Мэй
Империя грёз

© Мэй, текст, 2025

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2025

* * *

0.

Бродяжка сидел в пыли рядом с рынком и громко вещал всем, кто хотел – или был вынужден – его слушать.

– Грядет, грядет! Он уже здесь! Его глаза смотрят на вас из мрака.

На его худом теле болталось то, что окружающие могли принять за мешок из-под зерна. На талии веревка. Отросшие темные волосы грязными космами падали на лицо.

– Он уже здесь! Здесь!

Люди бросали на нищего косые взгляды, но не останавливались. Да он и не особо жаждал этого, переругиваясь с пылью, стенами домов и трепетавшими на ветру навесами рыночных лавок.

Мимо прошла женщина с плетеной корзиной, в длинной юбке и цветастой шали. Такие привозили из Эллемира и утверждали, что ткачихи грезили, пока их создавали, именно поэтому цвета настолько яркие. Мысль о появлении новых красок, конечно же, казалась менее привлекательной.

Рядом с ней шагал ребенок, который смотрел на бродягу раскрыв рот. Обычно джаданы следили за порядком и гоняли бездомных, им полагалось сидеть ближе к храмам, а не к рынку. Этого, очевидно, пропустили.

Одернув ребенка, горожанка буквально потащила его вперед.

– Он уже здесь! Рожден, чтобы уничтожить империю.

Пророчества не такая уж редкость, но ими занимается особый жреческий орден. Из уст бродяги они воспринимались явным признаком безумия. Жаль его, но пойдем-ка дальше на рынок, да побыстрее, слава богам, что нас это не коснулось.

Бродяга подскочил, потрясая костлявым кулаком:

– Он рожден, чтобы уничтожить империю!

Жрецы появились неожиданно, буквально выступили из пыли. Остановились точно перед оборванцем: длинные одежды белых и песчаных цветов, бритые головы у двух мужчин и собранные волосы у женщины. Цепочки жемчужин, окутывающие, как паучьи сети. На тыльных сторонах ладоней каждого – оранжевые знаки жрецов.

Бродяга посмотрел на мужчину со шрамом на щеке и тихо, но уверенно сказал:

– Он всё разрушит. Утопит в крови.

Жрец кивнул и сделал приглашающий жест:

– Идем в храм, сын мой. Там тебе дадут кров и выслушают. Ты расскажешь всё, что видишь.

Бродяга неуверенно переминался с ноги на ногу, не зная, стоит ли верить жрецу. Или уходить с улицы, с которой он успел сродниться.

Но внезапно наклонился и зашептал:

– Он рожден, чтобы уничтожить всё!

– Знаю, – спокойно кивнул жрец.

Это убедило нищего. Он кивнул и вместе с одним из жрецов отправился к храму, оставив того, что со шрамом, и женщину.

Она хмурилась, голос её звучал негромко:

– Ты уверен? Мы не получали Истинных пророчеств десять лет. А он ведь даже не жрец!

– Ты его слышала. Он видит то же самое, что наши лучшие эльхары десять лет назад. Мы не избежали катастрофы, мы ошиблись. Наш долг – узнать больше у этого несчастного. И устранить угрозу.

– Снова запятнаешь руки королевской кровью?

– Что угодно ради благополучия империи.

1. Берилл

Берилл поднялся, тяжело дыша. Рубашка пропиталась потом и прилипла к спине, на теле осталось порядочно синяков. Сжимавшая меч рука ослабла. На тренировках он предпочитал доходить до крайней степени изнеможения, только тогда можно считать «достаточно».

Сегодня их прервали.

В дверях зала застыл слуга, не смея поднять глаза:

– Ваше высочество принц Берилл, Придворный алхимик срочно просит зайти.

Берилл нахмурился, Агат рядом хмыкнул. Он тоже пытался перевести дыхание, опустив меч:

– Похоже, братец, на сегодня тренировки окончены.

Агат никогда не отличался усердием и наверняка только рад был поскорее закончить с ненавистными ему мечами и вернуться к магии. В последнее время он вообще упражнялся вяло, старался поскорее закончить, и это дико раздражало Берилла. Если взялся за дело, то выкладывайся полностью. Сердито глянув на брата, Берилл убрал оружие на стойку и направился к дверям.

– Даже не переоденешься? – Агат вскинул брови. – Я так понимаю, раз уж все отчаялись соблазнить эту красотку, ты решил действовать наверняка и сразить её своим благоуханием. Наповал!

– Это ты мечтаешь всех соблазнить, – беззлобно отозвался Берилл. – А я собираюсь выяснить, что ей надо.

– Почему смеет вызывать наследного принца?

Агат слишком хорошо его знал. Потому что Берилла действительно раздражало, что алхимик посмела звать его, как домашнего питомца.

Хотя Берилл догадывался о причине. Именно поэтому и пошел.

Единственное, что он себе позволил, – по дороге всё-таки приказал слугам подать воды и наскоро умылся. В остальном ему хотелось, чтобы алхимик увидела его именно таким, встрепанным и потным. Чтобы не осталось сомнений, что она прервала его.

Замок империи Шеленар, которую чаще называли Орихалковой, был таким же огромным и разнообразным, как её земли. Берилл родился и вырос в этих стенах, но даже у него ушло порядком времени пройти через все эти причудливые каменные галереи, мимо гобеленов и мозаик, испещренных позолоченными росчерками.

Всех членов императорской семьи называли в честь драгоценных камней. Имена их душ, данные при рождении, не разглашались. Берилл считал, что мало походит на минерал, в честь которого получил имя: крепкий, как отец, но слишком изящный, в ту заморскую наложницу, которая стала его матерью. Отчасти поэтому Берилл считал, что ему нужны дополнительные тренировки. Он не хотел быть слабым.

Таких во дворце сжирали с потрохами.

Агату проще, он младший принц, его мало кто берет в расчет… может, только Берилл и знает, что брат отнюдь не столь легкомыслен, каким хочет казаться. У него цепкий ум, но отличная маскировка, чтобы не показывать истинной силы.

Он тоже помнит Алмаза. Хотя в то время еще не дорос до официальных церемоний и его не было на пиру, где наследного принца убили. Когда Берилл внезапно для самого себя занял место мертвого старшего брата и понял, что дворец – это пруд с хищными рыбами, каждая из которых чует кровь и хочет цепануть от тебя кусочек.

В комнатах Придворного алхимика царили тепло и горьковатый аромат трав, под которым скрывался металлический привкус. Берилл напрягся, догадываясь, что́ это, но внешне оставался спокойным.

– Ты прервала мою тренировку, Ашнара.

Она сидела за столом с разложенными склянками и записями. Её платье состояло из нескольких видов ткани иссиня-черного цвета, светлые волосы алхимик собрала и небрежно закрепила нефритовыми заколками, но несколько прядей упорно выбивались.

Ашнара Далай обернулась, оглядела Берилла и поморщилась:

– Будь добр, помойся и переоденься. Ты принц, а не мужлан с конюшни.

– Давай ближе к делу.

– Мне еще надо кое-что закончить.

– Ты сама сказала, это срочно.

– Не думала, что ты и правда сразу явишься. Видимо, не терпится попробовать.

Она махнула рукой в сторону огороженного шелковой ширмой пространства, за которым скрывалась каменная купальня со всегда теплой водой из источников под дворцом.

В покоях Придворного алхимика только лучшее.

Вздохнув, Берилл приказал слугам принести сменную одежду, стянул пропитанную потом и с наслаждением опустился в купальню. Он слышал, как Ашнара постукивала склянками, и мог представить её сосредоточенное лицо.

Она была красива и молода, как и все алхимики. И это было иллюзией, как и у всех алхимиков. На самом деле они жили долго, очень долго, накапливая мудрость, знания и порой делясь ими с монархами или магами.

Ашнара приехала во дворец после гибели Алмаза. Отца не столько опечалила смерть старшего сына, сколько разозлила. Кто-то посмел убить его в стенах дворца! Поэтому он захотел лучшего алхимика. Ашнара согласилась.

Невысокая, хрупкая, сейчас она едва ли доставала Бериллу до плеча. С лицом сердечком и большими темными глазами в обрамлении густых ресниц. Кто-то говорил, что на самом деле она не человек, а легендарный дракон – или наполовину дракон, и именно поэтому, а не из-за алхимии, она не изменилась с того дня, как Берилл впервые её увидел.

Каждый из юных аристократов пытался её соблазнить, но ни у кого не выходило. Ашнара оставалась неприступной и недосягаемой.

Берилл вымылся ароматным мылом и розовой водой, надел подобающие принцу свободные белые одежды с золотым шитьем и тонкие черные перчатки. Последние считались традицией, отличавшей аристократов от простых жителей империи, которые не могли позволить себе непрактичную роскошь, но Берилл прекрасно знал, что дело в другом. В прошлом слишком многих отравили через прикосновения к пропитанным ядом вещам.

Берилл подошел к Ашнаре, сидевшей на стуле и рассматривавшей его. Она с удовлетворением кивнула:

– Теперь ты больше похож на будущего императора.

– Если доживу.

– Из-за этого и позвала.

Алхимик взяла склянку и подняла, сжимая её длинными тонкими пальцами. Поставила перед собой.

– Новое зелье, – Берилл попытался скрыть волнение.

Именно за этим она звала. Именно поэтому Берилл спешил к ней. Каждое новое зелье наконец-то могло стать удачным.

– На этот раз должно получиться, – сказала Ашнара. – Я учла все факторы.

Она поднялась и в этот момент действительно казалась прекрасной без всякой алхимии или магии. Уголки губ приподнимались в улыбке, глаза сияли, и Берилл легко мог поверить, что в девушке действительно течет драконья кровь.

Не сдерживаясь, Берилл наклонился и поцеловал. Её губы открылись ему навстречу, она потянулась, прильнула.

Сколько раз он прижимал её к себе в этих покоях, подхватывал и усаживал на стол, ненароком разбивая одну-другую склянку! Она отдавалась ему со всей страстностью и покорностью, которую сложно было заподозрить во властном алхимике.

Только неизменно просила держать их связь в секрете.

