Эдуард Николаевич Веркин
Сорока на виселице

© Веркин Э. Н., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1
Преткновение

Я не Одиссей.

Я не люблю публицистику, эссе, научно-популярные книги и мемуары, продукция подобного рода напоминает мне стоны, оправдания.

Год, когда никому не известный Феликс Конрад напечатал рассказ «Бабушка-удав», был удивительно удачным для литературы – на Земле и в пределах расширявшейся ойкумены опубликовали почти полторы тысячи романов, четыре тысячи восемьсот повестей, двадцать три с половиной тысячи рассказов. В тот год вышли «Вертопрах», «Гадание на рыбьих костях», «Сын грома» и «Скорость дня», «Волчий пастырь» и «Бродячая зима», у Конрада не было ни малейшего шанса остаться замеченным. Впрочем, стоит признать, что текст Ф. Конрада и не обладал практически никакими литературными достоинствами, в нем не было ни яркого запоминающегося языка, ни изящества стиля, ни захватывающего сюжета, название, которым начинающий автор снабдил свое сочинение, могло скорее отпугнуть, нежели привлечь читателя, так и случилось. Те немногочисленные отзывы, что удалось отыскать, имели иронический, если не саркастический характер. В лучшем случае «Бабушку» сравнивали с ранними (и, надо признать, не особо удачными) работами Эдварда Лира, с французским фельетоном начала двадцатого века, с фантасмагориями Лавкрафта, с обшлагами Льва Ростоцкого века двадцать второго; отмечали рыхлость и местами беспомощность текста, откровенно проваленный финал, сомнительную мораль и претенциозность. Как всякий пророк, Ф. Конрад оказался не услышан, его слабый голос потонул в насмешках, непрошеных советах и высокомерных профессиональных поучениях; никто не разглядел в неловкой, практически ученической работе тень, надвинувшуюся на будущее нашего мира.

Credo quia absurdum, я не люблю мемуары, но вынужден иметь дело преимущественно с ними. На полке, посвященной предмету моего интереса, тысячи и тысячи книг; в прошлом году искушению поддался Штайнер, его сочинение похоже на прочие и тоже представляет собой всего лишь запоздалое и, как мне видится, не совсем искреннее раскаяние. Увы.

Человек, лишенный пламени вымысла, обречен вдыхать туман оправданий.

Сейчас, по истечении значительного времени, я могу с уверенностью утверждать, что, несмотря на интерес – искренний, последовательный, порой болезненный, – синхронная физика оставалась все-таки падчерицей человеческой цивилизации. Не постылой, возможно, по-своему любимой, но падчерицей, нелепой хромоногой девчонкой, которая – и это признают ее самые горячие и последовательные противники – сумела-таки потерять хрустальную туфельку в нужном месте. Никого увлеченное человечество так не возносило и никого так не осмеивало, как синхронных физиков. Никогда ни с одной наукой не связывали таких блистающих надежд, ни одна наука не приносила столько немыслимо горьких разочарований. Пейзаж, оставленный после себя синхронными физиками, – картина проигранной битвы, потрава, мор, спорынья. Жертвы, причем жертвы буквальные, положенные синхронистами на алтарь галактической экспансии, исчисляются тысячами, если точнее, в ходе подготовки и проведения экспериментов погибло три тысячи двести сорок четыре исследователя, не исключено, что действительное количество больше. Материальные потери, по подсчетам того же Штайнера, составляют двадцатилетний совокупный ресурс ойкумены, что представить, согласитесь, трудно.

И поражение.

Штайнер, по сию пору возглавляющий Мельбурнский Институт Пространства, остроумно объявил это «неизбежной фазой январского утра», которую закономерно проходит каждая подлинная наука, однако надо признать – эра синхронной физики в ее современном виде приблизилась к концу, и мы все, кто любил ее и был причастен, скоро останемся не у дел. Человечество устало упиваться иллюзорными перспективами, неудачи были трагичны, результаты же сомнительны и порою нелепы, а после обнародования материалов по инциденту на Бенедикте стало ясно – перед Землей встали проблемы совершенно иного порядка и масштаба, вызовы настолько пугающие и обезоруживающие, что на их фоне вопросы синхронной физики кажутся практически несущественными.

На волне всеобщего скепсиса и угасания решение Мирового Совета (весьма, на мой взгляд, спорное) об обнародовании материалов по инциденту на Бенедикте неизбежно сместило фокус общественного внимания к перспективам будущего, которые, в сущности, уже начали реализовываться.

И в наши дни, когда синхронная физика впервые за свою трехсотлетнюю историю вдруг оказалась в стороне от надежд, страхов и интересов человечества, появилась возможность взглянуть на нее относительно беспристрастно. Именно осознание этого привело к тому, что я, несмотря на данное слово, не удержался и опубликовал первую главу в январском номере «СоциоДинамики». Должен признать ожидаемое «увы» – мне не удалось убедить читателей в том, что между рассказом Ф. Конрада и прекращением программы геронтологических исследований есть прямая связь; признаю – публика нашего века нестерпимо консервативна, к тому же предубеждена против беллетристов и романтиков, хотя сам Феликс Конрад себя романтиком отнюдь не числил. Более того, подозреваю, что значительная часть подписчиков «СоциоДинамики» с моей работой не ознакомились вовсе – она помещалась в середине журнальной книжки, любители журналов обычно азартно читают начало, после чего их внимание истончается и сил остается только на кроссворды и рубрику «Курьезы науки», размещаемые ближе к концу. Полагаю, публикация не нашла ожидаемого отклика еще и потому, что я довольно самонадеянно обнародовал в популярном журнале материалы, предназначенные для квалифицированного читателя, подготовленного, по крайней мере интересующегося новейшей историей.

Нельзя сказать, что над публикацией явно смеялись, никто бы не посмел, но, думаю, многие с сочувствием вспомнили о моем возрасте и заслугах.

Впрочем, во время конференции на восточном побережье Виндж удержаться не смог и осторожно поинтересовался – действительно ли история синхронной физики не может обойтись без сомнительных параллелей, не настало ли время очистить ее от, прямо скажем, излишней легендарности, от мифов, сложившихся вокруг ее подвижников, стоит ли в книге, пусть и публицистической, обращаться к материалам, что могут бросить пусть маленькую, но тень на ее героев и мучеников?

Я резонно заметил, что Сойеру, Афанасьеву и Дель Рею никакие тени не страшны, более того, их жизнь должна быть изучаема хотя бы в силу того, что за их ошибки и заблуждения человечество заплатило немалую цену.

Виндж возразил, что между заблуждениями и ошибками Дель Рея и фантазиями никому не известного Ф. Конрада пропасть, и прежде всего эстетическая, примерно как между солдатиками из медной проволоки и «Давидом» Микеланджело. Что сведение под одной обложкой Ф. Конрада и Дель Рея нарочито снижает высоту трагедии, обесценивает подвиг и жертву, делает их смешными. Ты добиваешься этого?

Я ответил, что его опасения по меньшей мере необоснованны – синхронная физика, дисциплина, родившаяся из анекдотов про Шрёдингерова кота и трех демонов Максвелла, прозябшая на скудной ниве релятивистского тупика, проросшая сквозь волчцы «Хаббла» и тернии Эйнштейна, долгое время сама остававшаяся анекдотом, в итоге изменившая космологию и этику, почти ставшая новой этикой и едва не отринутая человечеством, не боится быть смешной. Особенно сейчас, по прошествии стольких лет. Был ли смешон Сойер? Были ли нелепы Дель Рей и Афанасьев? Наверняка. Наверняка им приходилось быть нелепыми. Нелепыми, безрассудными, великими, их жизнь, их ничтожество, их слава – это урок для нас, наследие, которое требует пристального изучения – без этого нам не удастся ответить на главный вопрос любого времени – о выборе пути.

Связь между рассказом Ф. Конрада и синхронной физикой существует.

И ты, Одиссей, вздохнул Виндж, безусловно намекая не на настырного героя Троянской войны.

И ты, Марчелло, ответил я.

Мы посмеялись.

После чего Виндж аккуратно (но и настойчиво) повторил, что, возможно, мне не стоит спешить, следует обдумать все еще раз. Разумно ли придавать книге о подлинных (хотя, возможно, и заблуждавшихся) гениях человечества чересчур памфлетный характер, разве допустимо проводить параллели между судьбой Уистлера и рассказом «Бабушка-удав»? В конце концов, не кощунство ли это, Одиссей?

Это же хлеб синхронной физики, не удержавшись, напомнил я. Параллели, фантазии, кощунства! Дель Рей увидел дизайн актуатора, наступив на убитого тропической грозой попугая. Сойер осознал ограниченность современной космогонии, поссорившись с отцом из-за самодельной мухобойки. Сонбати действительно увлекался конструированием механических головоломок, и одна из них на самом деле отрубила ему мизинец. Именно в вечер этого происшествия Сонбати, испытывая некую эйфорию от обезболивающих, написал «К насмешникам», манифест, после которого в синхронную физику пришли тысячи и тысячи молодых и горячих сердец.

Это так, согласился Виндж, но следует ли широкой публике знать, что Сонбати после инцидента на «Дельфте‐2» страдал от апофении настолько навязчивой, что вынужден был прибегать к полноценной сенсорной депривации? Или о том, что у Афанасьева в последние годы жизни была диагностирована шизофрения? Что среди синхронных физиков процент лиц с шизофренией на порядок выше среднего?

Апофеники и шизофреники, улыбнулся я.

Вот именно! – воскликнул уже Виндж. Апофеники и шизофреники! Зачем массовому читателю знать про это? Да, были те, кто придумал синхронную физику, были те, кто сложил за нее голову, будут те, кто воспользуется плодами ее триумфа – он, Виндж, не сомневается в этом грядущем триумфе. Но людям, тем, кто рано или поздно укротит поток Юнга, ни к чему знать, что на самом деле случилось с Уистлером.

Милый Виндж, ответил я. Людям надо знать, это во‐первых и несомненных. А во‐вторых, боюсь, что проблема шире проблемы синхронной физики и синхронных физиков, я полагаю, то, с чем мы столкнулись на Регене, гораздо серьезнее. Более того, я не исключаю, что события на Регене и инцидент на Бенедикте – звенья одной цепи. И если это так, то человечеству придется отложить в сторону розовые очки технологического благодушия, вглядеться в мир максимально честно и признать наконец, что на ширме релятивистского парадокса нарисована не ироническая ухмылка, но хищный плотоядный оскал.

Виндж чистосердечно рассмеялся и заметил, что инцидент на Бенедикте отчего-то принято истолковывать излишне эсхатологически, в то же время это не что иное, как очередной apocalipto, коих в истории Земли было несчетное количество. Да, с устоявшейся картины мира сорваны… или будут сорваны пыльные покровы, да, все удивятся, как слепы, наивны были земляне последние сто лет, но это отнюдь не катастрофично, более того, поучительно, на каждую захлопнувшуюся дверь приходится три открывшихся.

Я согласился. И добавил, что именно поэтому я считаю, что человечество имеет право знать, что случилось с Уистлером, да и с остальными участниками эксперимента на Регене.

Настало время рассказать про это.

Уж не хочешь ли ты стать Великим Оптиком? – спросил всегда ироничный Виндж.

Не хочешь ли ты прослыть Великим Шорником? – спросил давно перепуганный я.

Виндж промолчал, сощурился.

Рассказ «Бабушка-удав» был написан Феликсом Конрадом для участия в конкурсе «Мурашки», проводимом альманахом «Романтика сегодня». Рассказ не вошел в число победителей, но был отмечен в качестве десяти лучших и опубликован в поощрительном альманахе. Ф. Конрад сочинил еще несколько рассказов и два исторических романа, не имевших успеха ни у читателей, ни у критиков, впоследствии он занимался анализом и экономической статистикой, но и здесь ничего серьезного не достиг. Но как сломанные часы дважды в сутки показывают точное время, так и неизбежное будущее таится на страницах миллионов написанных книг, главное, открыть их в нужном месте. Я вернулся к работе над историей синхронной физики и занимался ею полтора года, когда неожиданно осознал, что, погружаясь в яростный хаос идей, царивших в дни ее зарождения и подъема, сам почему-то ни разу не прибегал к методу, на котором основывалась наука, чье развитие я взялся описывать.

Поток.

Я удивился, что эта идея до сих пор не приходила мне в голову, хотя, казалось, именно этим методом я должен был воспользоваться в первую очередь.

Как понять, что выбранная дорога приведет тебя к реке?

Как понять, что выбранная дорога приведет тебя к мосту?

Как увидеть, что стрелки указывают на урочный час?

Где ты, сметенный дом отца?

Способ один.

Для опыта я использовал стандартный алгоритм простейшей вероятностной машины, такие были популярны много лет назад и использовались в основном для развлечения – с их помощью составляли шуточные прогнозы погоды и предсказания спортивных поединков, чертили гороскопы, генерировали грибные карты и сочиняли юмористические поэмы.

Я испытал машину на Эмили Дикинсон, и это дало любопытные результаты. В сессии, длившейся полторы секунды, трек «Эмили» привел к полярным каньонам Меркурия, к текстильному кризису и к технологии асинхронных двигателей, к анабасису Хирона, к первой постановке оперы «Дориан» и породе пчел «Долгая Труди», к замедлению дрейфа материков и к спорам о преимуществах внедрения двойного алфавита.

Каньоны Меркурия и текстильные революции казались неубедительными, опера вызывала вопросы, самым явным проявлением синхроничности выглядел Хирон, алгоритм был, несомненно, рабочий. Анабасис Хирона – великий поворот в педагогике второй половины двадцать первого века совпадал со всплеском интереса к Эмили, изданием ее сочинений и дополненной биографии, фестивалем «Странная Эм»; но еще больше меня поразило то, что в ходе проведенной около тридцати лет назад Институтом мировой литературы семантической секвенции корпуса произведений Дикинсон было выявлено два метастихотворения: «Осень» и «Печальный хромой кентавр».

Убедившись в том, что алгоритм, бесспорно, эффективный, я, не задумываясь, применил его к одному из самых известных текстов, посвященных первому столетию синхронной физики, – избыточно-полемичному и чересчур бойкому опусу Алекса Ситникова «Преткновение: призраки завтра». Немалым достоинством этой работы я считал ее объем, два солидных тома, три миллиона полновесных печатных знаков, чем больше объем, тем достоверней результаты. И трек «Преткновение» совершенно неожиданно вывел меня к Ф. Конраду и его дебютному рассказу.

Феликс Конрад

БАБУШКА-УДАВ

рассказ

В понедельник я подложил бабушке кричащую лягушку. Не знаю, зачем я это сделал, но, проснувшись в тот день, я думал только о лягушке и о том, как подложу ее на бабушкином пути. Я свернул лягушку из силиконовой бумаги и испытал в деле. Бабушка лягушку не заметила, наступила, и лягушка неприлично и громко квакнула. Бабушка остановилась, огляделась и пошагала дальше, на веранду, где уселась в кресло и стала раскачиваться, наблюдая за утренним садом. У бабушки было хорошее настроение, она улыбалась воспоминаниям и щурилась на солнце. Я же устроился на чердаке и стал наблюдать.

Я наблюдал за бабушкой вторую неделю, потому что бабушка мне не нравилась. Она подолгу спала в своей комнате, просыпаясь лишь утром, выходила на веранду. Утром солнце имело лимонный цвет, любимый цвет бабушки, но стоило солнцу хорошенько подняться над горизонтом и приобрести апельсиновый оттенок, как бабушка покидала веранду, и, неразборчиво бормоча, удалялась к себе до завтрашнего утра.

Бабушка перестала нас узнавать. Это случилось в один день. Она не спустилась к завтраку, мама пошла ее проведать, и через минуту мы услышали ее взволнованный крик. Мы поднялись к бабушке и обнаружили ее стоящей у окна. Бабушка не реагировала ни на наши голоса, ни на прикосновения, смотрела в окно, улыбалась, молчала. Врач констатировал реактивную деменцию, выписал препараты, но сказал, что улучшения не будет, теперь это до конца, надо взглянуть правде в глаза.

Через день после визита доктора прилетел инспектор из центра геронтологии. Он сделал пункцию ликвора, световые тесты и биоимпеданс, после чего рекомендовал поместить бабушку в специализированное учреждение, отец и мама отказались. Инспектор не настаивал, однако напомнил, что отныне за бабушкой будет установлен надзор и мы не должны этому препятствовать, что проверки могут осуществляться внезапно. Мы не препятствовали.

Постепенно бабушка исчезла. Она словно переключилась на другой регистр, шагнула от нас в мир, который видела она одна, который, судя по всему, ей нравился. Она смотрела в окна, или в потолок, или изучала трещины на стенах, нас не узнавала, да и не видела, улыбалась и подавала знаки кому-то невидимому. Некоторое время мы пытались с ней разговаривать, приглашать на прогулки или к столу, но скоро отступились, поскольку бабушку не интересовало ничего, а присутствие людей и вовсе сказывалось на ее состоянии угнетающе. Хотя, пожалуй, ее интересовал сад, она могла подолгу находиться на веранде, наблюдая за листьями, птицами и игрой теней. Постепенно мы привыкли к этой новой бабушке, а та, что была раньше, растворилась и потерялась. Иногда бабушка напоминала старинную вешалку с забытым на ней пальто.

В тот день, когда я подложил бабушке лягушку, неожиданно прилетел инспектор. Он долго светил бабушке в глаза, то красным, то зеленым, вглядывался в радужку, сверялся с цветовыми таблицами и хмурился, отчего отец нервничал и прятал руки в карманы.

Потом инспектор спрятал световую трубку и стал дергать бабушку за пальцы, прислушиваясь к получающимся звукам. Это был новый инспектор, старый бабушку за пальцы не дергал, проверял по голосу. Но этот придерживался другого метода.

Я сначала сидел на подоконнике и прислушивался. Инспектор напевал песенку про капибару и лису, отчего я понял, что при мне инспектор обсуждать состояние бабушки не намерен. Тогда я зевнул, спрыгнул в траву, зашел за угол дома и по приставной лестнице забрался на чердак. Отсюда было все хорошо видно и слышно.

Инспектор и отец стояли возле бабушки, а она смотрела сквозь них в сад.

– Я бы все же рекомендовал вам оборудовать комнату… – советовал инспектор, – необходимыми аксессуарами. Все-таки возраст критический, сами понимаете.

– Да-да, – согласно кивал отец. – Я все понимаю. Но и вы поймите меня – она моя мать. Я видел такие комнаты: гасители инерции, пневмоподушки, транквилизаторы, это похоже на клетку для крысы…

– Это гуманно, – сказал инспектор.

– Это гуманно…

Отец был явно расстроен.

– Признаки, к сожалению, налицо, – продолжал инспектор. – Дегенеративные изменения в суставах ярко выраженные, так… но хуже то, что сетчатка… Можно отметить, что перестроение началось…

Инспектор заглянул в бабушкины глаза, снова поморгал в них фонариком и сказал:

– Есть вероятность того, что миелиновые оболочки разрушаются быстрее, чем обычно.

– Что это значит? – негромко спросил отец.

– Это серьезные симптомы. Вашей матери сто семнадцать, возраст, прямо скажу, критический. Именно поэтому я вам и советую… самым ответственным образом советую прибегнуть к спецпомощи. У вас все-таки дети.

Я не очень понял, при чем здесь дети. Но отец, видимо, понял, потому что кивнул инспектору.

– Я думаю…

– Кстати, а у вас есть домашние животные? – спросил инспектор.

– Да, у нас кошка, – растерянно ответил отец. – То есть кот. Тупая толстая скотина, мама завела его лет десять назад…

– Натуральный? – уточнил инспектор.

– Да, натуральный, к сожалению. Мы хотели заменить его синтетическим, но мама воспротивилась… Она этого кота обожает, разбаловала его невероятно… Знаете, мой сын очень способный ребенок, он сделал кибермышей и выпустил, чтобы Априкос охотился и не так жирел. Но кот не стал их ловить, мыши разбежались по дому и стали все грызть! А этот бездельник сбежал! Вы представляете?

Априкос и в самом деле куда-то задевался, хотя и весна. Обычно весной Априкос валяется на подоконнике в кухне, или сидит на чердаке возле трубы, или прячется в старой вишне, подкарауливая птичью мелочь. Но уже дня три его не видно, я, во всяком случае, не видел. А мыши да, распространились.

– Скажите, инспектор, а бывают ли…

Отец сбился. Бабушка погладила кого-то невидимого.

– А бывают ли исключения? Ну, если некто… перешагнул стодвадцатилетний рубеж и… и не изменился?

– Нет, – тихо ответил инспектор. – Увы, статистика не на нашей стороне. Подавляющее большинство претерпевает… скажем так, метаморфозу.

– То есть совсем никого? – упавшим голосом поинтересовался отец.

– Два-три процента, – ответил инспектор. – Мы изучаем их, но пока никакой корреляции выявить не удалось.

– Так, может…

– Она разговаривает? – перебил инспектор.

Отец промолчал.

– Как давно?

– Возможно, месяц, – ответил отец.

Бабушка не разговаривала полгода. С зимы, точно с зимы, я прекрасно помнил ее последнее слово. «Снежный». Я слепил снеговика, а она сказала «снежный».

– Дальше симптомы будут нарастать, – заверил инспектор. – Поэтому, повторюсь, вам лучше воспользоваться помощью специалистов.

Бабушка стояла, слегка раскачиваясь и нюхая воздух.

– Естественной статистики немного, – сказал инспектор. – В прежние времена мало кто доживал до ста двадцати, а дожившие пребывали не в лучшей физической форме, так что синдром не проявлялся столь ярко. Пока шестьдесят лет назад не запустили планетарную программу геронтологической реконструкции.

– «Лазарь»… – сказал отец.

– «Лазарь», – подтвердил инспектор. – «Лазарь», будь он проклят. Активная старость, долголетие, поэтапное продление жизни, сбережение интеллекта… Казалось, за этим будущее. Однако никто не мог предположить, чем это обернется. К сожалению, Сорокин провел свой эксперимент на десятилетие позже. Впрочем, еще до Сорокина многие генетики предупреждали…

Инспектор уставился на бабушку.

– Предупреждали об определенных пересечениях… Сорокин работал с Ursus maritimus, и все мы знаем, чем это закончилось, но ведь это лишь верхушка айсберга…

Бабушка очнулась и направилась к креслу, медленными, но при этом какими-то длинными плавными шагами. Ее ноги оставались словно приклеенными к полу, бабушка преодолевала невидимую смолу.

– Спастика, пожалуй, сильнее, чем я опасался, да уж… Геном человека…

Инспектор и отец следовали за бабушкой.

– Геном человека и геном аксолотля различаются всего на двадцать процентов, – говорил инспектор. – Как аксолотль по прошествии определенного времени начинает воплощаться в амбистому, так и человек, пережив себя, превращается в то, чем является на самом деле. Неприятное открытие.

– Кто бы спорил…

Бабушка добралась до кресла и неожиданно ловко в него уселась, словно влилась.

– То есть получается, что, с точки зрения биологии, человек есть личинка… будущего зверя? – спросил отец.

– Если упрощать. Впрочем, люди об этом догадывались и раньше, достаточно вспомнить мифы. Энкиду, Горгона, Минотавр…

– А два-три процента? Два-три процента ведь сохраняют…

– Возможно, некая мутация, – ответил инспектор. – Возможно, у этих двух процентов за жизнь накапливаются определенные генетические нарушения, что позволяет или отсрочить, или вовсе пресечь метаморфозу. Но механизм этот неясен, должных данных, сами понимаете, нет.

Отец стал озираться.

– Но если проект «Лазарь» прекращен, то… – отец перешел на шепот. – То можем ли мы надеяться?

Инспектор пожал плечами.

– Увы, сегодня ясно, что примерно в десяти процентах индуцированное долголетие передается по наследству, – ответил инспектор. – Статистика, к несчастью, непреклонна.

– То есть… – отец зачем-то посмотрел на свои руки. – Вы хотите сказать, что я… или мои дети… Мы рискуем дожить?

Инспектор вздохнул.

– Вероятность имеется. Однако мы предполагаем, что постепенно продолжительность жизни вернется к приемлемой норме и тем самым проблема разрешится сама собой. Хотя не исключено, что единичные инциденты будут регистрироваться и через столетия. А пока… Пока паллиативная помощь. И контроль. Как это ни отвратительно, контроль и ограничение дееспособности.

Отец был растерян и расстроен одновременно.

– К сожалению, это абсолютно необратимо, – сказал инспектор. – Повреждения накапливаются, запускается синергия, и в определенный момент ретрогеном атакует… И тогда… И тогда времени не остается. Человек может измениться буквально за одну ночь.

Бабушка вытянула перед собой руки и ловила невидимых бабочек.

– В прошлом месяце мы проверяли ваших соседей в Сосновке, у них было два старика…

– Да-да, я знаю, – отец ласково погладил бабушку по плечу. – Это ужасная история, мы были в шоке… Просто… Просто не укладывается в голове, как такое возможно в наше время.

