Михаил Чурсин
Томця

Пролог

– Томця, Томця… Да, они пришли нежданно, незвано. Злые. Жестокие. Как будто сами не были людьми, – руки бабули, морщинистые и грубые, сплошь усыпанные мелкими пятнами, тепло обнимали. – Хотя нет, Томця. Людьми они и были, – пусть голос ее дрожал, то ли от возраста, то ли от груза пережитых событий, но ладони сжимали крепко, надежно, так, как любящая мать держит свое дитя, грудью заслоняя от опасности. – Самые, что ни на есть настоящие люди, – старые веки с тяжестью навалились, закрывая бледные глаза. – Жадные до чужого добра, своего не имевши. Без чувства вины и совести. Разбойники. Звери. Чьи-то братья и дети. Наши соседи.

Маленькая Тома слышала эту историю тысячи раз, но отчего-то всегда просила рассказать снова. Полина Арсентьевна не возражала. Боль давно утихла, старые обиды и вовсе утратили смысл, но сердце не желало забывать. Не простило. И далекая грусть разливалась внутри тягучей маслянистой отравой. Воспоминания об ушедшей жизни, закрытые и забытые в наскоро сколоченных сундуках и грубо сшитых мешковинах, рвались наружу. «Пусть знает!», – говаривал дед. «Пусть слушает и помнит, но никогда не испытает на себе!». И слово за словом складывался рассказ, а зеленоглазая Томця слушала и запоминала.

Многое выпадает на долю одного рода. Казалось, что страшные потрясения позади, и судьба предоставит шанс построить новый дом или хотя бы заложить свежий фундамент для будущих поколений, но суровые реалии таковы, что за одним ударом следует другой. Ей было три года, когда любящая мама, высокая и статная белокурая красавица Неля, скончалась, оставив троих детей – старшую Галю, среднюю Тому и полугодовалого Толика на попечение молодого отца. Родня не могла остаться в стороне, и каждый предложил посильную помощь, как это было заведено не только в их семьях, но и у всех, кто оказался в подобном положении. Галю и Толика забрала тетка, а Тому приютили дед с бабулей, предоставив возможность овдовевшему родителю наладить жизнь и обеспечить достойное существование. Впрочем, достойное существование и выживание – понятия совершенно разные, но не для переживших репрессии и переселение в далекий и неизвестный Казахстан поляков.

Оттого-то Томце и были особенно ценны эти рассказы бабы Полыны. Она всякий раз, забравшись на колени, слушала затаив дыхание, точно пыталась сохранить в памяти каждое слово, буквально впечатать его в собственное сознание и прожить эту жизнь на зависть всем, наперекор вызовам судьбы.

– Это случилось вечером, когда уже стемнело. Знали, когда мы слабее всего. Мужики в солдатской форме, казенной, с пуговицами, начищенными до блеска и ружьями наперевес. А глаза, – бабуля сглотнула комок, застрявший в горле, – так и пылали нездоровой жаждой поживиться за чужой счет. Смотрели своими зеньками, рыскали по шухляткам, представляя, что найдут там внутри, как заберут это себе и будут, как кощей из сказок, сидеть на куче этого добра. Нам дали сутки на сборы. Берите, мол, то, что можете унести, и в путь. К ближайшей станции.

– Вот так просто пришли, и все? – недоуменно моргнула малышка. – И вы согласились?

– А не могли мы не согласиться. Не могли им сопротивляться. Бумажкой какой-то тычили, ружьями размахивали и по домам ходили. Были те, кто воспротивился. Били. Били нещадно. Били так, что все слышали, все видели, – Полина Арсентьевна сжала кулаки, позабыв, что бережно поглаживала Тому, не заметив, как вскрикнула та. – А потом и того хуже.

– Мне страшно, ба.

– И нам было страшно. Мы не понимали, что произошло, куда повезут, что будет дальше и останемся ли мы вообще в живых. Наскоро побросав припасы съестного, те, что могут не испортиться в дороге, кучу тряпья и теплой одежды напялили на себя по три слоя, даром, что лето выдалось жарким, никто и не помыслил взять фамильные фарфоры, расписные ларцы и прочие безделушки. Взяли только самое ценное. Кто-то подумал про строительные инструменты, молотки и топоры. Как же они оказались правы! Подумать только! Лопаты! – бабуля всегда восклицала в этом месте, а сегодня и вовсе подпрыгнула, Тома с трудом удержалась от падения. – Хорошо, что удалось сохранить подарок моей бабки, а она, между прочим, была графиней!

– Настоящей графиней? – глаза Томы расширились и с большим вниманием приковались к бабе Полыне, эту часть истории она не слышала прежде.

– Настоящей. Ильинские! Во всяком, случае была ей, пока не влюбилась в придворного конюха и не сбежала с ним. Вот ведь ирония, она бежала с дома, и мы оставили свои дома. Разница лишь в том, что мы сделали это не по собственной воле, – показалось, что на глаза старушки навернутся слезы, а по телу пробежит мелкая дрожь, но уже в следующее мгновение она ровно и спокойно вздохнула.

–Ба, а что за подарок?

– Подарок? Хм, когда вырастешь, он тоже будет твоим, – она отвернула ворот своего халата, расшитого мелкими красными узелками цветов, показав брошь, закрепленную внутри – россыпь жемчужин, причудливо изобразившую цветок одуванчика.

– Какая красота! – воскликнула девчушка, с любопытством и восторгом рассматривая украшение.

– В нашем доме было много красивых вещей, с которыми пришлось проститься. Не тяжело было оставить мебель, тяжелее оказалось расстаться с хозяйством. Три коровы, пятьдесят курей, два десятка поросят. Ах, да, еще три кота и два пса.

– И что с ними? – обычно звонкий голосок перешел на шепот.

– Оставили, – она вздохнула, тяжело и медленно, как поезд, тормозящий перед станцией. – Как и дома наши. И все остальное. Оставили на поругание, разграбление и прочие варварства, бесчинства, на которые способен человек. И на следующий день мы ушли. Нас увели. Мы слышали, как нетерпеливо потирают ладони скоты, которых когда-то приглашали в гости. Но не обернулись. Нет!

– Бабуля, ты плакала? – у Томы на глазах наворачивались слезинки от одной мысли о брошенных животных, сама уж больно любила своего Дымка, серого щекастого, но доброго и ласкового котяру.

– Нет, ни слезинки. Не удостоила такой радости никого. И ты запомни! Слезы напоказ – последнее дело. Не гоже рыдать даже женщине. Ведь говорят, слезами делу не поможешь, – она посмотрела ей прямо в глаза и ласково провела рукой по щеке. – Вот и нечего сырость разводить.

– Так вы и ушли? – не унималась девчушка, перебравшаяся на пол.

– До станции мы добирались долго. Шли всю ночь. А на утро – в вагон. Грязный и душный, в котором перевозили скотину. Видимо, для них мы и были скотиной. А куда? Хотели бы мы знать – куда… Долетели лишь обрывки фраз. Казахстан… А я даже не знала, где это. Что такое место существует. Да и никто тогда этого не знал, – возникло молчание, тишина, которую нарушало лишь громкое стучание сердца, завывание ветра за окном, да ровное потрескивание бревен в печи. – Алексеевка, Дмитриевка, Николевка… Тункурус. Вот он где наш новый дом.