Берилл тоже не жаждал кому-то рассказывать. Даже Агату. Как принц, Берилл всегда оставался в опасности и прекрасно это осознавал, но не хотел рисковать кем-то еще. Никто не должен знать, что у него есть близкие.

К тому же алхимики не имеют права вступать в связь с теми, кому служат. Ашнара рассказала, что у них очень строгие правила на этот счет. Узнав, её в лучшем случае отзовут из дворца. Что случится в худшем, она не говорила.

Сейчас Ашнара отпрянула, даже сделала шаг назад и указала на зелье:

– Сначала попробуй. Хочу знать, подействует ли.

Берилл с трудом сдержался, чтобы снова не притянуть её к себе. Вздохнул и подхватил флакон с зельем. Полночно-синее, со сполохами.

– Я знаю этот цвет, – голос Берилла дрогнул. – Чью кровь ты использовала?

Ашнара отвела глаза:

– Агата.

– Он…

– Всё знает. Думал, сможешь скрыть от младшего брата, что умираешь? Он догадался. Пришел ко мне. Я не стала врать, потому что его кровь могла помочь с зельем. Он согласился.

– И ничего не сказал мне?

– Вы оба выросли во дворце. Научились скрывать и недоговаривать. Я хотела испробовать зелье, а если всё получится, то рассказать.

Теперь Берилл понял, что за «недомогание» было у Агата пару дней назад, почему сегодня он тренировался так вяло. Для того чтобы сделать небольшую склянку подобного зелья, требуется взять очень много живой крови.

– Составы на крови работали лучше всего, – нетерпеливо пояснила Ашнара. – Агат твой брат, его кровь должна довести формулу до совершенства. Пробуй.

Берилл открыл пробку и залпом выпил содержимое флакона. Зелье чуть горчило на языке, а потом оседало противным металлическим привкусом. Берилл зажмурился и запретил себе думать, отчего это. Иначе рисковал исторгнуть зелье обратно, а тогда всё будет зря.

Не только Алмаза отравили в тот день. Берилл был на том пиру, тоже ел поданные рисовые шарики с медом – сладость скрыла вкус яда.

Алмаз умер тогда в долгой агонии, захлебываясь кровью и раздирая руками камзол на груди. Берилл принял меньше яда, болел несколько дней. После чего объявили, что младший принц выздоровел и стал наследным.

Конечно, отец отыскал потом тех, кто это сделал. Вздорный аристократ, который поссорился с Алмазом и ненавидел его. Никаких заговоров против трона, император и не ел сладости, все это знали, а вот принцы их обожали.

К сожалению, яд остался в теле Берилла, притаился, иногда давая о себе знать мигренями. Хуже всего, что годы спустя он мог снова вспыхнуть, оставив Берилла слепым, парализованным – или попросту убив.

Именно Ашнара распознала это, когда Берилл вырос, она случайно стала свидетелем его мигрени. Именно она начала искать зелье.

Берилл глубоко вздохнул и посмотрел на Ашнару:

– Как мы узнаем, подействовало или нет?

Она склонила голову, наблюдая, будто перед ней любопытнейший эксперимент.

– Если подействует, ты ничего не почувствуешь, но яд растворится, уйдет навсегда. Если не подействует… что ж, тебя вырвет.

Берилл вздохнул и уселся на стул. Что ж, придется подождать. Он уже ощущал, что зелье ухнуло вниз, разлилось теплом, но больше не вставало поперек горла.

Берилл постукивал пальцами по столешнице, ожидая Агата.

В небольшой комнате, утопавшей в коврах, уже накрыли на стол, и молчаливые слуги растворились за дверью. Принцы не любили, когда рядом кто-то оставался.

Их ужины стали давней традицией и на самом деле охранялись и воинами у покоев, и теми, кто пробовал все блюда перед подачей.

Берилл старался сохранять спокойствие, рассматривая накрытые прозрачными крышками тарелки, но всё равно постукивал по столешнице пальцами. Сегодня особенно хотелось поделиться тем, что зелье сработало.

Берилл глянул на окно, где за тонкими занавесками уже сгущались сумерки. Они ужинали с закатом, хотя Агат нередко опаздывал. Но сегодня это было странно. Он ведь наверняка догадывался, зачем позвала Придворный алхимик и что за зелье попробовал Берилл.

Дверь распахнулась, но оказалось, это всего лишь слуга.

– Ваше высочество, принц Агат просил передать, что не сможет присоединиться к вам.

Такое случалось и обычно означало, что у Агата внезапное свидание или он увлекся какой-то магической книгой.

Только он всегда предупреждал заранее.

– Принц Агат у себя?

Слуга кивнул, и Берилл резко встал. Сегодня оставался единственный вариант, почему Агат мог не выходить из своих покоев.

Отшатнувшись, слуга пропустил принца, едва успев отскочить с дороги. Есть Бериллу всё равно не хотелось, но он коротко распорядился, чтобы ужин на двоих подали в комнаты Агата через час. Им хватит времени.

Покои принцев располагались в разных частях дворца, ведь их положение тоже было разным. Берилл как наследный принц занимал целое крыло, Агат – всего лишь комнаты в той части дворца, где жили остальные принцы.

Матерью Алмаза была прекрасная царевна из Фехала, ставшая женой императора. Любимая, почитаемая и скоропостижно скончавшаяся. Никаких отравлений, обычная болезнь.

Император любил посещать наложниц, и одна из них дала жизнь Бериллу. Крепкому и здоровому, как и Алмаз. Но основное внимание отца досталось наследнику, что Берилл искренне считал благом. А вот с третьим сыном долгое время не складывалось. Мать Берилла умерла при родах, а мальчик, появившийся на свет от другой наложницы и даже получивший имя – Лазурит, не прожил и нескольких месяцев.

Следующей, кто смогла произвести на свет здорового ребенка, оказалась наложница, прибывшая из Дашнадана. Земли, считавшейся про́клятой и забытой богами.

Но принц оставался принцем, его отцом был император, и мальчик получил имя Агат.

Как подозревал Берилл, мать Агата умерла не из-за несчастного случая, а из-за козней советников. Она забеременела, и были те, кто не мог допустить рождения очередного принца. Они верили, что проклятая дашнаданка знает заговоры и травы, чтобы получались именно сыновья.

Берилл приблизился к комнатам Агата и решительно толкнул резные створки. Наследный принц стучал только в одни двери дворца – императорские.

В спальне царил полумрак, разгоняемый лампой на прикроватном столике. Агат сидел раздетый по пояс на кровати, перед ним лежала чистая ткань, рядом пузатая бутылка с настоем ромашки и ладанной смолы. В комнате стоял густой цветочно-бальзамический запах. Агат смачивал чистые тряпицы и неловко пытался дотянуться до спины.

– Надо было дверь запереть, – хмуро сказал Агат, глядя на брата.

– Он опять?

– Ничего страшного.

Берилл решительно уселся и перехватил смоченную тряпку. Агат вздохнул, картинно закатил глаза, но повернулся спиной. Поверх старых тонких шрамов уродливо бугрились свежие рубцы.

– Я его…

– Что? – насмешливо спросил Агат. – Убьешь? Не торопись, тебе рановато садиться на трон.

Бериллу приходилось участвовать в стычках на границе: отец считал, что подросшего сына стоит брать с собой, особенно когда он стал наследником. Кровь не пугала Берилла, ему уже приходилось убивать. Агат позже ездил с ними, и Берилл хорошо помнил, как сам зашивал неглубокую, но неприятную рану на плече брата, пока тот шутил и смеялся.

Шрамы на спине Агата вызывали у Берилла ярость. Они не были получены в честном бою, не принадлежали ни битвам, ни тренировкам.

Берилла отец ударил пару раз в жизни. Насколько он знал, Алмаза никогда не трогал. Агату доставалось по полной. Как утверждал император, это помогало против дурной крови матери-дашнаданки, сдерживало про́клятые силы. Как подозревал Берилл, отец попросту оправдывал себя.

Агата император всегда недолюбливал. Хуже стало, когда тот увлекся не воинским искусством, как пристало принцу, а магией.

Неважно, как упорно Агат тренировался с оружием. Неважно, что он всего лишь немного уступал Бериллу. Он интересовался магией, и одно это вызывало гнев императора.

Когда-то давно Агат попытался ответить. Огрызнулся.

Он потом неделю едва мог встать с постели. Но ужасало Агата не это, а вывихнутый палец. Пусть он больше изучал магию, нежели занимался ею, но чароплетам важны руки. После этого он предпочитал молчать – отец выплескивал ярость, но больше не трогал пальцы.

– Что ему опять не так? – Берилл даже не пытался скрыть злость.

– Да как всегда, – уклончиво ответил Агат.

– Ты… грезил?

– Нет. Отец пришел ругаться, ему доложили, что я несколько дней не тренировался.

Потому что отдал много крови Придворному алхимику. Берилл не успел этого сказать, Агат уже извернулся, чтобы хитро посмотреть:

– Я догадывался о тебе и Ашнаре. Она подтвердила. Почему ты ничего не рассказывал?

Берилл снова не успел ответить, потому что Агат тут же как-то потух и опустил глаза, пробормотав:

– Хотя правильно, с чего бы.

Детьми и подростками они были близки, все трое. Когда Алмаз умер, а Берилл достиг совершеннолетия, он надолго уезжал с отцом в его безумные жестокие походы. После этого старался держать дистанцию: он многое понял, в том числе и то, что не только отец может причинить брату боль. Он просто боялся.

Берилл никак не мог убедить Агата, который почему-то стал считать, что это он недостоин доверия. Может, слишком крепко и часто отец пытался вбить в него мысль о недостойности и дурной крови.

– Как прошло? – нарочито бодро спросил Агат. – Вряд ли она позвала обжиматься. Она… сделала зелье?

– Да. Вроде бы получилось.

– Правда? – на этот раз Агат действительно обрадовался, а не изображал воодушевление. – Это же здорово!

– Мог бы и сказать…

– Какой тогда сюрприз!

Неожиданно Берилл понял, что его по-прежнему мутит. Вряд ли причиной были раны, он видел и пострашнее, в том числе у брата. Голова не кружилась, но стала легкой.