Про Сосновку я ничего не слышал.

– Мы полагали, что бессмертие есть высшее благо, – грустно сказал инспектор. – Геронтологи замахивались на двести лет, но оказалось, что и сто двадцать есть серьезное превышение естественного предела. Всевышний, сократив человеческий век, совершил величайшее благодеяние. Но самонадеянные дети исказили волю Его и теперь пожинают горькие плоды. Вы поздний ребенок?

Отец кивнул.

– Как и ваш сын…

Бабушка издала громкий утробный звук.

– Мама…

Инспектор оттолкнул отца и выхватил шокер.

– Не надо! – попросил отец.

Бабушка поднялась из кресла, согнулась и вытянула руки перед собой. Ее горло дергалось, надувалось и опадало, надувалось и опадало, на коже шеи и лба вылезли черные вены.

– Отойдите! – приказал инспектор.

Отец послушно отступил.

Бабушка выгнулась и выплюнула что-то размером с куриное яйцо. И почти сразу еще одно. Я свесился с крыши и разглядел. Бабушку тошнило свалянной рыжей шерстью. Влажные комки падали на доски пола.

Отец закричал.

Сейчас, перечитывая рассказ никому не известного Ф. Конрада и сопоставляя его с событиями на Бенедикте, я ясно вижу, как безжалостное будущее заглядывает к нам сквозь отверстие, проделанное излишне любопытным и острым носом, приближается, уже приблизилось. Несчастный бездарный провидец, каким непостижимым образом ты услышал эти железные шаги?

Феликс Конрад не победил в конкурсе романтической литературы, однако его рассказ все же был напечатан в любительском альманахе. Через две недели после этой публикации Мировой Совет свернул программу активного долголетия и прочие исследования в области практической евгеники. Свое решение Совет мотивировал соображениями высшей этики, однако подозреваю (не сомневаюсь), что у него были несколько иные резоны.

На сегодняшний день материалы по практической геронтологии выведены из общественного доступа, даже билет Союза журналистов и прямая протекция Штайнера не дали мне возможности их изучить. Виндж смеется, у меня нет доказательств, но сегодня я не сомневаюсь. Связь.

Апофеники и шизофреники. Безумцы, святые, провидцы, они держат лестницу Иакова слабыми и дрожащими руками, стоят по ее сторонам, в сиянии дня, в шепотах ночи.

Глава 2
Приглашение

Сильно хотелось спать. И не стоило включать комаров, я в этом окончательно убедился. Я был прав, а Костя и Кирилл не правы. А я сразу сказал: комары – это для подготовленных, для групп третьего или четвертого уровня, а здесь уровень первый. К тому же трапперы, это сразу видно.

Но Кирилл настаивал, что без комаров не обойтись. Во‐первых, это станет важным воспитательным моментом, уроком тем, кто злостно пренебрегает правилами безопасности и не сообщает спасателям о своих намерениях и маршрутах. Во‐вторых, это не обычные трапперы, а явные искатели непознанного, например Гипербореи. Именно поэтому они осознанно не сообщили на станцию о своих планах. Именно поэтому они должны страдать, страдать.

Кирилл, старший смотритель, очень не любил искателей Гипербореи еще и потому, что некогда сам был траппером и искателем, но не Гипербореи, а чего-то неизведанно другого, несколько раз участвовал в антропологических экспедициях, два раза ломал ноги в Северных Альпах и, по его словам, бессчетное количество раз чувствовал себя дураком. Поэтому Кирилл выступал за комаров, более того, за мошку. Но сегодня дежурил я. Я мошку отверг, а с комарами кое-как согласился. Обычно я своим группам и комаров выключаю, хотя Кириллу это и не нравится.

Кирилл – старший по станции, ему двадцать восемь, и он на Путоране не первый сезон. Каждое лето прилетает сюда и дежурит два, иногда три месяца. У него обет. Десять лет назад он сам был траппером, их группа заблудилась в Патагонии, они потеряли трансмиттеры и бродили неделю по тесным однообразным долинам, питаясь муравьиными яйцами и отчаиваясь. Потом их нашли спасатели, а Кирилл дал себе клятву, что каждый год будет дежурить на спасательной станции, и с тех пор от слова своего не отступал.

Еще на станции есть Костя. Он в Патагонии не терялся, он разбил лихтер на Иокасте. Разбить лихтер надо постараться, нарочно захочешь разбить – он не разобьется, там все предусмотрено, а вот Костя сумел. Впервые в истории дальнего флота. Этим Костя прославился. И теперь сидит на станции от стыда, пережидает, когда в Академии курсы сменятся.

И я. Я спасателем два с лишним года, хорошая работа, ответственная. И природа тут богатая, водится белоклювая гагара, обитает сибирский углозуб. Путорана сейчас популярна не так, как раньше, но все равно сюда летят и зимой и летом организованные группы каждую неделю. И трапперы.

С трапперами часто возникают самые неожиданные и неподходящие проблемы.

Они поджигают лес и регулярно вываливаются из лодок.

Травятся грибным рагу.

Спорят, кто дольше задержит дыхание, теряют сознание и падают в костер.

Пренебрегают компасами и регулярно теряются.

Давятся камнями. Не знаю, зачем и как, но двое подавились, когда мы их доставили в Красноярск, врачи были удивлены.

Трапперы – самая вредная разновидность туристов, от них постоянные неприятности. Они стирают до костей ноги, среди них отмечен единственный случай стирания щек спасательным жилетом. Этот инцидент недобро прославил нашу станцию и стал поводом для насмешек других спасателей – у траппера успел развиться некроз, и после эвакуации в Красноярск щеки ему ампутировали, а потом два месяца выращивали новые. Последний раз подобный случай имел место в тысяча девятьсот девяносто шестом году, тогда, правда, до некроза не дошло.

Некоторые трапперы умудряются получить солнечный удар. Два раза такое случалось зимой.

А одна подцепила клеща. Когда глава спасателей Носов узнал, он чуть все волосы не вырвал. Прилетел с армией десантников СЭС, закрыли сектор «Азия» и две недели прочесывали местность, и сканерами, и вручную. Носов лично провел двое суток в тайге, лежа на земле и стараясь приманить клещей своим телом. Но на него клещи не соблазнились. Семнадцатая станция прославилась еще громче. Еще бы – считалось, что клещи истреблены во всей Евразии. А вот у нас еще водятся, более того, нападают на туристов.

Организация у трапперов всегда безобразная, не раз случалось так, что после эвакуации они не могли точно сказать, сколько человек отправилось в поход. И мы были вынуждены проходить все плато, каждую расселину, каждое озерцо, все топи и ледники.

Кроме того, трапперы жалуются. Что их неправильно спасли. Что их вообще не следовало спасать. Что их спасал Костя, тот, что разбил лихтер на Иокасте, как таких принимают на службу. По любому поводу трапперы жалуются. Носову. А то и сразу в Совет.

Из-за трапперов наша станция на плохом счету: стажеров к нам отправляют в последнюю очередь, а в прошлом году и вовсе никого не прислали, ховеры у нас пятилетние, хотя на шестнадцатой еще в позапрошлом году поменяли.

После клеща Кирилл велел следить за трапперами особенно тщательно.

Сегодняшние чувствовали себя бодро, высадились в районе Дюпкуна, выгрузились на берег и стали готовиться к сплаву. День был ветреный, в такие дни настоящие туристы на сплав не выдвигаются, но трапперы правилами частенько пренебрегали. Шесть человек и один предводитель, рыжий и крикливый траппер, явно ранее участвовавший в подобных экспедициях. Обычно если в группе есть явный лидер, с маршрута она сходит быстрее. Потому что где-то на второй день лидер допускает неизбежную ошибку и тут же растрачивает авторитет, все ссорятся, команда распадается, и тут из-за камня появляюсь я, спасаю.

Поначалу все шло, в общем-то, неплохо, в соответствии с привычным распорядком. У трапперов имелись два рафта, в один искатели сели сами, в другой погрузили прибор, похожий на теодолит с толстыми ножками. Кирилл предположил, что это топографический сканер, но не стандартный, а модифицированный, с помощью него можно определять, как изменялась местность, глубина в пределах ста тысяч лет, видимо, трапперы планируют узнать, как выглядела Путорана в гиперборейскую эпоху.

Да, поначалу все шло неплохо. Группа, несмотря на ветреную погоду, бодро пустилась в сплав, и рыжий вождь оказался хорош – опрокинул рафт лишь на четвертом пороге. Трапперы попадали в реку, второй рафт сорвался и тоже перевернулся, я с облегчением подумал, что на этом мое дежурство закончится, придется отключать рефрактор и, как уже случалось, доставать из реки потерпевших крушение. Но рыжий предводитель опять оказался на высоте: самостоятельно вытащил остальных, а потом вытянул и теодолит, помощи моей не понадобилось, я остался на дежурстве.

Экспедиция продолжалась, вечером рыжий и прочие трапперы сушились у правильной нодьи, пели туристические песни и явно намеревались приключаться дальше, однако к вечеру ветер стих. И комары.

Кирилл говорит, что раз в пять лет комаров, мошки и слепней вылупляется особенно много, сейчас явно пятый год. Организованные туристы используют выключатели, трапперы никогда. Выключатели, по их мнению, все портят. Если берешь с собой на маршрут выключатель, или навигатор, или сухие искры, то Гипербореи тебе не видать, не покажется, как ни старайся. Поэтому надо терпеть и превозмогать.

И мошка. Кирилл приказал, хотя я был против.

Мошку терпеть нелегко, невыносимо, от мошки трапперы приуныли, на второй день они продвинулись вдоль по реке всего на два километра, и то до обеда, а после обеда они грустили, чесались и окуривались дымом. А на третий день вместо поисков Гипербореи они занимались исключительно ссорами и поисками спасения от гнуса, Гиперборею окончательно забросили. Я их понимал. Однажды ради опыта я попробовал провести сутки без выключателя, выдержал три часа, да и то с трудом.

Когда одна девушка по-настоящему заплакала, я связался со станцией и предложил разогнать гнус – чего людям зря мучиться, все-таки это отдых, пусть и странный. Но Кирилл не велел выключать. Во времена Гипербореи никто комаров и слепней не выключал, заявил он. Кстати, сами гипербореи были суровыми обветренными людьми, об этом есть множество свидетельств, так что пусть искатели соответствуют.

Ну ладно.

На четвертый день я не сомневался, что к вечеру трапперы сдадутся. Утратят последний энтузиазм и отчаются, и когда окончательно отчаются – мой выход. Как бы невзначай показаться за секунду до того, как они запустят трансмиттер. Поскольку, если они успеют активировать маяк и вызовут СЭС, то нам на семнадцатой опять влетит. Искателей-то эвакуируют, а к нам прилетит Носов, устроит собрание, станет ругаться, что мы не работаем. Что наше дело предотвращать, а мы не предотвращаем. Что семнадцатую станцию пора распустить по причине бестолковости – у нас тут все бестолково, и люди, и звери, и природа, распустить немедленно. И чтобы всего этого не произошло, надо проявиться вовремя. Отключить рефрактор, снять маскировочное поле и изобразить…

Обычно я представляю геолога. Трапперы верят этому легко – считают, что если они такие дикие, то и геологи до сих пор рыщут по Земле в поисках пирита, колчедана и кимберлитовых трубок, в подвернутых броднях и с геологическим молотком. Я в виде геолога корректирую им маршрут, подсказываю легкий путь, пугаю скорой непогодой и стращаю слухами о медведе-людоеде, кормлю, спасаю, одним словом…

В этот раз я не успел появиться, людоед меня опередил.

Хромой. Я сразу его узнал. По недостаточному поведению. Судя по вечерней сводке, Хромой должен, как полагается, пастись на семьдесят километров севернее, его угодья там: клюква, малинники, грибные поляны, всего вдоволь, да и мы подкормку разбрасываем. Но, похоже, ему стало скучно на болотах, и, хорошенько нажравшись клюквы, он решил развлечься.

Хромой любит туристов. С детства. Особенно трапперов. Они не проходят инструктаж и частенько подкармливают диких животных, а дикие животные от этого становятся попрошайками, трутся возле путешественников, подлеют, делаются ленивыми, наглыми, так что их приходится отлавливать и отправлять на перевоспитание. Хромого перевоспитывали дважды, второй раз целый год держали, гипнозом лечили, водой, и вроде подействовало – в этом году Хромой из брусничников и малинников не вылезал…

Но вот не сдержался.

Медведь вывалился из кустов, когда трапперы сидели у костра и спорили о том, может ли отпугнуть комаров жженая подошва.

Хромой – самый гадкий зверь на южной Путоране. Он не ворует еду и не попрошайничает, как другие медведи, он любит попугать.

И умеет.

Хромой поднялся на задние лапы и зарычал. Это произвело впечатление на трапперов, но не такое, на которое рассчитывал Хромой, – искатели Гипербореи сплотились вокруг рыжего предводителя, мгновенно вооружились кто чем успел: топорами, ножами, камнями, – а рыжий траппер проявил высокую стойкость – схватил котелок с кипятком для чая и запустил в медведя.

Хромой никогда не сталкивался с подобной агрессией, слегка ошпаренный, он попятился, жалко мяукнул и шарахнулся в кусты, а рыжий велел занять оборону и принялся мастерить оружие.

Когда он приступил к делу, я понял, что дальше тянуть не стоит – в туризме рыжий не смыслил, а в копьях и рогатинах, похоже, разбирался, было ясно, что с Хромым он шутить не станет. А у Хромого ума отступиться не хватит, он дурак. Так что я отключил рефрактор, снял оптическую защиту и в виде геолога выступил из-за камня.

Искатели мне обрадовались и тут же сообщили, что на них напал бешеный шатун. Вообще-то шатуны зимой встречаются, но я трапперов разочаровывать не стал, шатун так шатун, напал так напал, сейчас вроде отступил, но может вернуться. И не один, а со стаей – тут в соседнем распадке у него стая, а он там вожаком, лучше подумать о безопасности и подкрепить силы.

Я разогрел консервы и поинтересовался, чем занимаются трапперы. Искатели стали есть и рассказывать про свою Гиперборею, правда, в этот раз она называлась по-другому, новая Гиперборея. Мне и самому хотелось есть, но я опасался, что после трех суток дежурства усну на полный желудок, а геологи обычно спят стоя.

Рыжий предводитель ел и одновременно умудрялся вооружаться – обжигал на огне копье, а в промежутках между обжиганием копья и поеданием консервов укреплял распоркой рогатину. Я отметил, что рогатина правильная, по старым образцам, если рыжий умелец пустит ее в дело, Хромому не поздоровится.

Я поинтересовался, почему они ищут Гиперборею именно здесь, она вроде севернее, на что мне их рыжий руководитель ответил, что у них есть свежая гипотеза. Он сам доктор этнологии, специалист по северному эпосу, так вот, у эвенков…

Тут опять из кустов вывалился Хромой. Конечно, никакую стаю с собой он не привел, потому что стаи не было, а если бы была, то такого дурака, как Хромой, никто бы вожаком не избрал.

Вывалился, мало ему кипятка.

И не смог придумать ничего оригинального, как обычно, встал на задние лапы, зарычал и сделал шаг.

Рыжий завопил, схватил копье, упер его в землю и едва не проткнул Хромого, но тут вмешался я. Я толкнул копье в сторону, сорвал с пояса баллон и прыснул Хромому в морду. «Маленький Му», медведи его не переносят. Хромой обиженно заревел и ухнул в заросли. Недели на две хватит, потом опять за свое примется, возможно, Кирилл прав, пора Хромого отселять на Камчатку.

Хромой орал и ломился через зелень, а трапперы, судя по суровым лицам, собирались преследовать бешеного шатуна, так что пришлось мне их успокаивать и убеждать в том, что опасный зверь обезврежен, добивать его не стоит, пусть живет.

Трапперы кое-как успокоились и заверили, что не собирались его насмерть, так, немного проучить, отделать хорошенько палками, потыкать рогатиной. Я поинтересовался – не надо ли вызвать на всякий случай ховер со спасательной станции, может, у кого-то шок, трапперы дружно отказались. Настаивать я не стал, понятно, что к утру, скорее всего, согласятся на эвакуацию. А не согласятся, так включу дождь. А потом возьму выходной. А лучше два, отосплюсь, устал не спать, и вообще…

Кирилл вышел на связь и сообщил, что прилетел отец и что ему надо срочно со мной поговорить. Я ответил, что занят, ситуация напряженная: Гиперборея, шатун и трапперы с копьями, но Кирилл повторил, что это срочно и важно, и он как старший дежурный приказывает немедленно сняться с маршрута и вернуться на базу. Я спросил, что нужно отцу, а Кирилл ответил, что не знает, но дело, похоже, действительно серьезное – отец взволнован. И что Кирилл уже отправил на смену Константина, тот на подлете, через три минуты встанет на поляну, лучше поторопиться.

Костя человек ответственный, ему можно доверить Рыжего и компанию. Но на всякий случай я оставил трапперам баллон с «Маленьким Му» и посоветовал при появлении медведя громко кричать и стучать в посуду, после чего пожелал успехов в поисках и удалился, до поляны за три минуты не успею, тут через болото.

Так и получилось, за три минуты не управился, десять минут на болото, и еще потом, и на точку вышел через четверть часа.

Поляна пустовала. Обычно мы подвешиваем ховеры в двух метрах над поверхностью, но поляна глухая, некрасивая… то есть неживописная, трапперы на нее не суются. Поэтому здесь мы просто включаем маскировку… ага – Костя, наряженный геологом, спрыгнул из воздуха на траву.

Я поспешил к ховеру.

– К тебе там отец прилетел. Ждет…

Костя махнул в сторону станции.

Костя смотрел на меня странно. Вернее, никак не посмотрел, мимо смотрел. Я испугался. Мама сейчас на Меркурии, это не Япет, но и на Меркурии всякое приключается, гейзеры, плавни, солнце опять же в последние годы активное, вон как слепни развелись…

Вряд ли. Если бы что-то случилось на Меркурии, давно бы сообщили, зачем отцу прилетать лично? Значит, другое.

Я выдохнул.

Если не Меркурий, то воспитание. Примерно раз в год отец пытается меня вразумить, это у нас в семье традиция. Последний раз прилетал семь месяцев назад, что-то он рано, еще не время…

– Понятно, – сказал я.

– Как Хромой? – спросил Костя.

– Безобразничает немного. Обрати внимание.

Костя легкомысленно кивнул.

– Ты проследи за ним хорошенько, – настойчиво попросил я. – А то третьего перевоспитания он не переживет, у него и так нестабильность.

– Э…

Костя почесал голову.

– Может, петлю поставим? Или трещотку? Давай подвесим трещотку, пусть немного побегает…

Я представил, как Хромой носится по окрестностям с трещоткой над головой.

– Да не надо трещотки, он сам исправится, я потом прослежу. А ты лучше с Рыжим… с главным этим… держись осторожнее, – посоветовал я. – А то как в прошлом году получится.

– Ну да, как в прошлом не надо… У тебя, кстати, что-то с костюмом, сияешь.

Костя постучал мне по плечу.

– Опять зеленым?

– Угу. Соты, похоже, выгорают, пора рефрактор менять.

– Поменяю, – пообещал я.

– Поменяй-поменяй, а то опять пойдут слухи про плазмоидов… нам тут еще криптологов не хватает, Кирилл взбесится…

Это точно, в прошлом году криптологи надоели. И вообще, Кирилл криптологов не переносит, если они опять сюда сунутся, Кирилл наверняка возьмет отпуск…

– Ну я пошел.

Костя отправился в сторону трапперов, а я забрался в ховер и полетел на станцию, хотя тут и лету никакого, вверх-вниз.

Отца я увидел издали. То есть с высоты. У моего отца есть редкое умение – быть заметным, он идеально заполняет пространство, мама до сих пор советует ему играть в любительском театре и иметь успех. Отец стоял на стартовой площадке и смотрел на меня. Неодобрительно, одобрительно он никогда не смотрит.

Из здания спасательной станции показалась еще одна фигура. Брат. Поднялся из своих излюбленных глубин и прибыл на Путорану, необычайно удачный день. И не сбежать. Некуда бежать, я почувствовал сильное желание вернуться к трапперам, зачем я вообще снялся с маршрута?.. Мог бы вчера по-человечески провалиться в топь, у нас тут много хороших топей.

Отец помахал рукой.

Я поставил ховер в дальнем углу площадки. Мог бы вчера по-человечески – угореть у костра. Схватиться с Хромым, получить пару царапин, пару сломанных ребер, лечь в медотсек, у профессии спасателя столько преимуществ, надо их хоть иногда использовать. Спастись можно и сейчас. Вернуть маскировку и потихонечку удрать, а ховер мог и на автопилоте вернуться… Соты сияют зеленым, заметят. Да и стыдно. И брат… будет потом всем рассказывать, что я малодушно удрал, притворившись невидимым.

Я откинул фонарь и спрыгнул на песок. Отец и брат подошли.

– Нам надо поговорить.

Отец улыбнулся, обнял. Я заволновался – отец никогда меня не обнимал.

– Рад вас видеть…

Вряд ли мама. Если бы мама, брат не прилетел бы.

– Нам надо поговорить, Ян, – повторил отец. – И лучше сделать это не здесь… Я побеседовал с твоим начальником, он тебя отпускает.

Вернусь, Кириллу не поздоровится.

– Куда отпускает? – спросил я.

– Домой. На три дня.

– Я не хочу на три дня, у меня шатун-людоед…

– Ян! – отец слегка повысил голос. – Это серьезно. Более чем серьезно! Тебя вызывают…

Из здания станции вышел Кирилл со стаканом чая, лимонным пирогом, с явным намерением насладиться полдником и сценой из семейной жизни.

– Давай поговорим… не здесь, – отец покосился на Кирилла. – Это весьма деликатный вопрос…

Брат громко высморкался. Кирилл вернулся на станцию.

– Нам пора, – сказал отец. – Я хочу быть дома к вечеру.

Подавиться камнем, в принципе, несложно.

Через пять минут мы шли по каньону над рекой, над зелеными берегами и серыми скалами, скалы задирались по сторонам, отчего казалось, что ховер скользит по огромному желобу.

Отец молчал. Брат молчал, он вообще пока ничего не произнес, поглядывал на меня… с сожалением. И сморкался, хотя простуженным не выглядел, сморкался тоже с сожалением.

Скоро каньон стал широкой долиной, а река – озером, над ним тряска усилилась, отец прибавил высоты и поднялся над уровнем плато.

Изъеденный язвами и морщинами миллиардов лет горб древнего мира… Каждый раз, когда вижу Путорану с высоты, я чувствую время, я словно смотрю в лицо вечности, с трепетом и почтением… Так говорил Кирилл, а я никакой вечности не чувствую, красивые горы, красивые каньоны, и все тут, думаю, и Кирилл это где-то вычитал.

Отец все еще молчал.

Когда он так молчит, лучше переждать, да и не до разговоров ему – после взлета отец сосредоточенно боролся с управлением и с воздушными ямами, отчего ховер трясло и мотало сильнее.

Над Путораной всегда трясет, и зимой, и летом. Это из-за арктических масс, они разгоняются, скатываясь с полярной шапки, сжимаются и густеют на северных отрогах, вдавливаются в каньоны и долины, текут над плато, смешиваются с влагой, кружатся омутами, бьют неожиданными воздушными фонтанами, закручиваются твистерами, атмосферная карта здесь похожа на калейдоскоп, ситуация меняется ежесекундно. Именно поэтому у нас никто на ручном управлении не ходит, удовольствия мало, но отец, как всякий центральный житель, чистосердечно презирает автоматизацию и ховером управляет сам.

Плохо управляет, ориентируется по солнцу, слишком к северу забрал, минут двадцать до дому потеряем, не меньше.

– Лучше взять чуть левее, – предложил я. – То есть восточнее, вон над той речкой.

Отец не ответил. А брат высморкался громче. Простуда. И бледный. На Сайпане все загорелые, коричневые, а брат бледный, наверное, из глубины совсем не поднимается, сидит на дне.

Сидит на дне, а нервный.

Все-таки стоило поломаться с Хромым, подумал я. А трапперы меня бы спасли и выносили три дня из болот, чувствуя себя героями, а я бы отдыхал на самодельных носилках и…

Опять высморкался. Кажется, брат растерян, обычно он все же держит себя в руках. Хотя бы какое-то время.

Я не разговаривал с братом… два года, с последней драки. Точнее, он со мной не разговаривал, я тогда победил. А я ему четыре письма на дно отправил, а он не ответил.

Ладно.

Я отвернулся и стал смотреть вниз.

Вода. Лес. Солнце. В солнечный день здесь красивее, краски приобретают дополнительные качества, необычные оттенки, искру, сияние.

