом, свернувшись, безмятежно похрапывал муж. Я посмотрела на этого человека, который принес мне столько горя и страданий, но вместо гнева и ненависти он почему-то вызвал у меня какую-то мерзкую жалость; сейчас он выглядел таким беспомощным и несчастным. Приглушенно и монотонно шумела вода в бассейне, перегоняемая водоочистителем. Я смотрела в окно, как солнце медленно восходит из-за деревьев. Теплый свет солнечных лучей рассеивался в ветвях и блестел на росистых листочках. Из окна было видно, что старый дуб уже готовился к осени, его одеяние становилось багряным и опадало при каждом дуновении ветра.

Самое главное – в нашем доме больше никто не жил. Женщины, которых Эльнар привез из Узбекистана, после двухнедельных скандалов решили вопрос с жильем и ушли к своим бойфрендам. Все было тихо и спокойно и настраивало на сентиментальность. Я наблюдала, как плавно и грациозно падали листья. Оторвавшись от своего дерева, они знали, что погибают. Это был их последний танец, но листья сохраняли мужество и красоту падения.

«Все когда-то заканчивается, – подумала я. – Совсем недавно эти листочки были молодыми, зелеными, полными сил и надежд. Они прожили красивую жизнь и сейчас умирают красиво. Даже лучше сказать, достойно и гордо». Я улыбнулась сама себе и взявшимся из ниоткуда мыслям. Переключившись на более приятные и земные размышления, я стала перебирать в голове, как мы сегодня проведем с детьми пикник, на который упросили Эльнара нас отпустить. Мне удалось спрятать немного денег на мороженое и колу для детей. Да-а! Вчера мой муженек устроил целый всемирный суд по поводу нашего расточительства. Дети плакали, и я тоже. Бедные мои дети… Его нравоучения сводили их с ума. Я не знала, что мне сделать, чтобы Эльнар не трогал хотя бы детей. Но несмотря ни на что, они в Америке. Они наконец были со мной. Остальное неважно. Вот скоро закончу свой колледж, пойду работать, как нормальная мама, и тогда убегу вместе с детьми. Все здорово! Не о чем волноваться! Я смогла дожить до этого момента. У детей скоро начнется школа, и они не будут так сильно переживать.

Было только пять утра. Смахнув тревогу, я закуталась в теплое одеяло. Оно пахло свежестью и чистотой; я утонула в легком сне. Внезапно громкий стук сотряс пространство и ворвался в спальню.

– ФБР! Открывайте!

Ужасающий рык пронесся по спящему царству. От внезапного вторжения я испугалась, к горлу подкатила тошнота и кровь запульсировала в голове. Не понимая, что происходит, я накинула легкий шелковый халат и бросилась к парадным дверям. Только и смогла, что услышать крик ошеломленного мужа:

– Надира! Подожди! Не открывай!

У него был голос загнанного зверя, но было поздно. Я стояла у входной двери и пыталась дрожащими руками ее открыть. Только повернула замок, как несколько вооруженных агентов ФБР ворвались в дом. Один из них со всей силы толкнул меня к стенке:

– Лицом к стене! Руки за спину!

Другой, очень большой и очень толстый, с животом, как булькающий аквариум, и с широким мясистым лицом, громко прорычал с искаженной физиономией:

– Кто еще здесь, в вашем логове? Не двигаться! Где все остальные ваши?

От шока я бы и не смогла двинуться, просто замерла в ужасе. Через пелену нереальности я смогла распознать в коридоре мужа с серо-зеленым лицом, выпученными глазами и перекошенным ртом. Эльнар, голый, скакал на одной ноге, отчаянно пытаясь натянуть домашнее трико.

Через открытую дверь я увидела, что во дворе стояло несколько фургонов всех телевизионных каналов и газет Эль-Пасо. Огромные прожекторы светили прямо в глаза. Репортеры выстроились около двери, как стая шакалов, боясь упустить свою добычу. Мой страх в момент сменился любопытством, и я хотела посмотреть, что вообще происходит. Но толстый офицер толкнул меня лицом к стене, схватил руки и поднял их над моей головой. Я почувствовала на шее его тяжелое дыхание. Агент прижал меня к стене своим грузным телом и надел наручники.

Пять или шесть церберов ФБР бегали по всей усадьбе с заряженными пистолетами и шумящими рациями в надежде выявить спрятавшихся, по их мнению, людей. Но вместо русской криминальной братвы фэбээровцы нашли только моих детей с вытаращенными испуганными глазами и нежеланием вылезать из своих кроватей. Бедняги-спецы были неподдельно расстроены!

– А ты, сучка русская, совсем ничего! – прохрипело в ухо толстое желе и пригвоздило меня к стене посильнее.

К такому обращению мне не привыкать. Я знала, что я очень даже «ничего». Да и одета была в красивое шелковое белье, которое напоминало костюм для стриптиза. Воспользовавшись тем, что он подвинулся ко мне чуть ближе, я сильно наступила ему пяткой на ногу. Несмотря на то, что я была босая, он все равно взревел от боли. Краем глаза я увидела, как его перекосило. На заплывшем багровом лице проступили капельки пота, и он стал выглядеть еще безобразнее. Я усмехнулась:

– Что? Тебе больше не доставляет удовольствие обтираться об мою попу? Отчего ты такой багровый?

– Заткнись, сучка, – прошипел он и еще больше прилип к моему заду.

– Она оказывает сопротивление при аресте! – разбрызгивая слюну, крикнул он.

Мне было и противно, и смешно одновременно. Они совсем не похожи на благородных копов из кино. И, надо добавить, я не понимала серьезность ситуации. Мне казалось, что все это – дикое недоразумение. Просто я чувствовала, что эта свинья сильнее и сильнее прижимается ко мне, и это вызывало у меня отвращение и смех.

Забежала еще куча людей в черной одежде, на спине у всех большими буквами было написано: «ФБР». Они рассыпались по дому. Рыская повсюду и проверяя каждый угол, они рапортовали по рации:

– Здесь чисто!

– Здесь тоже чисто!

– И здесь тоже.

Кто-то из них орал, не переставая:

– Ищите тщательно! Здесь логово русской мафии! Кто здесь еще есть?

– Я, я здесь! – проскулил мой муж.

Я обернулась посмотреть, что они с ним сделали, что он так завыл. Эльнар сидел в зале, забившись в угол. Такой ничтожный и маленький… От вчерашнего грозного повелителя не осталось и следа. С бледно-белыми губами и трясущимися руками, жестикулируя, он пытался говорить, жалобно поглядывая на людей с автоматами.

– Кто еще здесь? Где все остальные подельники? – в ухо орал студень.

– Больше никого нет. Мои дети спят в своих комнатах. Только мои дети! Больше никого! – уверенно ответила я. Мне дико захотелось показать им язык.

– Что, обосрались, твари? Мафия ушла в загул! – по-русски процедила я сквозь зубы.

Эльнара, уже в наручниках, провели мимо меня и он, услышав, что я сказала офицеру, взмолился:

– Надира, пожалуйста, будь осторожна! Они сейчас срок накинут за сопротивление правосудию!

– Да пошли они… Правосудие!

Эльнар вызвал у меня глубокое омерзение. Еще вчера он орал на нас с детьми, обвинял в расточительстве и тряс перед носом счетами за электричество. Кричал, что я должна теперь служить еще усерднее, чтобы загладить свою вину. А теперь он был похож на жалкую придавленную мышь, которая от шока пищит с искривленным ртом.

– Что с нами будет! Что с нами будет! – растерянно причитал Эльнар.

– Ты же господин, ты мне скажи, что с нами будет, – осмелела я. – Если ты про срок говоришь, значит, знаешь.

Мне даже почудилось, что я совсем не боюсь Эльнара, он-то не сможет теперь добраться до меня.

– Заткнись, сучка! – еще больше взбесился толстый, оттого что не мог понять русского языка. Он еще крепче сжал мои запястья.

Пока я наблюдала за бегающими по всему помещению и нагло обыскивающими мои личные вещи фигурами, мне стало смешно. Неужели эти сыщики-федералы действительно думают, что они напали на след крупной преступной группировки? По-моему, эти идиоты все еще воображали, что поймали особо опасных преступников, к которым каждую минуту может прийти подмога русской братвы. Я и подумать не могла, насколько все серьезно…

Походкой победителя в дом вошла еще одна агент ФБР. Она бросила на нас с толстяком пренебрежительный взгляд и с отвращением крикнула моему желеобразному охраннику:

– Да отцепись же от нее! Она в наручниках.