Берилл едва успел перегнуться через кровать, когда его вырвало. Несколько раз, пока не вышло всё, что было внутри, а спазмы не сменились сухим кашлем. Голова вдруг стала, наоборот, тяжелой, и Берилл ощутил, как её стискивает очередная мигрень.

Агат осторожно его поддерживал и успокаивающе гладил по спине.

– Похоже, не сработало, яд по-прежнему внутри. Ничего, придумаем что-нибудь еще. Ты распорядился об ужине? Надо поесть.

2. Берилл

Первое, что ощутил Берилл, когда проснулся, – это боль.

Шея затекла от неудобного положения и ныла. Открыв глаза, Берилл уселся, моргнул, пытаясь сообразить, почему он не в своих покоях и тем более не на кровати.

– Ты уснул, – сообщил Агат. – Решил не будить.

Он выглядел на удивление бодрым и аккуратным, успел одеться, хотя без камзола, был только в рубашке. Занавески он всегда предпочитал плотные, но по пробивавшемуся свету Берилл понял, что уже утро.

Они поужинали в комнатах Агата, а после Берилла срубила мигрень, и он уснул прямо на кушетке.

– Мог и разбудить, – проворчал Берилл. – Сам-то выспался на кровати.

– Если тебя разбудить во время мигрени, будет только хуже.

Вообще-то он был прав, так что Берилл перестал ворчать и еще немного размял шею. По крайней мере, сегодня голова не болела.

Агат остановился перед ним, уперев руки в бока, и оглядел брата с ног до головы. Указал в сторону:

– Умойся и приведи себя в порядок.

– Раскомандовался, – проворчал Берилл. – Кто здесь старший?

Протестовать, правда, не стал и направился к тазу с кувшином. Покои Агата хоть и были меньше, чем у наследного принца, но всё равно роскошные. С несколькими комнатами, в том числе этой спальней. Богато украшенные барельефами, мозаиками и коврами. Последнее особенно приятно для босых ног.

Таз принесли орихалковый, с вплетенными чарами, которые сохраняли воду теплой. На вид он казался медным с богатым узором из камней по окружности. Берилл тщательно умылся и побрился перед зеркалом в тяжелой раме. Обычно у него для этого имелись слуги, но Агат их терпеть не мог и всегда выгонял. Как подозревал Берилл, Агат опасался, что начнет грезить или слуги попросту увидят то, чего не следует.

Болтая костяной бритвой в воде, Берилл мрачно подумал, что его стремление не показывать, что они с братом близки, трещит по швам. Оно привело только к тому, что в это верит Агат. А вот во дворце наверняка даже слугам известно, что он пошел к брату после его стычки с отцом, еще и уснул тут. Слуги, которые принесли воду, точно его видели.

Проклятье!

Ашнара тоже как-то заметила, что это довольно глупо. Берилл не стал – попросту не мог – рассказывать ей, что до сих пор слишком хорошо помнит смерть Алмаза. Накануне они втроем смеялись, и Алмаз обещал подучить братьев стрелять из лука. Они планировали устроить охоту. Обсуждали предстоящий пир принцев.

А потом Алмаз корчился на полу, посиневший, кашляющий кровью, не в силах сделать новый вдох.

Берилл знал, что быть принцем опасно. Но еще опаснее тем, кто рядом с ним. И разумные доводы, что Агат тоже принц, не срабатывали. Берилл боялся. Даже Алмаз, с детства воспитывавшийся как наследный принц, не смог противостоять интригам. Что мог сам Берилл?

– Потом в купальни зайдешь и хоть весь день плескайся, – Агат протянул брату один из своих мундиров. – Одевайся. Иначе выглядишь как солдат, который в борделе ночь провел.

– У себя переоденусь.

– Нет времени.

– Почему?

– Отец зовет.

Берилл сжал губы и скинул помятый камзол. Агат сам успел одеться в строгий темный мундир, застегнутый на все пуговицы. Так любил отец.

– Что ему нужно?

Агат пожал плечами:

– Давай выясним побыстрее.

У него наверняка до сих пор болела спина.

Великий император Шеленара разбирал документы в одной из восточных комнат дворца. Чуть менее официально, чем кабинет, – министров и советников так бы принимать не стал, а для встречи с сыновьями годится.

У дверей стояли воины личной гвардии императорской семьи: неподвижные фигуры в темной коже с орихалковыми наручами, зачарованными отражать атаки. В рукоятях мечей и кинжалов тоже поблескивали кусочки металла с магией.

Берилл вспомнил собственный меч, где по всему лезвию вились золотистые разводы орихалка. Бесценное оружие с очень мощными грёзами. Он обладал им по праву принца и наследника.

Комната казалась небольшой из-за многочисленной деревянной мебели и стола, полностью устланного бумагами. А вот на полу, в отличие от жилых помещений, не лежали ковры с мягким ворсом нанских овец, зато расходились узоры красочной мозаики.

Берилл с Агатом остановились одновременно и приложили кулаки к сердцу в традиционном военном приветствии, слегка склонили головы, как полагалось перед владыкой. Они единственные во всём Шеленаре могли не кланяться. И уж точно не преклонять колено.

Императора звали Рубин, хотя к нему не обращались иначе, чем титулами. Даже Берилл понятия не имел об имени души отца. Вообще-то обычно родственники знали подобные вещи, они открывались близким друзьям. Император не считал это нужным.

Суровый мужчина, почти полностью седой, а вот аккуратная борода оставалась темной. Император по возрасту и по статусу уже мог себе позволить не бриться гладко. Его лицо казалось грубоватым, но не лишенным изящества. Грубый камень с тонкой резьбой.

Алмаз больше всех из троих сыновей походил на отца. Но только внешне, а легким характером и постоянной улыбкой точно пошел в мать. Берилл же унаследовал глаза императора: изящный абрис с чуть опущенными уголками. Говорили, что из-за тяжелых бровей взгляд казался хищным, как у дикой птицы, высматривающей добычу.

Берилла ужасно злило сходство. Он не хотел хоть в чём-то напоминать этого человека.

Император был одет в такую же военную форму, как на сыновьях, только грудь мундира украшали длинные полоски орихалка, напоминавшего то ли медь, то ли золото.

– Долго, – недовольно сказал император. Он произносил слова коротко, отрывисто. Привык приказывать.

Он не удостоил Агата даже взглядом и посмотрел на Берилла, но тот не дрогнул. Он не боялся отца, просто хотел проводить в его обществе как можно меньше времени. Узнать, что ему нужно, и уйти.

Помимо императора в комнате находилось еще двое. Яшма, его жена, скорее всего, помогала с бумагами. Высокая и очень статная женщина. Её брак с императором Шеленара носил чисто политический характер и состоялся несколько лет назад, когда она уже была в возрасте, считавшемся непригодным для рождения детей, но самым подходящим для накопления мудрости.

Темное платье, украшенное цепочками, струилось, ткань кроилась особым образом, чтобы юбка не оставалась прямой, а ниспадала потоками. Грудь и руки плотно охвачены, на ладонях перчатки с орихалковыми пуговицами. Украшения эта женщина не любила, предпочитая серьги и заколки для волос в безупречной прическе.

Лишь накидка, тонкая сетка, золотистая, напоминавшая сам орихалк.

Третьим человеком в комнате, к удивлению Берилла, оказался Келнар Данокар, Первый среди грезящих. В традиционных синих одеждах, длинные полы простого камзола повязаны на поясе, так что видны кожаные штаны и сапоги. Берилл всегда полагал, что неброские грезящие больше похожи не на магов, а на военных. Только легкий капюшон на голове никак не мог быть у офицера. И костяная маска на нижней половине лица – считалось, что грезящие привлекают смерть своими силами, поэтому им стоит прятать лица, когда они грезят.

Сейчас маска Келнара была спущена, лицо казалось расслабленным. Агат говорил, что внешность главного мага обманчива: за ленивыми манерами скрывался решительный человек.

Грезящих не звали для разбора бумаг, значит, либо принцы здесь из-за него… либо все трое по совсем иной причине.

– Для вас есть дело, – сказал император.

Он помедлил, и Берилл насторожился. То, что он хотел поручить что-то обоим сыновьям сразу, уже странно, но то, что он замешкался… это сбивало с толку.

– Орихалк иссякает, – продолжил император.

– Шахты далеки от истощения, – осторожно заметил Берилл. Он видел данные.

– Руды добывают столько же, сколько и раньше. Она хуже держит чары.

Берилл вскинул бровь и коротко глянул на Келнара, только теперь заметив на его лице обеспокоенность.

– Грезящие занимаются этим вопросом, – сказал тот.

Император даже не взглянул в его сторону:

– Не сомневаюсь. Но пока вы не понимаете, почему тратите столько же сил, сколько раньше, а результат хуже.

– Да.

В голосе Келнара слышалась досада, а Берилл начал медленно осознавать сказанное. Они стали империей благодаря орихалку. В мире оказалось не так уж много месторождений этой руды, и большая часть – у них.

Только орихалк держал грёзы – так обычно называли любые чары. Поэтому он был таким исключительно дорогим материалом.

– Могут ли маги слабеть, а не орихалк? – подал голос Агат.

Император хмыкнул, как будто ему понравился вопрос. Келнар качнул головой:

– Мы проверили на многих грезящих, прежде чем докладывать императору. Сила моих людей не стала меньше. Их чары не ослабели. Но орихалк перестает их держать.

– Я хочу, чтобы вы разобрались с этим, – коротко бросил император сыновьям. – Выяснили, в чем причина.

– Но это же дело грезящих, – не понял Берилл.

– Их дело – сам орихалк. Вы отыщете Ша’харар.

Агат издал сдавленный звук, который мог быть чем угодно, но Берилл подозревал, что это крайняя степень удивления.

– Мы даже не знаем, где его искать!

– Поэтому вдвоем, – кивнул император. – Можете задействовать любые ресурсы.

Такое разрешение давалось крайне редко и означало, что принцы могут делать что угодно для достижения цели и не спрашивать императора. Даже если захотят привлечь войска.

Только вот это всё равно не поможет в поисках руин древнего города.

– Давно пора было этим заняться, – сказал император.

Если бы ты меньше времени уделял войне и больше – исследованиям, подумал Берилл.