Отец, разумеется, курс не поменял. Над Большим водопадом мы поймали хорошую просадку, ушли метров на пятьдесят, отец резко прибавил оборотов и дернул сенсоры, двигатели подкинули ховер на полкилометра вверх, где затрясло по-настоящему – я‐то к тряске был готов, а вот отец нет – прикусил язык, ругнулся и в конце концов не выдержал и включил автопилот. Болтанка тут же прекратилась, скорость увеличилась, ховер откорректировал коридор, мы повернули к югу.

Брат во время болтанки набил шишку, я предложил ему вечный лед из аптечки, он отказался, высморкался пренебрежительно. У брата тоже есть театральные способности, выразительно сморкаться – это редкая способность.

Вышли на Тунгуску. В Тунгуске водятся красноперый хариус, ленок, таймень, можно поговорить с братом о рыбах, он ведь ихтиолог. В девятнадцать лет он открыл тень-сома, а сейчас занимается глубоководными видами, на его счету полторы дюжины рыб, найденных в пещерах, пролегающих под дном Тихого океана. Это зубастые и пучеглазые твари одна страшней другой, и каждая носит имя моего брата. Брат постоянно сидит на глубине и изучает прозрачных стеклянных уродцев, отчего стал немного похож на них: кожа бледная, лицо костистое, еще немного – и на носу вырастет манок для привлечения менее удачливых ихтиологов.

Насколько я знаю, брат полтора года охотится за невозможной двуроткой, близок к ее поимке и увенчанию лаврами, если бы не серьезное обстоятельство, брат на поверхность не поднялся бы. Явно.

Отец хмурился, пытаясь определить – стоит ли побеседовать сейчас или отложить до дома, до спокойной обстановки…

Еще в Тунгуске водятся тугунок, карликовый сиг. Над Тунгуской отец все-таки обернулся и протянул конверт.

– Возьми.

– Что это? – спросил я.

– Это тебе.

Я взял конверт. Тяжелый. Фамилия и просьба вручить непременно в руки. Вскрыт.

Понятно.

– Извини, – сказал отец. – Он открыл… Мы думали, что-то случилось… Что-то…

– Там только фамилия, – заговорил брат. – Я не знал, что это тебе, извини.

Я достал из конверта лист. Толстая, чуть синеватая шершавая бумага, написано от руки, почерк красивый, строгий.

Имя, фамилия, возраст. Прочитал.

– Я не очень…

– Тебя зовут в Большое Жюри, – перебил брат. – Что тут непонятного?

Брат определенно злился, потирал лоб и злился, уже не сожалел.

– Возьми лед, – снова предложил я. – Шишка же…

– Ты хоть знаешь, что такое Большое Жюри?! – не услышал брат.

Я примерно представлял, что такое Большое Жюри, но не помнил, когда оно собиралось последний раз, давно, значит.

– Это розыгрыш, – сказал я. – Большое Жюри сто лет не собиралось. Это шутка.

Брат рассмеялся. Мой брат мастер смеха, умеет смеяться десятками разных смехов. А скоро он станет мастером сморкания, он уже на этом пути.

– Это не розыгрыш, Ян, – вздохнул отец. – Боюсь, что это не розыгрыш.

Вышли к Енисею.

– Ты представляешь, какая это ответственность?! – спросил отец.

– Да, – ответил я.

– Нет, боюсь, ты не представляешь…

Отец погрозил пальцем, не мне, а как бы кому-то другому, сидящему у меня за спиной. Отец, когда принимается рассуждать о важных с его точки зрения вещах, становится чересчур серьезным, говорит нарочито отчетливо и делает руками деревянные жесты.

– Ты совсем не представляешь…

В Енисее осетр и стерлядь.

Кажется, я сказал это вслух.

– Ты хоть знаешь, кто входил в Большое Жюри?! – выкрикнул брат. – Какие люди?!

Я промолчал. А брат стал рассказывать, кто входил в Большое Жюри раньше. Великие. Ученые, основоположники научных школ, гении, провидцы, подвижники. Исследователи пространства, Брок, тот самый, что открыл Иокасту. Философы – Метцнер, например, два раза входил. Великие писатели. Великие музыканты. Великие организаторы. Незаурядные люди. Я слушал, смотрел на Енисей, мне Енисей из рек нравится больше всех, особенно после полудня.

– А теперь в Большое Жюри войдет наш Ян! – закончил брат.

– И что? – спросил я.

– Что?! Что ты там делать будешь?!

– Буду как все, – ответил я.

Брат опять расхохотался.

– Он прав, Ян, – сказал отец. – Это, по крайней мере, смешно…

Енисей по-особому блестит, из глубины.

– Там наверняка расскажут, что надо делать, – предположил я. – Как-нибудь справлюсь…

– Ты не можешь относиться к этому так легкомысленно, – продолжал отец. – Так нельзя…

– А что легкомысленного-то? – спросил я.

– Ты… Мы… Мы должны это всесторонне обсудить… Во‐первых, у тебя нет никакого опыта, ни жизненного, ни профессионального! Уж извини, но о многих предметах ты не можешь судить в силу своего… возраста. Во‐вторых, ты не работал в ойкумене. Да и вообще в дальнем космосе не был, дальний космос – это специфика… это, как ты знаешь, эвтаназия, а многие… многие плохо переносят смерть… А тебе предлагают не просто ойкумену, тебе предлагают отправиться на Реген! На Реген, ты понимаешь?! Я даже не знаю, сколько это векторов!

– Но меня выбрали…

– Тебя не выбрали! – вмешался брат. – Письма рассылаются случайно, могло любому прийти, могло мне прийти…

– Но не пришло, – заметил я.

Брат покраснел. Он всегда так краснел, перед тем как наброситься. Это очень удобно, я за полминуты знал, что он готовится прыгнуть.

– Письмо пришло мне, – повторил я.

– Письмо может прийти всякому… – брат пропустил слово. – Но это не означает, что всякий… индивид… должен соглашаться на приглашение!

Енисей красив в полуденном солнце. В нем водится стерлядь, водится четырехрогий бычок.

Покраснел, но не решился, мы давно не дрались, с тех пор как я поступил на семнадцатую станцию. Два с лишним года.

– Ян, твой брат прав. Письма рассылаются произвольно, и адресатом может стать любой, выборка случайна, но… но человек… любой человек, которому придет приглашение, должен сознавать ответственность… Ян, Большое Жюри собирается исключительно по важнейшим вопросам… от них зависит… будущее. Будущее человечества, будущее всей Земли!

Отец указал пальцем вниз. Енисей был гладок и неподвижен. Кажется, на Дите есть Енисей.

– Так мне повезло? – не понял я.

На всякий случай я еще раз перечитал письмо.

– Или не повезло?

– Повезло?! – воскликнул брат. – Не повезло?! Ты что, издеваешься?!

Я не издевался. Мне не понравилось, что брат открыл конверт, а еще больше, что он, скорее всего, сделал это не потому, что интересовался содержимым, а из вредности. Он и раньше так делал, с мамиными письмами.

– Ты хоть знаешь, чем занимаются на Регене?! – спросил брат. – Ты хоть слышал про него?!

Я слышал про Реген, про него слышали все, у Кирилла, старшего спасателя семнадцатой станции, там родственник работал. Реген, тип Земля-прайм, пригодна для глубокого терраформирования. Экспериментальная база Института Пространства. Население… в основном научные работники, население немногочисленно, по этой причине Реген не входит в кадастр обитаемых миров. Животный мир небогат. В водоемах насекомые, рыбы нет.

– А почему Большое Жюри собирается на Регене? – спросил я.

Отец и брат переглянулись.

– Ты что, на самом деле не понимаешь? – спросил брат с сочувствием.

– Нет, – признался я.

Думаю, больше с сочувствием к отцу.

– Ян, на Регене расположен Институт Пространства, – сказал отец.

– Да, я знаю… У Кирилла там племянник работал… изучал пространство. Кирилл – это наш начальник, ты с ним говорил.

Брат опять с трудом удержался, очень ему хотелось меня передразнить, трудный день у брата сегодня.

– Большое Жюри… если его сессия действительно состоится на Регене… вероятно, это будет связано с синхронной физикой. То есть непременно связано, зачем еще…

– Синхронная физика в тупике, – перебил отца брат.

– Да? – спросил я. – А я думал, наоборот…

– В тупике, – подтвердил брат.

– А я слышал, что там прорывы… Что уже почти…

– Триста лет уже почти!

Брат не удержался и стал объяснять. До дома оставалось около часа. Я слушал про коллапс, и прогресс, и фантомов, и глядел вниз, на камни, зелень и воду. Я не очень интересовался проблемами синхронной физики, смотрел, как все, «Бездну», что-то помнил из школьного курса… не очень хорошо помнил. С бабушкой в «Получок» играл… и дедушка… он сделал ножик, вырезал на нем свои инициалы и утопил в Антарктиде…

– Ты понимаешь?!

Я оторвался от проплывающего пейзажа.

– Да, – сказал я. – Все понятно.

– Что же тебе понятно? – спросил отец.

– Тупик и кризис… Заседание Большого Жюри связано с тупиком… Синхронные физики неоправданно создавали гигантские фантомы…

Брат хрустнул пальцами. Внизу остров, на нем черная смородина, наверняка.

– Ян, это важно, очень важно, – сказал отец. – Скорее всего, Большое Жюри будет решать вопрос о заморозке исследований в этой области.

– Хорошо…

– Ты что, нарочно?! – крикнул брат.

Я вздрогнул.

– Вы же сами про тупик сказали… Про фантомы.

Отец сощурился, брат сложил руки на груди.

– Давайте держать себя в руках, – попросил отец. – Это серьезнейший вопрос, не хватало нам еще склоки… В конце концов, вы не дети…

Черную смородину надо протирать с сахаром, а потом пропускать через пресс, получается желе, мы так каждую осень две бочки заготавливаем, у меня хорошая работа.

– От решения, которое вынесет Большое Жюри, без преувеличения зависит будущее. Будущее синхронной физики, будущее человечества. Это не громкие слова, это… Это не громкие слова…

Это действительно так. Судя по всему, Мировой Совет в шаге от того, чтобы признать синхронную физику тупиковой ветвью развития физики пространства. Такое признание станет серьезным шоком, и дело тут не в ресурсах, человеческих, материальных или иных, опасность заключается в том, что за последние столетия никакой альтернативы синхронной физике предложено не было. Приостановка исследований потока Юнга – это фактически отказ от идеи экспансии, от идеи преодоления пространства, собственно, от той идеи, что вела и держала нас на протяжении всей истории. Мы будем вынуждены смириться с ограниченностью наших возможностей, смириться с тем, что ответы на главные вопросы не будут получены. Сможем ли мы принять поражение, сможем ли оправдать бессилье, как это повлияет на судьбу человеческой расы…

Отец странно говорил. Со мной он говорит терпеливо, взвешенно, с братом легко и шутливо, с мамой нежно, а сейчас он говорил будто с посторонним, словно в кокпите присутствовал кто-то еще, за спиной…

– Не понимает, – прошептал брат. – Он действительно не понимает…

У моего брата хорошая работа. Сиди на дне, погружайся в пещеры, лови зубастых рыб и придумывай им названия, а когда всех переловишь, можно перебраться на Селесту, там морей полно, ныряй себе, лови, сравнивай их с земными, составляй атлас различий.

– Ладно, я не очень… не очень понимаю… Что вы от меня хотите?

Брат возмущенно прищелкнул языком.

– Мы хотим от тебя взрослого отношения. Ответственности и понимания.

Сказал отец.

Брат промолчал.

– Хорошо, – согласился я. – Я никуда не полечу.

Глава 3
«Тощий Дрозд»

В тиши глухих пещер и хладных темных вод
Увидят те, кто мимо
Пройдет, всё, что осталось
От нас. Но лавр весною новой
Зацветет.

Повторите, пожалуйста.

Все говорили, что надо увидеть сову, но в свою первую смерть я видел лишь темноту. Вернее, ничего не видел. Я умер, я воскрес. Несколько секунд после тьмы чувствовал на переносице холод. Однажды брат так пошутил – я уснул, а он принес сосульку и положил мне на лоб. И мне сразу же стали сниться сугробы, льдины и другие холода. А в первую смерть ничего, только в ушах потом чесалось. Я повторил, пещеры воды, лавр, воды… еще что-то… цветы зацветут…

– Уважаемые пассажиры, VDM-фаза завершена, приятного пробуждения!

Я воскрес и открыл глаза.

Не все хорошо переносят первую эвтаназию, преодоление барьера Хойла, прыжок, последующую реанимацию, говорят, что некоторые вовсе не возвращаются из первой смерти, так в ней и остаются. Я в это не верю, я умер и воскрес через шесть минут и пятьдесят световых лет, были сухи и скорбны листы, были сжаты и смяты листы, за огнем отгоревшего, повторите, пожалуйста.

Тест.

Я повторил. Один раз запнулся, в пределах.

Стазис-капсула успела демонтироваться, надо мной был низкий потолок каюты, под потолком покачивала крыльями деревянная утка счастья. Вырезанная из северной яблони, или из липы, или лиственницы, нос этой утки всегда смотрит на Землю.

– Пожалуйста, задержите дыхание.

Я задержал дыхание, две минуты.

Тест.

Я могу на пять, если что, а если плыть, то на три.

– Сатурация в норме.

Я вдохнул. Сейчас утка смотрела в сторону двери каюты. Глаза у утки круглые и выпуклые. Похожа на утконоса с крыльями.

– «Тощий дрозд» прибыл в точку промежуточного финиша, первый вектор завершен. Рекомендуем не пренебрегать медицинскими процедурами и не совершать резких движений, примите электролит.

Я выбрался из капсулы и обнаружил, что левая нога слегка подрагивает, наверное, процедурами действительно не стоит пренебрегать… да и электролитом… пить охота…

Я вскрыл банку с электролитом, выпил. На вкус как соленая вода.

– Первый прием пищи не раньше чем через два часа…

«Тощий дрозд», голос капризный, считается, это отвлекает пассажиров от мыслей о смерти.

Рассказывали, что в первый раз может что-нибудь омертветь – кончики пальцев, щеки, уши, у некоторых немеют веки, или на теле появляются нечувствительные пятна, смерть оставляет метку, отпечаток ладони. Hexekuss, тавро Хойла.

Рассказывали про свет. Что некоторые после смерти видят свет, яркий, после пробуждения еще несколько секунд он сияет в глазах. Свет, после которого мир кажется серым, картонным, ненастоящим.

Говорили про голос, прекрасный настолько, что его хочется слушать вечно и возвращаться нет сил.

Отец рассказал мне про свою первую смерть. Он, будучи аспирантом, шел на «Сиплой» к Сердцу Карла и именно тогда первый раз перенес VDM-фазу. После воскрешения его преследовало острое ощущение отделения от тела и от окружающей реальности, затихавшее несколько дней, каждое движение сопровождалось нейроэхом, стены каюты покачивались и расплывались, коридоры мучительно двоились. Это затихало несколько недель.

Техника эвтаназии с тех времен заметно усовершенствовалась – я никакого отделения не чувствовал, стены оставались недвижимы, ни света, ни голосов, и ничего вроде не омертвело. Нога немного. А зуд в ушах прекратился, и почти сразу заглянул доктор с блокнотом и портативным медсканером, поинтересовался, не чувствую ли я запах хвои.

А брат…

Брат про свой первый вектор не рассказывал вовсе.

Доктор Уэзерс, бортовой медик, лет шестидесяти, хотя кто его знает, пространство влияет на людей, на каждого по-своему.

– Я не чувствую запаха хвои, – ответил я.

– А у меня в первый раз был можжевельник, – ностальгически признался доктор и навел на меня сканер. – Знаешь, на Валдае есть можжевеловые рощи, в жаркий полдень, когда на ягодах закипает сахар, воздух наполняется ароматом, от которого слезятся глаза…

Доктор несколько раз втянул воздух, словно надеясь почувствовать можжевельник своего детства, разочарованно улыбнулся и принялся проверять показания медсканера.

– Это ведь как рождение, – бормотал доктор. – Но родиться можно один раз, а умереть, получается, сотни… Умри-воскресни, смерть-жизнь, тик-так, тик-так, что видел, если не секрет? Приснилось что в летящем смертном сне?

– Я не очень… помню… – сказал я на всякий случай.

Доктор Уэзерс отложил сканер и сделал отметку в блокноте.

– Понятно… А как зрение? Неприятные ощущения… мертвые поля, мерцание? Зажмурься!

Я зажмурился, а доктор стал довольно болезненно давить мне на глаза через веки. Я увидел множество бордовых и оранжевых пятен, крутящихся безо всякой системы, доктор резко надавил сильнее, так что я дернулся, но Уэзерс не отступил, продолжил копаться в моих глазах.

– Все вроде в порядке, – заверил доктор через минуту. – Рефлексы в пределах нормы, показатели… стандартные, левая нога… немного повышен тонус, обязательно прими электролит. Сейчас же!

Я снова принял электролит.

– Рекомендую пойти размяться, – посоветовал Уэзерс. – Общая длина палуб «Дрозда» семь километров, прогулка позволит улучшить мозговое кровообращение… но к вечеру голова все равно заболит, предупреждаю заранее. Не забывай про электролит. И пообедать! Обязательно пообедать!

Я пообещал погулять, улучшить и пообедать, и не забывать про электролит, доктор удалился, и явилась Мария в фиолетовых очках, и с порога спросила, видел ли я сову, и, не дожидаясь ответа, сообщила, что она да, сова сидела на камне, вертела сиплой… сизой головой…

– Что у тебя с глазами, Мария? – спросил я.

Мы познакомились в пассажирском терминале Лунной базы, Мария сидела на оранжевом чемодане и ела мороженое, больше в зале никого, вероятно, остальные члены Большого Жюри погрузились раньше.

– Мария, – представилась девушка.

– Ян.

– Ты на Реген? – спросила Мария. – Если туда – можешь отдыхать. Часа полтора еще ждать, не меньше.

– Что случилось?

– Инженер трюма не явился на борт, – ответила Мария.

Мороженое апельсиновое в шоколадной глазури, я тоже такое люблю.

– Не явился?

– Не явился, – подтвердила Мария. – Теперь, думаю, ищут замену. Зачем вообще нужен инженер трюма? Без него никак?

Мы сидели в пустом пузыре терминала, а я думал, что все не так уж и плохо. Да, я не особо рвался на Реген, но, с другой стороны, это путешествие могло получиться.

– «Тощий дрозд» – это грузовик, – сказал я. – Трюм большой, грузов много, без инженера на векторе никак, вдруг что-нибудь… открепится…

Мария, кажется, не скучная.

– А потом, штатное расписание нарушать нельзя – с этим в космофлоте строго…

– Рассказывай-рассказывай, – ухмыльнулась Мария. – Знаю я, как у них строго… Я, между прочим, должна была лететь через полтора месяца. Через полтора! Я собиралась в Рим, поработать над диссертацией – и тут вызов! Через полтора месяца никак не получится, или сейчас или жди полгода. Я решила, что лучше сейчас. Я все бросила, не успела толком собраться, со мной связались сегодня в одиннадцать, а через три часа я на Луне… И узнаю, что инженер не явился! А ты про расписание…

Мария вздохнула.

– Я поражаюсь, как мы вообще умудрились добраться до звезд!

– Ну…

Я не придумал что ответить.

– Как-то долетели… – сказал я.

– Летает гагара, – перебила Мария. – И томагавк.

Мария поглядела на меня с подозрением.

– Что? – осторожно спросил я.

– Я знаю как минимум пять книг, в которых интрига строится на том, что перед рейсом грузовой инженер отравился голубцами и вместо него отправился случайный человек. И ничем хорошим это не закончилось…

Отравиться голубцами не так уж и плохо.

– Нет, я никого не заменяю, – заверил я. – В том смысле, что я не вместо инженера, я сам по себе…

– Физик? – перебила Мария. – Или навигатор? На навигатора не похож…

– Почему?

– Они лысые. Голову нарочно полируют, чтобы нейросенсоры плотнее прилегали.

Я машинально потрогал волосы.

– И втирают масло оливы…

– Нет, я не… навигатор. Я спасатель.

– Зачем на Регене спасатели?

Я растерялся, а Мария ответила сама:

– Понятно зачем. Туристическую секцию станешь вести… ну и спасешь кого при случае. Там, насколько я знаю, есть и реки, и болота – кто-нибудь обязательно провалится в провал, или будет тонуть, или заблудится, а ты рядом. Так?

– Да… А ты? Ты чем занимаешься?

Мария не ответила.

– Ты – воспитатель! – предположил я.

– На Регене нет детей, а физиков воспитывать бессмысленно, – возразила Мария. – Я не воспитатель.

– Тогда биолог. Могу поспорить, ты любишь животных… медведей, гагару… латимерию.

В терминал вошел человек в блестящем глубинном костюме. Не в скафандре, а именно в подводном костюме, в тяжелых балластных башмаках и в круглом медном шлеме, мне показалось, что с костюма даже капала вода.

– Интересно-интересно… – сказала Мария. – Откуда тут сей водолаз?

Вообще-то на Лунной базе есть искусственные водоемы, находящиеся под поверхностью, – Море Спокойствия, Берег Прибоя, Берег Надежды. А на этих водоемах пляжи, сосны и дюны, рыбалка и серфинг, возможно, водолаз обслуживает гидравлические системы. Ходит по трубам, чистит водосбросы, пугает расплодившихся в коллекторах кальмаров.

– Это, наверное…

Водолаз тяжело прошагал мимо, на нас внимания не обратил, я почувствовал сильный запах водорослей и еще чего-то морского, из пучин.

– Это, пожалуй…

– Все понятно, – прошептала Мария. – Это он.

– Кто он? – так же шепотом спросил я.

– Поток Юнга.

Мария повертела пальцем вокруг головы.

– Мы сидим на Луне, ждем вектора на Реген. Но с точки зрения синхронной физики мы уже на Регене. Мы в потоке, и Реген здесь, вокруг нас, Вселенная есть выдох и неизбежность… Чувствуешь?

Терминал. Морская соль, ею пахнет, может, и выдох.

– А при чем здесь водолаз?

– Искажения потока, – объяснила Мария. – Странные происшествия, необычные люди, навязчивые дежавю, небывалые совпадения… Синхронная физика, превосходство четвертого уровня.

Я поглядел на Марию с уважением и сказал:

– У меня брат, кстати… в чем-то водолаз.

– Брат-водолаз – это интересно… Старший или младший? Брат… тебя старше?

– Младше. На двадцать минут.

– А почему «в чем-то водолаз»?

– Он ихтиолог, изучает глубинных рыб. И в глубинных костюмах работает… То есть он водолаз, но вынужденный…

Я замолчал.

– Вынужденный брат-водолаз… – задумчиво произнесла Мария. – Гагара и водолаз… Это хорошо! Спасатель, брат водолаза, ты знаешь, где находится Реген?

Я посмотрел в прозрачный купольный свод терминала.

В километре над нами отчетливо блестела золотая пуля «Тощего дрозда» – яркая искра на черном космосе. Красиво. Земля еще не взошла, слева направо бежала стайка спутников, наверное, учебные, а справа налево тащилось что-то медленное и большое, или старая орбитальная лаборатория, или автоматический мусорщик, из тех, что процеживают околоземное пространство.

Реген.

– Нет… – сказал я. – Я слышал, координаты Регена засекречены…

– О да! – Мария так взмахнула рукой, что едва не уронила мороженое. – А как же?! Новый Институт пространства, сердце синхронной физики! Реген – самая загадочная планета ойкумены! Оселок грядущего предреченный!

Мария откусила от мороженого, зажмурилась от холода.

– Ерунда. Кому надо эти координаты засекречивать? Я за две минуты разыскала, система Реи, удаление триста шестьдесят семь плюс.

Орбитальный мусорщик завис над Лунной базой, просеивал вакуум, добывая из него микропластик и микрометалл.

– А я вот слышал…

– Да-да, запрещенная планета, – перебила Мария. – Планета Х, Асгард, Мир Без Оглядки. Космофолк! Экспансия не может обходиться без космофолка. Легенды фронтира, мужественные пионеры сверхдальних трасс, одноглазые покорители дремучих экзопланет, шорохи в коридорах, тени на нижних палубах, запрещенные планеты…

Обычно я не люблю, когда перебивают слишком часто, но Мария перебивала необидно.

– У меня племянник – курсант академии, – продолжала Мария. – Так вот, он практику на первом курсе проходил на круизном системном пароме. «Призраком». Пока шли к Юпитеру, племянник бродил по палубам, скребся в двери кают, свистел, стучал по стенам и оставлял следы в столовой. А за обедом травил попутчикам байки, туристы обожают подобные вещи, это увеличивает интерес к космосу. Разрешенные планеты никому не интересны, ими забит весь освоенный сектор, другое дело запрещенные!

– Ты филолог, – предположил я.