Взгляд бабули скользнул по просторам жилища – невысокого дома, ладно сложенного из самана, с выбеленными стенами и узкими окнами с выкрашенными в голубой цвет рамами. Колченогий стол с табуретками, на которые были накинуты вязанные цветастые круги подстилок, близко стоял к тучной и громоздкой белой печи, делившей помещение на две половины – место для готовки и комнату для отдыха. Деревянные полы украшали плетенные половички, а окна – тонкие паутинки занавесок, без которых жизнь в доме казалась просто невозможной. На подоконнике в засушенной тыкве гордо восседал пышный куст герани, горячо любимый и опекаемый хозяйкой и оберегаемый надежным взором желтых глаз Дымка. В воздухе сладко пахло ароматом, впитавшим в себя далекий запах земли, моченых яблок, кислый привкус тушенной капусты, ожидавшей своего часа в казане, надежно укрытом в несколько толстых слоев одежды.

– Скоро уж дед вернется, – ее тон изменился, слегка огрубев, точно пробудившись после затяжного сна, -Томця, надо бы за водой сходить.

Не говоря лишних слов, девочка ухватила ведро подле обитой войлоком двери и выбежала на залитую бронзовым светом улицу. Стояла теплая и ясная погода, вдохновленная близящейся с закатом прохладой. Август 1956 года.

Глава 1. Партизаны

…Сидя в кофейне, вдыхая плотный, маслянистый аромат напитка, пришедшего то ли из Бразилии, то ли из Вьетнама, под звуки несистемного гула и спонтанного свиста аппаратуры, я делаю быстрые пометки в вездесущий блокнот. Следом за чётко прописанным планом, перечнем ключевых задач оставлены свободные поля для внезапно возникшей идеи. Не до конца осознавая причин, рождается надпись – Томця.

И я улыбаюсь. Но не мимо прошедшей группе студентов с бумажными стаканчиками и сэндвичами в руках, и не паре иностранцев обсуждающей бизнес-стратегию в углу, и даже не взлохмаченному пурпурноволосому мужчине в нелепом оверсайз пиджаке. Томця, такое ласковое имя дала Тамаре Антоновне, её бабуля. Эти мысли греют и укрепляют в уверенности в том, что история должна родиться, должна быть написана и увидеть свет.

"Зачем про меня писать книги, в моей жизни нет особых достижений. Я не певица, не учёный, не выдающийся краевед", – смущённо скажет она потом. Но позволю не согласиться. Для меня эта история действительно особенная, просто потому что это рассказ о моей бабушке.

Я делаю глубокий вдох, лёгкий глоток подстывшего капучино и вывожу на бумаге – Партизаны…

Время стремительно стирает грани. Человек учится привыкать к изменениям, а при должном запасе жизненных сил, ещё и приспосабливается к новым реалиям. Тяготы испытаний, незнакомое окружение, череда потрясений довольно быстро сменяются размеренным ритмом, где каждый не только находит место для себя, но и начинает выстраивать мир по собственному чувству.

Некогда пустынная и необжитая земля с одинокой табличкой "Тункурус"превратилась в новый посёлок со строгой сеткой улиц и неровными крышами наскоро построенных домов, которые с каждым годом становились все опрятнее и ярче. На многих хижинах возникли ставни, некоторые даже с витиеватой резьбой, где-то добавились расписные наличники, несколько коньков украсилось вычурными фигурками животных – флюгерами. Кто-то из переселенцев привёз с собой, выменял у соседей, или даже достал на рынке семена цветов – бархатцев и барынь, люпинов и васильков, которые теперь пышными кустами венчали придомовые участки. Полина Арсентьевна души не чаяла в этих маленьких разноцветных головках, которые так плотно подступали к двери и окнам, точно обнимали. Подобную любовь разделяли и ее соседки – Аглая и Люция. С раннего утра они трудились в колхозе: сначала в коровнике, затем на прополке сахарной свеклы, а после на фасовке табака. И как бы сильно ни уставали, всегда находили время, а главное – силы, чтобы обустроить уют в собственном доме, полить цветочки или даже посадить совершенно бесполезные, но такие красивые кусты сирени.

Как раз в одном из таких домишек и жила себе голубоглазая курносая девчонка Тамара, так мило на польский манер называемая бабулей – Томця. Ей уже исполнилось восемь, а значит она уже достаточно взрослая, чтобы выполнять серьезные поручения и помогать по хозяйству. В обязанности девочки входила заготовка кизяка на зиму, пополнение запасов питьевой воды, благо речка находилась совсем рядом с домом, и сбор ягод для варенья из близлежащего подлеска. Впрочем, все эти дела были ей в радость и непременно воспринимались как большая и увлекательная игра, в которой помогали Галя и Ержик.

Ержигит жил в соседнем поселке с гордым названием Алга, как истинный передовик своего дела, где раскинулся великолепный яблоневый сад. От Тункуруса село отделял десяток километров полей, где возделывались пшеница, подсолнечник, картофель, сахарная свекла и капуста. Старший сын уважаемого героя войны и школьного учителя Салтанбая и Розы, родной тетки Томци, на плечи девятилетнего парня возлагалась большая ответственность и еще большие ожидания. Что, собственно, не мешало ему оставаться неугомонным славным малым, который то и дело попадал в какие-то ситуации, виной которым бывал не всегда он сам. Просто так складывались обстоятельства.

Расправившись с обязанностями на день, Томця и Галя не смогли упустить возможность насладиться прекрасным летним днем и, спросив разрешения старших, направились в Алгу в гости к Ержику. Бабуля передала для бабы Розы добрый сверток вареников с малиной, строго настрого запретив малолетнему хулиганью, как бы того не хотелось, не уплести гостинцы по дороге. А что оставалось девчонкам? Покорно принять свою судьбу.

Они шли по тропинке, глубоко вдыхая сладковатый аромат подсушенной травы и луговых цветов, смешанный с горечью полыни. Галинка, как старшая, шла впереди, а Томця, как и положено младшей, ответственно несла угощение.

– Когда-то здесь водились волки, – торжественно объявила черноволосая Галя, ярко стрельнув глазами в застигнутую врасплох данным фактом сестру.

– Да ну! Не верю! – возмущенно отбросила русый локон, прилипший ко взмокшему от пота лбу. – Ты еще скажи тут дикие кони водятся.

– Водятся-водятся, я сама видела!

– Кого? Волков? – недоверчиво подняла брови и едва не налетела на внезапно остановившуюся фигуру.

– Т-сс, ты слышала? – на мгновение воцарилась тишина, едва нарушаемая ветром, небрежно дергавшим желтые прутья травы. – Ау! – Галка завыла звучно и протяжно, так что волосы дыбом встали и затанцевали в такт колосьям.

Тома подпрыгнула от неожиданности, но в следующую же минуту строго посмотрела на сестру, что та не смогла сдержать ее взгляда, потеряв с лица ухмылку. Ничего не сказав, младшая затопала вперед, ненароком задев плечом старшую.

– Да ладно тебе, Томка, пошутить хотела.

– Ишь, шутница какая, – пробрюзжал ответ. – Обхохочешься.

– Томка… – голос стал ласковый и нежный. – Томка… – ответа так и не последовала. – Томка, что-то есть хочется.

– Нельзя, – холодно отрезала она. – Баба передала вареники для тети Розы.

– А вареники с чем?

– С малиной.

– Ммм, сладкие?

– Не знаю, я не пробовала.

– А хочешь попробовать? – она оббежала сестру и преградила путь. – Всего один?

– Нельзя. Вареники для тети Розы, – повторила она.

– А ты-то хочешь есть? – не унималась и не сдавалась вторая.

– Хочу. Но буду терпеть. У тети Розы есть конфеты!

– Ммм, как они называются? Мась-пась-где?

– Монпансье, с лимоном!