– Она оказывала сопротивление, агент Джонсон! – как-то смущенно сказал толстяк.

Он совершенно неуместно засмеялся и отпустил меня. Я повернулась и увидела, как его живот затрясся, словно водяной матрас. Эти ФБР-агенты были один противнее другого. Джонсон, высокая бесцветная женщина лет сорока, по-видимому, была старшая в их организации.

– Вы арестованы. В машину их! По одному! – крикнула она, с важным видом убирая пистолет в кобуру на поясе.

– Я не могу, – спокойно сказала я.

Не знаю, как мне удавалось сохранять такое спокойствие. Наверное, это внутренняя уверенность, что я не имею отношения ни к чему происходящему. А может, я просто до конца не осознавала, что происходит. Или, может быть, это был защитный механизм моего организма. Не знаю.

– Что значит «не можешь»? – опешила Джонсон.

– Я вчера выпила слабительное, и много. Я хочу в туалет.

– Что?

– Да, я хочу в туалет.

У американцев с туалетом очень серьезно. Эту процедуру нельзя запретить. Даже в школе ученики не должны спрашивать разрешения у учителя, чтобы выйти в туалет. Они просто встают и выходят. Даже если идет тест. Так и сейчас – отказать мне в туалете означало нарушить права человека, как ни смешно это звучит!

– Идем! – резко бросила агент и сообщила остальным, что мы направляемся в другой конец дома, в туалет.

Она зашла первая, вытащила пистолет и осторожно, как будто обнаружит сейчас целую банду, все проверила, вернее, исследовала, что там ничего и никого нет. Она кивком дала мне разрешение зайти в туалет. Слабительное срабатывало. Я не могла больше терпеть. Уже съежившись от боли, я показала на наручники.

– Ничего, справишься, – с язвительной ухмылкой сказала она и встала около двери с направленным на меня пистолетом.

«Господи, вот идиотина», – подумала я.

Но времени думать не было. По всему помещению пошел едкий и си-и-и-ильно неприятный запах. Джонсон дико сморщилась, но твердо стояла на своем посту. Потом она стала обыскивать шкафчики в туалетной комнате и вдруг вытащила большую косметичку с моими фамильными украшениями.

– Что это? Сделать опись!

Джонсон бросила косметичку находившемуся неподалеку агенту.

– Время закончилось! Давай вставай, хватит здесь сидеть! – разоралась она.

Вот тут мне стало очень тоскливо и панически страшно. Чувство незащищенности, растерянности и беспомощности перехватило дыхание. Как будто кто-то совсем отвратительно чужой ворвался в мою жизнь. Внутреннюю жизнь. Эти украшения были для меня очень дороги. Они передавались из поколения в поколение как семейный оберег и были знаком моей сокровенности, которая еще горела во мне даже после вторжения Эльнара в мою душу. Мне было невыносимо горько. Тень неизбежной разлуки с детьми черным покрывалом окутала меня. Один комплект украшений был на мне. Я с трудом сняла их и без разрешения пошла в спальню Зариночки, чтобы отдать дочери то последнее, священное, что у нас осталось. По воле судьбы этот комплект стал символом того, что я расставалась с самым дорогим в моей жизни! Алик уже был в Заринкиной комнате. Они лежали, крепко обнявшись, как маленькие бельчата, и тихо гладили друг друга по голове. Смотря на детей, я с горечью подумала: «Как же наше будущее непредсказуемо, и подобное может случиться с каждым в любой момент. В один миг мы счастливы и чувствуем, как Вселенная вторит нам в унисон, но через какие-то мгновения все может разрушиться и уйти в никуда. И тогда накрывает такое состояние, что весь мир уходит из-под твоих ног».

– Зариночка! На, сохрани это. Я скоро вернусь, – я наклонилась к детям, чтобы поцеловать их. Потом вложила Заринке в ручку свои амулеты. Тогда она и заметила, что я была в наручниках, и горько заплакала.

– Мама! Что это? Не уходи!

Вот опять я ухожу от них, вот опять я оставляю их в отчаянии и безысходности. Она смотрела с испугом и глубокой грустью.

– Зарина, я ненадолго. Доченька, сыночек, я вернусь скоро. Мы заживем вместе, как и мечтали. Мы встретим Новый год вместе, – слезы градом катились по моему лицу, я была в наручниках и не могла обнять их. Заринка прильнула ко мне, а Алик держал мои руки, целовал и гладил их.

– Мамочка, опять ты уходишь! Мама, не уходи!

Алик держался, как мужчина, но вдруг начал кричать:

– Папа! Что ты сделал с мамой? Папа, помоги! Они забирают маму. Это ты! Это ты!

Алик был весь красный и дрожал. Тяжело дыша, он вскочил с постели и пнул бесцветную и бесчувственную Джонсон.

– Эй, бой! Что ты делаешь? – прикрикнула она на сына и, повернувшись, проорала в рацию:

– Вызывайте детскую опеку! Эти малявки в невменяемом состоянии. Срочно!

Почти падая от пугающего отчаяния, я прошептала:

– Я очень сильно люблю вас, мои самые драгоценные ляльки! Я вернусь. Алик, берегите друг друга!

– Ты собралась ехать в белье? Оденься! – скомандовала агент ФБР.

Меня провели в нашу спальню, где под жадными взглядами омерзительных офицеров я нацепила майку и джинсы. Взглянула на часы. Было 05:55 утра. В тот момент я не понимала, что ухожу навсегда из своего дома. В голове летал рой жужжащих мыслей. Все путалось! Что случилось? Чего они хотят? Когда детям идти в школу? Кто за ними сегодня присмотрит? Ой, я забыла сказать Зарине, чтобы убрала домашний йогурт, который я поставила накануне. Прокиснет ведь…

Нас вывели на улицу. Было еще рано, но день обещал быть жарким. Соседи облепили машины репортеров, и каждый хотел что-то сказать. Подъехал пикап для перевозки заключенных, и мы поехали по самым центральным улицам Эль-Пасо, как будто фэбээровцы издевались над нами. Знакомые магазины и супермаркеты проплывали за грязным окном каталажки. Эль-Пасо просыпался. Мимо проезжали машины, поливающие траву, и в фургон просачивался запах мокрого асфальта, отрезвляя и напоминая мне, что я сейчас заключенная. Я сидела в трясущемся автозаке и не могла осознать реальность. Мы заключенные! Я ведь только в кино видела маршалов (так в Америке называется спецподразделение ФБР) и эти минивэны, которые увозят заключенных. Это все было в другой реальности, это происходило с кем-то, но не со мной.

Как все изменилось всего за несколько мгновений! Все меняется в этом мире. Например, деревья: пару недель назад они представляли собой гордых техасских мачо-чарро с пышными зелеными кронами вместо мексиканских сомбреро, а сейчас превратились в беспорядок непослушных высохших ветвей. Даже из заляпанного окна было видно, что ранее ярко-зеленые ветки покрылись желтой сединой. Местами можно было увидеть голые концы уже бледно-коричневого цвета. Цветы на аллеях уже высохли, возвещая осень, грустно смотрели на прохожих стебельки, оставшиеся без своих прекрасных украшений. Но и цветы, и деревья, расцветая, знают, что им не жить долго. И они готовы к концу. А я не знала и даже не предполагала, что со мной произойдет. Я просто не была готова к такому жестокому повороту. Может, Зарина знала и поэтому была такая подавленная и печальная, с тех пор как мы приехали в Америку? Боже мой! Доченька моя! Лапочка моя! Алик, сыночек! Что с вами будет? Опять я вас оставила… Панический горячий страх обжигающе прошел по телу и поселился в животе. Я была ошеломлена тем, насколько реальным был мой страх.

Нет, нет! Все будет хорошо. Не может быть, чтобы меня не отпустили. Сейчас разберутся и отпустят. Ведь я ничего не делала неправильного. Пока я боролась с собой и еле-еле успокоила себя, так что в мозг опять поступил кислород, мы подъехали к зданию главного офиса ФБР в Эль-Пасо. Машина резко остановилась.

– Выходи! – грубо скомандовала Джонсон.

Я очень хотела курить.