– Ша’харар – не только наследие древних, но и огромная библиотека. Отыщите город и всё об орихалке. Если где-то записано решение проблемы, оно там.

– С чего бы? – спросил Агат.

Берилл разделял сомнения брата. Безусловно, о библиотеках Ша’харара ходили легенды, но это не значит, что в них могло быть что-то об орихалке.

– Так сказали эльхары.

Жреческий орден, дававший пророчества. Порой они действительно были осведомлены о невозможных вещах, но Берилл им не доверял. Мало ли что они там во время транса увидели среди звезд.

К тому же у жрецов свои библиотеки. Они могли попросту знать, что может найтись в Ша’хараре, и выдать эти сведения за божественное откровение. Это император тоже наверняка учитывал и потому верил. Не безоговорочно, конечно, но, если они указали направление, он поддержит поиски.

Его отец почти отыскал легендарный город. Он оставил записи, просто сын ничуть ими не интересовался до сегодняшнего дня.

– Эльхары, – повторил Агат. Он всех жрецов не любил. – Если они так уверены, может, и место сразу сообщили?

На мгновение Берилл подумал, на Агата сейчас обрушится удар. Но при посторонних император не позволял себе подобного, сдержался и сейчас, рявкнув:

– Приступайте!

Оба принца развернулись на каблуках и вышли из комнаты.

– Ша’харар! – воскликнул Агат, когда они оказались по ту сторону двери. – Он бы еще ветер послал ловить!

– Не настолько невозможно.

– Ветер?

– Город.

Агат вздохнул, но не ответил. Он умел вот так молча, очень ярко… не соглашаться. Скрестил руки и отошел подальше от охранявших комнату гвардейцев, чтобы те точно ничего не услышали.

– Наш дед искал этот город, – напомнил Берилл. Он попытался поправить немного жавший мундир. – На Армаранском нагорье несколько руин, одни из них наверняка Ша’харар. Просто после деда никто не стал ими заниматься.

– Предлагаешь копаться в пыли? Предел мечтаний.

– Для начала организовать ученых. Дать задание картографам. Потом разведчики, экспедиция. Ничего сложного.

– Поэтому ты здесь старший и организатор, – проворчал Агат. – Не понимаю, почему император решил, что мы оба должны этим заниматься.

Он никогда не называл его отцом. Впрочем, Берилл тоже.

– Ты не хочешь? – уточнил Берилл.

На самом деле он радовался, что здесь не нужно держать брата на расстоянии – приказ самого императора.

Агат с досадой покачал головой:

– Просто не понимаю мотивов императора. Это настораживает. Но перспектива уехать с экспедицией и задержаться там очень заманчива. Тем более… мне интересно, что можем отыскать.

В Агате начал просыпаться исследователь, и Берилл подумал, что ему еще предстоит выслушивать длинные теории о древних. Стоит надеяться, что они правда найдут книги, тогда Агат нырнет в них, и Бериллу останется только напоминать брату, что иногда стоит спать.

Они не успели продолжить разговор, потому что мимо них прошел один из советников отца, а из комнаты появились Яшма и Келнар. Дела сменяли друг друга.

Грезящий кивнул им, и Агат шепнул Бериллу:

– Узнаю, что им на самом деле известно.

Агат много времени проводил среди магов. Он не учился грёзам, только каким-то базовым вещам, но Келнар и остальные если и не симпатизировали принцу, то уж точно принимали его. В отличие от Берилла, который уютнее ощущал себя с воинами. Или со жрецами – Агат их не любил и предпочитал не пересекаться.

– Не хочешь ли выпить чаю?

Берилл не заметил, что Яшма подошла к нему. Отказаться от приглашения императрицы можно, сославшись на дела, но Берилл не хотел. Он кивнул и взял Яшму под руку. В последний раз бросил взгляд на Агата, беседующего с Первым среди грезящих, и на запертую дверь императорской комнаты.

Яшма шагала молча, но не потому, что ей нечего было сказать, просто она предпочитала беседы за закрытыми дверьми. Она с детства росла во дворце, пусть и в другом, прекрасно понимала правила, по которым он живет. Не то чтобы ей было что скрывать… она призналась однажды, что ей попросту не нравится сама мысль, что кто-то может за ней следить и подслушивать.

До свадьбы Яшму звали Лилайя Кон-Нере, она была старшей сестрой нынешнего правителя Хор-Меневата. Сначала Берилл думал, именно брат прислал её сюда, чтобы заключить союз с Шеленарской империей. Но позже осознал, что Яшма сама настаивала на соглашении. Пусть нрав императора известен, империя оставалась трепещущим сердцем мира.

На родине у Яшмы остались несколько дочерей и взрослый сын, первый муж был местным аристократом и давно умер. Как однажды вскользь обронила Яшма, дома ждал недальновидный брат-правитель, который жаждал воткнуть нож ей в бок. Трон Хор-Меневата не могли занимать женщины, но при дворе Яшма наверняка обладала весом.

Здесь, в империи, она быстро прижилась. Иногда ей даже удавалось влиять на императора, но больше внимания она уделяла образованию и искусству, активно развивая их.

Как ни странно, с обоими сыновьями императора она быстро нашла общий язык. Поэтому Берилл с удовольствием прошел по длинным дворцовым коридорам в покои императорской жены. Здесь было уютно, много ковров, вышивки, картин и гобеленов на стенах. Некоторые были привычны, другие Яшма привезла из Хор-Меневата.

На низком изящном столике слуги разложили чайный набор из такого тонкого фарфора, что он казался невесомым. Берилл предпочитал глиняную посуду. Даже покрытая изящными узорами, она казалась надежнее и весомее. Но фарфор считался роскошью, к тому же Яшма просто его любила.

Её строгое платье не казалось чем-то неправильным в этой гостиной. Но перчатки Яшма сняла, как было принято с близкими людьми или членами семьи. Берилл последовал её примеру.

Когда слуги ушли, Яшма откинулась на кресле, совершенно не по-императорски вытянув ноги. Берилл против воли улыбнулся: раньше только с Агатом он ощущал себя свободно, но теперь и в компании Яшмы расслаблялся.

– Что думаешь? – спросил он.

– О поисках Ша’харара? Чушь полная.

– Не найдем?

– Найдете, конечно, я не сомневаюсь в ваших способностях, – хмыкнула Яшма.

Но продолжать не стала. Она часто так делала, заставляя перебирать варианты. Поначалу Берилла раздражала эта её манера, но потом он начал делать точно так же. Потому что, слушая предположения других, можно многое узнать.

Яшма не стремилась ничего выяснять у принцев, но то ли ей нравилось учить таким образом, то ли слишком привыкла за годы жизни во дворце.

– Всё не так плохо? С орихалком.

– Плохо, – помрачнела Яшма. – Я не знаю всего, но грезящие давно говорили о проблемах. А тут еще и жрецы явились со своими пророчествами. Император не настолько им доверяет, но это возможность понять, что действительно происходит. Раз пока ни у грезящих, ни у ученых никаких идей.

– А зачем нас двоих-то посылать?

Яшма сделала паузу. Берилл сжал в руках свою чашку: он не сомневался, Яшма не станет ему врать, но если она медлила, значит, ничего приятного в её словах не будет. И она просто думает, как подать это мягче.

– Император хотел послать только Агата. Достаточно важное дело, чтобы поручить именно принцу. И тайное, люди не должны знать про орихалк.

– И он занимается книгами. При чем тут я?

– Чтобы присмотреть за ним.

Берилл с удивлением глянул на Яшму, но она явно не шутила.

– Чтобы… присмотреть? За кем? За Агатом?

– Ты же знаешь, твой отец считает, что кровь дашнаданцев от матери дает Агату не только предрасположенность к магии, но и темную силу. Многие так думают.

Перед глазами Берилла возникли новые шрамы на спине брата. О да, отец не уставал напоминать!

– Император вбил себе в голову, – продолжила Яшма, – что сила Агата растет. Если она где-то и проявится ярче, то в древних руинах. Ты нужен, чтобы присмотреть.

Берилл не знал, что сказать. И что, по мнению отца, он должен сделать?

Яшма вздохнула:

– Возможно, жрецы так посоветовали. Они не любят Дашнадан, его жителей и твоего брата. А он, знаешь, не делает проще.

– Он их терпеть не может. Если бы меня чуть не утопили в детстве на обряде, я бы тоже их не любил.

– Они утверждали, это боги захотели забрать того, в ком нечестивая кровь. Жрецы постоянно утверждали, что в Агате есть силы, от которых они хотят очистить. Их обряды никому не мешали, поэтому император позволял. Простые жители после этого считают Агата чуть ли не набожнее тебя.

Берилл фыркнул. То-то бы удивились.

– В последнее время император стал больше прислушиваться к жрецам, – вздохнула Яшма. – С возрастом он чаще думает о смерти и о грехах. Возможно, сейчас тоже повлияли жрецы.

– Присматривать за Агатом, – проворчал Берилл и наконец-то попробовал чай. Цветочный. – Обычно это он за мной присматривает.

– Само задание не так уж плохо, и нам правда нужно знать, что происходит с орихалком.

– Агат сейчас наверняка обсуждает всё с Келнаром Данокаром.

– Грезящие всегда находят общий язык.

– Агат не грезящий!

– Он грезящий больше, чем ты думаешь.

Берилл не стал спорить. Брат говорил ему, что из-за происхождения многие считают его настоящим магом. А на самом деле он не обучается грёзам. Не столько из-за запретов отца, сколько из-за того, что чары у него не выходят. Да, порой бывают всплески силы, но они почти не контролируются.

Он не говорил этого, но наверняка жалел. Маг, которого тянет к магии… и у которого она не выходит. Поэтому он нашел себя в обучении.

– Ты завтракал? – неожиданно спросила Яшма и оживилась, когда Берилл качнул головой. – О, тогда распоряжусь.

– Почему все хотят меня накормить?

– Потому что ты слишком рассеянный, дорогой. И думаешь обо всех вещах сразу, но забываешь об элементарных.

3. Каэр. Ашнара

Каэр предпочитал прятаться в крипте.