– Точно! И чай у нее вкусный. Теть Тоня такой не умеет заваривать. Они же молока добавляют! Вот и я всегда говорю, что с молоком вкуснее.

– А почему тетя Тоня не делает чай с молоком?

– Не знаю, все на сметану оставляет или, – она внезапно замолчала, а потом тихо-тихо добавила, точно боялась, что ее услышат, – на горькую.

– А почему шепотом, – передразнила Тамара. – Все же к ней за самогонкой ходят.

– Т-сс, все да не все, а лишних ушей нам не надо. О, смотри, там же земляника! – девчонки добрались до леска, и Галинка указала рукой на раскидистые кусты под кривыми стволами карагача.

Они заглянули под один лист, под другой, в поисках ароматных крохотных ягод. Быстро набрав полные горсти, принялись с удовольствием уплетать. А земляники меньше не становилось. Решили припасти и наскоро закидали в корзинку с вареничками, условившись, что приберегут для бабули.

Дорога до Алги скороталась налегке и веселе. Когда показались первые крыши домиков, ничем не примечательных и не отличавшихся от Тункурских, девчонки перешли на бег, чтобы поскорее обрадовать тетушку гостинцем, который не только не съели, но даже приумножили. Роза, подвязавшись пестрым передником и собрав волосы в тугую косынку, была целиком погружена в домашние заботы. Позади дома на большом костре пыхтел и дымился внушительных размеров казан, достаточный для того, чтобы накормить целую роту солдат или искупать пару-тройку детишек среднего размера. Запахи он источал неимоверные, от которых не то что Томця с Галкой, едва ли не вся Алга захлебывалась слюною, а урчание в животах и вовсе заглушало все остальные звуки.

– Надо было все-таки съесть эти вареники!

– А толку? Все равно бы так же тут стояли и облизывались.

Но разговору их не суждено было продолжиться. В тот момент из дома выкатился, вывалился, явился и материализовался, точнее это трудно описать, перевязанный красной лентой Ержигит. Торжественно распевая: «Врагу не сдается наш гордый варяг!» он, вооруженный какой-то палкой подпрыгнул так высоко, что на миг всем, кто лицезрел это явление, показалось, что этот полнощёкий и круглолицый парнишка обрел сверхспособность и нарушил закон всемирного тяготения. Однако наваждение длилось всего пару секунд. Ибо после Ержик совершил крайне жесткую посадку, поскользнувшись о земляную тропинку, проехал добрые три-четыре метра и неуклюже плюхнулся на пятую точку непосредственно перед пораженными девчонками. Но не страшен герою конфуз, стремительно поднявшись на ноги, жигит принял боевую выправку, поправил повязку на лбу и лучезарно улыбнулся.

– Беркут! – гордо объявила Томця, и все дружно расхохотались.

– А вы тут как? – стушевался парень и застенчиво осмотрелся по сторонам.

– Да так, мимо проходили, – умение загнать мужчин в краску у женщин несомненно проявляется в самом раннем возрасте, иначе как объяснить тот факт, что от одного голоса и взгляда Тамары, братец не находил себе места.

– Пока на нас с неба не свалилась одна чудо-птица, – вторила Галка, но словив недовольство сестрицы добавила. – Гостинец для тети Розы.

– Апа! Апа! Смотри, кто тут у нас.

Глаза, полные таинственной глубины и неразгаданной мудрости, оторвались от казана и скользнули вслед за детским зовом. Роза выпрямилась во весь свой рост, явив природную стать, и быстро шагнула навстречу.

– Девчонки, вы что одни? Сами пришли?

– Ага, тут бабуля просила передать, – Томця протянула драгоценный сверток. – Там…

– Вареники! Ох, как же я их люблю! Полина Арсентьевна их готовит как никто другой! А вы тоже вовремя. Плов почти готов. Ержик, а ты чего это разыгрался? Что там малые? – она посмотрела на сына именно так, как может смотреть любящая мать, поручившая крайне важное и ответственное дело, которое, вполне возможно, по необъяснимым причинам пошло не по плану.

– Так спят ведь. Вот я и…

– Понятно, – выдержав паузу, достаточную, чтобы перепугать девятилетнего пацана, смутить девочек и наверняка поставить на колени вселенную, она непринужденно и ласково добавила: – Пойду проверю, что там и как. Займи пока сестриц. Скоро будем обедать.

– Фух, пронесло, – Ержигит утер взмокший лоб красной повязкой и сунул ту в карман, нащупав кое-что внутри, а затем двусмысленно улыбнулся. – А хотите поиграть?

– Да! – хором прозвучал ответ. – А во что?

– В партизан!

Азарт в глазах Ержигита подкупал и заряжал той самой энергией, способной не то, что горы свернуть и повторить двенадцать подвигов Геракла, но еще и вдохновить на любую, не совсем безобидную, шалость. Собственно, именно эти мысли и зародились в голове.

Дети долго спорили и распределяли роли, пока не пришли к финальному утверждению, что Галка, как самая старшая, влиятельная, к тому же обладательница арийского профиля, или шнобеля, тут уж не упомнить, должна непременно быть нацистским офицером фон-Коза и руководить облавой на советскую армаду, под управлением прославленного генерала Жерикбасова и предводителя партизанского движения товарища Козловской. Порешив, они разделились по разным углам двора. Тамара ушла в подполье и держала оборону кособокого сеновала, Ержигит оберегал рубежи, стоя на металлической бочке, а Галина фон-Коза, вооружившись алюминиевой ложкой переходила в наступление. Ержик подал сигнал, который Томця считала моментально, стремительно обежав свой пост. Задача была ударить в тыл и загнать фашиста внутрь. Жигит был наживкой и всячески заманивал вражину, принимая удар на себя. Фон-Коза, как и положено холодной и расчетливой немке, шла напрямик. Ей под ноги летели снопы сена и какие-то щепки, но Галинку было не остановить. И вот, генерал ЖЕржикбасов был плотно прижат к стенке. Грозное оружие – дедова наградная ложна со свастикой устремилась к горлу, но тут раздался грозный рык, и сверху, вооружившись старыми веревками, свалилась Томка. Секундной растерянности и промедления оказалось достаточно, чтобы ловко связать руки и обмотать бечёвку вокруг талии. Торжественно прокричав: «Алга!», Ержигит всем весом навалился вперед и повалил противника на землю. Товарищ Козловская пустила в ход последнее оружие, кляп, чтобы заглушить вопли. Победно кивнув друг другу, они ухватили за плечи и ноги военнопленного и понесли ее, отчаянно брыкающуюся и сопротивляющуюся, внутрь сеновала, где надежно примотали к столбу.

– Ура! Победа! – воскликнула Томця.

– Но еще не полная! – добавил Ержик и полез в карман, откуда извлек нечто, что заставило девочек с расширенными глазами и учащенным дыханием сосредоточить все свое внимание. – Идем, товарищ, Козловская, зачистим территорию!

– Так точно, генерал! – отрапортовала Томка, но замешкалась на мгновение, изучив сестру.

– Действуем без сомнений и промедлений! – уловил братец и принялся сгребать кучу соломы перед собой.

– Хотела убедиться, надежно ли завязаны все узлы, – ответила она, словив недобрый взгляд после безуспешной попытки пошевелиться и что-то возразить от фон-Козы.

– Добро, это верно. Иди, подсобишь.

Они посмотрели на образовавшуюся горку из сухостоя, после чего Ержик вновь достал свой коробок. Встряхнув пару раз, он вынул длинную спичку с темной головкой.

– Ты уверен? – засомневалась Тома.