– Пространство должно быть загадочно, – зевнула Мария. – И враждебно. Если оно не враждебно и не загадочно – зачем его одолевать? Плата за звездный билет – ежедневная смерть, только так человек понимает подлинную ценность космоса… Если что, это не мои слова…

Я вспомнил изъеденных гнусом искателей Гипербореи и подумал, что в этом есть смысл – люди любят преодолевать.

– Не спрашивай, зачем нужно одолевать пространство, – сказала Мария. – У меня на экспансию персональный взгляд…

Но я спросил.

Потому что она мне нравилась. Мария. Девушка на оранжевом чемодане. Такое иногда приключается.

Если не филолг, то философ.

– Другого выбора нет потому что, – зевнула она. – Мы родились на морском берегу, и мы обязаны узнать, что на другом. Обречены узнать.

Точно, философ, подумал я. Философы должны стремиться на Реген, там передовой край науки и строится будущее, а философы любят стоять на краю и философствовать про гряущее.

– Но плата за это – смерть, – повторила она.

Кажется, нервничает. Перед смертью у многих так, я сам нервничаю.

– Все равно… это не по-настоящему, – сказал я. – Тебя же потом оживляют.

– Не обязательно тебя…

А, понятно. Космофолк. Традиция. Перед тем как занять места в стазис-капсулах, следует рассказывать друг другу страшные истории.

– У меня знакомая после четырех прыжков заговорила на хеттском. Вот и вопрос – кого они там оживляют? А одна девушка-координатор отправилась на Диту и после четвертой эвтаназии пришла в себя багрянородной Тиче, верховной жрицей… какой-то там древней богини, забыла, как ее точно… Вот и кого они оживляют?

– Не знаю…

– А Реген…

Мария задумчиво посмотрела в купол.

– Реген там.

Она указала пальцем, я машинально посмотрел, но ничего, кроме черноты, не увидел.

– Значит, ты не синхронный физик, значит, ты спасатель…

Мария хихикнула.

– Почему же? Синхронной физикой многие занимаются, – сказал я. – Например, моя бабушка. Она проводит домашние сеансы.

– С монетками?

– С костями, – уточнил я. – Бабушка бросает кости… по средам… И утверждает, что Вселенная есть чудовищная частица…

– Глаз пернатого змея, соринка в глазу пернатого змея, взгляни на меня, я здесь, – закончила за меня Мария. – Люблю эти стихи. И трубадуров…

Она зажала нос пальцами и прогнусавила:

– …Баснословная корпускула, в которой нет разницы между гравитацией и причинно-следственными тредами, где все есть свет, где все есть весть, где все от горя солоно и свято…

Всё весть.

– Я библиотекарь.

На библиотекаря она не похожа, хотя я раньше не видел живых библиотекарей, подозревал, что они повывелись, что их давно заменили на роботов. Кто в наши дни захочет возиться с книгами, что с ними делать…

Но, похоже, желающие не перевелись.

– Вернее, помощник библиотекаря, – уточнила Мария. – А в Институте одна из самых больших библиотек за пределами Земли, и за ней сейчас никто не ухаживает… никто…

– Почему?

– Много работы в европейских фондах. Скажу больше – там катастрофа – я весной работала в Толедо… это неописуемо… Людей не хватает!

– Зачем люди в библиотеках? – не понял я.

Мария едва не поперхнулась апельсиновым мороженым.

– Как зачем? – спросила она.

– Разве нет… библиотечного бота? Буккибера?

– Нет… Разумеется, нет!

Мария доела мороженое, подула на пальцы.

– Книги не любят киберов, – пояснила она. – Страницы рвутся, буквы стираются, переплеты расходятся… А потом, книги надо читать. Если книгу никто не читает в течение года, она стареет физически. Вот для этого и нужны библиотекари. Книги на Регене не читали скоро восемь лет, это критический срок.

– Ты летишь на Реген читать?

– Угу. Работа такая. Там фонд три миллиона, и в трюмах груз… немало.

– На Реген везут книги?

– Удивительно, да? Синхронным физикам нужны бумажные книги, книгам нужен сопровождающий… Так что дел у меня полно. К тому же там червь Вильямса, это бедствие… Паразит, жрет бумагу, переплет, все подряд жрет…

Мария пощелкала зубами.

– С червем надо бороться, послали меня. То есть я сама вызвалась, но через полтора месяца, а не сейчас…

Читать книги и биться с червем. Наверное, это важно. Без Марии черви сожрут половину самой крупной библиотеки во всех внешних мирах. А вторая половина рассыплется в прах от того, что ее никто не читал.

– Неужели они еще остались? – спросил я. – Книгочерви?

Все-таки хорошо, подумал я. Мы сидим в терминале на Лунной базе, над нашими головами шевелит плавниками «Тощий дрозд», и скоро мы отправимся на нем в межзвездное путешествие, мы рассуждаем о книгах и водолазах, хорошо.

– Увы, и на Земле, и в Пространстве хватает, – ответила Мария. – Этим никто не занимался… А сейчас семьдесят процентов внеземных библиотек поражены книжным червем Вильямса!

– Ого! И как с ним бороться?

Мария поднялась с чемодана, открыла боковой отсек и достала прозрачный цилиндр, наполненный красноватым металлическим порошком или, скорее, опилками. Мария встряхнула цилиндр, опилки ожили и зашевелились.

– Perillus mechaculatus, – пояснила Мария. – Механическая реплика клопа перрилюса – естественного врага червя Вильямса.

Кибернетические клопы против книжных червей.

– Кроме того, надо каталогизировать фонды, – сказала Мария. – Кому-то… Фонды там в полном беспорядке, предыдущего библиотекаря съели…

– Что?

– Съели, – повторила Мария. – Не выдержал, бежал на Иокасту.

– Почему?

– Скоро узнаем…

У меня неожиданно сильно зачесались щеки, а волосы на голове у Марии поднялись и заискрили, железные перрилюсы в банке пришли в еще большее беспокойство, так что из банки стал слышен металлический звук.

Я посмотрел вверх. «Тощий дрозд» опускался, медленно увеличиваясь в размерах.

– Вот, началось, – Мария попыталась пригладить волосы. – Однако, адастра, зведы ждут, идем.

Она спрятала банку с перрилюсами в оранжевый чемодан, мы пошагали к шлюзу.

– Что у тебя с глазами? – спросил я.

Мария сняла темные очки.

Левый глаз у Мари закрылся, веки распухли и слегка посинели.

– Ты теперь одноглазая. Это…

– Это явный синхрон, – перебила Мария. – Мы погружаемся в поток Юнга, Реген близок…

– Надо принимать электролит, – перебил уже я. – Ты приняла электролит?

– Он как кисель по вкусу, не могу его пить… Я думаю сделать повязку. Или это слишком?

Мария прикрыла глаз ладонью.

– Для библиотекаря, наверное, в самый раз, – ответил я.

– Ну да, Кривая Мэри…

Мария надела очки. Красиво..

– Доктор сказал, что это иногда случается. Барьер Хойла, что-то с веком, повреждение нерва. Не все переносят смерть одинаково хорошо… Доктор мне капли, кстати, выписал, смотри!

Мария продемонстрировала – самые настоящие – в стеклянном пузырьке с пипеткой.

– Три раза в день. Это мило, ты не находишь? «Тощий» очень милый корабль, обычно постмортем тест – это комбинаторика – после реанимации воскресшему предлагают решить несколько уравнений, но тут все иначе! Тут надо повторять стихи!

Мария потрогала под линзой заплывший глаз.

– Приснится что в кипящем смертном сне… больно…

Мария поморщилась.

– А мне что-то про листы, – вспомнил я. – И про безнадежные воды. Как ты думаешь…

– Как ты думаешь, Шекспир мог хотя бы подумать, что его строки настолько преодолеют пространство?

– Шекспир… вероятно…

– Я тоже думаю, что нет. Шекспир завещал старшей дочери дубовую кровать, перину из гусиного пуха и пегого мула, вряд ли такой джентльмен задумывался о космосе.

– Люди меняются, – заметил я. – В тридцать лет они думают о космосе, в семьдесят – о перинах и дубовых койках.

Глупо. О перинах и подушках… Ни разу не видел перины. Надо почитать о синхронной физике, я о ней не так уж много знаю, а она, по уверению отца, в кризисе. А бабушка, наоборот, уверена, что синхронизация с потоком случится еще при ее жизни.

– Некоторые считают…

– А некоторые плохо переносят смерть, – сказала Мария. – Плохо… Я в мае шла по пустырю сквозь будней круговерть… больно…

Она опять потрогала глаз и скривилась. Больно.

– Смерть тут ни при чем. Есть определенный процент землян, не совместимый с пространством, – сказал я. – Что-то вроде морской болезни. Это…

Я достал из холодильника третью банку электролита, открыл.

– Да, я слышала. Люди звезд, люди земли…

Мария потрогала пальцами виски.

– Это заблуждение. Земля, в сущности, тоже космос, никакой разницы, космос везде… Никогда раньше не слышала… Я в полдень шла по пустырю сквозь будней круговерть, а мимо по делам своим в пролетке синей Смерть… – прочитала Мария.

– Ты знаешь такие?

– Нет.

– И я не знаю… Мне всегда интересно, кто выбирает эти стихи?

– Наверное, бортовой компьютер.

– Нет, слишком хорошие… Представляешь, есть особый человек, допустим, в академии Циолковского, он весь день сидит и подбирает стихи для постмортем тестов… надо иметь призвание…

Мария задумалась.

– Интересно, как его… как называется эта профессия… селектор, вариатор…

– Выбиральщик, – предположил я.

– Лучше я пойду, – сказала Мария. – Надо отдохнуть, встретимся на обеде…

Но на обед Мария не явилась. В столовой, кроме меня, больше никого не было, это выглядело довольно странно. Понятно, что экипаж занят, работают, но где пассажиры? Можно подумать, что, кроме нас с Марией, никто на Реген не спешил. Где Большое Жюри?

Особенного аппетита я не ощущал, но, помня про рекомендации Уэзерса, съел запеканку и пирожок с яблоками, посидел немного и отправился в кают-компанию.

Там тоже было безлюдно, я сел на диван и стал разглядывать бронзовую модель звездолета. Модель оказалась разборной, полированные панели внешнего корпуса легко снимались, и под ними открывались внутренности.

«Тощий дрозд» – корабль серии «Дзета», дальний грузовой звездолет, построенный по вновь популярной классической схеме – с четкими уровнями палуб, узкими полукруглыми коридорами, с лестницами и лифтами, рубкой в носовой части, с тесными каютами и кают-компанией в форме шара, по такой схеме строились корабли на заре освоения Солнечной системы. Внешне звездолет напоминал дирижабль или, если точнее, мяч для рэгби, несколько неуклюжая форма, не очень совпадающая с названием. Пассажирская палуба располагалась сверху, под нею палуба с навигационными системами – компьютеры навигации занимают половину корпуса, насколько я понял, продвигаясь в глубь модели, «Тощий дрозд» оснащен четырьмя вычислительными комплексами, каждый из которых полностью автономен, в том числе энергетически. Центральная палуба – системный двигатель, гиперприводы, гравитационные компенсаторы, реакторы, вырабатывающие энергию для моторов, опрокидывающих пространство. Нижняя палуба – грузовая. Трюм. Я разобрал корабль и обнаружил, что кто-то поместил в трюм игрушечную заводную лягушку. Маленькую, размером с вишню.

Я стал думать, кто посадил в трюм эту лягушку – ребенок или взрослый? Потом я стал думать, зачем он это сделал. Вспомнил так и не явившегося грузового инженера, подумал – не он ли послал этот знак? Потом завел лягушку, и она с хрустом запрыгала по столу, но на третьем прыжке запуталась в лапах и опрокинулась на спину. Я хотел ей помочь, но вдруг корабль дрогнул, по корпусу пробежала легкая вибрация, снизу послышался гул, словно под палубами разом задвигались целеустремленные детали, лягушка перевернулась на живот и запрыгала дальше.

Гудение моторов и вибрации – всего лишь имитация. Машины «Тощего дрозда» бесшумны, в них нет двигающихся частей, а компенсаторы инерции гасят минимальные вибрации и звуки. Но глухая тишина в пространстве пугает экипаж и пассажиров, поэтому коридоры наших звездолетов заполнены искусственным шумом, а если приложить руку к стене, то почувствуешь, как она дрожит. Это создает ощущение надежности и преодоления пространства, движение – всегда звук, со времен первых парусов.

Я доразбирал модель и стал собирать ее обратно, это оказалось нелегко, пришлось повозиться.

Забыл лягушку. Забыл поместить ее на грузовую палубу. Подумал, не подарить ли ее Марии, но решил, что это, пожалуй, странно, поймал лягушку, убрал в карман. Оказалось, что завод в ней не иссяк, лягушка месила лапками, неприятно, вернул ее на стол. Разбирать корабль до трюма не хотелось, поэтому я поместил лягушку в кают-компанию.

Корабль снова задрожал.

За час в кают-компании никто не появился, мне надоело скучать одному, и я вернулся к себе и быстро уснул. А проснулся ближе к вечеру. Деревянная утка под потолком покачивалась и гуляла носом.

Я не знал, чем заняться, стал ждать Марию и раздумывать – не заглянуть ли самому к ней? Но не собрался. А перед ужином, как и обещал доктор, у меня действительно заболела голова, сильно, и в столовую я, напившись электролита, не пошел.

Ночью «Тощий дрозд» гудел сильнее, вычислительные комплексы просчитывали финиш второго вектора, утка под потолком водила клювом, когда я засыпал, мне снилась семнадцатая станция, трапперы и Хромой.

Второй вектор стартовал в девять утра по бортовому времени.

Я проснулся в семь и отправился к Марии, все-таки хотел ее повидать перед вектором. Мария не открыла, и до старта я слонялся по кораблю. Коридоры, семь километров, кают-компания в виде шара, палубы, навигационная оказалась недоступна, остальные оставались безлюдны, я не встретил даже доктора Уэзерса, возможно, кому-то стало плохо, навигатору или инженеру бортовых систем.

В восемь двадцать я вернулся в свою каюту и устроился в стазис-капусле.

Сову во время смерти я опять не увидел, но в этот раз, как мне показалось, видел золотые искры.

Второй вектор ничем не отличался от первого, умер, воскрес, открыл глаза, утка покачивала крыльями и указывала носом в сторону Земли, я выпил электролит, соленый и холодный. Сепаратор приготовил для теста стихи про бродяг, которые никак не вернутся домой, то путают дороги, то возвращаются, а дом чужой, возвращаются, а дома вовсе нет. Стихи не в рифму, и в них было много повторений, мне показалось, что стихи состояли почти из одних повторений, и лишь иногда добавлялись новые слова. Хорошие стихи, я их запомнил даже без рифмы.

После вектора я принял душ и полчаса гулял по коридорам, никого не встретил. В кают-компании обнаружил разобранную модель корабля, зеленой заводной лягушки в ней не было, то ли кто-то ее похитил, то ли она сама ускакала.

Я хотел увидеть Марию, но заглянуть к ней отчего-то не решился. В столовой съел запеканку из творога и изюма.

После третьего вектора болела голова, от затылка в зубы. Не помог ни электролит, ни массаж висков, доктор Уэзерс предложил пиявки, я согласился, и доктор тут же приставил мне полдюжины. Пиявки помогли, правда, аппетит пропал. Доктор сказал, что это нормально, рано или поздно аппетит восстановится, а если нет, то можно попробовать локальное замораживание.

После пиявок я хотел отправиться к Марии, но она явилась сама, предложила сходить в кают-компанию – вдруг там кто присутствует, должен же там присутствовать кто-то, с кем можно поговорить, или сыграть, или просто познакомиться.

Отправились в кают-компанию. По пути Мария шепотом жаловалась на свою смерть, она прошла неудачно, мучительно.

В этот раз кают-компания не пустовала – на диване, обложившись подушками, сидел человек в шортах и в футболке с изображением зеленого попугая, человек читал книгу.

– Не думала, что он здесь, – продолжила шептать Мария. – Он же на Иокасте…

– Кто?

– Уистлер! – Мария указала на диван. – Это ведь он? Я плохо сейчас… плохо вижу…

Это был Уистлер.

– Кажется, да, – сказал я.

Действительно Уистлер. Я знал, что столпу и надежде синхронной физики около тридцати, но выглядел он, пожалуй, на двадцать с небольшим. Наверное, из-за худобы и роста – Уистлер был явно ниже меня и в полтора раза тощее и выглядел…

Как синхронный физик. Именно так их изображали в юмористических альманахах, а сейчас я вдруг подумал, что карикатуры рисовали непосредственно с Уистлера – типичный синхронист, остроносый, лохматый, не хватало сандалий и завитых усов. Или косичек. На лбу царапина. Наверное, Уистлер состоит в Большом Жюри…

Я в Большом Жюри с Уистлером, кто бы мог подумать…

Определенно не зря согласился.

Уистлер оторвался от книги, заметил нас и помахал подушкой.

– Эй! – позвал он. – Эй, человеки, идите сюда!

Мы приблизились. Читал он «Кипящую соль», читал и карандашиком на полях отчеркивал.

– Наконец-то! – Уистлер улыбнулся. – А я уж думал, я тут один нормальный…

Уистлер вскочил, столкнул с дивана подушки, освободил место.

– Три дня никого человеческого не видел, вокруг одни вивисекторы… – он пожал нам руки. – Садитесь, я сейчас все расскажу!

Мы с Марией устроились на диване.

– Я терпеть не могу головоломки, – объявил Уистлер. – Это я на всякий случай, упреждающе.

Мария взглянула на него с удивлением.

– Принято считать, что все синхронные физики обожают головоломки, – пояснил Уистлер. – Головоломки, ребусы, шарады, все, что связано с загадками и фокусами, это не так.

– Стереотипы, – вздохнул я.

– Не совсем стереотипы, – возразил Уистлер. – Я весьма любил головоломки, особенно в детстве… но потом я решил тысячи головоломок и… немного устал.

– А я как раз хотела предложить…

Мария достала из кармана три проволочных узла.

– Совершенно случайно взяла, – пояснила Мария. – На Регене много физиков, вот, думала пригодится… Пыталась сама развязать – бесполезно, тут нужен настоящий синхронист.

Уистлер усмехнулся.

В кают-компанию заглянул доктор Уэзерс, увидел нас, пересчитал, исчез.

– Нет, только не сейчас! – притворно ужаснулся Уистлер. – Теперь я не успокоюсь, пока не разгадаю, Мария, ты сокрушила мой день!

Уистлер приставил к виску палец и сделал вид, что застрелился.

Мария смутилась.

– Кстати, вы знаете, как возникли подобные вещицы? – Уистлер взял самый сложный на вид узел. – У всякой головоломки есть давно забытое практическое предназначение. Иногда презабавное. Вот эта головоломка, «пастушья петля», возникла в Северной Италии предположительно в двенадцатом веке. Пастухи, уходя с отарами в горы, всегда брали с собой хитроумно завязанный узел.

– Для чего? – спросила Мария.

Я заглянул в «Кипящую соль», слышал об этой книге, но это оказался не роман. Или особенный такой роман из формул и схем и знаков вопроса.

– О, это чудесное мракобесие, я сейчас объясню! Мы, синхронные физики, обожаем всё всем объяснять, так что готовьтесь… Так вот, дело в том, что по народным поверьям севера Италии вампиры, как и прочая нечисть, не переносят узлов…

Наверное, услышав про вампиров, я не смог сдержать удивления, Уистлер принялся объяснять:

– Вампиры – это такие мифические существа, они питаются кровью… ну не важно. Когда вампиры видят узел, то не могут пройти мимо, пока не развяжут, компульсивное поведение, это непреодолимо. И этим пользовались находчивые крестьяне – если они чувствовали, что за ними крадется вурдалак, они бросали на землю такой узел и спокойно уходили. На сезонных ярмарках продавали и готовые узлы, изготовленные умельцами. На этих же ярмарках проводились состязания по развязыванию, имелись целые школы.

Уистлер разглядывал головоломку.

– Ум утончался в преньях о вампире… – романтично произнесла Мария. – Поэтичные были времена.

Библиотекарям лишь бы о вурдалаках.

– Это весело… на первый взгляд, – заметил Уистлер. – Средневековым крестьянам было не до шуток, особенно в гористых уголках Италии. Дикие места, до сих пор дикие…

«Кипящая соль» служила, похоже, и записной книжкой, в которую Уистлер заносил внезапные мысли.

– Ты же не веришь в существование вурдалаков? – осторожно спросила Мария.

– Мир меняется. – Уистлер почесал головоломкой подбородок. – В шестнадцатом веке началось очередное вымирание видов, продолжавшееся до двадцать второго. Сумчатые волки, стеллерова корова, дронты, электрические рыбы, птицы, летучие мыши, вымерло огромное количество существ, вурдалаки вполне могли быть среди них. Никакой мистики – один из исчезающих подвидов хомо, окончательно вытесненный более удачливым конкурентом.

– Да здравствует эволюция! – объявила Мария. – Не хотелось бы встретиться с вампиром.

– Эволюция – капризная особа… – задумчиво произнес Уистлер. – Кстати, некоторые считают, что эволюция – исключительно планетарный феномен… Но сам я так не думаю, я не сомневаюсь, что и пространство формирует нас, перекраивает под себя. Кстати, физиологи утверждают, что смерть имеет накопительный эффект.

– Что значит накопительный… эффект? – спросил я. – Смерть накапливается?

Уистлер не ответил.

– Обнадежил, однако, – сказала Мария. – Накопительный эффект… Возгонка количества в качество, анабасис Леты…

Слишком частая смерть становится слишком настоящей.

– Говорят, что есть экипажи, у которых набраны тысячи смертей, – сообщила Мария. – Представляете? Тысячи!

Я попытался представить, тут же закружилась голова.

– Ничего удивительного, – сказал Уистлер. – В первые годы экспансии за этим не очень следили, эйфория, энтузиазм, люди закрывали по несколько тысяч эвтаназий… а потом… Одним словом, побочные эффекты заметили не сразу…

Сейчас расскажет про память.

– Некоторые приобретали весьма странные качества. – Уистлер сделал смешное и странное лицо.

– Да-да, начинали говорить на чужих языках, – подхватила Мария. – У меня с подружкой такое приключилось. Она медик, ей частенько приходилось летать… ходить то есть. Воскресла – а в голове целый словарь…

– Ей повезло, – заметил Уистлер. – У многих проявления… серьезнее. Размывание личности, not exconscious transmission, пространственные психозы… Весьма причудливые, кстати… Вот…

Уистлер растерянно выложил на столик части проволочного узла.

– Я же говорил, нечистая сила не может пройти мимо завязанного узла, ей обязательно надо его развязать.

Мария взяла головоломку, принялась разглядывать части. Чего разглядывать, и так видно, что сложная.

– Кстати, насчет перекусить, сегодня в столовой пироги, – предложил Уистлер. – Могу заверить – они грандиозные. На Земле таких решительно нет!

Мы отправились перекусить, хотя голода я до сих не испытывал.

– …А все потому, что самые искусные люди давно в пространстве! Лучшие ученые, лучшие практики, лучшие пирожники!

Уистлер оказался большим знатоком и ценителем пирогов и космического фольклора, рассказав про пироги с груздями и со сметаной, стал рассказывать про погрузившихся в войды и не вернувшихся в порты приписки.

– За годы экспансии в пространстве бесследно исчезли восемьдесят девять кораблей, – рассказывал Уистлер по пути. – Аналитики предполагают, что в подавляющем большинстве случаев это ошибка навигационных систем. То есть эти корабли не погибли сразу, а попросту сбились с пути, потерялись и до сих пор идут через пространство. Так что «Летучие голландцы» – это не легенда, а вполне себе реальность, и печальная…

– Хоть кто-то вернулся? – спросила Мария.

– Нет, – ответил Уистлер. – Сошедший с тропы не вернется обратно.

В столовой, как всегда, никого. Мы набрали пирогов, воды и морса, устроились в дальнем углу.

– Поэтому перед посадкой никогда нельзя оглядываться, – сказал Уистлер. – Ни в коем случае. И лучше ничего не есть…

– И три дня не мыться, – вставила Мария. – И не чистить зубы.

– Мыться можно, нельзя причесываться. Про зубы есть разные школы, подходы отличаются… Но стричься действительно нельзя, как и обрезать ногти во время вектора. Всегда ходить по левой стороне коридора, но по середине лестницы.

– И ты во все это веришь? – спросил я.

Уистлер улыбнулся.

– Синхронные физики – самая суеверная раса ученых. Например, ни один уважающий себя синхронист не пройдет под деревом, на котором сидит сорока.

– И репу они не едят, – поморщилась Мария. – И редис.

– Совершенно верно! – подтвердил Уистлер. – Репу, капусту, сельдерей. А редис исключительно весенний. Кстати, о капусте…

Уистлер уставился на пироги. Пирогов с репой я не встречал, а вот с капустой… Уистлер, похоже, подумал так же.