Он не испытывал благоговения перед мертвыми, как очень многие в империи. Для него трупы оставались трупами, а память о них – это история. Там, где нет живых, есть тишина и спокойствие, которые порой так необходимы.

Нет наставлений, что и как следует делать.

Помещение было довольно большим, прохладным и очень чистым: императорские гробницы содержались в безукоризненном порядке. Хотя каменный пол оставался неровным, стенные ниши располагались на одинаковом расстоянии вдоль стен. Некоторые углубления темнели гробницами предыдущих императоров, в других мерцали зачарованные грезящими свечи. Точь-в-точь как настоящие, только не истаивают.

Каэр справедливо полагал, что среди грезящих есть те, кто не просто выполняет работу по зачарованию, но и предпочитает делать это… красиво. Потому что у местных свечей даже потеки воска имелись!

Под землей свечи давали немного света, так что крипта укутывалась тенями и полумраком. Каэр устроился на центральном постаменте, сейчас пустом. После смерти императора и свершения всех обрядов над телом его выставляли на всеобщее обозрение. А потом оно лежало именно здесь. Предполагалось, что в крипту приходили прощаться родственники и дворяне. Только спустя время тело с почестями замуровывали в одной из ниш.

Постамент давно пустовал, Каэр подвинул к нему с двух сторон канделябры с зачарованными свечами и подвесил над плечом собственный светильник. Солнечный фонарь походил на часть маяка, зависшую в воздухе. Когда чары слабели, свет угасал, а устройство опускалось ниже, и приходилось отдавать его грезящим для обновления чар.

С точки зрения Каэра, очень непрактично. Но свет действительно был ярким и мощным, а семья Каэра могла себе позволить подобные игрушки. Поэтому его и пускали в крипту – привилегии аристократа.

Правда, сейчас тут почти никто не бывал, и Каэра это полностью устраивало.

Забравшись на каменный постамент, он расположил на коленях папку с листом бумаги и старательно вырисовывал углем береговую линию фехальского побережья.

Вообще-то у картографов имелось собственное помещение в одном из дворцовых зданий, рядом с библиотекой, но Каэр его терпеть не мог. Слишком много людей и шума.

Поэтому он предпочитал брать карты и уходить в крипту, где можно остаться наедине с собой и чертежом в руках.

Он напевал мелодию без слов и так увлекся, что не услышал тихие шаги на лестнице. Отбросил со лба длинную прядь темных волос – мать ворчала, что стоит обрезать, но Каэр упрямо отказывался.

Он любил родителей, но его ужасно раздражало, что они по-прежнему пытаются указывать ему, что делать и как выглядеть. В конце концов, ему уже девятнадцать, в его возрасте император Азурит начал свои завоевания!

Правда, спустя пару лет умер, а империя затрещала по швам.

– Вот ты где!

Едва не выронив уголь (и по чистой случайности не черканув по карте!), Каэр вздрогнул и поднял голову.

– Десять хвостов бездны! Нельзя так подкрадываться!

Девушка рассмеялась и ткнула его в плечо кулаком:

– О, каких словечек понабрался, братец. Что бы сказал отец, если услышал, как ты сквернословишь?

Каэр пробормотал в ответ что-то ворчливое, на миг всерьез представив, вдруг сестра расскажет? Но нет, конечно, она не станет. Да и чего испугался, что отец отругает? Как будто не сам только что рассуждал, какой взрослый!

Каэр вздохнул. Ему нужно что-то весомое, чтобы самому в это поверить.

– Каждый раз удивляюсь, как ты здесь работаешь.

Тишлин огляделась, но без пренебрежения, хотя сама предпочитала шумные залы. В остальном они очень походили друг на друга: среднего роста, темноволосые, с бледной кожей и большими темными глазами. Их внешность называли типично имперской, и мать этим искренне гордилась.

Тишлин завязала волосы тугим узлом, из которого вырывались непослушные пряди, на ней было обычное коричневое платье, как у всех, кто работал в библиотеке. Каэр подтрунивал, что в цвет книг. Он тоже предпочитал простые рубашки и штаны, не так обидно, когда запачкаются углем.

Платья и камзолы они оставляли для официальных приемов.

Тишлин кивнула на каменный постамент для тел, где устроился Каэр:

– Как непочтительно!

– Расскажешь малафисам?

Так называли орден жрецов, который занимался погребениями и смертью. Именно они следили за криптой. И точно сочли бы такое отношение недопустимым. По их мнению, все должны трепетно бояться смерти и любого напоминания о ней.

Тишлин фыркнула и уселась рядом с Каэром. Она тоже не была особенно религиозной.

Старше на два года, она уже занимала важный пост в библиотеке, блистала на приемах и была помолвлена с Эламом Итанисом. Не первым холостяком империи, конечно, даже не старшим сыном рода, но вероятным наследником семьи, к тому же красавцем, богатеем и одним из важных офицеров.

– Если бы ты не прятался под землей, то уже знал последние новости.

– Какие это? – вздохнул Каэр. – Твоя подружка подцепила нового кавалера? Ты нашла очередной заплесневелый том стихов Баодмира?

– Он был гениальным поэтом!

– Извини, – искренне сказал Каэр. Он знал, что сестра обожала поэзию и сама писала отличные стихи. – Так что за новости?

– С утра император вызвал обоих принцев. Говорят, они будут искать Ша’харар.

– Что? Ша’харар?

– Да-да, твой любимый город.

Как он подшучивал над увлечением сестры поэзией, так она не упускала возможности напомнить ему о любви к «пыльным руинам». Каэра очаровывали осколки древних, странные стелы и целые города, до сих пор скрытые под землей и ждущие, когда их разгадают.

– С чего бы? – нахмурился Каэр. – Император не любит ученых.

Что было основной причиной, почему исследования ничуть не продвинулись. А ведь к этому моменту Каэр мог вместо рисования карт изучать древние руины! Если бы кто-то их открыл.

Тишлин пожала плечами:

– Ты же знаешь этих императоров. Что-то он там решил. Главное, они будут искать город.

– Кто сказал?

– Да весь дворец шумит. Младший принц у грезящих, старший сделал запрос в библиотеку. Я решила, ты должен знать.

– Почему?

Тишлин посмотрела на него как на слабоумного:

– Каэр’дхен Ташар! Ты идиот или притворяешься? Это твой шанс. Не ты ли знаешь, где находится Ша’харар?

– Всего лишь догадки, – пробормотал Каэр.

Когда его называли полным именем, он ощущал себя так, будто на его плечи что-то давило. Он не был тем, кого зовут настолько пышно. Юнец-картограф, который всю жизнь увлекался древними руинами и понятия не имел, как вырваться из-под опеки родителей.

Он ведь правда мог помочь. Мысль просачивалась постепенно, как вода сквозь почву проникала в крипту. По капле. Каэр в силах отыскать Ша’харар. Стать частью чего-то… значительного.

Он спрыгнул с постамента, сжимая бумаги:

– Ты права! Я сейчас же пойду к картографам. Попрошу…

– Ты лучший картограф?

Каэр стушевался. Ему нравились карты, он мог часами заниматься ими, сопоставлять… но с точностью у него было плохо, а ценилась именно она, а вовсе не красивая линия берегового залива.

Энтузиазм Каэра как ветром сдуло. Он был слишком юным и совершенно неопытным даже в картографии. Что он скажет? Что с детства изучал всё доступное о Ша’хараре? Что сопоставил все данные старого императора и почти уверен, где нужно искать?

– Они не послушают, – прошептал Каэр.

Тишлин смотрела на него с усмешкой. Самодовольной усмешкой. Она тоже спрыгнула с постамента, весьма изящно, и постучала пальцем по вырезанным на камне символам там, где обычно располагались ноги тела:

– Помнишь, что говорят жрецы? Пять пороков. Среди них и подчинение чужой воле. Не делай такой ошибки и не покоряйся чужим желаниям.

Она повернулась и указала на красивую вязь символов в изголовье:

– А среди пяти достоинств что? Любовь. Её можно использовать себе на пользу.

– Это низко.

– Ничего такого среди пороков нет.

– Всё равно не понимаю, о чем ты. Как я использую любовь, чтобы убедить в своей правоте?

– Потому что убеждать должен не ты.

Вздохнув, Тишлин сказала:

– Иди не к картографам. Иди к Придворному алхимику.

Каэр смутился. Он знал, что сестра сблизилась с Ашнарой Делай, они были почти подругами. Тишлин рассказывала, что старший принц часто бывает у Придворного алхимика, а та, в свою очередь, слишком тепло о нем отзывается.

– Почему ты решила, что там любовь? И что алхимик мне поможет.

– Ты ничего не понимаешь в чувствах, – хмыкнула Тишлин. – Поверь мне, между ними что-то есть. Но принц отрежет тебе язык, если хоть заикнешься о таком. А Ашнара сохранит его в банке.

– Язык мне пригодится, – пробормотал Каэр.

– Покажи Ашнаре свои записи. Она как Придворный алхимик будет участвовать в поисках. Скажи, что я посоветовала поговорить с ней. Она сама донесет это до старшего принца. А даже если нет и мы ошиблись… если Ашнара тебе поверит, ты точно станешь частью этих поисков.

Иногда Каэру хотелось испытывать хотя бы долю той уверенности, что и сестра. Тишлин всегда была такой. Если же что-то из её суждений не оправдывалось, она ничуть не расстраивалась и просто выносила новые. Не переживала, как Каэр.

Вздохнув, Тишлин положила руки на плечи брата и заставила посмотреть себе в глаза.

– Каэр, я желаю тебе только лучшего. Это шанс. Не упусти его.

Он прижал к себе бумаги и подумал, что, наверное, и правда пора прекратить прятаться в крипте. Он уверен, что может больше. Он хочет больше.

Каэр кивнул.

Придворный алхимик Ашнара наблюдала, как слуга обновляет защитные знаки над дверным косяком.

На самом деле это были младшие жреческие служки. Они приходили раз в месяц со своей простенькой лестницей. Ставили её к двери, забирались и рисовали знаки золотисто-оранжевой краской – священной, конечно же.