– Конечно, сейчас зажжем и потушим сразу. Я уже так делал, – слегка дрогнувшим голосом отозвался братец. – Товарищ Козловская, вы смеете обсуждать мои приказы?

– Никак нет, генерал!

– То-то же.

Ержигит быстро чиркнул спичкой, явив небольшой рыжий огонек. Полюбовавшись всего мгновение он опустил его к горе соломы. Но ничего не произошло. Огонь потух, дочерна обуглив головку. Парень вздохнул и достал еще одну. Когда засияло новое зарево, он аккуратно опустил пламя, предохраняя второй рукой от сквозняка и разжег костер. Сухостой разгорелся легко, сначала подняв узкую полоску серого дыма, затем заплясав на поверхности, а после резко подпрыгнув вверх. Ержик попытался наступить ногой, но кострище уже было слишком большим. Он бросил первое, что попалось под руку, какую-то тряпку, но та вмиг вспыхнула. Томка бросилась развязывать сестру. Сорвав кляп, она истошно завопила, оглушив не только советских солдат, но и, пожалуй, все окрестности.

На крик прибежала тетя Роза. Но то, что она увидела, вряд ли могло быть в перечне предположений. Галина, Тамара и Ержигит, втроем размахивали какими-то обрывками ткани, пытаясь потушить костер, размер которого уже перевалил за детский рост.

– Холеру твою маму! Уходите отсюда, бестолочи, живо! Ведра, ведра, ведра… В сарае. Там же корыто с водой, хватайте, хватайте! Ведра с водой, скорее хватайте!

Криков было много, суету развели мгновенно, но пожар потушили, быстро, оперативно. Отделались легким испугом и обгоревшей дверью сеновала, благо, что тот был пуст, а запасы на зиму еще не собраны с полей. Партизан допросили, нашли вещественное доказательство в виде спичек, за что зачинщику сего деяния была предписана отцовская камча, увы, не в качестве награды, а наказания.

Обеда, правда, не лишили. Тетя Роза была зла, раздосадована и сердита, а потому много ругалась по-польски, но угощала в соответствии с традициями гостеприимства казахской земли. Кто знает, не приди Томця с Галкой в гости, как бы все обернулось, может и вовсе не было пожара, а может Ержик поджег бы что-то еще… Но сложилось так, как сложилось.

Роза не была из тех, кто хватается за прошлое и рассуждает на тему абы да кабы и довольно быстро отходит, но при этом отличалась отменной памятью, которая наподобие кладовки хранила множество моментов в отдельных ящичках, доступ же к ним открывался в самый неожиданный момент.

С покрасневшими глазами и пылающими щеками, то ли от стыда, то ли от усердного отмывания сажи, сестры Козловские, молчаливый и смурной Ержигит заняли свои места по одну сторону стола, по другую расположились младшие братья Ербол и Ержан, которые на свое счастье, или наоборот несчастье, благополучно проспали акт взятие сеновала. Место во главе пустовало, Салтанбай должен был вернуться поздно, занятый в подготовлении к грядущему учебному году.

Тетушка Роза суетилась подле раскрытого казана, от которого медленно вился дымок. Он не был похож на тот, что возник из-под спички Ержика и уж тем более не походил на черный след над сеновалом. А в добавок ко всему зверски разгонял аппетит. Все осознали, как сильно они проголодались в тот самый момент, когда по столу поплыли тарелки с пахучим пловом. Рассыпчатый рис, красные пучки моркови и крупные куски мяса.

В этом доме умели готовить и еще лучше могли угощать. Каждая ложка, каждый укус полнились наслаждением. Вокруг звучала незнакомая песня, настолько прекрасная, настолько умиротворяющая…

– А правда, что в поле когда-то были волки? – довольная вкусной едой и спокойной обстановкой Томця, внезапно заерзала на месте, не способная удержать любопытства.

– Не просто когда-то, а вполне себе не так давно, – тетя Роза кивнула, рукой перебирая волосы на макушке младшего Ержана, который с таким удовольствием жевал свой кусочек, что не замечал буквально никого и ничего. – Откуда такой вопрос?

– Галка сказала, – Тамара опустила голову, опасаясь неизбежного и неизвестного наказания, еще сильнее сжавшись, после сильного пинка под столом.

– А я вот что расскажу. Неля… – она задумчиво посмотрела в голубое небо и шумно втянула воздух. – Неля… Ваша мама лично дала отпор одному такому.

– Мама? – Галина вытянулась в струнку, при этом так забавно завернув уши, что тебе, казалось, вовсе оторвались от головы и прилепились к узкой полоске губ тетушки. – Расскажите, пожалуйста!

– Расскажите, пожалуйста! – поддержала сестрица.

– Не знаю, заслужили ли вы… Хотя, это будет хорошая история о том, как нужно использовать спички, – она покосилась на Ержигита, менявшего цвет лица от багрового к черному, от зеленого к белому и готового провалиться сквозь землю.

– Ваша мама работала в больнице акушером. Половина детей всей округи прошла через ее руки, – теплая улыбка грела ярче солнца. – Но путь до больницы всегда был испытанием. Хорошую дорогу-то все обещают в новой пятилетке. Вот тогда заживем! А пока…

– Па-ка, па-ка, – промурлыкал младшенький, а после сложил губки, издав громогласное, – Прррр.

– Вот-вот, мы тоже так все считаем. Неля закончила ночную смену и возвращалась домой. Было еще темно, до рассвета еще пара часов, но маршрут был ей знаком и вряд ли что-то могло помешать вашей маме поскорее поцеловать своих сладких девочек, – Галка с Томкой переглянулись и едва опустили головы. – Любила вас двоих больше жизни! А как не любить-то! – Роза вздохнула и крепче прижала мальчишек. – Она так спешила, что решила срезать через поле, где как раз на днях был сенокос, и свежая трава, скрученная в огромные мотки, ожидала своего часа. Там-то они и встретились.

– Кто они?

– Неля и волк.

– Ах, – девочки разом закрыли рты руками и выкатили глаза от страха.

– Откуда волк взялся в поле? – недоверчиво переспросил Ержигит, но под строгим взором матери быстро сник.

– Видимо, в поисках еды зверь приблизился к деревне. Он шел беззвучно, пока Нелька не увидела его. И она побежала. Волк за ней. А бегает он куда быстрее. Она попыталась забраться на стог, но не смогла. Тогда она рванула дальше, пока могла держаться на расстоянии. Но он настиг ее у кучи валежника. Упершись спиной, сестра достала из кармана спички.

– Спички?

– Вы даже не представляется насколько полезными могут быть спички в медицине и в быту-то! Но не отвлекаемся, – и все сосредоточили внимание на рассказе. – Она стали поджигать ветки, прутья и все, что попадалось под руки. А волки боятся огня, это всем известно. Но тот зверь был голодный и не отходил далеко. Жаждал своей добычи. И Неля давала ему отпор до тех пор, пока утром не пришли мужики, закончить свою работу.

– И они прогнали волка?

– Зверь почуял неладное и испугался большого числа людей. Она три часа отгоняла его! Три часа! Вот как хотела жить-то!

– А волка поймали?

– Поймали, устроили охоту, да напали на след целой стаи. Тот был кем-то вроде разведчика. Только потом и Тункурус, и Алга, и Дмитриевка смогли спать спокойно. Вот такая ваша мама – настоящая героиня! А вы что, партизаны-партизаны… – Роза покачала головой, но не зло и не сердито, покосившись на Галку с Тамарой, которые не решались поднять заплаканные глаза. – Да ладно… Учитесь и запоминайте, что значит быть матерью!