Глава 2
Допрос с пристрастием

Мы остановились у дверей огромного здания, на крыше которого красовался американский флаг. Везде были люди в черных бронежилетах и касках. Столько солдат нас арестовывали? Должно быть, они рассчитывали схватить настоящую русскую криминальную группировку! Они громко разговаривали и шутили, похлопывая друг друга по плечу.

Подъехал фургон, в котором был Эльнар. Из него выпрыгнул молодой сержант ФБР. Секунду этот парень стоял и щурил глаза на солнце, ориентируясь, как бы припарковать машину. Его черная майка с надписью «Маршал США» и армейские черные штаны с многочисленными карманами указывали на то, что он принадлежит к федеральным маршалам. Служба маршалов США обеспечивает безопасность, осуществляет розыск и конвоирование обвиняемых между учреждениями или в суд и обратно, проводит расследования преступников. Они не полиция. Сотрудники службы маршалов США не носят форму. Они могут быть одеты во что угодно, чтобы быть неопознанными. ФБР же является основным федеральным следственным агентством, и на захватах фэбээровцы одеты в темно-синюю ветровку с большими желтыми буквами «ФБР».

Сержант повернулся пятками к лестнице позади него. Офис ФБР в Эль-Пасо – большое старое здание из желтого кирпича с колоннами и лестницей, ведущей к входным дверям, окруженное высоким кованым забором. Ни деревьев, ни кустов, ни цветов. Везде вразброс стояли полицейские машины с мигалками. Я тогда еще не осознавала, что это было зловещее место – место жестокости, место расправы.

Парень махнул своим сослуживцам, кивнув в сторону фургона. Я наблюдала сквозь грязное мрачное окошко своей каталажки. Сбежалось много людей; все как на подбор одного стиля: темные часы на левой руке, одинаковая стрижка, солнцезащитные очки, бутылка с водой. Они все были в шортах выше колена и в черных майках с надписью на груди. Офицеры шумно и радостно галдели, а я не могла понять, что они говорят. Вся эта картина была похожа на праздник каннибалов, встречающих своих сородичей с удачной охоты. Они привезли двоих свеженьких жертв! Вот и радовались в предвкушении многообещающего пира!

Из пикапа медленно вышел Эльнар в наручниках. Он со страдальческим видом озирался по сторонам, как будто попал в другое измерение. Его походка стала похожа на походку старика, который боялся упасть. Он плелся к лестницам, еле таща свои ноги. Эльнар выглядел мерзко! Как человек может измениться за какие-то часы! Как он был не похож на того крепкого и статного мужчину, которого я встретила тогда, на первой встрече, десять лет назад.

– Стой!

Эльнара толкнули лицом к стене. Он робко повиновался. Я смотрела на него, и мне стало его совсем жалко. Он так сильно осунулся и поник. Я не понимала, почему мне его жалко. Любила я его, что ли? Думая об этом, я ощутила едкий запах духов, похожий на хвойный освежитель воздуха. Резко повернулась и увидела голову, просунувшуюся в приоткрытую дверь. Это была Джонсон. Острые черты лица, тонкий нос, бледно-голубые бесчувственные глаза и усмешка, словно оскал зверя, выдавали в ней хищника, приготовившегося к атаке. Она напоминала акулу!

– Выходи! – скомандовала она и потащила меня из машины за наручники. – Быстрее! У меня нет времени возиться с тобой!

Я выпрыгнула из темного салона машины. Солнце слепило щипающие от слез глаза. Тогда я не подозревала, что вижу солнышко в последний раз. От моей воинственности не осталось и следа. Было страшно и тоскливо. Тщетно пытаясь сдержать слезы, я посмотрела на Эльнара. Сзади он выглядел еще жальче. Домашнее трико висело, как будто он похудел килограммов на десять за эти два несчастных часа. А его лысина просвечивала при ярком дневном свете. Никогда не замечала, что он лысый. Муж переминался с ноги на ногу, ссутулившись, не смея поднять глаза, тупо смотрел в землю. «Куда подевался вчерашний грозный господин?» – в очередной раз пробежала эта мысль. Какая-то маленькая искорка радости освобождения от Эльнара прокатилась сквозь меня, оставив после себя горечь во рту.

Вернулся сжигающий страх. Я боялась не за себя. Страх за детей, дикое, щемящее отчаяние, что снова оставила их, и боль, что я не могу никак добраться до счастья быть с ними. В голове стучал единственный вопрос: «Почему? Почему? Почему? За что?» С одной стороны, я не могла понять и принять происходящее, с другой – четко чувствовала, что происходило что-то серьезное и неизбежное.

Глотая воду из своих бутылок, маршалы по-прежнему громко обсуждали детали нашего ареста и веселились от удачно выполненной операции.

Меня подвели к Эльнару, который даже не обратил на меня внимания. Он был занят обдумыванием своего спасения.

– Полное имя, год и страна рождения, цель приезда в Америку. – Я даже не обратила внимания, что там Джонсон говорила речитативом. Я хотела переспросить, но она резко повернулась назад.

– Джонсон, хорошая работа! Суперулов! – попытался пошутить один из бравых ребят ФБР, но, увидев свирепую гримасу Джонсон, замолчал.

– Заткнись, идиот! Мы не взяли всех участников преступления! В доме были только эти двое и еще двое сопливых зверенышей. Я посмотрю, как ты будешь веселиться, отчитываясь перед Вильямс!

«Ого! – подумала я, – так они и правда рассчитывали взять многочисленную группу русских преступников… У меня чуть отлегло от сердца. Значит, нас не будут долго держать. Ведь мы не принадлежали ни к какой мафии, и держать нас долго у них нет никаких оснований».

– За что нас арестовали? За что? Вы мне ничего не сказали, – резко дернув цепи, спросила я.

Мой вопрос так и повис в воздухе.

Мы пошли по длинному коридору, в конце которого нас дожидались еще двое офицеров ФБР. У нас взяли отпечатки пальцев и сфотографировали около стены, прямо как в фильмах. Потом опять потащили по коридору. Меня вели первой, и я не видела Эльнара; когда я обернулась, его уже не было. Совсем обалдевшая, я шла по длинным запутанным переходам с холодными голыми стенами. Полумрак помещения нагонял тоску и ужас, ритмичный шаг моего конвоя навевал усталость, а от нее и накатившее безразличие. Ведь я даже не могла понять, где оказалась, каждую секунду ожидая, что меня вот-вот выпустят и настанет конец моим мучениям.

– Ты говоришь и понимаешь по-английски? – открывая дверь, спросила меня Джонсон.

– Да, но я не… – слова застряли у меня в горле. Потому что она злобно обернулась и по рации сообщила:

– Нет, не нужен переводчик. Она сказала, что хорошо говорит по-английски.

– Я… не очень… – попыталась я объяснить этой акуле, но она меня даже не слушала.

– Это уже неважно, – с безучастным видом ответила она.

Я только открыла рот от негодования и удивления, как она втолкнула меня в комнату и закрыла за собой дверь. Я слышала, как она повернула ключ в замке. На самом деле я очень плохо говорила по-английски, а понимала их еще хуже. Но, как всегда, в силу своего характера я подумала, что справлюсь. Не пойму, так переспрошу.

Офис был скудный: маленький выцветший диванчик, старенький компьютер, что-то вроде книжного шкафа и пара хлипких деревянных стульев. Вообще все здание этого заведения выглядело, как будто я попала в американские фильмы про полицейских шерифов в начале века. Даже компьютер выглядел инородным телом в таком месте. Еле заметный луч света пробивался сквозь тяжелые темные занавески. В комнате, как и во всем здании, было холодно и сыро. Американцы помешаны на кондиционерах. Куда бы я ни ходила: в супермаркет, в колледж, да и в любое другое помещение, не говоря уж о машине, – все было оснащено кондиционерами, и нам приходилось все время носить с собой легкие куртки. Я сидела на протертом стуле и думала: «Ни один человек не сможет мне помочь. Некому позвонить…» Совершенное одиночество и куча людей вокруг, озлобленных непонятно на что. Как будто все разом договорились быть злыми! Никто меня искать не будет, и никто не придет за мной.

В комнату вошла Джонсон и второй агент по фамилии Гонзалес.

– У тебя есть право требовать адвоката и говорить только при нем! – только и отчеканила Джонсон. Она смотрела на меня пронизывающим взглядом, ее нереально голубые глаза, в которых не было жизни, замораживали меня, превращая в льдину. – Из твоего бывшего дома выезжает последняя группа нашей команды. Ты что-нибудь хочешь взять оттуда, что может помочь при даче показаний?