Ашнара относилась к этому с любопытством. Ей казалась странной сама мысль, что местные жрецы верят, что специальными знаками можно обращаться к богам или отводить глаза темным сущностям. Но кто она такая, чтобы спорить? Куда больше Ашнару заинтересовала краска. После первого обновления глифов она забралась наверх, соскоблила немного, а потом долго изучала.

Оказалось, всего лишь сок златоперника, который рос повсюду в империи, смешанный с глиной и белком.

Ашнара мечтала узнать, такой ли краской жрецы рисуют знаки на тыльных сторонах ладоней. Но вряд ли они согласятся на изучение.

Жреческий служка таких отметок не носил, зато весь измазывался краской. Обычно Ашнара наблюдала за ним с интересом, но сегодня просто молча ждала, когда он закончит.

Агат рядом жевал хлебные лепешки.

У них было какое-то название, но Ашнара его, конечно же, забыла. В империи пекли десятки разновидностей хлеба, у каждой имелось свое название и долгая история. Возможно, в библиотеке есть какой-нибудь «Справочник хлеба». Ашнара не удивилась бы.

Они сидели в её покоях. Точнее, в лаборатории, спальня и личная гостиная прятались внутри, и эти двери не были нужны жрецам. Только внешняя, ведущая в коридор.

Ашнаре не терпелось продолжить разговор с принцем, потому что он не успел сказать, зачем пришел. Прервали слуги. А теперь он бесцеремонно стащил хлеб из корзинки у нее на столе.

И кто учил этих принцев хорошим манерам?

Жреческий служка наконец-то закончил. Подхватив банку с краской, проворно спустился, сложил лестницу и тут же исчез, бесшумно прикрыв дверь.

– Ну? – Ашнара повернулась к Агату. – Продолжишь есть мою еду или расскажешь, зачем явился?

Агат часто бывал у нее, с первого дня появления Ашнары во дворце. Она помнила его любознательным подростком, который интересовался не столько самой алхимией, сколько в принципе всем новым. Он желал постигнуть саму суть вещей.

Берилл был не таким. Ашнара узнала его ближе гораздо позже. Может, именно поэтому к Бериллу возникли совсем иные чувства, а вот Агата она всегда воспринимала как того мальчишку. Хотя он был не настолько уж младше брата.

Агат демонстративно откусил еще кусочек хлебца. Перед его приходом Ашнара как раз попросила слуг накрыть легкий обед на низком столике.

Кто-то другой вряд ли рискнул бы есть в алхимической лаборатории, даже Берилл предпочитал гостиную. Агата же ничуть не смущали колбы с сомнительным содержимым. Отчасти это раздражало Ашнару, но в какой-то степени и радовало. Приятно, когда с тобой приходят просто поговорить, когда тебе доверяют, а не считают непостижимой и загадочной.

Чая гостю Ашнара не предложила, но Агат справился сам. Он поставил чашку, хотя зажатый в руке хлебец так и не доел.

– Мне кажется, с ядом становится хуже.

Ашнара пожала плечами. Последняя неудача с зельем обескураживала, но она продолжит попытки. Не только потому, что это стало интересной алхимической задачкой, но и потому, что она не хотела, чтобы яд оставался внутри Берилла.

– Почему так думаешь?

Агат ответил вопросом на вопрос:

– Ты знаешь, как он спит?

Ну что за манеры!

– Иногда не очень хорошо, – осторожно ответила Ашнара.

Она видела многие дворцы и владык. Ашнара прекрасно знала, что хуже всего отношения между родственниками. В правящей семье никто больше брата не мечтает воткнуть тебе кинжал меж ребер. Отцы редко доживают до старости, потому что дети устают ждать.

Когда речь идет о власти, здравым смыслом пренебрегают.

Ашнара видела всего несколько исключений, и Орихалковая империя была одним из них. Пусть с отцом у принцев отношения не сложились и Ашнара легко могла представить, как кто-то из них убивает императора, друг против друга братья не интриговали. Наоборот, они защищали и заботились.

Агат не раскрывал Ашнаре душу, да и кому-то другому вряд ли, но она не сомневалась, он не завидует старшему брату и совершенно точно не хочет на трон.

И всё-таки сейчас Ашнара не была уверена, о чем стоит или не стоит рассказывать. Это не только её тайны, но и Берилла. Агат, кажется, думал примерно так же, потому что медлил. Но потом торопливо продолжил, ему давно хотелось поделиться опасениями:

– Недавно он влетел ко мне в комнату с утра пораньше. Я не мог понять, что происходит, испугался, что всё, как минимум драконы атакуют дворец. Оказалось, Берилл уверен, что я умираю. Он не успокоился, пока не поднял меня с постели и не убедился, что всё в порядке. Знаешь, почему он был так уверен?

– Ему приснилось.

– Да, – кивнул Агат. – Порой ему снятся кошмары, которые так убедительны, что Берилл не сразу понимает, это всего лишь сны. Мне кажется, в последнее время стало хуже. Они больше путают. И мигрени. Они чаще.

Ашнара вздохнула. Она тоже замечала, хотя не была уверена. Возможно, и ей, и Агату кажется, потому что они этого боятся.

– Вряд ли яд действует именно так, – сказала она. – Если только Берилл не получает новых порций. Но это было бы странно и точно заметно. Тем не менее… это редкий и не местный яд. Я слишком мало о нем знаю.

Беспокойство на лице Агата ничуть не уменьшилось. Что ж, если он пришел затем, чтобы его успокоили, это точно не к Ашнаре.

Она определила яд только потому, что уже сталкивалась с ним в северных провинциях Эллемира и очень заинтересовалась растением: маленький цветок с листьями глубокого, до черноты фиолетового цвета со сполохами иссиня-лилового. Местные называли его морозником, выкапывали корневища и лечили ими почти все болезни, даже безумие.

Они избегали только одного вида, пурпурного морозника. Его яд очень опасен, в том числе из-за того, что мог накапливаться. Ашнара уже запросила исследования и образцы. Но сведений было немного.

Если она не сможет создать противоядие, Берилл всю жизнь будет мучиться мигренями и снами, которые путает с реальностью. Но куда хуже другое. Если он примет еще хотя бы небольшое количество, это подстегнет действие яда. Не обязательно Берилла ждет смерть, но может парализовать или ослепить.

– Смените еду, – посоветовала Ашнара. – Этот яд должен поступать внутрь, никак иначе. Даже от небольшого количества может становиться хуже.

Или что-то со стороны влияет. Но это Ашнара оставила при себе. Пугать Агата не хотелось, тем более он вряд ли сможет что-то сделать. А вот она точно проверит.

Ее вообще интересовала эта мутная история со смертью Алмаза и отравлением Берилла десять лет назад. Ашнара приехала полгода спустя, узнала официальную для всей империи версию, но так и не смогла до конца в нее поверить.

Считалось, что в смерти Алмаза виноват местный аристократ. Он прекрасно знал, что́ будут есть принцы, не пытался отравить императора и действительно крупно ссорился с Алмазом. Вплоть до того, что Алмаз обнаружил его преступления и аристократу грозило лишение титула и заточение.

Но откуда у дворянчика яд с севера? В Орихалковой империи имелись свои, и весьма впечатляющие. Почему решил использовать что-то настолько редкое, как пурпурный морозник? Где достал?

– Нужна еще кровь? – спросил Агат.

– Эй, помедленнее! Если ты рухнешь где-нибудь во дворце, Берилл ко мне придет разбираться.

– В прошлый же раз не заметил. Я могу быть скрытным.

– Мне в любом случае нужно поработать над зельем. После этого попробуем.

Агат кивнул и наконец-то закинул в рот последний кусочек хлебца. Ашнара невольно подумала: а что еще он может скрывать? Берилл не любил об этом говорить, но Ашнара и сама многое понимала. Когда братья выросли, они отдалились друг от друга – Агат меньше рассказывал, Берилл боялся быть ближе. Ашнара считала всё это глупым, учитывая, что братья по-прежнему заботились друг о друге, может, даже больше, чем раньше. Но это их дело, и вмешиваться она не собиралась.

Поговорят и выяснят всё, если на то будет воля Потоков.

Агат явно задумался, и Ашнара украдкой рассматривала его. С кем ей очень мало приходилось встречаться, так это с дашнаданцами. Они жили на востоке, буквально на краю света, и не любили выезжать или принимать незнакомцев. Отчасти из-за этого народ окутывала атмосфера таинственности. Отчасти из-за того, что каждый дашнаданец и вправду имел предрасположенность к магии. Они буквально жили ею и легко обучались грёзам. Неудивительно, что из-за подобных талантов их считали про́клятыми.

А еще, конечно, из-за того, что они поклонялись иным богам.

Берилл взял от отца взгляд и решительность. Такой же темноволосый и темноглазый, как любой имперец, но изящнее отца.

И красивее, чего уж там.

Император казался основательным, массивной скалой. Ашнара понимала, почему многие его боятся.

Берилл был воином и лидером, но куда более гибким, нежели император. Ашнара понимала, что она необъективна, но ей казалось, из Берилла выйдет отличный император. Не тот, кто завоевывает, как его отец, а тот, кто сможет удержать эту империю.

Агат походил скорее на брата, нежели на отца. Но если Берилл казался мощной рекой, омывавшей скалу-императора, то Агат – гибкое деревце в этой воде. Меньше, изящнее и скрытнее. А его внешность напоминала о материнских корнях: ничего конкретного, но слишком тонкие брови, рыжеватый оттенок не столь темных волос, чуть вытянутые уши.

– Не смотри на меня так, я не твой эксперимент, – буркнул Агат.

Ашнара рассмеялась:

– О, но ты ведь тоже иногда так смотришь на меня?

– Давно уже нет. Только на алхимию.

– Сделаю вид, что верю.

В дверь постучали. Торопливо, почти судорожно и нетерпеливо. Ашнара никого не ждала, так что ей даже стало интересно и она громко пригласила гостя.

Вошедший удивил. Юноша, совсем мальчишка, в простой одежде, кое-где перепачканной углем. В руках он сжимал бумаги. Казался дерганым, но при этом явно аристократ: осанка, манера держаться, даже то, что не опустил голову после того, как отвесил необходимый поклон.

Он вытаращился на Агата и помедлил. Видимо, узнал, но слишком растерялся, чтобы рассыпаться в положенных церемониях.