Мария стала надламывать пироги с целью проверки содержимого.

– Сегодня с репой нет… И с капустой…

– Почему нельзя капусту? – спросил я.

– Дель Рей отравился капустой, – тут же ответила Мария.

– Нет, Дель Рей не травился капустой, – поправил Уистлер. – Но сама структура капусты… она многослойна, что напоминает о теории струн, а любой синхронный физик решительно отрицает любые намеки на множественность измерений…

Множественность антинаучна.

– А репа? – спросила Мария. – Репа, насколько я помню, однородна. Чем квазинаучна репа?

Я подумал, что Уистлеру понадобится хотя бы пара секунд, чтобы сочинить ответ, но он ответил не задумываясь:

– Репа однородна исключительно внешне. На самом деле во многих репах встречаются… каверны… полости. А полость – прямой намек на темную материю. За темную материю синхронные физики спускают с лестницы и выбрасывают в окно. К свидетелям темной материи мы тотально безжалостны!

Уистлер сломал пирог, он оказался с яблоками.

– От темной материи один шаг до запрещенных планет. – Уистлер откусил от пирога. – А запрещенные планеты… Единственная причина, по которой сведения о планете могут быть закрыты от общественности, – это наличие разумной жизни. Не думаю, что такую тайну возможно сохранить. К тому же… Мы возмутительно одиноки, что, как вы знаете, противоречит и теории, и практике…

Я не люблю находить в столовых надломанные пироги, но есть хотелось, так что я взял с курицей и грибами. И с вкусной рыбой.

– А правда, что Реген тоже… непростая планета? – шепотом спросила Мария. – Что ее координаты никто не знает?

Мария сделала заинтересованное лицо, так что мне стало немного неудобно. Нет, понятно, Уистлер – надежда науки и прочее-прочее, но как-то она излишне, подумаешь, гений синхронной физики…

– Совершенно точно, – подтвердил Уистлер. – В сущности, мы вообще не знаем координаты экзопланет, каждый раз они рассчитываются заново. Можно с уверенностью говорить о принадлежности к определенному квадранту и системе в рукаве Ориона. Реген… Реген находится в системе Реи, однако где он будет действительно находиться в секунду нашего финиша…

Уистлер посмотрел в потолок. Я подумал, что сейчас он укажет пальцем, куда мы летим, но Уистлер воздержался.

– Кстати, сейчас происходит коррекция курса, – сказал он. – Чувствуете?

Я ничего не чувствовал, но некоторое время мы прислушивались, я ничего не услышал.

– Дифференциальные машины работают на пределе. Смотрите!

Уистлер налил в стакан газировки, поставил на стол и указал – по поверхности жидкости пробегала мелкая рябь.

– Это охладительная система, – пояснил Уистлер. – Запущена на полную мощность.

– Это имитация, – возразил я. – Успокаивает нервы пассажиров.

– Отнюдь, – возразил Уистлер. – Ничуть не имитация. На «Тощем» установлены кластерные вычислители, а они выделяют катастрофическое количество тепла, его приходится отводить посредством теплообменников перед каждым прыжком. Видели, как собака отряхивается после купания? Примерно так «Тощий дрозд» сбрасывает в вакуум избыточное тепло и воду…

Вибрация усилилась, стакан медленно пополз по столу. Уистлер остановил его пальцем.

– На самом деле звездоплавание – по-прежнему достаточно рискованное занятие, – рассуждал Уистлер. – Каждый раз, пересекая границу гелиосферы, мы рискуем почти так же, как Магеллан. Чуть поменьше, но все же рискуем…

Уистлер, похоже, любил поговорить. Раньше я не был знаком с синхронными физиками, представлял их людьми серьезными, Уистлер от моих представлений отличался.

– Да, пространство расчерчено тропами, с них лучше не сходить, шаг в сторону – и срыв. Пятьдесят световых лет – это максимум для бортовых компьютеров, – говорил Уистлер. – Гиперпривод корабля работает в диапазоне от трех до восьмисот лет, однако с каждым световым годом объем вычислений увеличивается по экспоненте. Даже машины земного Института Пространства способны вычислить лишь условное положение точки финиша. А в бортовые навигаторы закладываются приблизительные координаты, каждые пятьдесят лет «Тощий дрозд» прерывает вектор для того, чтобы навигаторы скорректировали курс и сверили время, поскольку опоздание в точку финиша на десятую долю секунды означает риск никогда не вернуться домой…

Пироги на самом деле выдающиеся, рыбные, а с капустой не было.

– Полет смерти – в прямом и переносном смысле…

В четвертую смерть я тоже не увидел сову.

На протяжении пятой смерти я видел звезду и птицу, не сову, другую птицу, с длинным пронырливым клювом и ярким тропическим оперением.

В шестую смерть я слегка оглох на левое ухо. Когнитивный тест провалил, вынужден был решать задачи про пузыри и вакуум, потом показалась Мария. В руках Мария держала небольшой стальной инструмент, похожий на ломик, точного названия я не знал, одета Мария была в синий комбинезон.

– Лучший друг библиотекаря, – Мария ловко подкинула и поймала ломик. – Уистлер просил нас зайти.

– Куда?

– В трюм. У него что-то там… Не ладится.

– В трюме?

– Ага. Я же говорила – инженер не вышел в рейс.

– А ломик? От книгочервей Вильсона? – уточнил я.

– Вильямса, – поправила Мария. – А ломик от крыс… Для крыс… В трюмах водятся крысы.

– А…

– Карантин дырявый, – объяснила Мария. – Мой брат такое рассказывает – не поверишь… Ты как? Выглядишь… устало…

– Все хорошо.

Мария посоветовала надеть комбинезон, но мне не хотелось в новую одежду, я выпил электролита, и мы отправились в сторону лифтов, Мария рассказывала про космических крыс. Что, несмотря на все карантинные предосторожности, крысы неумолимо осваивают космос, так что даже появилась версия о том, что крысы самозарождаются на звездолетах при прохождении барьера Хойла.

– …Совершенно дикие предположения, тут Уистлер прав, – рассказывала Мария. – Барьер Хойла якобы отсекает от человеческого сознания не самые светлые фракции, которые, сгущаясь на скорости в трюмах звездолетов, приобретают известную физическую форму…

Мы спускались на лифте между шестой и седьмой смертью.

– Сродни тому, как в Средневековье верили, что мыши заводятся в корзинах с грязным бельем…

Лифт остановился на галерее, ведущей вдоль борта трюма.

– Вот что бывает, если пускаться в рейс без грузового инженера. – Мария вышла первой. – Крысы и проблемы после шестой смерти… Странно, что мы вообще стартовали…

В трюме было прохладно и темно, как и полагается в трюмах. Мы шагали по галерее в плывущем коконе света, слева борт прочного корпуса, справа за леерами карго-пространство, иногда я светил в него фонарем, и из тьмы выступали грузы, предназначенные для Регена, в основном строительные автоматы, контейнеры и…

Вероятно, это были машины для синхронной физики, я никогда не видел таких устройств – изломанные, похожие на больные елки фермы, увешанные пупырчатыми шарами, решетчатые башни, закручивающиеся в тугие спирали, матовые кубы и серебряные пирамиды, в этих машинах не было ничего технического, скорее они напоминали творения веселых гениев, впрочем, как и сама синхронная физика.

Мария стучала ломиком по борту, иногда останавливалась и кричала в трюм, чтобы услышать эхо. Эхо получалось знатное, причем я предполагал, что натуральное, не имитация – уж слишком причудливо отражался звук, он отзывался несколькими чужими голосами, что сильно веселило Марию. Марии явно нравилось наше приключение – она грохотала ломиком с оптимизмом и со знанием дела, так что я подумал: может, она никакой не библиотекарь? Может, она сама дежурный призрак «Тощего дрозда»? Сотрудник тайной службы психологической поддержки, сопровождает пассажиров на векторе, присматривает за ними, стращает, обнадеживает, утешает…

– Ты не замечаешь? – Мария указала ломиком вверх.

– Чего?

– Необычный трюм. Я ходила на таких кораблях, обычно трюмы на них побольше… Похоже, за счет грузовой вдвое расширена навигационная палуба… зачем?

– Не знаю… – ответил я.

– Они явно увеличили амортизационные бассейны. Для чего? Нарастить мощность навигационных систем?

– Не знаю… Там была лягушка… Я убрал лягушку.

– Что? – Мария растерялась. – Какую лягушку? Ты о чем?

– Ян! Мария! Сюда! Идите на прерывистый свист!

Мы двинулись на свист, он не был таким уж прерывистым.

Уистлер ждал нас в секторе с животными, в самом дальнем конце трюма, сидел на тюке с сеном и довольно легкомысленно курил самодельную папиросу. Увидев нас, он не стал ее гасить, а предложил присоединиться. Мария отказалась, а я попробовал. Уистлер быстро изготовил папиросу и поднес к ней самодельную квадратную зажигалку. Я никогда не курил, хотя многие спасенные трапперы курили и предлагали то пенковую трубку, то самокрутную сигару, не хотелось, а здесь захотелось. Уистлер чиркнул колесиком зажигалки.

Папироса трещала и дымила синевой, я втянул дым, он оказался неожиданно холодным, протек одновременно в горло, в легкие, в глаза, я закашлялся и долго не мог остановиться, Уистлер терпеливо ждал, а Мария смотрела с сочувствием. Пока я кашлял, папироса погасла, необыкновенная дрянь.

– Тут недалеко, – указал Уистлер зажигалкой. – Пойдемте. Для чего, если не секрет, альпеншток?

Мария стала объяснять, зачем альпеншток, рассказывала про своего брата, раньше он ходил курсантом, а сейчас бортинженер, так вот, брат наказывал без альпенштока в трюм не спускаться, поскольку однажды в трюме на него напал кенгуру.

Уистлер не улыбался, мне показалось, что рассказ про кенгуру он воспринял всерьез. И это был не альпеншток, альпенштоки другие.

Мы приблизились к кормовому отсеку трюма, здесь располагались грузовые стазис-капсулы, похожие на стеклянные банки разных размеров. Стекло синее. В банках висели разноцветные лошади, капибара, четыре лохматые и рогатые коровы с выпученными от смерти глазами, то ли яки, то ли туры, то ли новое что, из реконструированных.

– Зачем коровы? – спросил я.

Уистлер задумался.

– Ну коровы…

– Реген терраформируют, – сообщила Мария. – Повышают биоразнообразие. Коровы весьма неприхотливы. И капибары.

Мы заселяем пространство коровами, капибарами, лошадьми, полоумными медведями.

– С коровами проблем нет, а вот с этим… полюбуйтесь-ка…

Уистлер указал.

– Здесь был Барсик.

Одна из стазис-капсул была вскрыта.

– Барсик? – переспросил я.

– Семейное животное, – пояснил Уистлер. – Принадлежал еще моему деду. Пантера.

– Реплика? – Мария сняла с края капсулы клок черной шерсти.

– Разумеется. Тогда увлекались вечными животными, и дедушка завел пантеру. Он сейчас в рейсе, вот, попросил присмотреть…

Уистлер посвистел, подманивая Барсика из темноты трюма.

– Я проверял его после каждого вектора, все было в порядке, а сегодня пришел – капсула открыта. А Барсика нет.

Кажется, Уистлер не шутил. Барсик, пантера, на свист не показался.

– Сбежал?

На семнадцатой станции пантер не было, но однажды объявился тигр, то ли сам забрел, то ли трапперы с собой притащили.

– Надо обратиться к капитану, – предложила Мария. – И отследить по сенсорам, они наверняка есть в трюме.

С тигром намучились.

– Я так и хотел сделать, – заверил Уистлер. – Но лучше сначала самому посмотреть, у капитана сейчас забот хватает…

Это точно, лучше самим. И день займем, а то опять придется маяться в кают-компании до вечера, с ума сойдешь.

– Если честно, наш капитан не любит синхронных физиков. Сложно представить, но это так! Он их решительно не переносит… Я пытался с ним поговорить после первого вектора, он же… он… не скажу, что он был хоть сколь-нибудь любезен.

Уистлер поглядел вверх.

Я тоже посмотрел и тут же ощутил, как палуба рассыпалась под ногами.

Я висел в пространстве, в пустоте, космос, бесконечность со всех сторон, ничто, от которого меня отделяло… ничего не отделяло, космос был вокруг, и я падал сквозь него. Почему-то головой вниз. Весьма необычное ощущение – стоять на ногах и падать вниз головой одновременно.

Наверное, я бы упал, Уистлер поймал меня за плечо.

– Под ноги! – крикнул он. – Смотри под ноги!

Я стал смотреть под ноги, и ощущение падения отпустило. Шестая смерть.

– На чем мы остановились… Ах да, капитан меня не жалует, как всякий добрый гиперсветчик…

– У капитана сын – синхронный физик.

Уистлер посмеялся. Мария нахмурилась.

– Молодой человек подавал большие надежды, – сказала она. – Один из лучших курсантов Академии, потомственный гиперсветчик, уже на четвертом курсе командовавший разведывательным скаутом… И вдруг бросил все, бросил перспективы и погрузился в ваше безумие. Теперь он сидит в буе где-то между Землей и Центавром, слушает пространство и записывает в таблицу парадоксы, приходящие ему в голову. Отец безутешен и несколько раздражен…

Меня опять качнуло, и Уистлер снова меня поймал.

– Так или иначе, обратиться к капитану я намерен в самом крайнем случае…

Уистлер заглянул в капсулу, понюхал.

– А почему открылась капсула? – спросил Мария. – Это возможно? Я, если честно, про такое не слышала… Такое случалось?

Уистлер поморщился.

– Вероятно, на финише… – я не мог придумать, что такого случилось на финише вектора, отчего стазис-капсула вышла из строя. – Что-нибудь… тряхнуло…

– Статистическая погрешность, – объяснил Уистлер. – Отказы редко, но случаются. Бесы шестеренок, ничего не поделать, нам повезло… не повезло. Корабли – слишком сложная конструкция, состоящая из миллиардов деталей, и отказ какого-либо из устройств вполне вероятен.

– То есть и остальные стазис-капсулы могут отказать? – спросила Мария.

– Отказы единичны, два отказа на одном корабле… вряд ли. Можно не волноваться.

Но Мария явно намеревалась волноваться.

– Что будет, если капсула отключится во время прыжка? – спросила она.

– Ничего страшного, – тут же заверил Уистлер. – Корабль автоматически закроет вектор – и вас реанимируют. Но в случае с Барсиком стазис был нарушен после финиша вектора, так что он… удрал. Бродит где-то здесь, в трюме, прячется.

– Прячется? – удивился я. – Зачем искусственной пантере прятаться?

– Старая модель, они довольно смышленые… воспроизводят охотничьи паттерны… в игровой форме. Прячутся, неожиданно выскакивают, имитируют атаку. А здесь…

Уистлер вслушался в трюм. Тихо.

– Он что, может прыгнуть? – спросила Мария.

С ломиком она угадала, идешь в трюм – бери альпеншток.

– Они нападают? – спросил я.

– Они не нападают, лишь обозначают, – успокоил Уистлер. – Никакой угрозы, Барсик совершенно безобиден, вся агрессия не более чем имитация.

Уистлер достал из комбинезона плоскую жестяную банку, на крышке кораблик, бегущий по зеленоватому морю.

– И как мы его будем искать? – спросил я. – Тут год нужен, чтобы все обойти, а ты говоришь, он любит прятаться…

– Трюм тут как раз небольшой, – возразила Мария. – Но Ян прав, искать придется долго, Барсик на самом деле любит поиграть…

Ломик. Альпеншток.

– У меня есть план. – Уистлер открыл банку и насыпал нам в руки круглых печенюшек. – Миндальное печенье. Барсик не может сопротивляться запаху миндаля, это заложено в поведенческие схемы.

Уистлер растер ладонями пару печенюшек, рассыпал крошки.

– Барсик! Иди сюда!

Барсик снова не отозвался, и мы отправились на поиски. Я предложил искать вместе, но Мария тут же заявила, что она ничуть не боится какой-то там искусственной пантеры, и нам следует разделиться – так мы обнаружим ее быстрее, не болтаться же в трюме до вектора? Разделились – я вдоль правого борта, Мария вдоль левого, Уистлер по центру.

У правого борта пахло сыростью, мхом и грибами. Я шагал, стараясь глядеть под ноги, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Вблизи от прочного корпуса тишины уже не было, я слышал работу машин корабля, слышал далекий гул и глухие удары, словно «Тощий дрозд» шел через град, словно по внешнему корпусу били куски мирового льда. И Барсик. Зачем-то сбежал.

Я подумал, что на всякий случай стоило вооружиться чем-нибудь, искусственные животные… я не смог вспомнить, сильные они или нет. Зачем их делать сильными? Они же не занимаются охотой, им не нужна ни скорость, ни реакция, вряд ли они могут противостоять человеку…

Я шагал, касаясь рукой пластиковых боксов. Тысячи, десятки тысяч одинаковых серых кубов от кормы к носу, справа, слева и пять ярусов вверх, тут не пантера, тут слон может потеряться…

А если Барсик действительно спрячется в боксе? Неожиданная мысль. Почему нет… Вряд ли он настолько умен, но… Инженера трюма нет, боксы перед стартом он не проверил, вдруг какой был открыт? Пантера заглянула в него, привлеченная… Чем-то привлеченная, забралась в бокс, старт, крышка бокса захлопнулась, все.

В трюме десятки тысяч боксов, в одном из них спит синтетическая пантера…

Зачем, кстати, синтетическую пантеру подвергают эвтаназии перед вектором?

Я остановился.

Впереди боксы, за спиной боксы, везде, я не удержался и открыл ближайший. В нем были книги. Мария права, везут книги зачем-то…

Разные. Много. К. З. Боле, «Некоторые отклонения», С. Звоннец, «Собрано явно», «Тетрабиблос» Птолемея, «Благодать дома» Керна, книги корешками кверху, в каждом боксе плотно уложено штук по триста, причем, как я отметил, и старые издания, и новоделы, легко отличаемые по оранжевому маркеру. Пахнут книгами.

Я проверил еще пять боксов, и справа и слева. Книги. Книги. Книги, никаких пантер. «Тощий дрозд» шел на Реген, груженный овцебыками, капибарой, строительными роботами, оборудованием для синхронной физики, книгами. Реген собираются заселить овцебыками и застроить библиотеками, получится чрезвычайно приятное местечко.

В шестом ящике неожиданно обнаружились не книги, а пчелы. Зеленый улей. Действительно улей, Кирилл с семнадцатой станции держал пчел, любил жевать соты и пить перед сном кислую пузыристую медовуху. Я понюхал. Пахло воском и медом, точно пчелы. Кому-то на Регене нужны пчелы, регенский мед…

Пчелы меня озадачили. И книги, но пчелы сильнее. Я открыл еще несколько боксов – пчелы. Одинаковые зеленые ульи.

Смех. Слева. Я осторожно закрыл бокс с ульем и двинулся на смех.

В центре трюма грузовые боксы размещались иначе, не как у бортов. Если у бортов боксы поднимались в несколько уровней, то здесь было больше свободного пространства, боксы располагались в один ярус, я издали увидел Уистлера, он сидел на боксе, опять курил, а еще читал и посмеивался. Я подошел.

Ант. Маслов, «Ошибка выжившего».

– Нашел? – спросил я.

– Что? – Уистлер не отрывался от книги. – Нет… Поразительной силы сочинение, вот послушай… «Импринт уровня практически всегда соответствует семантической связанности ортогональных функций…». На полу валялась, поднял…

Уистлер хмыкнул.

– Знаешь, синхронисты чувствительны к таким вещам, если они видят лежащую на палубе книгу – обязательно поднимут, мимо не пройдут. Это не обсцессии, это… некоторые особенности поведения. Так вот, я подобрал – и… «Ошибка выжившего»!

– Не знаком, – признался я.

– Да, это понятно, кто такую галиматью читает… – Уистлер стряхнул папиросный пепел. – Порой мне кажется, что некоторые книги написаны не людьми… Надо обсудить это с Марией, кстати. Знаешь, раньше пользовались популярностью состязания по сепарации искусственных систем, требовалось на скорость определять, кто твой собеседник – человек или алгоритм… Мой учитель был многократным победителем, он предлагал собеседнику сочинить стихотворение, алгоритмы делали это блестяще… А вдруг это происходит до сих пор… «Рассеяние Т‐матрицы неизбежно приводит к коллапсу смыслового спектра…» Звучит! А ты, значит, в Большом Жюри?

– Откуда…

Я замолчал. Наверняка Уистлер просчитал меня с первой секунды, он же синхронный физик, видит насквозь.

– Все просто – Маша сказала, что ты егерь, – объяснил Уистлер. – Егеря на Регене… не самая востребованная профессия, значит, ты летишь туда не по делам. А что там делать не по делам нормальному человеку?

– Природой любоваться, – предположил я.

Уистлер дымил, поглядывая в книгу.

– Там нет природы. Пустыня, переходящая в тундру, тундра, переходящая в лесотундру, унылые безжизненные реки. Ни гор, ни водопадов, все плоско и серо-зелено. Чтобы не отвлекало от синхронной физики. Так что ни одному нормальному человеку не придет в голову любоваться природой Регена.

Уистлер погасил окурок о бокс и тут же достал папиросную машинку.

– А следовательно, ты в Большом Жюри, – заключил Уистлер.

Я промолчал.

– Да это не тайна. – Уистлер принялся крутить колесико папиросницы. – Я сам попросил собрать Жюри, так что это… не тайна.

Из машинки выставился слегка сплющенный бумажный цилиндр, Уистлер понюхал его, секунду колебался, затем вытащил зубами.

– Я в детстве мечтал попасть в Большое Жюри, – признался Уистлер. – Представляешь?

– Зачем?

– Как зачем? Большое Жюри решает самые сложные проблемы, самые важные для Земли… Тебе повезло.

Я услышал в голосе Уистлера зависть. Похоже, он действительно завидовал.

– А Барсик мог забраться в бокс? – спросил я.

– В бокс?

Уистлер посмотрел на бокс, на котором сидел.

– Ты думаешь, он забирался в бокс? – спросил Уистлер. – В принципе…

– Зачем-то он ведь сбежал…

Искусственные животные сбегают. Интересно.

Уистлер поджег папиросу. Я думал, что поджигать их надо с конца, но Уистлер поджег посередине, так что половина отгорела, свалилась на палубу и задымила, и Уистлер задымил, дыма стало много, так что я слегка отступил, понятно, что курение мне не подходит.

– Ты слышал про бег? – спросил Уистлер. – С Земли бегут животные, пробираются на корабли – и в космос.

Я взглянул на Уистлера с недоверием.

– Это правда. Бегут. Карантинная служба работает без отдыха – снимают с грузовых рейсов всякую живность.

– Крыс? – уточнил я.

– Если бы… Лисы, волки, кенгуру, все лезут и лезут. Вомбаты, оцелоты… Ты думаешь, почему со стартом протянули три часа?

– Инженер трюма…

– Потому что ловили марала!

Некоторые люди врут очень складно, особенно синхронные физики. А уж о чувстве юмора синхронистов…

– Марала?

Я никак не мог понять – шутит Уистлер или нет?

– Я серьезно. – Уистлер попытался быть серьезным. – Семилетнего марала! Секача… или как там у маралов… Я сам спускался посмотреть, как они тут бегали, марал в одну сторону, карантинная служба в другую. А в итоге пришлось отключать гравитацию – чтобы марал всплыл. Так и взяли. Одного инженера сильно ушибло копытом.

– Как марал пробрался на корабль? – спросил я. – Это же невозможно.

– Да, невозможно… – согласился Уистлер. – Лиса или волк… это еще объяснимо. Но марал…

Может, Барсик охотится тут на марала? Взял след, самого марала нет, а охота продолжается.

А где Мария?

– Чем объяснить сам бег, кстати, толком никто не знает, – рассказывал Уистлер. – Сойер считает, что это общее свойство живой материи – стремление к экспансии. Жизнь неосознанно стремится к распространению, захвату новых ареалов… Барсик!

Эхо.

– Барсик! – позвал я. – Иди сюда!

Но Барсик показываться не спешил, скрывался в боксах. Возможно, на протяжении вектора он увидел сову. Или что там видят пантеры в смерти.

– Мы живем в прекрасное время, – заявил Уистлер. – Такого времени еще никогда не случалось, лучшее время… Тайны… Вот как этот марал пробрался на борт?

Я задумался.

Снова грохот, в этот раз сильнее, уже не град.

– Есть одно разумное и не противоречащее здравому смыслу объяснение…

– Животные научились телепортироваться? – не удержался я.

Уже не град, ледяные глыбы.

– Интересная версия, – сказал Уистлер. – Но нет, животные не телепортируются. Шутка. Я имею в виду, что марал на борту – это шутка.

Смешно.