Мне было холодно, и я дрожала. В комнате было действительно чертовски холодно.

– Мне очень холодно. Можно привезти мою куртку?

– Что?! – возмутилась Джонсон. – Я говорю про вещи, которые относятся к твоему делу!

– Мне нужна куртка. Я сейчас умру от холода!

Она снова вышла. Агент Гонзалес слащаво улыбнулся и процедил сквозь зубы:

– Ты можешь сохранять молчание и говорить только в присутствие адвоката, но я настойчиво рекомендую сотрудничать со следствием. Ты же волнуешься за детей? Не правда ли?

Он пристально посмотрел на меня. За детей я волновалась, и еще как! Они ведь только три месяца как прилетели в Америку, толком не говорили по-английски, страну совсем не знали. Они остались одни. Мысль о них горячей волной прокатилась по всему телу. Руки вспотели и стали мелко дрожать.

– О чем ты думаешь? Согласна говорить, сука?! – Гонзалес не стеснялся в выражениях.

Я почему-то вспомнила передачу про американских полицейских, которую мы недавно смотрели с детьми. Там говорилось, что при аресте или при допросе полицейские должны сказать свою святую мантру, «правило Миранды», которое каждый коп должен знать наизусть и дословно. При оглашении «правила Миранды» даже запрещается всячески искажать его текст. Эта мысль промелькнула у меня в голове, но я вспомнила про детей и поспешно заявила:

– Я буду говорить. Мне нечего скрывать. Я вам все объясню.

Внезапно комнату наполнил влажный липкий воздух. Это заработали обогреватели. Но все равно было холодно, как в пещере. Через некоторое время вошла Джонсон и кинула мне куртку. Я показала на наручники.

– Справишься! – съязвила она.

Наручники жестко сцепили мои руки, и я с трудом накинула на себя куртку. Стало немного теплее. Я всегда справлялась, у меня не было другого выхода.

– Эльнар, представляешь, этот старый козел предложил мне 200 долларов за два часа в его спальне! Какой ужас! Я ему сказала, что я замужем и здесь только работаю и не более. Я танцовщица, а не проститутка.

– Сколько, он сказал, тебе заплатит?

– Двести, но ты не понял – не за танцы, а за постель.

Эльнар резко посмотрел на меня. В его глазах сверкнула та самая молния, которой я больше всего боялась, – начинающийся гнев, который мог продолжаться днями.

– Я продаю свои мозги этим американцам, и моя работа не два часа, а 24, как ты успела заметить. Ничего страшного, если ты будешь брать с них деньги за свое тело, – он призадумался, – пока оно не вышло из строя.

– Да ты что? – я ушам своим не верила. – Я мусульманка, я не могу, ты что?! Я не смогу позволить чужому мужику прикасаться ко мне, Эльнар! Я не смогу!

– Справишься. Ничего с тобой не случится.

– Эльнар, пожалуйста! – умоляла я. – Я не выдержу, я не смогу!

– Хочешь увидеть дочку, справишься! – он гаденько улыбнулся, мысленно подсчитывая, сколько еще денег на мне заработает. – Про дочку помни!

Я справилась – стала самой популярной call girl фешенебельного заведения Prince Machiavelli. Он отвозил меня к клиентам, ждал недалеко от отелей, куда меня приглашали. А потом забирал домой, сияя от радости и приговаривая: «Ты моя золотая уточка». С течением времени Эльнар, конечно, все преподнес так, что проституция была тем, что мне нравилось. Просто потому, что я согласилась быть проституткой. На мои частые срывы и истерики он отвечал:

– Ты могла отказаться, но не сделала этого. Я тебя не заставлял… Ты могла сказать «нет», но не сказала. Знаешь почему? Потому что тебе это нравилось.

– Справилась? – язвительно усмехнулась Джонсон.

– Да!

Страх непонятного и неизвестного снова заставил дрожать. Я смотрела на этих двух агентов и хотела спросить, что происходит, но из моих уст ничего не вышло. Потом Гонзалес открыл рот; он пытался что-то сказать, но я его не слышала. У меня в голове разыгрался какой-то шторм, как будто крик ветра, расчленяющий сознание… Обрывки всяких голосов, разных голосов. Теперь слезы текли по моему лицу, скользя горячей струей. Агенты пристально смотрели на меня, прикидывали, рассчитывали, сканировали. Эти взгляды напомнили мне взгляд Эльнара, когда он начинал очередную лекцию. Я сидела несколько секунд молча, а они все продолжали смотреть на меня.

– Низами!

– Как дела? – спросил Гонзалес с каким-то заботливым оттенком в голосе.

Было поразительно, что кто-то проявляет хоть малейший интерес к тому, как именно я поживаю. Я вся напряглась, предчувствуя очередной подвох. Внутреннее чутье подсказывало: «Осторожно». Но я заставила себя не обращать внимания на этот кричащий в отчаянии внутренний голос.

– Я в порядке, – попыталась я изобразить улыбку.

– Значит, мы договорились, что ты нам все расскажешь. Мы быстро исправим все недоразумения, и ты сможешь идти к детям.

Я кивнула, решив, что это хорошее предложение. Я быстро расскажу все, что они хотят. Отвечу на вопросы и уйду домой к детям.

Джонсон встала и задумчиво посмотрела в окно.

– Скоро я прикажу, чтобы тебя отвезли к детям, – сказала она.

Мой мозг немного расслабился, а желудок разжался. Я проследила за ее взглядом в окно, чувствуя глубокое облегчение от того, что мне не придется долго оставаться здесь со страшными людьми. На Джонсон была белоснежная рубашка и джинсы, у нее были короткие светлые волосы, почти белые. Она стояла словно в позе прыжка, как до предела натянутая струна, готовая лопнуть. Ее взгляд был острым и ясным, а лицо – мертвым, как у вампиров в фильмах ужасов. Я смотрела на нее в ответ и не могла отвести взгляд. Она была зла, я чувствовала это. Внезапно ко мне пришло это липкое и противное чувство: мне очень захотелось понравиться ей, сделать приятное. Было даже обидно, что она меня невзлюбила. Это чувство до боли знакомо – оно овладевало мной, когда Эльнар злился. Я посмотрела на Джонсон униженным взглядом слуги, готового выполнить ее требования. Мне хотелось объяснить, что я совсем не плохая, и оправдаться за то, чего я даже не понимала. Она быстро повернула голову:

– Я не могу читать твои мысли. Скажи что-нибудь!

Я не знала, что говорить. Они мне не задавали вопросов. Только пристально смотрели на меня, и это длилось уже довольно долго. Страх снова прокатился по моему телу. Я онемела, потеряла дар речи и ничего не могла сказать. Меня просто сковало. Все ее движения были механические, лишенные каких-либо чувств, словно она была роботом.

Гонзалес поднял голову и прищурился, а у меня появилась робкая надежда, что они тоже люди и поймут меня, выслушают то, что я должна сказать. Он наклонился вперед в своем кресле и смотрел мне прямо в глаза, как будто это была проверка зрения.

– Надира, – сказал он, – я беспокоюсь о тебе. Мне кажется, ты не понимаешь всей ситуации! – он еще немного наклонился вперед.

О-о-о! Это выражение: «Мне кажется, ты не понимаешь всей ситуации!» Как оно было для меня знакомо! Оно было для меня страшнее любых пыток! Это любимое выражение Эльнара, которым начинались его многодневные «объяснения», если я не следовала его инструкциям. Эти объяснения и лекции сводили с ума. После таких разъяснений я утрачивала чувство реальности и своего места в этой реальности, я чувствовала, что теряю рассудок, а в большинстве случаев сомневалась, что имею его в принципе. Эльнар мог встать среди ночи и «объяснять» все по нескольку десятков раз, все больше углубляясь в детали. И не дай бог уснуть или не ответить на его вопрос, тогда его «объяснения» могли продолжаться еще два или три дня, а в большинстве случаев и ночью. Он «объяснял» до тех пор, пока я сама не начинала верить, что я действительно полнейшая дура и ничего не понимаю.