– Кто ты? – спросила Ашнара, возвращая мальчишку к цели визита.

– Каэр’дхен Ташар.

– Родственник Тишлин Ташар?

– Её брат.

– Мило. Ты картограф?

Он торопливо кивнул. Ашнара мысленно похвалила себя, что верно поняла угольные разводы и бумаги. Она наводила справки о Ташарах. Не самый знатный род, но древний и верный. Тишлин хорошая девушка, все запросы в имперскую библиотеку Ашнара делала именно через нее.

Девушка нравилась в том числе и тем, что много болтала о сплетнях, но ни слова никому не говорила об изысканиях алхимика, в чем бы они ни состояли. Ашнара ценила верность и преданность.

У родителей Тишлин и Каэра было еще несколько детей, все они умерли во младенчестве. Говорили, будто леди Ташар возносила жертвы богам, а когда это не помогло, обратилась к алхимикам ради зелья. Так это или нет, Ашнара не знала.

Но девочка, а следом и долгожданный мальчик родились поздно, и их оберегали от всего на свете. Как, фыркая, говорила Тишлин, порой от самой жизни.

– Я знаю о поисках Ша’харара, – выпалил Каэр.

– Что именно?

– Ну, я знаю, что его будут искать. Я готов помочь.

– Картами?

– Не только. Я с детства изучал всё об этом городе. Все материалы. Я… думаю, я знаю, где можно отыскать руины.

Ашнара хотела сказать что-то язвительное о том, как мальчишка может быть уверен в этом, но промолчала, заметив краем глаза, как Агат с интересом наклонился вперед.

– Прекрасно, – сказал он. – Бери свои карты, все изыскания и неси лично мне. Обсудим.

Ашнара подумала, что поспешила с выводами и не стоит пренебрегать мальчишкой. Агат прав, лучше посмотреть, что ему известно.

Что ж, Ашнара могла порадоваться, что Агат прикрывает спину Бериллу.

4. Агат

Агат горел.

Воздух вокруг кожи полыхал, в венах бился огонь, а в легких клокотал пар. Дыхание казалось тяжелым, оно с трудом вырывалось и обжигало губы.

Агат ощущал, как по вискам катятся капельки пота. Комната плавилась, но принц знал, так всего лишь кажется из-за внутреннего жара. Поднявшись, Агат побрел в купальню.

Императорский дворец Шеленара строили так, чтобы с одной стороны его защищали скалы – не столько от возможных врагов, сколько от ветров с Армаранского нагорья. Другой важной причиной наверняка были подземные источники. Они не только снабжали дворец и город водой, но частично были горячими, что позволяло экономить на грезящей магии для её подогрева.

В нижних залах устроили обширные купальни. Настоящие роскошные бассейны, где дворяне любили встречаться и вести переговоры, а слуги разносили прохладную воду и засахаренные фрукты.

У императорской семьи и наложниц имелись собственные малые купальни.

Агат вошел в свою. В спокойных синеватых тонах, почти переходивших в фиолетовый – традиционный цвет императорской фамилии Амадис. Он должен символизировать ночное небо, а россыпи орихалка – звезды. Ведь императоры – посланники богов.

Агат считал, что, если тут и замешаны звезды, точно павшие. Находил почти забавным, что они лишаются собственных имен, зато даже цветами не устают напоминать о фамилии.

Он давно хотел всё здесь поменять, но для этого пришлось бы перекладывать плитку и переделывать мозаики, а они были красивыми. Художники воистину постарались, передавая оттенки фиолетового: иссиня-темный у потолка, он становился почти белым у пола, где закручивались причудливые золотистые узоры под ногами.

Перед входом стоял фонтан для омовения, за ним располагалась прямоугольная купальня на одном уровне с полом. Вода казалась чуть мутной. За ней ванна на массивных ножках, прямо под окном. Света еще хватало, хотя слуги уже расставили фонари, и они парили вдоль стен.

Тело пробрала невольная дрожь, когда воздух начал высушивать пот.

В ванне колыхалась вода и плавали кусочки льда, уже почти растаявшие. Скинув халат, Агат решительно, не давая себе привыкнуть, опустился в ледяную воду.

Она мгновенно прогнала жар из тела, буквально отрезвила. Даже боль от саднящих на спине шрамов растворилась в холоде. На миг дыхание перехватило, зато после оно наконец-то перестало быть тяжелым и душным. Набрав в грудь побольше воздуха, Агат окунулся.

Когда ледяная вода смыкалась над головой, он всегда ощущал миг паники, как будто добровольно погружался в место, полное пустоты, мрака и холода. Место, близкое к смерти. Потом ощущение исчезало, оставался только лед.

Холодную ванну предложили лекари, когда Агат был совсем маленьким. Правда, тогда он горел подобным образом раз в год-два, не чаще.

Агат вынырнул, отфыркиваясь, уселся, упираясь руками в бортики. Холод неплохо прочищал мысли. Главное, не переусердствовать. Однажды Агат вот так уснул и очнулся, только хлебнув воды. Соображал с трудом, но хватило ума вылезти.

Он поднял мокрую руку и прищелкнул пальцами. Меж ними заплясали искры и огонек пламени. Грезящие настраивались на магию, но сейчас разум Агата и без того был чист, он ни на что не отвлекался, и не нужно сосредотачиваться.

Искры скользили меж пальцами, как монетки, красиво и бесполезно. Агат сжал кулак, и они погасли.

Вот и всё, на что он способен. Дешевые ярмарочные фокусы, которым могут обучиться даже крестьяне, а не настоящие грезящие.

Кровь матери сжигала его изнутри, тянула к грёзам, но, сколько бы Агат ни старался, у него не выходило полноценно грезить.

Грезящие говорили, в Агате бьется кровь дашнаданцев, она притягивает магию, но превращает её не в грёзы, а в жар.

Агат с раздражением убрал руку под воду, а потом еще разок окунулся.

Решительно покинув купальню, Агат приказал нести камзол. Волосы не до конца высохли, когда он выходил из покоев.

Агата начинало беспокоить, что с возрастом приходилось чаще и чаще принимать подобные ванны. Он размышлял об этом, шагая по гулким дворцовым коридорам в сторону одной из комнат для совещаний, которую определили центром поиска Ша’харара. Достаточно близко и к библиотеке, и к картографам.

С принцем поравнялась тень, и стража за спиной встрепенулась, но быстро успокоилась, узнав Янвена. Высокий, поджарый, с невозмутимым взглядом темных глаз. Как шпион Янвен мог быть незаметным, но любил время от времени показываться страже, чтобы они не забывали о нем.

– Мой принц, – отрывисто сказал он, прикладывая правый кулак к сердцу в военном приветствии.

Агат не сбавил шага.

– Я проверил донесения, мой принц.

– Они подтвердились?

– Полностью.

– Плохо, – вздохнул Агат.

– Будут еще распоряжения, мой принц?

– Сначала поговорю с братом. Обсудим завтра.

– Как прикажете, Теневой клинок.

Янвен свернул в боковой проход и исчез так же быстро и незаметно, как появился. Отличный шпион, а в прошлом и очень опасный воин. О Янвене говорили, в нем сидел дикий зверь, готовый разорвать любого. Он дослужился до высокого чина, но его боялись – разве можно приручить свирепого хищника?

Он стал задирать других солдат, не знал, куда выплеснуть силу, как её направить. Агат придумал поставить Янвена во главе шпионов.

Они не были какой-то тайной организацией, но при императоре Рубине почти исчезли. Он был воином, предпочитал военные походы, а не политику и интриги. Агат решил, что это неправильно и ему нужен верный человек, у которого хватит пыла и знаний, чтобы возродить шпионов как внутри дворца, так и за его пределами.

Сначала Янвен относился к принцу как к члену императорской семьи, но без особого уважения. Агат мог его понять. Он тогда был совсем мальчишкой, не имел понятия о шпионах и с трудом представлял, как всё организовать.

Агат предложил учебный бой. Он сражался неплохо, но Янвен легко его победил. Другой, может, и расстроился бы, но Агат широко улыбнулся:

– Отлично! Значит, я сделал правильный выбор.

Янвен прищурился:

– Потому что я победил? Грубой силой?

– Потому что не испугался победить принца.

– Это был честный бой.

– И я о том же. При моем деде ты начинал как шпион, а позже пошел в армию. Ты знаешь, как всё устроено. И тебе хватит решительности.

– Зачем вам шпионы?

– Потому что я хочу защитить империю, трон моего брата и его самого.

Янвен удивился. Не упомянуть нынешнего императора было опасно, но Агат не питал любви к отцу, тот к младшему принцу тоже, к чему лицемерие. Янвен это оценил и с тех пор за пару лет создал отличную сеть шпионов.

Отчитываться Янвен предпочитал принцу, а к императору шел только по его приказу. Иногда Агат находил опасным, что Янвен лично его воин, но в то же время это немного тешило самолюбие. К тому же Янвен был прежде всего верен империи и трону – просто их воплощение предпочитал видеть в Берилле и Агате, а не в императоре.

Пока это не представляло угрозы. Берилл же заявил, что ничего не понимает в этих делах, и не лез к шпионам брата, предпочитая просто использовать их донесения.

С легкой руки Янвена младший принц получил прозвище Теневой клинок. Оно поразительно быстро распространилось и прижилось. Если Янвен больше подразумевал шпионов, то люди ухватились за мысль о том, что дашнаданцев называли теневым народом. Они не живут в сиянии богов.

Финальным штрихом для прозвища был кинжал: Агат всюду таскал его с собой, так что многие видели необычное чернильное лезвие, которое привлекало внимание больше, чем орихалковые вставки в чешуйках змей на рукояти.

Подарок Берилла на совершеннолетие брата.

Комната, ставшая центром их исследований, была небольшой. Вслед за Каэром все стали звать их предприятие «экспедицией потерянного города», хотя куда-то выходить было еще слишком рано.

Каэр был не сильно младше Агата, почти ровесник, но принц ощущал между ними бездну. Его поражал восторженный энтузиазм этого парня, за прошедшие пару дней он ни разу не пожалел, что выслушал его.