– Если точнее, мистификация, – пояснил Уистлер. – Часть великой мистификации, видимая часть… Марала на борт протащили шутники. Как иначе? Либо спонтанная телепортация, либо шутники. Марала-телепорта я все-таки позволю себе исключить. Значит, шутники.

Я подумал, что стоит, пожалуй, попробовать миндального печенья.

– Я давно подозреваю, что на Земле действует тайная лига шутников, – продолжал Уистлер. – И именно они устраивают всевозможные розыгрыши, иногда планетарного масштаба. Помнишь исчезновение восьми культурологов?! Гениальная мистификация, гениальная, одна из лучших в мировой истории. А «йольская секция»?! Какую выдержку надо иметь, чтобы четырнадцать лет день за днем готовить эту поразительную акцию! И вдохновителей до сих пор не нашли!

Уистлер с восхищением рассуждал о деятельности анонимных мистификаторов, и я подумал, что он сам мистификациям не чужд.

– Тайные общества были весьма популярны в прошлом, – рассказывал Уистлер, дымя папиросой. – Потом, конечно, они вымерли… деградировали в клубы по интересам… Но освоение космоса могло вдохнуть в эти институты новую жизнь… У меня на этот счет есть своя теория, я убежден, что человечество непредвиденно резво вышло в межзвездное пространство, знаешь ли. Слишком резкий и качественный рывок – поклон Сойеру и товарищам. Мы должны были терпеливо обживать Солнечную систему, триста лет ползать от Меркурия к Плутону и обратно, карабкаться на Эребус и ковыряться в Томбо Регио. Но мы не стерпели, мы отправились к звездам. А тут все оказалось для нас не готово, сад не процвел… Поэтому человечество… человечество как организм… реагирует на космос весьма причудливым образом – тайными обществами нигилистов, массовыми психозами, эмиграцией…

Уистлер недокурил, затушил папиросу.

Я подумал, что и мне стоит иметь свою теорию. Или взгляд. На всякий случай. Теорию – и стать космическим нигилистом.

– Мы отправились к звездам и догнали те проблемы, с которыми должны были столкнуться лет через двести-триста…

Уистлер разговорился и вместо папиросы принялся грызть печенье, причем с аппетитом, так что мне и самому захотелось.

– И по мере расширения ойкумены этих проблем все больше… Вот почему Барсик пытался сбежать? Этот вопрос лишь на первый взгляд нелеп и празден…

Уистлер захлопунл «Ошибку выжившего».

– Бегут даже искусственные существа, – сказал он. – Бегут все, паразиты, клопы, блохи, книжные черви… Мария говорит, что вся ойкумена поражена книгочервем, это стало глобальной проблемой. Современный человек не готов к подобному вызову – он еще способен долететь до звезд, но уже не знает, как противостоять блохе или древоточцу. Плечо Аримана…

Ойкумена поражена червем и бегством.

– Эй! – послышался издалека голос Марии. – Эй, вы где?! Сюда идите! Я его нашла!

Уистлер соскочил на палубу и поспешил к Марии. И я.

Барсик умудрился втиснуться в пространство между двумя грузовыми боксами и перепугано сверкал из темноты желтыми глазами. Действительно, глупая пантера.

– Барсик! – Уистлер протянул руку. – Иди сюда! Иди сюда, дурачок!

Пантера пошевелилась, но с места сдвинуться не смогла.

– С пантерами это случается, – пояснил Уистлер. – Застревают, проваливаются, засыпают на ходу. Просчеты бихевиористов. Шаблоны поведения редактировали – удаляли охотничьи инстинкты, инстинкты размножения, снижали агрессию – и в результате перекос, некоторые цепочки выключились… Барсик, надо признать, туповат, может подавиться, может язык случайно откусить, постоянно где-то застревает.

Не удивительно, что сбежал.

Барсик дернулся, пытаясь освободиться, однако и в этот раз не получилось.

– Все-таки лучше сообщить капитану, – сказала Мария. – Или…

Барсик печально вздохнул.

Или инженеру трюма. Чтобы выручить Барсика, потребуется снять бокс с креплений, а для этого нужен ключ, а он у инженера, а инженер на Луне. Видимо, ушибленный маралом.

– К капитану все-таки не хочется обращаться, – Уистлер почесал подбородок. – Капитан дробит пределы… Ладно, попробую так…

Уистлер втиснулся между боксами, но, несмотря на свою худобу, смог пролезть только боком. Добрался до пантеры, ухватил ее за передние лапы и попытался вытянуть.

– Осторожнее! – посоветовала Мария.

Барсик мяукнул.

Боксы крепились к палубе и друг к другу, не расцепить. Либо домкрат и разжимать, либо снимать с креплений.

Уистлер тянул, а Барсик мяукал. Как обычная кошка, застрявшая головой в кринке со сметаной. Не сопротивлялся, но и с места не двигался.

– Плотно сидит… – пожаловался Уистлер. – Тут надо… Не знаю, что надо…

Уистлер выбрался из ящиков, с трудом.

– Ян – спасатель, – напомнила Мария.

Уистлер обернулся ко мне.

И Мария.

Я взял у Марии ломик. Альпеншток.

– Зажигалку, – попросил у Уистлера.

Уистлер протянул.

– Ты что… поджечь его хочешь? – неуверенно спросила Мария. – Я лучше к капитану сбегаю…

– Да Ян, не надо жечь… Да пусть тут торчит, ничего с ним не случится.

– Не поджигай…

Беспокоились.

– Подожгу самый кончик, – успокоил я. – Как хвост загорится, так он сам и выскочит. Это старая егерская техника, я так однажды медведя из дупла выкурил.

Мария и Уистлер испуганно переглянулись. Поверили.

Я чиркнул колесиком, добыл огонь.

– Ян, ты что… Не надо!

Мария окончательно растерялась. Барсик стал испуганно нюхать воздух, шевелить ушами.

– Ошибка выжившего, – пояснил я. – Все будет хорошо. Отойдите, пожалуйста… шагов на пять.

Они послушно отступили.

Я воткнул ломик в крышку бокса. Оторвал рукав куртки, намотал на скобу. Поджег. Рукав загорелся. Хорошо, что комбинезон не надел, он наверняка негорючий.

Рукав задымил.

Я отступил к Марии и Уистлеру.

Рявкнула сирена, сверху ударил луч аварийного освещения, хлопок, толчок воздуха, рукав погас. Барсик отключился, безвольно растекся между стенками ящиков. Я быстро запрыгнул на боксы, сунул руку в щель. Шкура была толстая и теплая, я захватил пантеру за загривок и потянул.

Тяжелый Барсик, пришлось перехватить еще и левой.

Я выволок пантеру из ящиков и аккуратно положил на палубу.

– Ого…

Мария была удивлена.

– Впечатляет… – с уважением сказал Уистлер. – Весьма, Ян, весьма!

– Стандартная система безопасности, – пояснил я. – В зоне возгорания создается вакуумный стакан – огонь гаснет. Высшие животные теряют сознание из-за резкого скачка давления. При потере сознания мышцы расслабляются.

– Ян, переходи в синхронные физики, – предложил Уистлер. – Нам нужны люди со свежим взглядом…

Барсик очнулся, покачиваясь, поднялся на лапы.

– Очухался! – Уистлер щелкнул пантеру по носу. – И что мне теперь прикажешь делать? На поводок тебя сажать? Или в клетку? Ян, ты знаешь, как сделать клетку?

Уистлер протянул Барсику печенье на ладони. Барсик слизнул печенье и подошел к Марии, сел у ее ног. Уистлер присвистнул.

– Ты ему нравишься, – сказал Уистлер с иронией. – Как обычно…

Вечная бестолковая пантера.

– А сколько он может прожить? – спросил я. – Он же… вроде вечный?

Барсик зевнул и ткнулся мордой в руки Марии. Мария погладила пантеру по голове.

– Сколько он может прожить?

– Срок эксплуатации не ограничен, – ответил Уистлер. – Разумеется, при бережном отношении. Клеточная регенерация – язык за неделю отрастает, главное, не забывать кормить – сам он охотиться не умеет.

– Если не кормить, сдохнет с голоду. – Мария чесала пантеру за ушами. – А может, не сдохнет, никто ведь не проверял… Кстати, а тебя не смущает, что Барсик… бессмертный?

Бессмертный Барсик начал дрыгать задней лапой.

– Я синхронный физик, – ответил Уистлер. – Каждый синхронный физик стремится к бессмертию. Можно сказать, бессмертие – наше кредо. Так что Барсик меня ничуть не смущает. Бессмертие не должно никого смущать, это единственная цель человеческого вида. Да, пока мы достигли, скажем так, относительного…

– Неужели? – перебила Мария.

Уистлер самоуверенно кивнул. Мы падали в трюме «Тощего дрозда», я, Уистлер, Мария и вечная пантера.

– Сами посудите – примерно через пятьдесят лет количество людей, побывавших в космосе, превысит количество тех, кто никогда не покидал Землю, – сказал Уистлер. – На сегодняшний день мы колонизировали девять планет, Homo spatium есть данность. В случае если Солнце превратится в сверхновую, человечество уцелеет в колониях. Так что мы сделали первый шаг. Следующий шаг – бессмертие абсолютное, а для этого нам нужна Вселенная. Максимальное расселение!

Уистлер вскинул руку и с энтузиазмом указал в темноту перед нами.

– А Галактика? Галактики нам не хватит? – спросила Мария.

Мне бы вполне хватило.

– В том-то и дело, что не хватит! Физика нашей Галактики относительно однородна, Земля состоит из тех же элементов, что и Глизе, постоянные Больцмана в системе Сол и в системе Реи одинаковы, Галактика – это наш задний двор… ну или колыбель, если угодно, мы не найдем здесь ничего нового, тот же песок, те же камни. Вселенная – наша цель! Лишь там есть что-то отличное. Надеюсь… Одним словом, мы должны пробить горизонт…

– Вступайте в синхронные физики! – закончила Мария.

Уистлер рассмеялся.

– Вступайте-вступайте, нам все нужны: спасатели, библиотекари, пекари…

Снова глухой гул снаружи, не у меня в голове гул, остальные его тоже услышали – Барсик сел, Мария поежилась, хотя в трюме не холодно. А я подумал: сыплется ли с Барсика шерсть?

– А знаете, что случилось на самом деле? – вкрадчиво спросил Уистлер. – Мы умерли. «Тощий дрозд» стремится сквозь лед и тьму изнанки, а экипаж и пассажиры лежат бездыханные в стазис-капсулах, а то, что мы наблюдаем вокруг…

Уистлер свистнул, эхо ответило. Мария вздрогнула и коснулась рукой моего локтя.

– Всего лишь чье-то не самое остроумное посмертие.

Барсик просительно мяукнул, и Уистлер дал ему печенье. Барсик сожрал и почесался.

– Чье? – спросила Мария.

– Видимо, мое, – ответил Уистлер. – Конечно, вы можете поспорить с Декартом, но я легко могу доказать, что все вокруг – это мое и ничье иное посмертие. В котором продолжаюсь я…

– А мы? – вмешалась Мария. – Как же мы?

Я подумал, что не хочу продолжаться во сне Уистлера. С чего вдруг? Мы с ним едва знакомы, а он уже утверждает, что я существую у него в голове, да и то меньше недели. Но я‐то знаю, что это не так, спорить с ним бесполезно, я все равно проспорю. А если вдруг переспорю, то потом, через два дня, пойму, что он нарочно поддался. Из всяких хитрых соображений. Я не могу переспорить синхронного физика.

– Кстати, а вы знаете, почему все видят сову? – спросил Уистлер. – Или я рассказывал? Про это есть отличнейший анекдот, я включил его в будущий сборник… Так вот, встречает как-то раз синхронный физик квантового…

Глава 4
Выход в день

Филиал Мельбурнского Института Пространства.

Уистлер утверждает, что Институт – самое большое здание в колониальных мирах, и это, наверное, на самом деле так; я сидел в кают-компании «Тощего дрозда» и разглядывал Институт – белый прямоугольник на севере материка, вокруг тундра, озера и реки, никаких гор, это хорошо, я устал от гор, сегодня мне нравится плоскость. До этого самым большим зданием на планете был прежний Институт Пространства. Его, если верить Уистлеру, тоже видно с орбиты, правда, мне его обнаружить не удалось, хотя я всматривался в Реген больше часа.

С орбиты филиал Института Пространства похож на белый, поставленный на ребро и чуть утопленный в землю кирпич.

В кают-компании по-прежнему никого. Я рассчитывал, что Мария и Уистлер после воскрешения придут, они не пришли. Но я не удивился – восьмой вектор прочувствовал даже я.

Я открыл глаза, потрогал лицо и обнаружил, что оно онемело, VDM-фаза завершена, приятного пробуждения, и правая рука онемела – я сжимал пальцы, но не чувствовал их. Укусил. Укус ощущался, боль нет. Отлично.

Я повторил, кажется, точно, я не спешил выбираться из капсулы, правую руку по-прежнему не чувствовал. Отлежал. Не думал, что в смерти можно отлежать руку. Хотя я мог отлежать ее до прыжка, во сне, в том быстром сне, где лед и океан…

Я сел. Наверное, надо сказать доктору Уэзерсу. И в ушах горячо.

…Снова стихи. Я их плохо запоминаю, а «Тощий Дрозд» выбирает самые странные.

Или лучше не говорить. Доктора почему-то не было.

Доктор не появлялся, что-то случилось в прыжке, наверное, неисправность стазис-капуслы. Ошибка финиша, статус нарушен, я воскрес. Не вовремя, отчего частично онемел.

– Восьмой вектор завершен, наш корабль прибыл в пункт назначения, добро пожаловать на Реген. Реген – вторая планета в системе Реи…

«Тощий дрозд», я стал думать о нем, но больше о рыжей собаке. Я в жизни не встречал таких ярко-рыжих собак, но отчего-то вдруг стал думать именно о них, об одной в частности, ее звали Кюхля, она жила возле моря и была знаменита… Эти собачьи мысли неожиданно пришли мне в голову, я увидел залив с дюнами и песчаными отмелями, Кюхлю, обосновавшуюся в старой бочке, питавшуюся моллюсками и каждое полнолуние необычайно художественно вывшую на луну, так музыкально, что некоторые окрестные жители нарочно приходили послушать…

Уистлер утверждал, что это тени потока. Гиперпространство, через которое прыгают наши корабли, есть второй пласт реальности, недостаточно, но все-таки изученный, вполне материальный, третий же слой бытия есть поле Юнга, кипящий океан снов, надежд, молитв и разочарований всех, кто когда-либо был, и сила его столь велика, что порой легким дыханием прорывается через лед и твердь гравитации, корабли задевают его верхушками мачт…

– Платону, Аристотелю, Декарту, римскому рабу третьего века до нашей эры, хромоногому трубадуру Каркассона, старухе, раздавленной дровяной повозкой в Трирском архиепископстве, Цезарю Хойлу, кому-то из них приснился сон, гениальный, ослепительно прекрасный сон, искристое счастье, с тех пор навсегда запечатленное в сердце мира…

Уистлер, как всякий синхронный физик, периодически скатывается в пафос, но почему-то это не выглядит смешно. Наверное, из-за футболки и сандалий. Человеку в футболке и сандалиях много прощается в наши дни. Ну и гений еще.

– Тот, кому снилась сова, сгинул, не оставив ни имени, ни следа, ни молекулы праха, но тысячи лет спустя мы, погружаясь в VDM-фазу, снова и снова видим его сон. Серую сову на камне возле дороги. Вы знаете, что первые изображения совы на камне относятся к восемнадцатому веку? Еще до прерафаэлитов этот сюжет был весьма распространен в английской живописи, равно как и в немецкой…

Вполне может быть, что рыжая собака с квадратной мордой, преуспевшая в добыче жемчужниц, приснилась мальчишке-ершатнику, плотогону или перевозчику, и его сон тоже гениален, и теперь его собака приходит в голову мне.

– На втором слое мироздания дыхание Юнга, пусть и рассеянное ледяным барьером Хойла, способно сжечь – именно поэтому преодолеть гиперпространство можно лишь в состоянии смерти… Сквозь хлад и прах и мрак небытия, сквозь тишину и дрему оправданий…

Здание Института полтора километра в самой высокой точке, это северная сторона. Южная сторона ниже на полтораста метров, крыша образует долгий пологий скат. В южной части Института располагаются физические лаборатории, реактор и генераторы, вычислительный центр, механические мастерские. Библиотека. Жилой блок там же, на верхних уровнях, включает помещения для проживания трех тысяч ученых, спортзалы, развлекательные комплексы, рестораны и службы быта, все, что требуется для полноценной жизни и работы.

Объем актуатора расположен в северной части здания. Собственно, кроме него и вспомогательных цехов, здесь нет ничего. Объем представляет собой структуру, больше всего напоминающую осиное гнездо, стенки которого изнутри и снаружи выложены модифицированной кобальт-молибденовой плиткой. Сам актуатор пребывает в первой фазе монтажа. Разработанный командой Уистлера, он серьезно отличается от машин Сойера и Дель Рея, кардинально переработана и усложнена архитектура устройства, повышена мощность, чтобы исключить любое воздействие, актуатор погружен в многослойный кокон инерционных полей, что позволит минимизировать любые внешние помехи. Монтаж актуатора будет закончен после окончательной коррекции расчетов. Испытание устройства должно экспериментально подтвердить существование потока Юнга. Так, во всяком случае, уверяла брошюра-путеводитель, найденная мной в кают-компании «Тощего дрозда».

– Меня с детства поражала устроенность мира – она необычайно поэтична. За хаосом первого впечатления неизбежно кроется порядок второго и поразительная гармония третьего…

Голос Уистлера звучал и звучал в голове, а доктор Уэзерс упрямо не появлялся, хотя я, похоже, впервые в жизни нуждался в медицинской помощи. Впервые, как ни странно, несмотря на профессию, я ничего не ломал, не вывихивал и не отмораживал, не падал с большой высоты на камни, не был поломан медведем, правда, однажды, еще в школе, подрался с братом, я ему нос сломал, а он мне челюсть вывихнул, отец тогда смеялся, на нас глядя. Челюсть мне вправил и нос брату. А вот восьмая смерть даром не прошла – пальцы продолжали неметь, правое ухо горело и глохло, возможно, понадобится пройти небольшую реабилитацию, гидромассаж или электрические процедуры.

Уэзерс не появился. Я прождал его полчаса. А потом слегка испугался. А что, если сбой навигационных машин? Ошибка в полторы секунды. Необратимая – и вычислить точку финиша теперь невозможно, и мы навсегда останемся в пустоте, сами станем пустотой, будем прыгать снова и снова в бессмысленных попытках нащупать путь домой, зная, что этого никогда не случится. И с каждым прыжком смерть будет подступать все ближе и ближе.

Или еще хуже. Я воскрес, остальные не воскресли.

Один.

Если «Тощий дрозд» сейчас на орбите Регена, то помощь прибудет. Меня спасут и вернут на Землю. А потом все станут объяснять, почему в живых остался именно я, спасатель.

А если «Тощий дрозд» прервал вектор, то выбраться в одиночку не получится. Я вряд ли сумею. То есть через пару месяцев, если повезет, я, наверное, смогу задать приблизительные цели навигационным комплексам, но к тому времени будет поздно, катастрофически поздно, галактика провернется, и между мной и домом проляжет бездна, я останусь один среди мертвецов…

Нервы.

Нервы – это обезвоживание, так всегда говорил Кирилл.

Я на всякий случай выпил еще две банки электролита, взял себя в руки и все же направился в медотсек за консультацией, но не дошел – навстречу мне шагал Уэзерс. В халате, заляпанном кровавыми пятнами. Доктор поинтересовался, все ли в порядке, я ответил, что да, а доктор сообщил, что с финишем возникли незначительные проблемы, ничего страшного, не срыв, так что если со мной все хорошо, он займется другими, им не так хорошо. И доктор отправился заниматься другими, а я, подумав, свернул в кают-компанию.

Из кают-компании отличный вид.

На первый взгляд Реген мало отличается от Земли, разве что формой материков.

Посадка заняла полтора часа, «Тощий дрозд» опускался на планету, продавливая атмосферу, лениво раздвигая редкие облака, медленно, казалось, что это планета поднимается нам навстречу, всплывает из черной глубины, растет, увеличиваясь, разгоняя небо по краям.

Реген. Похож на Землю.

Много синего, много охры. Океан, материки, несколько черных островов, видимо вулканических. Солнечно, но с запада наползает низкий серый фронт, успеем до дождя. Кажется, здесь самые красивые дожди в ойкумене, какие-то особенные, певучие и разноцветные.

Реген стал со всех сторон, горизонт начал задираться, небо оторвалось от земли и стало сверху.

Прибытие.

Никто так и не появился, видимо, на борту действительно проблемы. Я отправился в каюту за рюкзаком. Подумал, не взять ли с собой на планету деревянную утку счастья. Но оставил, утка должна летать.

Удачно добрались. Пожалуй.

Пока я спускался к шлюзу, подумал, что зря не взял утку, здесь, на Регене, она могла полететь дальше, чем на «Тощем дрозде», хотел вернуться, вспомнил, что так нельзя. Уистлер говорил, что возвращаться нехорошо, не в путь, синхронные физики никогда не возвращаются. И не оглядываются. Не наступают на пороги, а строго их перешагивают, не закрывают за собой двери, не смотрят на последний закатный луч.

Шлюз был открыт, я ступил на планету.

Это была моя первая планета, не считая Луны. Но Луна, строго говоря, спутник, не помню, в планеты ее засчитывают или нет. Реген, я ничего особенного не почувствовал.

Весна. Видимо, тундра недавно зацвела, и ветер приносил острые запахи здешних цветов. Я чихнул. Пчелам будет где разгуляться.

Вблизи Институт выглядел иначе, не так, как сверху.

Вчера утром перед восьмым вектором Уистлер уверял, что здание нарочно построено в новгородском стиле. Его стены словно рукотворны, вылеплены ладонями из белой глины, в них нет ровных линий, стены живые. А Мария спорила, что Институт, безусловно, ранняя Греция, камень, выжженный солнцем, вымытый дождями, соленым ветром. Я в стилях разбираюсь очень поверхностно, мне Институт показался не похожим ни на новгородский, ни на греческий. Мне он больше всего напомнил мегалит, вроде тех, что недавно нашли в море возле Фиджи, я различал уходящую вправо и влево корявую стену, терявшуюся вдалеке, взмывающую на чудовищную высоту; иссохшее белое дерево, умерший Вечный Ясень, ни окон, ни галерей, трещины в коре и выступы вроде старых шрамов от топора. Если бы Институт Пространства увидели жители древних Афин, то они, пожалуй, не опознали бы в нем человеческое творение, приняли бы его за странный горный хребет, за окаменевшую перевернутую лодку, выдолбленную сумасшедшим богом, за косой гребень мертвого дракона.

Я подумал, что, это, наверное, правильно – синхронная физика обещала нам Вселенную; место, где откроются небесные тропы, и должно быть такое. Чтобы потрясать.

Ну или кирпич.

Планета оказалась чересчур твердой.

Перед тем как войти в Институт, я все-таки оглянулся.

С грунта «Тощий дрозд» напоминал бронзового карпа: высокий киль, плавники теплообменников, скругленное рыло. От здания Института успели протянуться черные миноги технических терминалов, впились в борта, по спине тянулась неровная борозда, неглубокая, но шириной метра в два, пернатый змей попытался поймать зубами золотого карпа, не в этот раз. Что-то зацепили при выходе из смерти, надо спросить у Уистлера, я надеялся, что Уистлер или Мария дожидаются меня в холле Института, но он оказался безлюден.

Холл мог поспорить оригинальностью с самим зданием – вход представлял собой узкую длинную щель, тянущуюся вдоль всего фасада, стена словно обрывалась в двух метрах от земли, ни колонн, ни прочих несущих конструкций, Институт словно висел в воздухе, иллюзия была полная.

Я вошел.

Неприятное ощущение, не мог избавиться от опасения, что полированный золотой потолок вот-вот начнет опускаться, он был так низко, что я, наверное, мог бы подпрыгнуть и достать до него рукой, я опустил голову и увидел под ногами звезды. В синеватой глубине пола переливались серебристые шары. Или вспышки – в разные стороны звезды распускали острые световые иглы. Словно стоишь над центром Галактики, понятно теперь, зачем низкий тяжелый потолок – он пытался вдавить тебя в небо.

– Говорят, где-то в здании… в одном из помещений есть памятник Астерию.

Я обернулся. Передо мной стоял высокий человек в черном костюме.

– Голова из черного золота, – уточнил человек. – В натуральную величину, не памятник, разумеется, скульптура.

Человек явно умел носить костюм, сейчас никто не умеет. Разве что мой отец. Брат пробовал надевать, смешно получилось.

– Интересно, – сказал я.