– Надира, мне кажется, ты не понимаешь всей ситуации, – сказал Эльнар, когда я собралась улетать домой к детям. Я прилетела в Америку только на один месяц, чтобы навестить мужа. – Ты не можешь просто так оставить меня одного. Я тебе не говорил, чтобы ты не переживала, но от нервного срыва я попал в больницу, и теперь у нас долг четырнадцать тысяч долларов, – он на минуту замолчал. – Меня могут посадить в тюрьму, если мы его не выплатим. Мне нужна твоя помощь. Мы вместе вылезем из этого. Сейчас тебе объясню как.

Это был первый раз, когда я услышала его «объяснения», и они длились два дня. Он говорил о том, какой он талантливый и как ему тяжело. Манипулировал чувством вины, обязанностями жены, играл на моей жалости и страхе, что он погибнет. Я чувствовала, что схожу с ума, но я была знакома со своим мужем всего лишь четыре месяца, и мне тогда показалось, что он был перевозбужден и не в себе от страха остаться в одиночестве, и я искренне считала, что мне действительно нужно спасать мужа. Изможденная и потерявшая реальность из-за объяснений Эльнара, я согласилась остаться.

А потом я стала бояться этого выражения: «Мне кажется, ты не понимаешь всей ситуации» больше, чем электрического стула. Эльнар «объяснял ситуацию» по любой моей погрешности. То я без разрешения позвонила маме, то не убралась вовремя, то плачу по пустякам, то забыла в стиральной машине его носок.

– Кутя, мне кажется, ты недостаточно любишь меня. Как же можно относиться так невнимательно к своему мужу? Разве тебя родители не учили, что муж – это господин! Об этом говорит Коран, к твоему сведению. Хочешь, я прочту тебе именно про это?

– Дорогой, конечно, я люблю тебя, просто я убирала много белья и не обратила внимания, что обронила твой носок, – уже дрожащая, пыталась оправдаться я.

– Вот-вот! Мы здесь говорим о расстановке приоритетов. Как раз это я тебе и объясняю, что ты не понимаешь всего, что стоит за твоим вроде бы безобидным поступком. Забыть мои вещи черт знает где! Да это все равно что забыть про меня в принципе.

– Да нет же! Все это совсем не так. Я всегда думаю о тебе.

– Нет, Кутя! Ты опять не понимаешь, – я ненавидела, когда он меня так называл, а ему ужасно это нравилось. – Я говорю не о носке, а о твоем отношении ко мне. Я хочу знать, о чем ты думала, когда доставала белье из стиралки? Скажи мне, о чем, а может, и о ком ты думала?

Эльнар начинал ходить по комнате, посадив меня на стул.

– Эльнар, я устала! Я хочу есть и я хочу в туалет.

– Вот об этом я и говорю. У тебя нет совершенно уважения ко мне, не говоря уже о любви! Я ей распинаюсь про чувства, а она, видите ли, хочет в туалет!

Эльнар начинал закипать, и это был очень нехороший признак.

– Ты меня замучил! Ты меня достал, – набравшись смелости, я встала и хотела уйти в туалет, но сзади на меня обрушился удар по голове. Из носа пошла кровь.

– Господи, где же моя родная жена? Знаешь, она умерла у меня на руках, она обнимала меня, когда испустила последнее дыхание. Говорят, умершие тела твердеют, она так и ушла из жизни с согнутыми руками, – причитал Эльнар, потирая кулак, которым он ударил меня по голове. А я пыталась остановить кровь, обвиняя себя, что не потерпела еще чуть-чуть.

– Кутя, прости! Вот видишь, что происходит, когда не повинуются. Ты ведь не повиновалась. Признайся! – глаза Эльнара сузились и ноздри раздулись. – Следи за языком! Всегда следи за языком!

– Да, я сама виновата! Прости! Прости! – захлебывалась я в рыданиях.

– Ну все, все! Давай закончим… И все же о ком ты думала, когда убирала белье из стиралки?

Ведь я начала жестко пить, именно чтобы пережить его «наставления»!

– Мне кажется, ты не понимаешь всей ситуации! – Гонзалес почти вплотную приблизился ко мне, и его шепот щекотал мне в ушах. – Твоя ситуация довольно тяжелая, как ты сама могла догадаться. Но хорошая новость в том, что все зависит от тебя, в какую сторону качнуть развитие событий.

– От меня?

– Да, если ты скажешь правду, то увидишь свою дочь, своих детей.

– Увижу? Конечно, скажу правду. Мне нечего скрывать!

Я понятия тогда не имела, что, согласившись говорить, совершила роковую ошибку, которая безнадежно повернет мое дело против меня, а мою жизнь – от меня!

– Хорошая девочка! Давай, расскажи нам, когда вы приехали в США и какая настоящая цель вашего приезда.

Я начала свой рассказ про то, как мы приехали в Америку, какие у нас были отношения с Эльнаром и как я попала в стриптиз-клуб. Я также рассказала про его отношение ко мне, про то, что он заставлял меня работать стриптизершей и продавать свое тело. Где-то внутри меня затеплилась надежда – если я расскажу о своей жизни, они сжалятся надо мной, поймут, что я никакая не преступница, а просто бесправная узбекская женщина, которая должна делать все, что приказывает муж. Но через некоторое время Джонсон начала нетерпеливо перебивать меня:

– Переходи к делу! Мне надоело твое нытье.

Я не понимала, что они от меня хотят.

– Я же отвечаю на ваши вопросы.

Потеряв терпение окончательно, Джонсон начала с раздражением навязывать мне свои утверждения, что мы с мужем провезли контрабандой трех русских женщин из Узбекистана в США, заставляли их танцевать и забирали их заработок. У меня перехватило дыхание. Место страха в моем теле занял клокочущий вулканический гнев. Они почувствовали это и, к моему удивлению, внимательно стали слушать. Страха больше не было, моя злость придала мне силы, чтобы говорить уверенно. Я сама согласилась говорить, и только я одна должна была привести допрос к справедливому концу. Но теперь я понимала, что он может быть очень страшный. Допрос был похож на смертельный бой, где нельзя проиграть.

Я пыталась объяснить, что женщины приехали в Соединенные Штаты законно и что мы не заставляли их делать то, чего они не хотели делать сами. Джонсон не сдавалась:

– Да, я поняла. Ты хочешь признаться, что вы принудили девочек приехать и работать в стриптиз-клубах. Так?

– Да нет же. Ваша история, которую вы хотите, чтобы я признала, не имеет никакого смысла. Этих женщин не было необходимости ни заставлять, ни принуждать ехать с нами. Я же вам говорю: Ирина была любовницей Эльнара, Люба – ее двоюродная сестра, а Дильдора – близкая подруга. Они хотели открыть бизнес вместе с Эльнаром и поэтому работали и собирали на это деньги.

Если бы эти чертовы агенты дали мне возможность все рассказать по порядку, выслушали меня, может, они бы и поверили мне.

– Ирина, проходи в дом. Это моя жена Надира. Она поможет тебе с английским. Правда, дорогая?

Это был 1997 год. Эльнара пригласили работать в офис ООН в Ташкенте, и мы вернулись из Америки домой, в Узбекистан.

– Да, конечно.

Я немного растерялась их, так сказать, «дружественному отношению». Но, взглянув на Ирину, я успокоилась. Она стояла у порога и как-то по-детски улыбалась.

– А Ирина собирается в Америку?

– Ты нам чайку приготовь, а то нам бежать на конференцию в офис. В ООН.

– Ирина тоже идет на конференцию?

В глазах Эльнара сверкнул зверский огонек.

– Я работаю в офисе Эльнара и изучаю усиленно английский, а Эльнар мне помогает, правда?

Легкая, молодая, с бесхитростными широко открытыми глазами, она была ярким контрастом мне – измученной, помятой и уже изрядно пристрастившейся к бутылке спиртного. В груди кольнуло знакомое и прижившееся ко мне чувство подавленности, как всегда, породило горький ком обиды и боли. Но к тому времени Эльнар выдрессировал меня так, что я хорошо усвоила: лучше проглотить этот ком, чем задавать лишние вопросы.

После работы Эльнар и Ирина приезжали вместе, и она оставалась у нас на вечер. Она как-то разбавляла обстановку в напряженной атмосфере нашей семьи. Мы разговаривали про книги, философию и смотрели с детьми фильмы. Ничего не подозревая, я была благодарна, что она приходила. Эльнар веселел и не донимал меня насчет наших расходов или неправильного воспитания детей.