Глава 2. Вареники с сырой картошкой

Нервное подрагивание телефона на столе, внезапно возжелавшего пуститься в тараканий забег, вырвало меня из задумчивости. Перевожу взгляд на черную гладь, где высвечивается «1 новое сообщение». Работа вынудила развить привычку постоянно быть на связи и почти маниакальное желание, а точнее, конечно, полное нежелание, моментально реагировать на любой запрос. В ленте мессенджера голосовое сообщение от дорогого сердцу пользователя, подписанного просто и скромно Алина плюс сердечко.

– Не сильно занят, а если занят, то ответь, как освободишься, – робкий вздох. – Тут говорила с мамой, и на сердце неспокойно. Егор опять волнует. Он ничего не хочет, а мама и не пытается заставить его сделать хоть что-то полезное. Опять сама собак выгуливала, мусор выносила и картошку несла из Магнума. А Егор что? Правильно, сидел в комнате и играл с Максом. Я не знаю что делать. Вроде все подростки такие, но это же мой брат, не хочу пускать на самотек…

Егору, младшему брату моей супруги, тринадцать лет. Парень сообразительный и весьма способный, но, как наверняка и все подростки в этом возрасте, со своей долей ленцы, а как следствие, с хорошо развитой смекалкой. Ведь на любой отказ нужно подобрать достаточно весомый аргумент и обоснование. Эта мысль вызывает легкую улыбку. Я и сам был когда-то таким.

Разум продолжает раскручивать цепочку. А так ли это было полвека назад? Томця ведь тоже была подростком. Откидываюсь на спинку мягкого бордового кресла и на мгновение закрываю глаза. Странное желание возникает внутри, и не собираясь ему сопротивляться, вновь тянусь к телефону и набираю знакомый номер. Спустя пару гудков слышу теплый голос, не пытаясь сдержать улыбку.

– Да-а, внучек!

– Как твои дела? Как здоровье? – вроде будничный вопрос, но мне действительно важно знать, что у бабушки все хорошо, особенно в это межсезонье, когда и вирусы гуляют, и болячки внезапно обостряются.

– Нормально дела, а как они могут быть. Нормально для нашего возраста, по-стариковски, – бодро звучит ответ, и по голосу чувствую, что все как надо.

– Ну, почему же по-стариковски! – возражаю я и, почему-то слегка усмехнувшись, продолжаю. – Хотел на выходных заехать в гости.

– А я как раз картошки купила, большой такой. Так что налеплю вареничков. Как ты любишь!

– О, да с сырой картошкой!

– С сырой, конечно, а как иначе!

1

Быть, а не казаться, трудом и потом пробивать себе дорогу, зубами вгрызаться в любую возможность, которую преподносит жизнь – принципы, которые повторялись изо дня в день разными людьми вокруг Томци. И она следовала этим канонам, всей душей и сердцем веруя в нерушимость и совершенство устоев.

Главным героем и примером для подражания стала, конечно же, мама, а вернее образ, который создавался из рассказов людей вокруг. Девочка плохо помнила ее саму, но внимательно слушала истории, которые без преувеличения раскрывали таланты и достоинства, без скромности сказано, выдающейся женщины. Неля Козловская. Ее силуэт, характер и поведение, манера речи и образ жизни – все это по частям, осколкам и мелким фрагментам собиралось из обрывков фраз, грустных вздохов, слов соболезнования, примешанных с воспоминаниями и добрыми пожеланиями успеха той, что была как две капли воды похожа на нее.

Жизнь идет своим чередом, где дни, сначала шагая друг за другом, затем постепенно переходя на неспешный бег, складываясь в месяцы и годы. В деревушке же, все больше и больше походящей на поселок городского типа, происходили свои изменения. Старше становилась и маленькая Томця, которая уже уверенно перешла в седьмой класс. Больше и обязанностей и ответственности возлагалось на эти юные постепенно крепнувшие плечи.

Теперь не только воду на полив и про запас нужно было приносить, но и всецело помогать в других бытовых делах, где любимым местом оставался огород. Тома любила возиться с землей, медленно и дотошно выравнивая грядки, не только в длинные и прямые ряды, но и строго по высоте и ширине насыпи. Ни одной лишней травинки на любом этапе роста посева просто не могло возникнуть. Любой, даже мало-мальски безобидно замаскировавшийся сорняк подвергался жесткому анализу и немедленному уничтожению, с хирургической точностью тонкой пластинкой ногтя поддевался корешок и беспощадно удалялся из черной рыхлой поверхности. Все соседи, даже, как говорила баба Полына, мерзопакостная курва Аглая, были в восторге от сада, а как иначе назвать это произведение искусства, которым заведовала Томка.

Почему же добродушная черноволосая старушка, похожая на пухлую переспевшую редьку с пучком ботвы, выбивавшемся из-под блеклого платка в мелкий цветочек, с непомерно крупными пальцами и короткими ножками вдруг сменила статус с верной подруги на столь грубое обращение, знали, разумеется, по секрету, все в округе.

Разругались соседки осенью. Казалось бы, из-за сущего пустяка. Ну, а какие события в мире происходили из-за чего-то по-настоящему серьезного? Аглая, в оправдание будет добавлено, что далеко не она одна, но перст судьбы указал именно на нее, гнала горькую. Да и славилась на всю округу самой отменной и ядреной самогонкой, той самой про которую Иван Васильевич восклицал: «Ух, ключница делала!». И добрая половина, и не добрая так же. советских работников в конце трудового дня так или иначе, кто чаще, кто реже, а заглядывал к ней в гости, чтобы пополнить запасы опустевшей бутылочки. Сама она и рада бы покончить с этой брадой, сама уж настрадалась, о чем громко заявляла при каждом удобном случае, но и лишиться дополнительной копеечки все-таки никак не могла. Муж ее, Яша, наказание божие и кара небесная, за какие такие прегрешения ниспосланная, был ярым фанатом горячительного напитка, а вдобавок ко всему обладал феноменальной способностью чуять алкоголь, что называется, за версту. И Аглая всячески прятала свои плоды. Но, увы, безуспешно.

Как-то раз бедная и несчастная, тянущая на собственном горбу весь дом, конец цитаты, женщина решила предпринять отчаянные меры и, в соответствии с политикой Советского государства дать пьянству бой. Не мордобой, конечно, и не план Багратион, но победить любой ценой слабость этого некогда замечательного и выдающегося художника – Якова. Запретила всем соседям в округе снабжать своего благоверного спиртным, наведалась в ближайшие деревни с такой же просьбой, а также плотно поговорила с Тальяшкой, то есть Натальей из продуктовой лавки, всемогущей повелительницей в вопросах доставания попросту не производимых товаров. И все шло хорошо целых три недели. Аглая не могла нарадоваться доброте и отзывчивости своего супруга, трезвости его рассудка и отсутствию похмельного раздражения. Но все изменилось весьма странным образом.

Ложились спать, Яша был трезв и чист, как стеклышко, ночью никуда не уходил, даже, несмотря на хронический простатит, ни разу не вставал с постели, а на утро был в дупель пьяный, будто безбожно квасил и опустошал запасы алхимической лаборатории супружницы, в надежно запрятанном, им же и подготовленном, подвале. Собственно, днем Аглая и обнаружила, что эти самые запасы значительно истощились. Ни следов проникновения, ни взломов, ничего. Мистика! Чертовщина какая-то, не иначе!