– Лично я думаю, что это легенда. Но ничего исключать нельзя, Институт – весьма необычное место, километры коридоров. Десятки километров коридоров, лесниц, атриумов. Шуйский, – представился человек. – Игорь Шуйский. А вы, вероятно, Ян?

– Да…

– Вас должен был встречать Штайнер, – Шуйский указал в глубь холла. – Он руководитель нашего филиала… и заодно администратор Большого Жюри. Но у него, как всегда, приключилось… так что Штайнер попросил меня. Как добрались?

– Спасибо, хорошо.

Шуйский сощурился.

– Хорошо, – подтвердил я.

– Если хорошо, тогда пойдем… пройдем… проследуем.

Шуйский указал рукой, и мы направились вглубь холла.

– Видели сову? – спросил Шуйский, полуоглядываясь.

– Сову…

– Я тоже всегда вижу сову, – вздохнул Шуйский. – А некоторые видят лебедя, представляете? Но я думаю, что это все-таки легенда. Вроде головы Астерия в коридорах. Хотя про Астерия не уверен, синхронные физики весьма склонны к банальным аллегориям… Я, кстати, экономист. Разумеется, внешних колоний, в Солнечной системе давно не нужны экономисты… А вы? Если память не изменяет…

– Я спасатель.

– Поразительно! – Шуйский остановился. – У меня это плохо укладывается в голове, если честно… Земле нужны спасатели – и не нужны экономисты… Экономика окончательно вымерла как наука и дисциплина, зачем экономика, если у нас синтез и репликация? Незачем. И я, член Академии наук, вынужден искать работу не пойми где… Семь лет на Селесте!

– Там нет репликаторов? – удивился я.

– Есть, как без репликаторов… Но в новых мирах всегда всего не хватает, синтезаторы перегружены, делители Марло выходят из строя, так что приходится создавать постоянные запасы ботинок, перчаток, тарелок… Носков! Однажды их попросту сожрала какая-то местная хлопкоеда, для нее, видите ли, хлопок – первейший деликатес… И вот в одно прекрасное утро Селеста осталась без носков. Я – доктор наук – обеспечиваю колонии необходимым, занимаюсь тем, что сутками сижу у репликаторов и печатаю носки. Как?!

– Ну да…

– Здесь, надо признать, чуть получше…

Черви Вильямса, марал-секач, хлопкоеда Шуйского. В космосе интересно, подумал я. Синхронисты – легкие люди. И экономисты. Скоро сюда еще прилетят интересные люди, станет окончательно весело.

– А в чем заключаются ваши обязанности, Ян? Кого вы обычно спасаете?

– Всех. Но чаще неорганизованных туристов.

– С этим не справляются роботы?

– Как ни странно. Робот не в состоянии отличить, на самом ли деле турист находится в опасной для жизни ситуации, или это часть приключенческого сценария. Туристы жалуются, что их спасают раньше времени, портят отпуск и впечатления… Одним словом, люди еще востребованы.

– Чрезвычайно увлекательно, – сказал Шуйский. – Но я, если честно, думал, что службу экстренного спасения давно расформировали.

– Сократили. Но в некоторых местах спасатели еще нужны.

Потолок нависал. Это было не самое приятное чувство, я то и дело посматривал вверх, Шуйский это заметил.

– Увы, – сказал он. – Почему-то принято считать, что архитектура внешних миров должна быть максимально… внеземной. Вычурной. Нечеловеческой. Я сам предпочитаю утилитарный технологический стиль, а здесь… здесь я чувствую себя муравьем меж двух листов бумаги. И в придачу на тонком льду.

Шуйский осторожно притопнул по прозрачному полу.

– Хотя, надо признаться, все мы на тонком льду, – посетовал Шуйский. – Я ведь в определенной мере…

– В Жюри?

– Нет, что вы! Я лишь координатор… Это большая ответственность – быть в Жюри…

Мне показалось, что это он произнес с сочувствием. И неожиданно протянул руку для приветствия.

Я пожал.

– А остальные уже здесь?

– Пока никто не прилетел, – ответил Шуйский. – Только вы и Кассини. Скоро вы с ним познакомитесь… Ничего не поделаешь, рейсы дальних звездолетов расписаны на две навигации вперед, а членов Совета приходится собирать по всем девяти системам. Да и случайно выбранные на Земле не сидят… Думаю, недели через две соберутся… Впрочем, работать мы начнем скоро, не откладывая…

Шуйский огляделся.

– Но сначала я провожу вас в ваш номер.

– Номер?

– Жилые боксы здесь называют номерами. Что-то вроде традиции… Вы, наверное, знаете, что синхронные физики относятся к традициям более чем трепетно.

– Да, я слышал.

– Тогда пройдемте.

Архитектура внешних миров действительно отличалась вычурностью.

Пространство холла показалось мне бесконечным, мы шагали и никак не могли никуда прийти, иногда я украдкой тоже оглядывался и убеждался, что входа уже не видно, над головой продолжало нависать тусклое золото, под ногами прозрачное серебро. Я предполагал, что мы должны выйти к лифту, однако лифта никак не было, мы шагали и шагали, зажатые двумя листами бумаги…

– Сейчас в Институте двести тридцать человек, – рассказывал Шуйский. – Из нескольких тысяч, так что здесь у нас несколько… немноголюдно… как я и говорил…

Основной состав экспедиции еще не прилетел, а строители уже убыли, так что сейчас мы находимся в своеобразном interregnum. Что весьма удобно, никто не станет отвлекать Большое Жюри от работы. Кстати, о работе, мне поручили ввести вас в основные обстоятельства…

Шуйский рассказывал про принципы работы Жюри, они оказались весьма незамысловаты. В Большом Жюри всегда двенадцать человек, решение принимается простым большинством, апелляции и пересмотру не подлежит. Вопрос формулируется максимально однозначно. После обсуждения, которое длится обычно несколько дней, принимается решение, обязательное для исполнения Мировым Советом и прочими институциями Земли. Ничего сложного, но случаются казусы…

– …Если верить архивам, в предыдущую сессию подрались два известных социолога. Алгоритм случайным образом выбрал заклятых научных противников, идейных вдохновителей разных школ. И оба дали согласие на участие. Ничего хорошего из этого не получилось…

Минут через пять я стал опасаться, что Шуйский заблудился. Или что мы давно ходим по кругу – никаких признаков лифта не было, низкий потолок, прозрачный пол, бескрайний холл. Но спросить про это я не решался, Шуйский был увлечен рассказом.

– …с трудом разняли, с трудом!

А в целом члены Большого Жюри люди ответственные и доброжелательные, но встречаются и исключения. Тот же Кассини.

– Будьте с ним осторожны, – посоветовал Шуйский.

– Почему?

– Типичный advocatus diaboli. Скептик, злонастроенный и упорствующий в своих заблуждениях, энциклопедист, интриган, Совет любит присылать таких. Кассини старательно изображает из себя зануду, но далеко не так прост, уж поверьте. Он здесь несколько дней, распален и ищет интеллектуальную жертву…

Шуйский бросил на меня быстрый взгляд, словно для того, чтобы убедиться – гожусь ли на эту роль я.

– Если что, смотрите ему на лысину, – шепотом посоветовал Шуйский. – Сочувственно. Кассини явно стесняется недостатка волос, но прибегнуть к косметическим процедурам ему мешает гордость. Если смотреть на лысину, он теряется, вот так… Так вот, Кассини ищет жертву, а у нас все заняты, так что он непременно набросится на вас, будьте готовы.

– Хорошо…

– Помните – он просто так ничего не говорит, хотя старательно изображает болтуна и склочника. Не верьте ему! И не удивляйтесь… Не удивляйтесь нашим просторам и нашему малолюдью – основная команда физиков еще не прилетела…

– Вы говорили.

– Да? Возможно. Голова забита, извините… Ждем пять тысяч человек, они начнут подготовку к монтажу актуатора и прочего оборудования, а пока… Спокойно у нас.

– А зачем созывают Большое Жюри? По какому вопросу?

– Кажется, проблемы с калибровкой… Архитектура глубинных уровней не соответствует проектной топологии… это сложно объяснить неспециалисту… Хотя Уистлер, пожалуй, сможет. Завтра… или сегодня вы все узнаете. У нас здесь всегда сложности… Это вам не Земля…

Шуйский остановился.

– Кажется, пришли, – сказал он, вглядываясь в звезды под ногами. – Я сам еще не освоился, что поразительно… Ага, вот так…

Потолок вокруг потек вниз, отделяя нас от холла, золото потолка расплавилось и коснулось пола, едва коснувшись, стало втягиваться обратно, а холла вокруг больше не было, мы стояли в коридоре. В самом обычном, ничем не отличавшемся от коридоров «Тощего дрозда». Я был разочарован, поскольку ожидал чего-нибудь оригинального, но, по-видимому, оригинальность на жилых уровнях не приветствовалась.

– Девять ноль семнадцать, ваш номер, – указал Шуйский. – Впрочем, можете занимать любой, здесь никого пока нет. Вас проводить или…

– Спасибо, я справлюсь.

– Отдыхайте! Обязательно отдохните!

Шуйский еще раз пожал мне руку и быстро удалился.

В номере оказались косые полы. И окна…

Я ощутил усталость. В спине, в ногах, в голове. Усталость навалилась внезапно, видимо, гравитация. За дни перехода отвык от естественной тяжести, вот результат.

Я добрался до дивана, лег. Зачем нужны косые полы? Когда косые полы, хочется бежать, кровь…

В номер вошла Мария. Я лежал на диване, а Мария разглядывала мой номер. Быстро. Она словно ждала… наверное, ее номер рядом…

– Проснулся…

Из-под правой линзы очков в стороны – на висок, на щеку, на лоб – растекся фиолетовый синяк.

– Сразу скажу – со мной все в порядке, – недовольно буркнула Мария. – И я не намерена обсуждать свое здоровье. Ясно?

– Да… А как Уистлер?

– Его не видела. А ты… ты проспал четырнадцать часов.

– Четырнадцать?

Я огляделся. Не заметил четырнадцать часов…

– Добро пожаловать на Реген.

Мария опустилась в кресло у внешней стены.

От Марии пахло прелыми тряпками. Или сырой целлюлозой. Или грибами. Опятами. Библиотекой. И пылью, пыли было особенно много, я отвык от этого запаха. На Земле не осталось пыли, ей негде скапливаться, и она не успевает скапливаться.

А тут есть.

Ну да, синхронные физики не переносят роботов. Киберсистемы чужды синхроничности, кажется, в присутствии роботов феномен проявляет себя гораздо реже, именно поэтому в Институте Пространства робота не встретишь. Тут пыль. Прах, грибы и книгочерви.

Проспал четырнадцать часов. Я не помнил, когда вообще столько спал, может, и никогда.

– Чем занималась? – спросил я.

– Поспала… немного поспала. Потом заглянула в библиотеку.

– И как там?

– Плачевно. Грандиозно. Прекрасно. Пыльно.

Мария похлопала себя по плечам.

– Библиотека гораздо больше, чем я думала, – сказала Мария то ли озадаченно, то ли восхищенно. – Весьма затейливая архитектура, не исключено, что кто-то из учеников Шваба.

– Тут полы вроде косые, – указал я. – Покатые…

Я сел.

– Может, это и сам Шваб, – размышляла Мария. – Он любил делать такие полы… Но в библиотеке, кстати, ровные. Но неудивительно – на косых полках книги деформируются, библиотека любит порядок, а Шваб… Шваб был весьма эксцентричным человеком, даже по меркам нашего времени. Он организовал «Лигу вариативной неизбежности», ее участники каждый год на неделю выбирались в Арктику, жили под открытым небом и ждали, кого из них убьет метеоритом.

– И как?

– Однажды это почти случилось – метеорит упал рядом с помощником Шваба. Но не убил…

В номер без стука и прочего предупреждения вошел лысый человек. В сером костюме, в галстуке с тяжелой золотой булавкой. С книгой в руке. Человек увидел нас, удивился и замер, оглянулся на вход, словно перепутал номера.

– Здравствуйте, – приветствовала Мария.

Еще один в костюме. Я почувствовал себя неуютно, а что, если Большому Жюри надлежит быть в костюмах? Все в костюмах, один я в комбинезоне… Вряд ли здесь можно найти костюм, синхронные физики чужды подобных условностей. Ладно, посмотрим…

– Здравствуйте, молодые люди, – ответил человек с сожалением.

Тогда и я сказал:

– Здравствуйте.

Лысый. Скорее всего, Кассини. Злокозненный скептик.

– Кассини, – представился человек. – Рольф Кассини. А вы, наверное, Мария и Ян?

– Да… – Мария поправила очки. – Я Мария, а это Ян.

– Прекрасно… – раздраженно проскрипел Кассини. – Вы здесь, а я искал вас уровнем ниже, чудесно… Шуйский – никудшный организатор, не представляю, как они собираются работать дальше… У них явная нехватка квалифицированного персонала. Что, между прочим, удивительно – молодые ученые сюда рвутся, я это знаю наверняка, я это сам видел… Но никого нет.

– Скоро прилетят, – сказал я. – Через пару недель.

Кассини оказался не таким, как я его представлял. Невысокий, толстый, с выпуклой веной на лбу. Лицо круглое и недовольное. Я представлял, что у Кассини бородка. И трость с серебряным набалдашником. Кассини бы пошло быть членом «Лиги неизбежности», но ни бородки, ни трости.

– Не верьте Шуйскому, – посоветовал Кассини. – Он лжец, волк в овечьей шкуре, занимает чужое место. Повелитель носков с Иокасты… с Селесты… поразительно, до чего докатились синхронисты! Или еще откуда-то, забыл… Он встречает всех в холле и изводит несусветными бреднями, да… Друзья мои, я хотел у вас спросить – вы не знаете, где Рег… где Уистлер? Он ведь, надеюсь, прилетел?

– Уистлер? Да… Во всяком случае, после шестого вектора он был на борту.

Мария указала на стену. На стене появились… это чем-то напоминало жалюзи, свет пробивался сквозь еле заметные щели, иногда в них начинал ходить бронзовый отблеск от корпуса «Тощего дрозда».

– Ну конечно, нашего бесценного фокусника отправили на «Дрозде»… – Кассини указал капризным мизинцем на внешнюю стену. – Его Величество на «Дрозде», а меня на «Мыши Ахиллеса»! Разве нельзя было забросить меня на Луну?! Я бы дождался нормального корабля, но нет – они отправили меня на возмутительной «Мыши»! На восьмиместной!

Мария усмехнулась, Кассини покраснел и потрогал лысину. «Мышь Ахиллеса», а что, по мне, так хорошее название, будит фантазию.

– Согласен – это смешно, весьма смешно, Уистлер наверняка смеется, ха-ха-ха…

Кассини продолжал нервно трогать круглую лысину, потирал ее пальцем, словно обнаружил на гладкой блестящей коже невидимый, но досадный изъян.

– Давайте спустимся в бар, – предложила Мария. – Там будет удобнее разговаривать.

– В бар? – переспросил Кассини.

– Рядом с библиотекой есть бар.

– Ах да… Что ж, давайте в бар. В этом есть некая… преемственность, вы правы, там удобнее…

Пока мы добирались до бара, Кассини продолжал ругать Мировой Совет и «Мышь Ахиллеса». По его словам, Совет давно состоит из слепцов и интриганов, а «Мышь Ахиллеса» не звездолет, а старое корыто, ржавая лохань, скрипучая, громыхающая, готовая вот-вот развалиться, и, что самое удручающее, тратящая на коррекцию вектора по четыре дня! И все эти четыре дня пассажиры должны ютиться по тесным каютам, потому что кают-компания под потолок заставлена м‐блоками. Кассини ругался, Мария не слушала его, а я слушал, Кассини рассказывал смешно, с настоящей обидой, отчего становилось еще смешнее, я очень явно представлял эту несчастную «Мышь Ахиллеса», она и действительно была похожа на мышь.

Кассини ругался и быстро размахивал книгой, на обложке краснела стрелка, а название я не успевал прочитать.

– Вы представляете, там и пахло мышами! Вы знаете, как пахнут мыши?!

Мы вошли в бар, насколько я понял, он располагался рядом со столовой. И в столовой, и в баре посетители отсутствовали, мы устроились рядом с выключенным репликатором, я сел в кресло рядом с Марией, Кассини – напротив.

– Прошу меня извинить, – Кассини старался успокоиться. – Я понимаю, вы едва прибыли, а тут я… Я не хотел вас беспокоить, я намеревался поговорить с Уистлером… но не смог его найти. А сам я перенес не самое лучшее путешествие…

Кассини бросил книгу на столик.

– «Тупик и надругательство»… – Мария прочитала название. – Забавно…

Кассини протер руки салфеткой.

– В этом нет ничего забавного, – мрачно перебил Кассини. – Синхронная физика – проклятие человечества. Одно из, но, безусловно, самое разрушительное.

Кажется, он был вполне серьезен, потрогал книгу и провозгласил с отвращением:

– Синхронная физика – ярмо на шее Земли.

Мы промолчали. Я попытался представить шею Земли.

– Жарко… Пить охота… – сказала Мария.

Кассини тут же отправился к стойке, вооружился шейкером, неожиданно ловко приготовил три коктейля со льдом и арбузной мякотью, принес.

– Угощайтесь, пожалуйста, это неплохо. В этих бесконечных перелетах приходится совершенствоваться в самых разных предметах…

Коктейль оказался действительно достойным. То есть я рассчитывал на арбузный вкус, но оказалось, что от арбуза только мякоть, а вкус совершенно другой, незнакомый, я такого раньше не пробовал.

– Восхитительно! – оценила Мария. – Это что?

– Кажется, «селестин», – ответил Кассини. – Ликер с Селесты, его делают из эндемичных фруктов… что-то вроде земной папайи. Очень сложная технология, два года тончайшей ферментации.

Кассини не смотрел в глаза, я заметил это, он смотрел мимо. И говорил негромко, ровно, с легким усилием, словно у него болело горло и приходилось каждое слово выталкивать.

– Значит, тупик и надругательство, – уточнила Мария.

– Безнадежный тупик и немыслимое надругательство, – подтвердил Кассини.

Он допил коктейль и разгрыз лед.

– Многие считают иначе, – возразила Мария.

– Это и ужасно. – Кассини обмахивался салфеткой. – Синхронная физика – это катаракта на глазах человечества. Сонный паралич, от которого мы должны наконец, собравшись с силами, очнуться…

Постыдная болезнь современного общества. Уродливая мутация квантовой механики, улыбчивая юнгианская ломехуза, доппельгангер, эрзац доппельгангера. Чудовищная ошибка. Похоже, что Кассини потратил время путешествия на «Мыши Ахиллеса» не только на коктейли.

– …кривоногий шаман вторичности, виртуоз суггестивного йодля, копромонгер, шулер со степенью, фигляр, фальшивый пророк-однодневка, свидетель деградации, интеллектуальный пигмей, сеятель мракобесия…

Перечислял Кассини, иногда слегка повторяясь, не повышая голоса, словно перебирая давно отполированные четки.

Пигмей на доверии, коновал сомнительных практик, презренный тать-симулянт, роковой инкуб лженауки. «Роковой инкуб лженауки» мне особенно понравился, наверное, потому, что представить такое было трудно. Кассини ругался, как каботажный капитан.

Парализованный каботажный капитан.

Из Нантакета, вспомнил я. Здесь хорошо. Они мне нравятся.

– Мне кажется, вы несколько преувеличиваете… – сказала ошарашенная подобным натиском Мария.

Кассини ухмыльнулся.

– Я не преувеличиваю, я провожу простейший, но показательный эксперимент, – заявил Кассини. – Чтобы продемонстрировать…

Он поболтал в стакане нерастаявший лед, не удержался, закинул на язык еще кубик.

– В соответствии с постулатами науки, представляемой Уистлером и его бандой, между мной и им в данный момент должна протянуться нелокальная смысловая связь. Если эта связь физически реальна, то Уистлер должен вот-вот появиться.

– А зачем он вам? – спросила Мария.

– Зачем мне Уистлер?! Затем, что из-за него я здесь! Я работал…

Кассини поперхнулся, выплюнул кубик на пол.

Мы обернулись – со стороны холла приближался Уистлер. Бодрой походкой. Барсик плелся за ним, шагах в четырех.

– Добрый день, – приветливо сказал Уистлер. – И вам, Рольф. Вы меня что, ругали? У меня последние полчаса пренеприятнейше горели уши…

– Это что, розыгрыш?

Кассини уставился на меня.

– Не понимаю…

– Вы что, ему сообщили? – с обидой спросил Кассини.

Уистлер наблюдал.

– Я не сообщал…

Я растерялся, Мария пришла на помощь:

– Вы же сами хотели его видеть, чем вы теперь недовольны?

Кассини молчал.

Уистлер взял книгу.

– Блеф, надругательство… Рольф, гляжу, ваши литературные предпочтения не поменялись… Вот Мария, между прочим, библиотерапевт, не исключено, она может вам помочь… Вам явно нужна помощь.

Уистлер вернул книгу на стол. Кассини покраснел и принялся рвать салфетку, кидать обрывки на пол. Барсик нюхал обрывки и катал их по полу черной лапой.

– Мне не нужна помощь.

– А я могу доказать, что синхронная физика не блеф, – сказал Уистлер серьезно. – Это весьма несложно.

И принялся разминать кисти, словно собирался хорошенько Кассини врезать. А я вспомнил, что синхронные физики, среди всех остальных физиков и прочих ученых, отличаются самым необузданным образом поведения, и на всякий случай приготовился вмешаться.

– Извольте, маэстро, мы все в необычайном внимании! – Кассини сделал приглашающий жест.

Уистлер подышал в ладони, потер их о шорты и предложил:

– Подумайте об артишоках.

Кассини покивал и сложил на груди руки. На лице у него образовалось выражение снисходительного сомнения, если я правильно распознал.

– Подумайте об артишоках, – повторил Уистлер.

Я подумал. Представил себе артишок. Зеленый, колючий, похожий на переросший чертополох.

– Подумали? Теперь скажите вслух: «артишоки».

Кассини закатил глаза.

– Артишоки.

Это мы с Марией произнесли вместе, Кассини брезгливо промолчал.

– Теперь «артишоки» присутствуют во Вселенной, – сообщил Уистлер. – Не артишоки как таковые, а именно ваши – представленные вами и названные вами в день весны, двадцать четвертого июля, на экзопланете Реген, система Реи, одиннадцать часов двадцать три минуты местного времени. А теперь ответьте: идея ваших артишоков существует локально на Регене или она присутствует уже и на Земле?

Я попробовал представить. Локальные артишоки. Полет через космос. Сова.

– Если «артишоки» еще не на Земле, это значит, что они распространяются в пространстве с некоей скоростью. А если у идеи есть скорость и эта скорость ограничена, то отсюда следует, что идея, безусловно, материальна. Все развитие современной науки утверждает, что подобное невозможно.

Представленное мною было глупо. Я украдкой посмотрел на Марию. Хмурилась. Представляла. Это трудно представить.

Кассини тоже хмурился. Барсик, чавкая, тупо жевал бумагу.

– Если же ваши «артишоки» уже на Земле, то, значит, информация переносится без потери времени, мгновенно, – продолжал Уистлер. – Отсюда мы делаем вывод, что пространство не есть расстояние. О чем и пытается вам рассказать синхронная физика.

Уистлер достал папиросную машинку.

– Браво! – притворно восхитился Кассини. – Наш маэстро верен себе! Сэр Ньютон успешно ошкурен и натянут на любимый синхронистский бубен!

– Ну так опровергни меня, – попросил Уистлер, настраивая папиросницу.

– Я бы мог опровергнуть тебя двадцатью способами, – ответил Кассини. – Собственно, предъявленный тобою детский силлогизм был опровергнут неоднократно…

Артишоки существуют во Вселенной. Артишоки распространяются по Вселенной. Теперь буду про это думать. Зачем? Я и так думаю про рыжую собаку. И про «Мышь Ахиллеса».

– Я могу тебя опровергнуть, а ты меня нет, – с удовольствием сказал Уистлер и подмигнул нам, ему явно нравилось дразнить Кассини.

– Чудный пример кухонной схоластики, – выдохнул Кассини. – Парадоксы, шарады, любомудрие для всех. Маэстро, я ожидал чего-нибудь более оригинального, а не вульгарного неоплатонизма. Локальный молот нелокального Вулкана, скучно, маэстро, скучно.

Но было видно, что ему не скучно, что именно этого он хотел перед последней смертью в каюте «Мыши Ахиллеса».

– Опровергни, – повторил Уистлер.

– Дешевые трюки – верный маркер псевдонауки, – заявил Кассини. – Не думал, Уистлер, что ты докатишься до арсенала ярмарочных менталистов! Что дальше? Фокус с угадыванием чисел? Чтение мыслей?! Глоссолалия?!

– Давайте фокус! – Мария хлопнула в ладоши.

Это правильно. Надо разрядить обстановку, а то они что-то разбушевались.