Однажды Эльнар с Ириной пришли в приподнятом настроении, и он объявил, что в Нью-Йорке запланирована конференция. Ирина и я летим с ним. У Ирины уже были готовы документы, и она была вне себя от счастья.

– Надира, я так рада! Так рада! Эльнар сказал, что я могу работать с тобой и зарабатывать неплохие денежки! Потом мы с ним откроем такой же клуб. Представляешь?!

– И в клубе мы будем с тобой танцевать? Так? – съязвила я.

– Да нет же! Не только мы одни. Мы наберем других стриптизерш. Из Узбекистана! Вот!

– А они прямо спят и видят, как вертят задницами в Америке!

– Прикинь! Спят и видят! Любая полетит с космической скоростью. Ты что? Я не знаю, как ты, но тогда я уже буду управлять этим клубом! – Ирина радостно стала кружить вокруг меня, размахивая прямыми длинными волосами, изображая стриптиз-танец.

– Я как только попаду в Америку, так сразу пойду танцевать. Ты же меня посвятишь в тонкости своей работы? Посвятишь же?

Но Ирина сразу не пошла танцевать, они с Эльнаром оставались в квартире. А я работала в Pradize, клубе на Манхэттене. Они подбирали мне клиентов в «Эскорт-сервисе». Из-за моей тонкой талии, огромных грудей и волос яркой блондинки меня прозвали Мэрилин DD (DD – это был размер моего бюста). Ночью, после работы, меня забирал лимузин.

– А вы их арестовали? Это же они с Эльнаром хотели начать бизнес, не я! Где они? – мой вопрос вызвал взрыв гнева у обоих агентов. Гонзалес покраснел и, наклонившись ко мне, прошипел:

– Если ты хочешь видеть своих детей, то я тебе очень советую сотрудничать с нами!

Он откинулся на спинку кресла.

– Я как раз говорю все, что знаю! – из-за стресса, гнева и растерянности мой английский путался, и я не могла ясно выражать свои мысли.

– Прекрати эту ерунду. Думаешь, мы тебе верим? Я не шучу. Вот теперь я вообще не в настроении шутить; о чем, черт возьми, ты говоришь?

– Я знаю, о чем она говорит. Она хочет свалить вину на мужа! – состроив язвительную гримасу, проорал Гонзалес.

– Что, черт возьми, с тобой? Не строй из себя дуру. У тебя же высшее образование! – не унималась Джонсон.

Когда на меня орут, все мыслительные процессы схлопываются. Я просто перестаю соображать и реагировать быстро. Я действительно не понимала, чего они от меня хотели. Я тупо не понимала! В глубине души я чувствовала, что сама подписалась на все это, потому что не смогла сказать «нет». В голове сразу всплыло: «Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде».

Ужас охватил меня! Что я наделала? Перед ними нельзя открывать рот, даже чтобы ртом вдохнуть воздух!

– Я больше говорить не буду. Ни одного слова.

Это решение пришло так быстро, что я даже не поняла, когда приняла его.

– Ох, заткнись, хватит спорить!

– Я закончила говорить, – уверенно отчеканила я.

– Ни хрена. Мы еще даже не начали! – продолжал орать вспотевший Гонзалес.

– Надира, я думаю, потребуется время, чтобы разобраться во всем этом, – Джонсон тем временем встала и тихо прошла через комнату к своему столу. Она села в кресло, чуть наклонилась вперед и пристально посмотрела на меня, как будто хотела прочитать мои мысли.

– Не начинали! Что не начинали? Я уже сказала все, что вы хотели услышать.

Я дрожала, но не от страха. Я дрожала от гнева на себя, что поверила им и стала отвечать на вопросы, и на них, что заставили меня это делать. Я чувствовала себя изнасилованной…

– Знаешь, Надира, – сказала Джонсон, – у тебя очень живое воображение. Думаю, наша беседа всколыхнула в тебе много чувств, иногда чувства переполняют. Но не думай, что мы тебе верим.

– Мы во всем разберемся. Не волнуйся, Надира. Мы во всем этом разберемся. Давай поговорим, – сказал Гонзалес, но внезапно его глаза ожесточились и он начал кричать на меня:

– Так ты сказала правду? Где ваши сообщники?

Я открыла рот, но не издала ни звука, я глазами умоляла его поверить мне.

– Я думаю, что мы должны работать здесь вместе, – он опять откинулся на спинку стула.

Я смотрела на него с надеждой, но решила твердо, что больше не скажу ни слова.

Действительно, гнев и ненависть придают силы. Целью становятся защита и страстное желание выжить. Но что интересно, в критических ситуациях появляется чувство отстраненности, перемешанное с чувством любопытства. Я давно это заметила. Когда Эльнар орал и читал многочасовые лекции, у меня происходило то же самое. Я становилась наблюдателем, или зрителем, своих страданий. Это же состояние было, когда они ворвались в дом несколько часов назад, и так происходило и сейчас: я наблюдала за ними и за своими чувствами. Эти два монстра вызывали у меня отвращение и непреодолимое желание противостоять им. Не показаться слабой. Я уже была на грани озверения, голова кружилась от того, что я с утра ничего не ела и не пила воды. В горле пересохло, очень хотелось пить. Я их ненавидела. Ненавидела за то, что забрали меня от детей, ненавидела, что не верят мне, ненавидела за то, что я в Америке, и в конце концов ненавидела их за то, что хотела курить и выпить кофе.

Несмотря на то, что одна моя рука была прикована к стулу, я резко встала, а стул почти повис у меня на руке. Эти двое вскочили со своих мест и яростно шарили в кобуре, пытаясь вытащить пистолеты, которые сдали при входе в здание. Они заорали в рацию: «Obstruction of justice!» [1] (что это означало, я только потом узнала). Я была, наверное, похожа на психбольную. Я почувствовала обжигающую волну, передвигающуюся по моему телу, глаза горели от слез, а губы пересохли и потрескались от того, что я их почти все время кусала.

– Я ни хера не понимаю, что вы там орете. Но вы нарушаете права человека и тоже понесете наказание. Я хочу в туалет, я хочу воды, я хочу есть и курить тоже хочу! Это мои права!

Мой дикий вопль отрезвил их. Джонсон стала отступать назад от меня, жестикулируя, чтобы я успокоилась:

– Ок, ок, я сейчас скажу, чтобы тебе все дали. Не нужно психовать.

– Я гражданка Узбекистана! – не унималась я. Хотя хорошо знала, что моей стране глубоко наплевать на меня.

Меня отвели в туалет, даже сняли наручники, дали воды и разрешили покурить. Как-то жить легче стало. Когда я вернулась в комнату, там уже ожидала мадам, похожая на Шапокляк, с острым носом, тонкими губами, которые она то и дело зажимала, и прищуренными глазами. Ей не хватало только шляпки, чтобы дополнить картинку, потому что все остальное было при ней: маленькая квадратная сумочка, несуразная юбочка и кофточка прошлого века. И улыбалась она, как Шапокляк, гадко и язвительно.

– Я миссис Флорес. Я работаю в организации по защите детей в Эль-Пасо. Мы забираем твоих детей. Они сначала будут поселены в приюте, а потом мы отдадим их на усыновление. Ты не заслуживаешь быть матерью. Дети под угрозой того, что они тоже могут быть порабощены в сексуальных целях, точно так же, как и эти молодые девочки. Дети боятся вас и не хотят жить с вами.

У меня от лица отхлынула кровь. Не хватало кислорода, я только открывала и закрывала рот, как рыба на суше. Все заморозилось. Не от холода, а от страха и оцепенения. Я не могла пошевелить ни руками, ни ногами, ни языком…

– Сука, тварь недобитая! Тварь! Где мои дети? – из меня вдруг вырвался звериный рев.

Но она никак не отреагировала. Вытащила маленький допотопный блокнотик и, диктуя сама себе, с отрешенным видом записала: «Следствие показало, что подследственной женщине 34 года, мать двоих детей, 12 и 13 лет, согласно записям; она психически неуравновешенна и во время наблюдения находится в невменяемом состоянии». Спокойно положив блокнот в сумку, ехидно улыбнувшись на прощание, она вышла. Я ревела как ребенок. Как же мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь на этом свете сказал, что все будет хорошо! Как мне было страшно и одиноко!

– Ну что? Продолжим? – сухо и безучастно спросила Джонсон, проводя рукой по лбу.