История повторялась на протяжении недели. Чего уж только женщина не делала, и сорокалитровку перетаскивала, и со свечкой кровать обходила, и четверговой солью углы обсыпала, и на всякий случай обкуривала хату алдараспаном. Когда все это эффекта не возымело, Аглая решилась на отчаянный шаг. Она зарубила курицу и подвесила ее за заднюю лапу прямо в центре комнаты на ночь. И вроде все шло хорошо. Но на утро муж снова был пьян. Ни черт, ни гуэй, ни джин, ни злой дух покинуть холера-подери-Яшку не решились.

И вот следующей ночью, лежа без сил, отчаянная женщина думу думала, да страдала от все не наступающих объятий Морфея. Как вдруг слышит звук.

– Чвырк, чвырк, чвырк, – как будто какой кровопийца присосался.

И главное звук этот рядом, над головой. Повернулась. Спит, храпит муженек. Показалось что ли? Но тут опять.

– Чвырк, чвырк, чвырк…

Она снова повернулась. И снова видит, как спит огромная детина. Но когда в третий раз раздался медленный и тягучий: «чвыыырк», она резко соскочила, скинула одеяла и перевернула мужчину на спину. И тут-то стало все ясно. Яшка-поганец умудрился протянуть тонкий шланг от подвала прямо к кровати, чтобы лениво себе потягивать самогонку, буквально не вставая с уютного лежбища. Максимальный комфорт, твою ж налево.

Какая была бы наивность полагать, что этим дело и закончится. Аглая, выждав подходящий момент, когда супружник покинет дом и точно ближайшие часы не вернется, собрала все силы, присущие только хрупкой женщине, что в избу горящую входит и коня на ходу останавливает, да и перетащила баклажки с самогонкой в огород, где закопала строго по центру косых, не в пример тем, что были у Томци, грядок с вислоухой картошкой. Почему по центру? А потому, что вдруг Яшке взбредет в голову взрыхлить землю, прокопает пару-тройку кустов, да и выдохнется. А она, если уж такое и случится, придумает как и куда перепрятать поклажу.

План был просто и безупречен. Но в тот же вечер супружник, вернувшийся в дурном настроении и рьяном желании побыть одному, прямиком направился в огород. И кто бы мог подумать для чего, окучить картошку. И снова логика дала сбой, черт дернул, не иначе, но Яков взял лопату и направился прямиком в центр поля, где под вторым кустом натолкнулся на надежно зарытый клад. Как полагается истинному пирату, нашедшему бесценное сокровище, он решил это делать обмыть. Вновь вернулся пьяным в стельку.

А причем тут ссора Полыны и Аглаи? Все просто, развела судьба двух соседок как раз-таки из-за выдающихся способностей этого самого Яшки. Дед Рафл и баба Полына редко баловались крепким спиртным, но праздничные шумные застолья, а так же тихие и гнетущие поминальные ужины редко обходились без творчества соседки. Намечалась годовщина ее отца, деда Франца, и бабуля выменяла, непомерно дорого и невыгодно по ее собственному разумению, два литра огненной воды, еще и обязавшись пригласить к вечеру и Аглаю с Яшкой.

2

Весь день бабуля суетилась и обучала мастерству внучку. На ужин готовили фирменные вареники с сырой картошкой. Утерев сухой рукой лоб, где в тонких ложбинках, испещрявших спокойное и доброе лицо, наподобие того, как длинная река рисует живописные узоры на степном полотне, остались едва заметные белые следы.

– Тесто должно быть тугое, жесткое, – голос полнился какой-то далекой задумчивости. – Только тогда вареники получатся нежные и не разварятся. Томця, подсоби, у тебя в руках еще много силы, – и бабуля медленно отвела тяжелый взгляд в сторону, бережно доверяя желтую массу рукам внучки. – Вот так, сильнее, не бойся, не цаца какая! Чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Себя не жалей, и выйдут варенички на славу!

Воздух наполнен ароматами тепла, уюта, а также квашенной капусты с далекими нотками подсушенных яблок. Вот где творится настоящая магия. Каждое движение руки, подобно взмаху дирижерской палочки или кисти художника, создающего шедевр. На столе, застеленном льняной скатертью с едва заметным цветочным узором, расставлены миски, кастрюли и деревянные доски. В центре – большая чаша с наполненным жизненной энергией тестом, накрытое чистым полотенцем, оно, будто после долгих и упорных пахотных работ, отдыхает и ждет своего часа, чтобы превратиться в тонкие, почти прозрачные кружочки.

Рядом, в плетеной корзине, лежат картофелины – крепкие, с золотистой кожурой, еще пахнущие землей. Промытые под прохладной речной водой, очищенные от слегка шершавой кожуры, они нарезаются на узкие и тонкие полосочки, чтобы после быть измельченные в крохотные кубики. Бабуля учила готовую массу, замешанную с перцем и солью, отправить на сито, под которое подставлена глубокая тарелка, чтобы избавиться от лишней влаги. Свежий укроп, мелко нарезанный, добавляет яркую нотку зелени и аромата, а щепотка соли подчеркивает вкус, делая начинку идеальной.

Тесто, уже отдохнувшее, раскатывается в тонкий пласт. Оно, вопреки своей упругости, поддается легко, словно шелк, и становится гладким, почти сияющим под светом тусклых солнечных лучей, льющихся сквозь занавеску. Баба Полына не любит пользоваться стаканом, чтобы сделать идеальные кружочки, вместо этого она раскатывает небольшую колбаску и нарезает ее на равные кубики, которые еще предстоит раскатать деревянной скалкой.

Края слегка присыпаны мукой, как первый иней на зимнем утре. В центр каждого кружочка кладут ложку картофельной начинки – душистой, перченной и такой аппетитной, что дед Томця не удерживается и пробует на вкус.

– Вот так цинги не будет! – восклицает бабуля и так же пробует ложечку.

Пальцы ловко защипывают края, создавая аккуратные полумесяцы, каждый из которых – маленькое произведение искусства. Края вареников слегка гофрированные, словно кружево, и каждый из них несет в себе частичку души и заботы.

Вода в кастрюле закипает, выпуская клубы пара, которые поднимаются вверх, как дым от костра. Вареники опускают в кипяток, и они, словно ныряльщики, исчезают в глубине, чтобы через несколько минут всплыть на поверхность – пышные, нежные, с легким глянцем. И вот они практически готовы – вареники с сырой картошкой, теплые, аппетитные, с хрустящей корочкой снизу и нежной, тающей во рту начинкой внутри. Первый укус – нужно всегда снимать пробу – и во рту взрывается гармония вкусов: мягкое тесто, обжигающее и согревающее горло, рассыпчатая и сливочная начинка с приятной пикантной пряностью внутри. Это не просто еда – это отражение семьи, где тепло дома и любовь соединяются вместе.

Глава 3. Последнее оскорбление

– Не забудь каждому в тарелочку – кусочек масла! – взгляд скользит от блюда, до краев наполненного варениками, где по каждому золотистому полумесяца плавно растекается расплавленное золото, норовя вырваться за разукрашенную кайму, проплывает мимо стола с нарядной желтой скатертью к фигуре у окна, тепло укутанной в солнечном блеске.

– Конечно, как любит дедушка! – и от каждого слова внутри медленно растекается странное чувство, смешавшее в себе светлую грусть и уютную ностальгию.

В центре стола на салфетке с беззаботными фиалками крупной вязки размещается главное угощение дня. Хотя, пожалуй, нет, не главное.

– Там в духовке традиционный пирог! – едва мысль успевает зародиться, а родной голос уже успевает его озвучить, и я улыбаюсь.

– Бабуль, я так люблю его!