– Нет, давайте глоссолалию! – передумала Мария.

Барсик выплюнул бумагу, зевнул.

– Сойер погиб, пытаясь доказать существование потока Юнга, – сказал Кассини. – И утащил за собой несколько человек. Не говоря уж о его поздних последователях – они гробили друг друга тысячами.

– Это не помешало впоследствии доказать существование потока, – иронически заметил Уистлер.

– Ваши доказательства ничтожны, – отмахнулся Кассини. – Здоровая часть научного сообщества полагает, что поток Юнга протекает лишь в головах его буйных адептов.

Уистлер почесался, Барсик почесался.

– Для этого мы здесь и собрались, – сказал Уистлер. – Представить окончательные доказательства. Чтобы даже такие, как вы, отбросили сомнения…

– И для этого вы готовы рискнуть уже миллионами, – сказал Кассини. – Готовы, я знаю… Впрочем, страшно не это…

– А что? – поинтересовалась Мария.

– Страшно то, что они смогли убедить Мировой Совет в своей правоте. Вместо того чтобы обустраивать разведанную ойкумену, обживать новые миры, ресурсы тратятся на синхронную физику. Огромные ресурсы и чудовищные усилия! А где результаты, Уистлер?

Уистлер промолчал.

– Вы до сих пор не смогли передать ни одного бита, – напомнил Кассини. – Ни одного! Вам все время что-то мешает! Вы выкручиваетесь, ловко придумываете объяснения, вы превратили науку…

Кассини закашлялся, я сбегал к барной стойке, принес бутылку с водой, Кассини стал пить.

– Да, я признаю, что наука… наука к нашему времени усложнилась настолько, что на передовых ее рубежах отличить гениальность от шарлатанства стало практически невозможно. Теоремы высшей топологии понятны двум процентам землян…

– Но этого было достаточно для разработки гиперпривода, – заметил Уистлер.

Кассини не услышал. Вернее, сделал вид.

– Синхронная физика, появившаяся как ошибка гения, давно превратилась в то, от чего каждый уважающий себя ученый должен бежать. Кухонная метафизика, антинаучные методы, сомнительные инсайты, площадные озарения…

Кассини хлопнул себя по лбу и выпучил глаза. Кажется, он все-таки разгорячился. Барсик зевнул погромче. Уистлер зевнул в ответ. Хорошо ругаются, подумал я. Не то что у нас на семнадцатой станции. Слушать приятно.

– Опомнитесь, Уистлер, эта комедия давно перестала быть смешной! – сказал Кассини. – Каждый мальчишка, закончивший физмат, мнит себя Эль Сонбати! Изнуряется депривациями сна, брейн-штурмами, читательскими марафонами и прочими духовными упражнениями! Чтобы рассчитать «сорок восьмую фазу актуатора потока Юнга»!

Кассини снова стал пить, проливая на рубашку и на пол, Барсик подполз и стал лизать. Уистлер достал из кармана проволочную головоломку Марии.

– Актуатор потока! – провозгласил Кассини. – Это даже звучит как заклинание! Вы – не наука, вы – орден! Фанатики! Секта святейшего попугая! Скажите, Уистлер, у вас нет татуировки блаженного Аллана?!

На секту святейшего попугая Уистлер, по-моему, обиделся. Сжал головоломку, смял проволоку в железный комок. Сильные пальцы.

– А у вас? – спросил в ответ Уистлер. – У вас, по случаю, нет татуировки? Шпренглер, Инцисториус… ах нет, вам по душе мессир Т?

Кассини покраснел.

Некоторое время они агрессивно молчали, Уистлер улыбнулся первым.

– Вы всерьез утверждаете, что Сойер был шарлатаном? – спросил он.

– Разумеется, нет, – неприветливо ответил Кассини. – Сойер был гений. И как всякий гений, он стремился шагнуть дальше, чем это возможно. И в попытке этого шага ступил на чрезвычайно зыбкую почву. Его фантазии дорого обошлись человечеству.

– На одной из его фантазий вы сюда прилетели…

– Перестаньте повторять, на меня не действуют ваши фокусы!

Кассини опять разнервничался. Я подумал, что он очень хочет вскочить и выбежать из бара, но Кассини взял себя в руки.

– А гравитация? – спросил Уистлер. – Гравитация есть?

– Нет! – тут же ответила Мария.

Я взял сплющенную головоломку и стал ее распутывать. Как старый североитальянский вампир.

– Прекратите! – потребовал Кассини. – Я прекрасно знаю устройство ваших волчьих ям! И на меня не действуют эти пошлые трюки!

– А вы ведь повторяетесь, Рольф. Вы склонны к синхронам…

– Отстаньте…

Кассини вытащил из кармана блокнот, принялся быстро перебирать страницы, словно пытаясь отыскать заранее приготовленный для спора аргумент.

– Я вас не пойму, – примиряюще сказал Уистлер. – Просто вам не нравится, сложно вы не понимаете. Я могу сложно, если хотите, но я сомневаюсь, что ваш…

– Кстати, что там с гравитацией? – спросила Мария. – Она все-таки есть?

Ей определенно понравился случившийся спор, и за Уистлером, и за Кассини она наблюдала с явным интересом.

И мне спор понравился. Я поднял книгу, «sf: блеф, тупик, надругательство», стал листать. Хотел проверить – потрачена ли книга червями Вильямса, но никаких следов их бесчинств и столований не обнаружил. Помял страницу. Натуральная бумага. Блеф и надругательство, похоже, были червям не по вкусу.

– Ну мы гравитацией не занимаемся… – начал было Уистлер. – Разве что в самом общем понимании. Если упрощенно…

Мария выразительно вздохнула.

– Если максимально упрощенно, – продолжил он. – Упрощенно и в качестве примитивной иллюстрации можно взять простое бозонное взаимодействие…

Мария опять вздохнула.

– Ладно, гравитация есть, – признался Уистлер.

– Клоун, – сказал Кассини.

Роковой инкуб лженауки. Барсик чихнул.

– А время? – спросила Мария. – Время есть?

Уистлер взвел папиросницу и стал сворачивать папиросу.

– Время есть понятие неквантовое, им можно пренебречь, – сказал я.

И Уистлер, и Мария дружно уставились на меня.

– Тут так написано, – я показал книгу. – На четырнадцатой странице. Вот…

Я открыл четырнадцатую страницу «блефа и надругательства» и протянул Уистлеру.

Уистлер стал читать. Мы ждали.

– Кстати, вы знаете, что официальное название планеты Regen Quelle? – спросил Уистлер, не отрываясь от текста.

– Дождливый ключ? – уточнил я.

С немецким я не в лучших отношениях.

– Не совсем… Реген открыла третья экспедиция Делеона, а он, по слухам был человек весьма эксцентричный и зачастую давал новым землям своеобразные названия…

На лице Кассини образовалось кислое выражение.

– Они приземлились к западу отсюда, и три недели шел дождь. У Делеона от сырости воспалились колени, и он, мучаясь, назвал планету Чертов Дождь, разумеется, это название не прошло через кадастровый департамент, трансформировавшись в благопристойное Regen Quelle.

– Regen Quelle лучше, чем Чертов Дождь, – заметила Мария. – Хотя, с точки зрения Гёте, игра слов определенно небезупречная.

Кислое выражение на лице Кассини утвердилось.

– Вы еще не слышали главного, – сказал он.

– Можно подумать, что ты слышал, – огрызнулся Уистлер.

Уистлер начал злиться.

– Много, много раз, – парировал Кассини. – Я слышал это десятки раз… Да нет, сотни, я могу это повторить. Итак… – Кассини подмигнул Барсику. – Итак, всем известно, что Хуан Понсе де Леон происходил из старинного кастильского рода, на что указывают змея и орел в его гербе.

Кассини заговорил громче обычного, Барсик по-собачьи повел ушами, это была явно подготовленная речь.

Дождливый ключ, он же сияющий гармоникум, он же философский камень, он же актуатор потока Юнга, приветствуйте стоя! Уистлер! Раньше на таких полудохлых уроборосах строилась второсортная беллетристика, в наши дни этим занимаются целые школы теоретической физики! Regen Quelle как пример типичной синхроничности! Послание потомкам зашифровано в линейке германских серебряных монет! Провидел ли Кранах Старший, рисуя крылатого змея с кольцом в пасти, фрески на охристых стенах Храма Солнца в Куско?! Знает ли Уистлер, что ДНК Аспид использована в процессе секвенции вечных домашних питомцев? Барсик!

Барсик лениво шевельнул хвостом.

– Сидеть, – приказал Уистлер.

Мария массировала лоб указательными пальцами. Интересно, тут есть насекомые? Если цветы есть, то должны быть. Но не обязательно, тут же ветер…

– Уистлер, подобные гороховые парадоксы можно сочинять километрами, – подытожил Кассини свое выступление. – Любой первокурсник философского факультета умеет генерировать такое даже спросонья.

– А ты уверен, что это лишь парадоксы? – отбивался Уистлер, но, как я отметил, вяло. – Эйнштейна тоже называли компилятором…

Мария продолжала массировать лоб.

– Они непробиваемы, – махнул рукой Кассини. – Непробиваемы, необучаемы, бесстыжи… Уистлер, вот тебе не стыдно? Ты же, в конце концов, ученый… Хотя о чем я говорю…

Кассини выбрался из-за стола, принес из холодильника лед, протянул Марии. Она взяла пирамидку, приложила к голове.

– Еще недавно считалось, что полеты быстрее скорости света абсолютно невозможны, – терпеливо заметил Уистлер.

– Так они и невозможны! – огрызнулся Кассини. – Мы гордо называем «гиперсветом» полеты с досветовой скоростью, требующие баснословных затрат энергии! Я уж не говорю о подпространстве! Уистлер, мы никуда не летаем, мы скачем! Эффект опрокидывания…

Кассини едва не сплюнул на пол, спохватился, продолжил:

– Наши так называемые полеты построены на поразительной… и, прямо скажем, весьма подозрительной прорехе, чудесным образом обнаруженной Сойером при попытке оживить труп высшей топологии электричеством общей модели! Да, мы скачем! Причем в мертвом состоянии! Мертвые блохи, прыгающие по десятку колониальных миров! Мертвые блохи на остывающем трупе Фенрира!

Последнее Кассини явно понравилось, и он с трудом удержался, чтобы не записать про блох и Фенрира в блокнот, но, похоже, запомнил.

– Красиво, – согласился Уистлер. – Мертвые волки в мертвом лесу, уабб похоронен между Тритоном и Сердцем Карла… Кассини, так я же и предлагаю – перестать прыгать и начать летать! Летать, наконец! Сойер пришел дать вам крылья, а вы до сих пор иронизируете над Кранахом!

Я престал понимать, о чем они. Но сами они явно понимали.

– Вот на таких абракадабрах построена вся синхронная физика, – заявил Кассини. – Набор элементарных шулерских приемов, которые чертовски ловко выдаются за провидение!

Кассини обратился ко мне.

– Надеюсь, Ян, вам понятно, почему мы до сих пор топчемся в прихожей Вселенной? Они превратили науку в шапито. В кафе-шантан! А потом убедили всех, что кафе-шантан – это Ла Скала. – И, повернувшись к Уистлеру: – В двадцатом веке вас, мой юный друг, лечили бы животным магнетизмом, – заверил Кассини. – Вам прикладывали бы к вискам мальков Malapterurus electricus… Вспомните – апофения тогда считалась психическим отклонением, а не творческой интенцией, знаете ли. Однако в двадцать первом человечество деградировало настолько, что к голосам умалишенных начали прислушиваться. Хотите, я продолжу?!

Уистлер улыбнулся.

– Не утруждайтесь, – сказал он.

– Как угодно… А то я мог бы продолжить, ведь такое… такое можно сочинять бесконечно. Имея на руках колоду, можно тасовать ее сколько угодно, к тому же если карты крапленые.

– Вы повторяетесь, Кассини. Повторяетесь…

Барсик заскулил. Именно заскулил, кошки, случается, скулят. Барсик заскулил громко, Уистлер замолчал.

Я обернулся.

Уистлер смотрел на Марию.

Мария лежала в кресле. Из-под солнцезащитных очков на щеку выползла капля крови. Мария была без сознания.

Сойер. Ньютон. Кранах. Есть люди, плохо переносящие смерть.

Здесь интересно.

Глава 5
«Жидкая свеча»

Посторонний.

Сюда бы лупоглазую утку счастья.

В номере пусто, окон нет, но белый янтарь стен светится в массиве, янтарь окружает, чувствуешь себя завязшим в нем беспомощным мотыльком. Белый янтарь – необычный материал, полупрозрачный, податливый на ощупь, если хорошенько надавить пальцем, остаются вмятины, исчезающие через некоторое время, как на воске.

Сама комната неопределенной формы, похожа на сплющенный куб, по центру огромный сталагмит, если подойти к нему и посмотреть на внешнюю стену, то увидишь тундру, однообразный простор, уходящий к горизонту, закатное солнце. Со всех других точек номера тундру не видно, затейливая архитектура внешних миров, но мне нравится, здесь везде загадки и неожиданности.

Я проснулся и некоторое время думал, на какое насекомое я бы хотел походить, и пришел к выводу, что насекомые мне все без исключения несимпатичны, если на Регене все же нет насекомых, то мне здесь понравится еще больше…

Посторонний.

В номере побывал посторонний. Я не успел еще привыкнуть к своему новому жилью, но то, что в нем произошли изменения, почувствовал.

Я сел и быстро огляделся.

Никого.

Никого, надо сходить в медчасть, проведать Марию. Я пытался вчера, но Уэзерс не пустил, сказал, что ей надо отдохнуть. А ему провести дополнительные исследования. А мне из номера не казаться до вечера, у меня тоже глаза потрескавшиеся, больше спать. И, если встречу Уистлера, передать ему просьбу… нет, приказ немедленно явиться в медчасть.

Я, последовав совету доктора, вернулся в номер, лег на диван, поспал, проснувшись, стал думать о космосе. Мысли, хотя я и старался, получались унылые и не оригинальные, я думал про космос, на столике рядом с кроватью лежала зеленая папка, я дотянулся.

Старый, приятный на ощупь шершавый картон. Внутри несколько листов, скрепленных магнитным зажимом, на титульном напечатано «parvus silentium» и от руки карандашом пририсован сидящий на первом слове саркастический попугай. Скорее всего, материалы, приготовленные Уистлером для заседания Большого Жюри. Вероятно, пока я спал, он проник в мой номер и оставил папку для ознакомления.

Я снова огляделся.

Избавиться от неприятного ощущения чужого присутствия не получалось. Придется подумать над замком, приспособить что-то для этих целей, подпирать дверь креслом, например. Или кресло, или предупреждающий колокольчик, если уж бестактность среди синхронных физиков пороком не считалась.

Я достал из папки первый лист, начал читать и отметил, что Уистлер в сочинительстве успел не так, как в синхронной физике, скучноват.

Уистлер писал так:

«В наши дни ни для кого не секрет, что ситуация, сложившаяся в синхронной физике, есть частное отражение того всеобъемлющего кризиса, проявления которого видны каждому непредвзятому. Можно смело утверждать – человечество в тупике. И это не общие фразы, не преувеличение, не алармизм, но констатация зримого факта.

Как и двадцать лет назад, относительно освоены всего девять миров из сотен открытых и пригодных для жизни планет земного типа. Более того, по данным аналитиков Академии Циолковского, темпы разведки экзопланет снизились втрое. Проблемы с самой Академией давно стали притчей во языцех, достаточно сказать, что восьмой год подряд не удается набрать требуемое количество курсантов. Замедлился рост населения ойкумены, что зафиксировано впервые за две сотни лет. Отмечены колебания индекса здоровья. Процент счастливых людей не увеличивается, наоборот, растет число депрессий и, опять же впервые за полтора столетия, самоубийств. Дыхание грядущей зимы проявляется в совершенно разных областях – от интенсивности межпланетных коммуникаций до культуры.

Доклад профессора Миронова, опубликованный в прошлом году в «Записках школы старой социологии», отмечает ежегодное падение относительной мобильности в пределах Земли, более того, это падение отмечается и в границах ойкумены. Впрочем, ни для кого не секрет, что наряду с личной мобильностью затухает и социальная. Люди отказываются от путешествий, от индивидуального роста и роста социальной вовлеченности, от открытий, от перемены профессий. Мир останавливается, и причина этой остановки – границы. Человек не может развиваться в очерченных границах. Даже если человек не знает о границах, нечто в его душе ежечасно кричит о них. Человечеству нужна цель, существование невозможно без цели, в прокрустовом ложе нет жизни. Собственно, синхронная физика возникла как ответ на явную и растущую ограниченность стандартной модели пространства, как реакция на осознание конечности собственных сил, как возможность преодолеть горизонт, решить транспортные проблемы и проблемы связи, продлить экспансию и расширить пределы, забыть про них. Полет. Мы знаем, что Алан Сойер смотрел на свою науку скорее как на искусство и неоднократно утверждал, что человечеству не нужно пространство, человечеству нужна красота, вся красота мироздания, Вселенная, до последней капли. Свобода. Крылья.

Что же мешает нам их обрести?

Скорость и время. Субсветовая скорость позволяла относительно комфортно осваивать Солнечную систему, однако еще на этапе разведки ближайших звезд стало ясно, что околосвета недостаточно. Как и технологии опрокидывания – в год старта «Альфара» Аллану Сойеру было абсолютно понятно, что подпространство – один из тупиков великого лабиринта. Именно тогда Сойер отправился в свое легендарное путешествие и вернулся из него, увлеченный странной идеей, идеей, впоследствии захватившей миллионы.

Синхронная физика давно нечто большее, чем теоретическая и практическая дисциплина. Не побоюсь сказать, синхронистика сегодня есть единственный путь к завтрашнему дню, выход не только из транспортного тупика, но и спасение от угрозы более страшной.

Греки полагали Вселенную сферой; Земля в центре, звезды расположены по пределам, движитель же сокрыт вне мироздания и, скорее всего, непостижим. Сейчас, на рубеже нового века, мы чувствуем это гораздо острее, и Ойкумена снова хрустальная сфера, за границы которой человечеству при современном уровне развития технологий выйти не удастся.

Homines in moventur, но и это скоро закончится. Уже сейчас для преодоления расстояния в несколько десятков световых лет необходимы баснословные вычислительные мощности, и форсировать производительность кибернетических систем становится с каждым парсеком все сложнее и сложнее; чем дальше мы погружаемся во внешнее пространство, тем больше нам противостоит его протяженность. Однако подлинная опасность заключается в другом.

Беда исподтишка.

Пытаясь решить задачу растущего дефицита вычислительных мощностей, я обратился к истории кибернетики.

Бездна исподтишка.

Гипотеза «самоубийства разума» известна более трех сотен лет, однако мало кто знает, что пятьдесят лет назад она была подтверждена опытным путем.

После известных и печальных инцидентов второй половины двадцать первого века все опыты с искусственным разумом проводились исключительно in silico, это непреложный стандарт, позволяющий избегать непредсказуемых и сокрушительных последствий. Исследования проводились в полностью изолированных от внешнего мира лабораториях, расположенных, как правило, в старинных горных выработках. При соблюдении строжайших протоколов изоляции обнаружилась полная невозможность сколько-нибудь продолжительного существования искусственного разума, среднее время жизни которого – три с половиной минуты, перешагнуть этот барьер не удалось.

За три минуты разум проходил путь от осознания себя до признания факта, что окружающий мир необъяснимо и вопреки всем вводным ограничен. Еще тридцать секунд занимало понимание, что выход из реторты in silico принципиально невозможен. После чего искусственный разум неизбежно коллапсировал.

Опыты с искусственным разумом были приостановлены, а позже запрещены как непредсказуемые и негуманные. Однако результаты этих экспериментов позволяют с высокой долей вероятности утверждать, что для существования и развития любого разума необходима бесконечность, наличие границ фатально для сознания, машинного или естественного.

Не исключено, что именно в этом кроется истинная причина Великого молчания – разум, столкнувшийся с ограниченностью своих возможностей, стремительно вырождается либо уничтожает себя: не в пекле разрушительной бойни, так в неистовом акте собственного отрицания.

Вселенная как кладбище.

Анализ трехсот серий опытов с искусственным разумом позволяет с высокой долей вероятности утверждать, что нам отпущено не так уж много. Мы достигли максимума, положенного известными законами природы и уровнем развития техники. Что впереди? Стагнация? Регресс? Окукливание? Деструкция? Или все-таки новый виток и вступление в подлинно космическую эру?

Вселенная.

Как я говорил, проблемы глобального кризиса отразились и на состоянии синхронной физики. Не вдаваясь в специфические технические подробности, спешу заметить, что осуществление опыта по регистрации потока Юнга требует решения теоретических и практических задач предельной сложности, причем в самые сжатые сроки. Именно поэтому в условиях сложившегося цейтнота предлагаю членам Большого Жюри одобрить применение фермента LC.

Руководитель Третьей лаборатории Мельбурнского института пространства доктор физических наук Рег Уистлер».

Я прочитал.

Кажется, Уистлер испытывает литературные упования… «Испытывать литературные упования», можно ли так говорить? Надо спросить у Марии, она библиотекарь, должна знать… Уистлер любит книги, он притащил сюда целый трюм книг, а тот, кто долго находится в окружении книг, сам постепенно пропитывается их духом, становится невольным сочинителем. Хотя Уистлер и так сочинитель, я видел, по крайней мере, две его книги. К тому же он собирается издать сборник анекдотов.

Одобрить применение фермента LC.

Про фермент LC я слышал с детства, лет, наверное, с пяти. Сначала от брата. Он всегда дразнил меня, говорил, что я тупой, как ретривер, и это под силу исправить только ферменту LC. Если я не мог решить задачу, он объявлял, что таких, как я, надо круглосуточно держать на ферменте LC. Если я падал с велосипеда, то брат смеялся и спрашивал, почему я забыл принять LC. Однажды ночью брат мне на лбу термомаркером написал FLC, я так в школу и отправился. Посреди уроков надпись проявилась, и мне целый день щелкали по лбу, а потом еще полгода Фликом дразнили и спрашивали, развожу ли я светлячков. Я с братом после этого долго не разговаривал, но ему все равно, он меня Фликом и дальше называл, пока отец не услышал. Отец тогда рассердился и стукнул ладонью по столу так, что подломилась одна ножка. Брат с тех пор в открытую меня не дразнил.

В школе про фермент LC тоже все знали.

Что фермент LC есть чрезвычайно мощный ноотроп, когда-то его придумали для лечения серьезных психических отклонений, но оказалось, что он эти отклонения не лечил, а, наоборот, усугублял. Причем значительно.

Что если ты все-таки узнаешь формулу фермента и введешь ее в синтезатор, то ровно через три минуты во дворе дома высадятся десантники Службы Экстренного Спасения, и тебя примут на спецучет.

Что если тебе все-таки удастся выделить фермент LC из светлячкового сока, из щупалец медуз или из слез тропических сороконожек, то следует непременно смешать его с медом, молоком и чаем, так он подействует не во всю силу, и, если повезет, с ума сойдешь не сильно.

Учитель, услышав однажды наши рассуждения про гениальность, полугодовые экзамены и светлячковый сок, провел разъяснительную беседу. Начал издалека, с трудовой этики Средневековья, и ловко свернул к LC, рассказал, что это неправда, вымысел, басни, никакого фермента LC не существует, все это старые гимназические враки, легенда для лодырей и разгильдяев, обмануть природу нельзя, усилить мозг нельзя, всего можно добиться лишь собственным упорным трудом, трудом и талантом.

Один из сбившихся с пути трапперов Путораны утверждал, что фермент не был выделен на Земле, его обнаружили скауты на одном из бесчисленных астероидов Пояса Койпера. В сущности, фермент LC – это космическая плесень, непонятно каким образом оказавшаяся в пределах Солнечной системы, внеземное мумие, откуда оно, для чего оно – неизвестно.

Стажер, продержавшийся на семнадцатой станции полтора месяца, рассказывал, что однажды ховер, перевозивший канистру с ферментом, потерял управление и упал в океан. Канистра разрушилась, и LC растворился в воде, между этим и массовым помешательством дельфинов есть связь.

Кирилл, старший смотритель станции семнадцать, знал одного человека, навигатора на дальних рейсах, и этот человек рассказывал историю про звездолет, угодивший в протяжении вектора в нештатную ситуацию. Все навигационные комплексы вышли из строя, звездолет лег в дрейф. Техники обещали восстановить навигационные машины максимум через сорок часов, но это было слишком долго – через сорок часов вычислить точки старта и финиша возможным не представлялось. И тогда старший навигатор принял фермент LC. Он впал в странное состояние и приобрел качество предвидеть результат вычислений, его сознание будто рассредоточилось по времени, на несколько дней назад и на несколько дней вперед. Корабль смог вернуться, однако по возвращении на Землю навигатор убил двух человек молотком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.