Уже шел седьмой час моего допроса. Я не чувствовала реальности. Только понимание, что происходит что-то очень страшное. Я была в полном безумии, но надежда или даже вера, что в самый последний момент случится чудо, давали мне силы еще как-то реагировать и думать.

– Теперь четко отвечай на вопросы. Только отвечай. Нет необходимости разводить философию и болтать свои предположения.

Я безропотно согласилась. У меня хватило сил только утверждающе кивнуть ей головой. Мое дыхание было поверхностным, мой голос был слабым.

– Так… – Гонзалес, тихо сидевший до этого за письменным столом, зашуршал бумагами в папке и передал их своей напарнице. Та одобрительно кивнула и показала жестом все записывать.

Джонсон привстала со стула и наклонилась вперед:

– Надира, послушай меня, – она говорила тоном чуть выше шепота. – Доказательства слишком весомы! – она постучала по толстой папке с файлами в руке. – Я предлагаю тебе просто признаться, и я сделаю все возможное, чтобы обвинения в заговоре были сняты.

Я с презрением прищурила глаза. Она откинулась назад и продолжила:

– Давай сначала. Первое: контролировала ли ты Ирину Рахимову? Запрещала ли ты Ирине общаться с другими людьми? Ты контролировала Ирину и не разрешала ей встречаться с другими людьми. Так?

– Я никогда не контролировала Ирину. Она была любовницей моего мужа и встречалась с теми, с кем хотела. А когда встретила Робина Херрера, спокойно ушла из нашего дома и вышла за него замуж.

– Второе: ты угрожала Ирине и сказала: «Не переходи мне дорогу или тебе будет очень плохо!»

– Да, когда узнала, что она спит с моим мужем, конечно, я была очень зла и сказала так. Я хотела, чтобы Ирина ушла из нашего дома. Я надеялась, что у нас наконец воцарится мир в семье.

– Ты позвонила ее маме в Узбекистан и угрожала, что если они не заберут свою дочь, то ты уничтожишь ее паспорт. И тогда она станет нелегальной в стране и больше не сможет приехать домой в Узбекистан.

– Тоже не отказываюсь от этих слов. Я хотела, чтобы Ирина ушла. Ушла из нашей семьи.

– Так ты признаешь, что угрожала Ирине и ее семье?

– Я не угрожала Ирине и ее семье. Я не говорила, что расправлюсь с ними, убью или покалечу. Я сказала: «Если ты не уйдешь, то я сожгу твой паспорт». Я еще раз повторяю: я хотела, чтобы Ирина ушла из нашей жизни и больше не подходила к моему мужу. Если вы считаете, что это угроза, то как хотите, так и понимайте.

– Ну все-таки это угроза. Я знаю русских, это и есть угроза. Подразумеваемая угроза!

Может, Джонсон и была права – я угрожала Ирине.

Когда мы прилетели в Нью-Йорк, мы жили в маленькой однокомнатной квартирке-студии на Манхэттене. По старинным статуям, бардовым коврам и швейцару в подъезде можно было догадаться, что это когда-то был роскошный дом для привилегированной элиты. Даже воздух в квартире отдавал запахом старых вещей, а тяжелые гобелены на окнах, массивная мебель и крохотная кухонька создавали впечатление, что мы попали в шестидесятые годы Америки. Я пила все больше и больше, на Манхэттене найти спиртное не составляло труда, а клуб на пересечении 21-й авеню и 22-й улицы, в котором я работала, прямо-таки поощрял привычку употребления спиртного – мы должны были спаивать клиентов, тогда они охотнее раскошеливались.

В тот день я, как обычно, вернулась из клуба под сильным градусом. Как обычно, скинула в прихожей свои 12-сантиметровые туфли, которые натерли волдырь на мизинце за восемь часов танцев, и повалилась на маленький диванчик, на котором обычно спала Ирина. Маленькая квартирка была разделена на две части ширмой, как в старых американских фильмах. На одной стороне стоял диванчик, на другой была полутораспальная кровать. Кровать была слишком узкой, чтобы вместить двоих, и в большинстве случаев Эльнар спал на кровати, а я на полу, чтобы не мешать ему хорошо отдохнуть.

Я долго не могла уснуть, наблюдая за мужем и Ириной, счастливыми и смеющимися. Они, прислонившись друг к другу, рассматривали какой-то журнал, громко обсуждали его иллюстрации. Никто и не обратил внимания на меня. С трудом освободившись от своего узкого платья, в пьяном угаре, я утонула во сне.

От жажды я проснулась посреди ночи. За ширмой была возня и раздавались приглушенные стоны.

– Блин, пить надо меньше…

Но стоны стали слышны более отчетливо. Вместо того чтобы пойти на кухню за водой, я заглянула за ширму… Эльнар и Ирина наслаждались сексом. Крик моего ужаса заставил их прекратить свое занятие.

– Иди на место, сука! Тварь, иди на место! – Озверевшее лицо голого Эльнара не предвещало ничего хорошего. Ирина, схватив простыню, убежала в ванную.

– Слушай, мразь, алкоголичка! Если ты встанешь со своего места, я придушу тебя!

Тонкие, «аристократические» (по его мнению) пальцы впились мне в горло. Воздуха не хватало; я не могла нормально дышать, пальцы сжимались все туже. Все еще держа крепко сцепленные пальцы на моем горле, он оттащил меня за ширму, где стоял диванчик, кинул одеяло на пол и, расцепив пальцы, толкнул меня туда же. Я сидела на полу, скорчившись от боли и шока, а Эльнар достал бутылку из холодильника, бросил ее на одеяло рядом и потом ушел в ванну, где все еще была Ирина.

– Ну ты и стала пить, Кутя! Как же ты могла так напиться вчера? Я уже переживаю за тебя, наговорила черт-те чего, ушла от меня на пол… Ирина приготовит тебе завтрак, а я побежал!

Я смотрела на него с вытаращенными глазами, не понимая ничего. Около меня лежала пустая бутылка поллитровки.

– Опять опаздываю! Господи, с такой женой и работу потерять недолго. Ирина, сделай ей что-нибудь на завтрак, умрет ведь!

«Черт! Может, ничего и не было, а может, я действительно ухрюкалась? Вот дура! Меньше надо пить».

Но горло предательски болело, а синяки от пальцев Эльнара вернули меня к действительности. Я не алкоголичка, это случилось! На кухне, припевая «Черную кошку» Меладзе, Ирина жарила яйца.

– Ирина, слушай меня! Ты должна улетать в Ташкент. После того как закончится конференция Эльнара, ты должна исчезнуть из Америки и из моей семьи. По-хорошему предупреждаю тебя!

– А если нет, то что? – Ирина уже не казалась такой уж безобидной. В ее голосе слышались уверенность и целенаправленность. Это взбесило меня.

– Если ты не улетишь домой в Узбекистан, то я порву твой паспорт, я… я… Я позвоню твоей матери и расскажу, какая ты невинная овечка, которая спала с моим мужем.

– Да ты прямиком катишься в болото. Посмотри на себя! Вечно пьяная, вечно в истерике. Кто ж с тобой захочет иметь дело?

– Сваливай в Ташкент! Исчезни из моей семьи! Я клянусь, в противном случае я сожгу твой паспорт, будешь нелегалкой здесь. Сейчас позвоню твоей мамаше, никогда не увидишь ее больше! Сука! Мразь! Уничтожу вас всех! Грязные слизняки! Уничтожу!

Я не смогла защитить себя от Эльнара и теперь со сладостной яростью выливала свою боль на Ирину. Меня трясло от беспомощности, безысходности и отчаяния. Ведь внутри себя я понимала, что уже ничего не поможет.

– Если хочешь увидеть детей, ты станешь подругой Ирины! Усекла? – велел муж.

– Да…

Через месяц, когда закончилась конференция в Нью-Йорке, мы уже втроем летели на борту «боинга», направлявшегося в Эль-Пасо. А Эльнар с Ириной и не старались скрывать своих отношений и, обнявшись, обсуждали планы.

Джонсон повернулась к Гонзалесу, который усердно строчил что-то, и сказала:

– Зафиксируй! Она призналась, что угрожала Ирине, что всех их уничтожит!

Он быстро оглянулся на меня. Стул заскрипел под тяжестью его тела. Я представила, как его штаны пропитались потом и прилипли к деревянному стулу.