– Потому его и готовлю, внучек, – лицо озаряется улыбкой, и в этот миг не понять, что светит ярче – дневное светило, или глаза в обрамлении рыжей копны волос.

И мы садимся за стол, где в кругу – самые родные люди – мама, папа, бабуля, Алина и малыш Феликс.

– Давайте кушайте, пока горячие, накладывайте!

– Так что там с Аглаей и бабой Полыной? Не из-за вареников же они поссорились?

1

– В шухлятках пошукай! – баба Полына махнула рукой в сторону серванта, разукрашенного объемными цветами и бережно укрытого целой серией паутинок тонкого кружева. Там на видном месте красуется посуда, тарелки и стаканы для гостей, подносы для праздничной подачи, а в выдвижных ящиках нарядные столовые приборы.

Тома бережно накрывает на стол, готовый порадовать гостей. Дед Рафл возвращается вовремя. Именно в тот момент, когда на широкое блюдо с аккуратной и изящной каймой один за одним запрыгивают вареники, попеременно сдобренные кусочком сливочного масла. А следом за ним входят Аглая с Яковом и чуть погодя Люция с Браниславом. Все гости в сборе и занимают свои почетные места, которые каждый определяет для себя сам. Вокруг блюда с ароматными варениками, над которыми мелкими барашками кружатся паутинки пара, расцветают тарелочки, сдобренные добрым кусочком масла. Быть может, оно и останется не тронутым, но быть просто обязано.

– Ну, что ж, по единой? – Яшка задорно потирает руки, но точно обожженный взглядом супружницы затихает и виновато смотрит в сторону. – Ну, к такому-то застолью и поводу, по граммульке-то – не грех.

– Ох, тебе ли не грешно про такое говорить, охламон ты редкостный, горе мое за какие такие проступки ниспосланное, – читается на едва дрогнувших губах, но звучит нечто другое. – Если только в знак уважения.

И дед Рафл достает из серванта синие стопки с объемным рисунком виноградной лозы на широкой подножке, а бабуля приносит баклажку с молочно-мутной жидкостью, эстетично прикрытой кукурузным початком, заблаговременно охлажденную в угоду особых вкусовых ощущений.

Когда тарелки полнятся сочными варениками, а горилка разлита по стопкам, слово берет глава дома.

– Все мы там когда-то будем, да будет земля пухом, хух, – и шумно выдохнув опрокидывает содержимое шкалика себе в горло.

Вместо привычного поморщивания и громкого «ух!», дед настороженно и с недоверием разглядывает опустевший бокал, а затем бросает негодующе вопросительный взгляд на супругу. Полына в легком недоумении, но всеми силами старается виду не подать, но медленно, едва заметно, поворачивает голову в сторону Аглаи. Соседка с таким же отстраненным выражением лица медленно наливается краской, на лбу проступают капельки пота, а губа отчетливо извергают беззвучное «Яшка».

– Ух, хороша! – торжественно нарушает секундное затишье окаянный спутник и искоса, будто боясь получить удар палкой, поглядывает на самогонных дел мастерицу. – А что такое? – не выдерживает давления он и с аппетитом закусывает вареником.

Яков шумно и смачно жует, капли масла стекают по бороде, оставляя заметный блестящий след, картофельная начинка судорожно вываливается на тарелку.

– Вкусные варенички! Давно таких не ел!

Дед недоверчиво оглядывает склянку с огненной водой, нервно вдыхает ее запах и, недоверчиво скривив губы и нахмурив густые брови, вновь наполняет бокалы гостей и свои.

– Ну, как говорится, – Яшка довольно ухватывает рюмку, смачно причмокнув, – между первой и второй, – и вливает содержимое в горло, скривившись и содрогнувшись, точно получив удар плетью, или пухлой ножкой под столом.

Остальные следуют его примеру, но никакого содрогания и хоть мало-мальски заметного намека на хмельной разогрев не испытывают.

– Так-с, – Рафл хлопнул по столу так, что увесистое блюдо с доброй сотней вареников подпрыгнуло, а сами сочные полумесяцы сделали изящный пируэт, с брызгами возвращенные не то силой притяжения, не то любовью к масляным ваннам, – что это такое? – дед указал на бутыль и недовольно пронзил взглядом бабулю.

– Аглая, милая, ты тоже почувствовала, что что-то тут не то, – голос взволновано тонкий, звонкий, точно ручеек, а лицо – бледное, холодное, тревожное.

– А что такое? – Яшка вновь задал свой вопрос, неопределённо кому адресуя, но быстро сжался в комок, заглотнув целый вареник.

– Не могла же выдохнуться! Она, конечно, сутки под крыльцом пролежала, не могла же взять и испортиться, выветриться и стать водой! – подумала Аглая, но сказала: – А что-то не так? – невинно и безмятежно моргнув подряд три раза.

– Что-то не так? – передразнил Рафл.

И так слово за слово, посыпались различные эпитеты, сначала касающиеся слабого обоняния и плохого вкусового восприятия, затем выражение сомнения профессиональности навыков самогоногонения, и после личные характеристики непорядочной женщины Аглая и злоупотребляющего алкоголем Якова. Говорили громко, спорили оглушительно и долго, продолжив бурные обсуждения уже во дворе, как говорится от греха подальше. Быть может, у греков в споре и рождается истина, но в Тункурусе он привел к самому суровому результату, последнему оскорблению. Полына и Аглая развернулись спиной друг к другу, наклонились, задрали юбки и отчетливо обозначили направление следования. На том и разошлись.

Несколько позже выяснилось, что Аглая, в желании надежно укрыть бутыль с горилкой от вездесущего супружника, запрятала его под крыльцом. Под светом дневных луч, испарения алкоголя, преисполненные легкого и характерного аромата, увы, не смогли остаться незамеченными тонким носом Яшки, который, собственно, быстро тайник нашел. Нашел и опустошил, а дабы замести следы преступления, заполнил бутыль простой водой. На несчастье Аглаи, именно в этот день и именно за этой горилкой и пришла Полына.

Глава 4. Экзамен

Горячий напиток обжигал горло, а насыщенный вкус приятно радовал рецепторы. Небольшую пиалу всегда оказывалось проще и удобнее держать в руках.

– У тебя всегда чай – особенный, – отмечаю я, с удовольствием делая очередной глоток.

– Евреи, не жалейте заварки! – улыбается бабуля. – Ну, хоть конфетку возьми! – ее рука скользит мимо пирамидок шоколадных сладостей в цветных обертках, пальцы касаются вафельных рулетов в сахарной посыпке, соседствующих с блестящими ушками.

Бабушка всегда извлекает все содержимое шухляток так, что стол полнится таким разнообразием и изобилием десертов, что даже самые стойкие мысли о правильном питании и диетах улетучивается в один миг. Так принято, что едва гости ступают на порог, то их радуют самым разнообразным угощением.

1

Бабуля обернулась к буфету, где задорно зашуршала упаковкой, а затем высыпала на стол добрую пригоршню белых подушечек.

– Кушай, у тебя важный день впереди! – необычайная нежность и тепло, точно плед в зимний вечер, проникли в самую душу, и на суровом лице, погруженном в глубокие мысли, проступила легкая тень улыбки, а глаза оживленно сверкнули. – Кушай-кушай, голова должна работать хорошо! Мы с дедом, – какая-то необъяснимая манипуляция, произведенная где-то в недрах под столом, вынудила Рафаила Сигизмундовича оторваться от распития, «странная какая-то привычка, но весьма и весьма интересная» чая с молоком, – верим в тебя.

– Кхе-кхе, – незаконченный глоток брызнул обратно в белую пиалу, – ага, верим. Ты – молодчина.

Томця молчала. Но осторожно взяла любимую конфетку, быстро положив ее в рот.

– Точно заберет кто! – засмеялась бабуля и строго взглянула на супруга, как будто напоминая о чем-то, что мужчины либо забывают, либо откладывают как можно дольше.

– Томця, ты ведь сирота, – мужчина осторожно и практически шепотом произнес ненавистное слово, которое всячески старались избегать в доме. – Кхм, – он будто бы извинясь отвел взгляд в сторону, а затем обернулся и бережно положил ладонь на плечо внучки. – Знаешь, по закону сиротам положено либо стипендия, либо общежитие, либо и то и другое при любых обстоятельствах. Хм, – мужчина задумался, все ли правильно сказал. – А ты девочка способная, сдашь экзамены как надо. А если не все так гладко…

– Знаю, знаю, – Тамара аккуратно мотнула головой, изучая содержимое своей пиалы, – буду низать табак и окучивать огороды до пенсии.

– Глупая, – дед улыбнулся, искренне и тепло, так как это может лишь по-настоящему любящий и понимающий родной человек. – Ты уж точно будешь делать нечто большее. Вон, посмотри какая – красавица!

– А если я не поступлю? – голос дрожал, но слова, которые тревожили все нутро, точно кипящий бульон вырвались наружу.

– Поступишь, – коротко и утвердительно ответила бабуля, обрётшая прежние строгость и жесткость. – Поступишь и слез лишних лить не будешь. Все, хорош сырость разводить.

Разговор прервал внезапный гудок автомобиля.

– Ах, вот и Вилеметов. Сам председатель, – на мгновение показалось, что тут прозвучал нелицеприятный эпитет, – отвезет тебя в райцентр. Так что, – дед по-отечески подмигнул, – тут все решено.

– Удачи, Томця!

И девушка медленно вытянулась в тонкую струнку, тряхнула копной каштановых волос и с силой сжала кулаки. Выходя навстречу сверкающему в ясных солнечных лучах белому москвичу-403, перед которым в клубах дыма стоял невысокий мужчина средних лет, с характерным животиком, туго втиснутым в сливочно-желтую рубашку и редкой порослью седеющих волос, трусливо обнаживших высокий лоб, Томця чувствовала себя неожиданно спокойной и уверенной в собственных силах.

– Готова? – спросил он и бросил недокуренную сигарету, по-фильмецки растоптав черной туфлей.

– Ну, что, мы едем, или ка-ак? – прозвенел голос из машины, а следом показалось пухлое личико, обрамленное соломенными кудрями и огненно-розовыми тенями, придающими призрачное сходство с молодым поросенком. – Дорогая, на экзамен не стоит опа-аздывать, уж поверь мне!

Тамара задержалась на мгновение, делая глубокий вздох, бросила взгляд на деда с бабулей, вышедших помахать ей, и сама себе прошептала:

– Я все смогу! – бодро дернув кулаками, сжимавшими край сумки с конспектами и запасом ручек, она подбежала к машине.

– Увожу девчонку, а привезу студентку, – усмехнулся Вилеметов, подмигнув ореховым глазом. – Ну, будем, – мужчина махнул на прощание бабуле с дедом и уселся за руль.

Светская беседа мужа и жены за рулем едва доносилась до взволнованного сознания абитуриентки, сливаясь с мотивами Эдиты Пьеха, льющимися из чуть хрипящего приемника. Автомобиль несколько раз судорожно подпрыгнул на неровностях дорожного полотна, отрезвляюще встряхнув девушку.

– Ча-ай, нервничаешь? – блондинка обернулась из-за сидения, наигранно любезно улыбаясь.

– Ага, – призналась Тома, в очередной раз проверяя содержимое сумки.

– Сда-ашь, – пришла к убеждению женщина. – Такие, как ты, всегда находят свое место, уж я-то знаю, – она откинулась на сиденье, глядя на мелькающие деревья за окном. – А коль нет, так жизнь не заканчивается на этом. Впереди еще много испытаний и событий, – голос стал тише, как будто произносила она это для себя. – Это лишь первое и малое.

Экзамен должен стать пропуском в новый мир. И Томця четко осознавала, для нее, дочери переселенцев, живущей вдали от шумного города, среди людей, часть из которых ставит крестик на документах вместо подписи, росшей без любви матери и внимания отца, для нее, строящей себя независимо и без помощи, такой шанс значит много. Сегодня она надела своё лучшее платье – белое, сшитое из старой ткани, но украшенное аккуратной вышивкой в виде ромашек. Стоя на крыльце в тени монументальных мраморных колонн и вдыхая аромат июльского зноя, она знала, что может гордиться собой.

Томця шагнула в аудиторию, где воздух пропитан запахом мела и старых деревянных парт, а взгляды экзаменаторов, строгих и непроницаемых, словно горные пики Алатау, следили за каждым движением. Вопросы сыпались как град: литература, история, математика. Девушка отвечала тихо, но твёрдо, голос дрожал лишь слегка, когда пришла очередь цитировать Есенина, чьи строки о золотой роще пришлось заучить наизусть.

Профессор в очках, с седыми бакенбардами, пристально следивший за каждым произнесенным словом и все время делавшим пометки в своем журнале, вдруг улыбнулся, когда она объяснила значение реформ Петра I, и эта улыбка стала добрым лучом надежды. Но труднее всего далась математика – числа путались в голове, как стада овец на пастбище, и она едва успела дописать решение последней задачи, когда прозвенел звонок.

Выйдя из аудитории, Тома прислонилась к прохладной стене коридора. Взгляд скользнул на ладони – влажные и холодные. Ноги подкашивались, но в груди разливалось странное тепло. Она не знала, сдала ли, но чувствовала, что отдала всё, что возможно.

Мучительно долго тянулась неделя. Эти семь дней ожидания результатов точно липкое масло растекались по ладоням, то бросая в дрожь, то внезапным морозцем спускаясь по спине. И даже рабочие заботы не могли прогнать эти мысли. Но Тома покорно ждала. О нет, она не сидела сложа руки, не тосковала на деревянном крылечке, подпираясь руками и изучая цветочки в саду бабули. У нее была работа, были свои обязанности.

Девушка остервенело вонзала пальцы в землю, взрыхлившая глинистые комья земли, методично выдирая сорные травы на рассвете. А после, пряча сочную копну волос под косынку, низала табак вместе с другими односельчанками. Подбадривания и задорные комментарии товарища Вилеметова вроде как и должны вдохновлять, но раз за разом возвращали ее в состояние беспокойного ожидания неизвестности. В сумерках она брела к низенькому домику бабули, привычно минуя хату бати, где почему-то мелькал вновь незнакомый женский силуэт. Сознание подкидывало приятные детские воспоминая в атмосфере беззаботности, говоря о жизни, которой больше нет. Да и вряд ли когда-то подобное веселье повторится. Томце пятнадцать лет. Она выросла, она большая, и теперь груз ответственности за взрослую жизнь лежит исключительно на ней самой.

То утро, солнечное и тепло ни чем не отличалось от других в знойном и сухом июле. Из приоткрытого окна стелился свет в обрамлении кружев ветра, принесшего далекую сладость и неотъемлемую горечь полыни. Поджав колени под себя, прижавшись к белой стене, Тома смотрела вдаль. Тот прекрасный рассвет долгожданного дня. Сегодня она узнает результат. Товарищ Вилеметов добродушно предложил вновь отвезти студентку в город, чтобы первым узнать радостную весть.

Глава

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.