– Низами признала, что она угрожала своей жертве.

– Тварь! Мразь! – прошипела я. Руки в наручниках затекли и отдавались острой болью в мозгу.

– Пойдем дальше. Так я не поняла, зачем вы привезли девочек в США? Цель была заставить их работать на вас? Так? Для того чтобы они не дай бог не вышли из-под вашего влияния, вы запрещали им общаться с другими людьми. Вы их держали в постоянном страхе. Так?! Вот потихонечку все и образовывается! – Джонсон заметно повеселела и подмигнула Гонзалесу. Тот застрочил еще усерднее.

Смешно! Все записывалось вручную! Похоже, диктофоны еще до них не дошли!

– Я?! Я запрещала?! Они ходили, куда хотели, они делали, что хотели! Эльнар им никогда не угрожал, на них не орал и ничем не притеснял. У них была веселая компания! А я тем более не могла или разрешить, или запретить – у меня не было никакого права голоса, к вашему сведению. Это мне запрещалось общаться с людьми, мне запрещалось звонить домой, детям! Эльнар отвозил и привозил меня к клиентам, на работу, когда училась в колледже, он приезжал на уроки и следил за мной! Я всегда чувствовала его присутствие! Он неожиданно и резко появлялся, независимо от того, где я была, так же неожиданно исчезал, не сказав не слова. Но дома меня ждал ад, если он видел меня говорящей с кем-то.

– Продолжай! – Джонсон и Гонзалес странно переглянулись.

– Как я могла контролировать Ирину, если она встретила своего бойфренда Робина и в итоге вышла за него замуж? Я никогда не ограничивала Ирину в передвижении, никогда не ограничивала ее в общении с людьми вокруг. До того, как я узнала об их отношениях с моим мужем, мы были неплохими подругами. Когда я узнала, что Ирина спит с Эльнаром, в то время как я работаю до четырех часов утра, вот тогда я и сказала ей не лезть в мою семью, в противном случае ей будет плохо. Но никто меня не слушал. Они по-прежнему продолжали отношения в мое отсутствие, и я со злости и обиды рассказала все Робину, за которого Ирина собиралась замуж. Хотя Робин был очень зол на нее и они не разговаривали долгое время, они все равно поженились, потому что Ирина была беременна. Их отношения были настолько плохие, что Ирина позвонила мне, умоляя о помощи. Она хотела уйти от Робина, но не знала куда. А к нам я ее не пустила, вот почему она стала ненавидеть меня.

– Это все твои фантазии и спекуляция по поводу происшедших событий. Я не разрешала тебе выражать своего мнения. Отвечай на вопросы. Так ты сказала Ирине, что ты уничтожишь ее паспорт, что она останется нелегальной здесь?

– Да! Я так и в Нью-Йорке сказала, и в Эль-Пасо говорила. Когда мои жалобы Робину тоже не помогли и они все равно втайне продолжали встречаться, я сказала, что сожгу ее паспорт.

– Чтобы ей было некуда деться без паспорта и смиренно работать на вас! Так? Гениальная идея! – Джонсон повернулась к Гонзалесу и кивнула ему, указывая на дверь. Он поспешно вышел.

– Да нет же! Мне это не нужно было совсем. Поймите, я хотела, чтобы Ирина хоть что-то приняла всерьез и ушла из нашей жизни.

– Самый главный вопрос, который мне самой интересен: допустим, ты не участвовала в привозе и эксплуатации этих молодых девочек. Допустим, Ирина была и есть любовница твоего мужа. Как это ты, образованная женщина, воспитанная в современной и образованной семье… Черт! У тебя же родители не картошку копали на ферме, твои родители – ученые, работающие на государственных должностях! Как это ты, окончившая университет…

У нее перехватило дыхание, она еще больше наклонилась ко мне и заорала:

– Как это получилось, что ты, образованная женщина, не ушла от своего насильника? Не говори, что терпела, сука! Тебе это нужно было! Ты была в сговоре со своим мужем. Как это ты позволила, чтобы так с тобой обращались? – Джонсон стала багровая и тряслась. – Почему ты не пошла в соответствующие органы за помощью, почему ты не убежала, в конце концов? Ты что, безмозглая идиотка или мазохистка?!

Она была так близко, что я чувствовала запах мятной жвачки у нее изо рта, и это немного меня отрезвило.

– Я… Я просто… Я просто всегда слушалась мужа. Я узбечка, мы так воспитаны… Я долго терпела, но потом я все-таки попыталась убежать от него, когда он бил меня, но, но…

Я стала заикаться то ли от страха, то ли от вопроса, который бил колоколом по мозгам.

Когда человек доведен до крайнего предела отчаяния и беспомощности, он приходит к такой точке, когда страх отступает и становится все настолько безразлично, настолько все равно, что он начинает думать о смерти как об освобождении. Так случилось и со мной. После того как Ирина ушла к Робину, Эльнар совершенно озверел.

– Как она могла меня променять на этого чмошника! Как?! – орал он, придираясь к каждому моему слову или действию. – Это невозможно, я всемирно известный ученый, никто не может сравниться со мной… Это ты ее выжила из нашего дома! Что ты ей наговорила?

Эльнар вставал ночью и стоял надо мной, пока я в ужасе не просыпалась от его тяжелого дыхания.

– Объясни мне, что ты ей наговорила?

– Эльнар, давай спать. Она просто влюбилась и ушла.

– Что-о? Как ты можешь спать, когда твоего мужа так жестоко унизили? Встань и объясни мне! Как ты можешь спать?

Разъяренный, он схватил меня за горло и выволок из постели; он требовал быть с ним в постели, как Ирина, и делать все, чем ублажала его она. Я была уверена, что схожу с ума. Ни водка, ни кокаин не помогали отключиться от постоянных истерик, нравоучений и сексуальных домогательств этого тирана.

– Я сделаю так, что ты кровью будешь захлебываться от того, что ты со мной сотворила. Там, в Узбекистане, твоего братишку случайно столкнут под машину. Хочешь этого? Хочешь?

– Пожалуйста, пожалуйста, Эльнарик! Не пугай меня так!

– Тогда делай так, чтобы я был доволен. Давай! Старайся!

Вся эта история не прекращалась почти месяц. Я уже ползала по дому, пытаясь предугадать, на чем сорвется мой «господин». Но… всему приходит предел. Пришел день, когда я ясно поняла: чем жить в таком аду, мне лучше уйти из этой жизни.

Однажды Эльнар, как обычно, уехал в университет, но в этот раз забыл запереть дверь в комнате, где он держал меня уже почти месяц. В голове взорвался вулкан разных мыслей, но четкого плана, как покончить с собой, не было. Я хватала то одежду, то документы, то нож, который притащила из кухни…

Идея сбежать пронзила меня молниеносно. Дрожащими руками кривым почерком я написала: «Я больше так жить не могу и не буду! Не ищи меня, живую уже не найдешь».

Бежала я долго. Так долго… Палящее солнце Техаса и горячий ветер совершенно не помогали сообразить, что делать дальше, как закончить этот ад, называемый жизнью. В голове пролетали образы Зарьки, моего братишки, сестренки, папы и мамы. Мамочка моя! Как же так случилось, что ты не понимаешь меня? Как же так… Почему все время отсылала меня назад к этому зверю!

Я стояла на краю обрыва недалеко от нашего клуба, отчаянно пытаясь перерезать себе вены ножом, который прихватила, выбегая из дома. Но нож был стейковый и не прорезал кожу. Наверное, я была такая толстокожая! Когда наконец хлынула кровь, кто-то схватил меня сзади… Это был полицейский.

Глаза Эльнара были красные, пот струился по лицу, от него пахло плесенью. Сжав мои запястья, пересохшим ртом он шептал мне инструкции в машине по дороге домой, куда нас любезно везли полицейские.

– Так что тебе нужно сказать этим людям? Отвечай, не бойся.

– Сказать полиции, что я алкоголичка и наркоманка и не знаю, что делаю.

Переход от ярости к «нежности» был молниеносным:

– Хорошая моя девочка! Умница!

После объяснений с полицейскими о случившемся, Эльнар подписал обязательство заботиться о моем психическом здоровье и отвести меня к психологу. Мой муж сдержал свое слово – психиатр выписал мне Прозак от нестабильного суицидального состояния.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Воспрепятствование правосудию! (англ.)

Вернуться