Каэр отодвинул всю мебель к стенам, ничуть не заботясь о вышитых подушках, которые упали на пол. Изящные мозаики его тоже не волновали: он устлал пол бумагами и ползал среди них, отмечая на картах точки, соединяя некоторые линиями.

Берилл наблюдал, скрестив руки.

– Что он делает? – шепотом спросил Агат.

– Без понятия.

На диване у стены устроились несколько ученых из библиотеки, но основная их часть сидела в другой комнате, которая ужасала Агата даже больше: он не представлял, как они ориентируются в завалах притащенных книг.

Оба принца не интересовались географией и уж точно не обладали нужными знаниями в истории древних городов. Но у них имелись ресурсы.

– Чувствую себя тупым, – пробормотал Берилл. – Каэр, конечно, объясняет, но я мало что понимаю.

– Главное, чтобы отыскал Ша’харар.

– Утверждает, что близок.

– А что говорят остальные ученые?

– Что он близок.

– Вот и чудненько.

Агат не видел смысла переживать, что он чего-то не понимает. Древние города его не интересовали, в отличие от магии. Главное, не думать о том, что и с магией у него вряд ли хоть что-то выйдет.

– Каш’шины, – коротко бросил он.

Использовал древнее слово, которым они сами себя именовали. Но Берилл никогда не любил их, поэтому называл так, как принято в империи:

– Кехты! Что они придумали на этот раз?

– Усиливают крепости.

– Думаешь, готовятся к войне?

– Боюсь, опасаются, что на них пойдут войной.

– С чего бы?

– Возможно, их убийцы уже во дворце какого-нибудь императора.

Кехты никогда не славились как хорошие воины. Они жили среди гор, строили там крепости и обучали убийц. Пусть не особенно умелых, зато они готовы умереть, выполняя свой долг. Чаще всего так и выходило, только их жертве на это было уже плевать.

Когда братья были маленькими, умер владыка Анарского каганата. Говорили, его зарезали два кехта средь бела дня. Одного убили на месте, другого взяли в плен и пытали. Каган к тому времени был мертв, и началась грызня за власть. Император Рубин тогда сумел захватить приличный кусок их земли.

– Что говорят шпионы?

– Только это. Кехты не воюют, идти против их крепостей тоже глупо, но они всегда предусмотрительны.

– Хорошо, я увеличу императорскую охрану.

– Не забудь о своей собственной. Ты всё-таки наследный принц.

– И о твоей.

Агат не стал спорить. Именно Берилл возглавлял дворцовую гвардию, так что это действительно было его делом.

– Вот! – радостно воскликнул Каэр с пола и ткнул куда-то в листы.

– Нашел? – встрепенулся Берилл.

– Место встречи наемников, которое описал Каранис в своей книге. Скалы в виде пяти пальцев… тут землетрясение было, скал осталось всего четыре и на пальцы они уже не похожи, вот все и путались.

– Ша’харар там?

– Нет. Но эти наемники двинулись на запад, если удастся высчитать, как именно шли… через три дня они ночевали в руинах города. Наверняка после землетрясения эти стены совсем разрушились, вот их никто и не нашел.

– Ну точно, – проворчал Берилл. – А вовсе не из-за того, что Армаранское нагорье огромное и почти неизученное.

Каэр посмотрел с удивлением, явно не сразу поняв иронию или попросту не ожидав, что принц может иронизировать. Потом широко улыбнулся и продолжил копаться в бумагах, что-то бормоча себе под нос.

– Где ты его нашел? – шепотом спросил Берилл у Агата.

– Это он меня нашел. Отличный же парень!

– И город найдет, не сомневаюсь. Просто удивляюсь, как ты умудряешься притягивать к себе самых нужных людей.

– Талант, братец! И немного везения. – Агат задумался. – Ладно, прилично везения.

Он искренне считал, что главное – это результат. Каэр действительно оказался кладезем ценных знаний, к тому же он просто нравился Агату.

Дверь открылась, и на пороге возникла девушка в коричневом платье библиотекаря с грудой книг в руках. Такой высокой, что она с трудом что-либо видела и едва успела удержать чуть не свалившийся сверху том. При этом неизящно, хоть и вполголоса, выругалась.

Агат подошел, проворно подхватывая книги сверху. Вскользь отметил у вошедшей правильные черты лица, бледную кожу и красиво уложенные косы – такие прически делали только аристократки. Среди библиотекарей и ученых, конечно, встречались образованные люди из мелкого дворянства, но в основном были именно интересующиеся наукой аристократы.

А вот девушка явно удивилась, разглядев принца. Не стушевалась, не смутилась, но точно не ожидала. Она уставилась на него во все глаза, потом спохватилась и попыталась присесть в подобающем поклоне, при этом чуть не уронив оставшиеся книги.

– Ваше высочество… я думала, здесь только мой брат.

Агат не сразу понял, что она говорит о Каэре. Тот успел подняться и подойти, бесцеремонно указывая Агату, куда положить книги.

Что ж, либо в них обоих не воспитали восхищение королевскими персонами, либо они слишком увлеченные люди. Агату это в любом случае нравилось.

Водрузив книги на указанный столик, он вернулся к Бериллу. Тот даже не скрывал усмешки, но шепнул так, чтобы его не услышали другие:

– Тишлин Ташар. Да, она сестра Каэра.

– Похоже, носит ему нужные книги из библиотеки.

– Она помолвлена.

– Даже не думал об этом!

– Я тебя слишком хорошо знаю.

Агат попытался изобразить оскорбленную невинность, украдкой наблюдая за Тишлин и Каэром. Хватило его выдержки на пару минут, после чего он сдался:

– С кем помолвка?

– Элам Итанис.

– Да он же урод!

– Твоя оценка цвета нашей аристократии поражает глубиной. Не вздумай при нем такое говорить.

– Да ладно, это тебе надо держать лицо, мне не обязательно. Но я правда удивлен выбором.

– Почему? Итанисы – знатный богатый род, Элам хорош собой, завидный жених.

– Он ни одной юбки не пропускает!

– Может, теперь влюбился.

– Такие не меняются.

Берилл не стал отвечать, а мысли Агата уже унеслись дальше от Итаниса, и он пробормотал:

– Хотя все меняются.

Берилл искоса на него посмотрел, но промолчал. Даже не стал спрашивать, просто отошел к Тишлин и Каэру, чтобы помочь им с книгами. Он всегда так делал. Стоило Агату намекнуть на то, что раньше было иначе, попытаться завязать разговор о чём-то более личном, как Берилл тут же сворачивал с темы.

Раньше он таким не был. В детстве три принца дружили. После смерти Алмаза Агат и Берилл тоже держались друг друга. Потом Берилл стал уезжать в военные походы с отцом, позже брали и Агата, но всего пару раз. Он никогда не любил военное дело, а там создавалось впечатление, что он нужен всем вокруг только из-за брата – к Бериллу так просто не подобраться, поэтому шли к Агату, уговаривали его «похлопотать». Агат уставал от этого больше, чем от самих походов. Возможно, в настоящих всё иначе и суровее, но в тех вылазках, куда брали Агата, именно так.

Отец явно не считал нужным показывать ему настоящий бой. Или думал, что это не для него, в отличие от Берилла.

А сам Берилл с тех пор старался держать расстояние. Не стал холоднее, скорее предпочитал не подпускать слишком близко. Агат не понимал, что он сделал не так, а Берилл не спешил объяснять.

Порой Агату казалось: когда они выросли, Берилл осознал, что умер не тот брат. Вот Алмаза он боготворил.

Отогнав мрачные мысли, Агат присоединился к остальным. Некоторые книги он знал, сам их изучал, хотя и с точки зрения грезящих. Так что мог быстрее других отыскать нужные места. В основном не понимая, зачем то или иное Каэру, но доверяя его чутью.

Тишлин сначала смущалась, но потом стала вести себя свободнее. Агат невольно любовался ею и даже подумал, что её присутствие странно на него влияет, – пока не понял, что попросту возвращался жар.

Проклятье! Иногда такое случалось, одной ванны оказывалось мало.

Агат поднялся, не объясняя, на вопросительный взгляд Берилла только бросил:

– Скоро вернусь.

Берилл нагнал его у дверей, почти успел положить руку на плечо, но Агат обернулся раньше.

– Всё в порядке? – Берилл хмурился.

Агату так хотелось рассказать. Поделиться, что жар стал чаще, и как же он раздражает! Почти как тот факт, что для него магия не превращается в грёзы, а остается горячкой. Хотелось просто поделиться, чтобы Берилл выслушал.

Агат отступил к дверям и кивнул:

– Да. Всё в порядке.

5. Яшма

Яшма никогда не считала себя набожной.

На родине, в Хор-Меневате, отношения с богами были не такими серьезными. Страна славилась своими угодьями, большинство жителей занимались сельским хозяйством, поэтому их не интересовали огромные храмы, толпы жрецов или обеты. Маленькие святилища ставили прямо в полях.

Всё просто.

Прошепчи слова, зажги свечу с нужными травами, иди работать. Боги подумают за тебя, как лучше выполнить просьбу. Они любящие и оберегающие. Главное, следуй пяти достоинствам, избегай пяти пороков.

В императорском замке имелась собственная часовня, но такая же непритязательная. Яшма частенько вставала с рассветом и отправлялась туда, чтобы поставить свечу в каменном алькове. Ей нравилось размышлять в тишине, строить планы на день.

Хотя аристократы знали, что всё не так легко с религией: боги не пройдут за тебя путь, следовать добродетелям нужно самому. И отвечать за свой выбор.

Яшму это устраивало. Когда она предложила брату согласиться на её брак с императором Шеленара, она осознавала, что́ делает.

С возрастом подозрительность брата росла, как и влияние Яшмы. Это становилось опасным и для нее, и для детей. Союз же с сильной империей был выгоден и королевству, и ей самой. Яшма догадывалась, что после смерти неуравновешенного брата начнутся неспокойные времена.

Яшма ехала в карете по столичным улочкам и невольно теребила бусины браслета на руке. Маленькие костяные шарики с одним орихалковым – ровно одиннадцать, по числу небесных обетов.

На родине почти никто не носил молитвенные браслеты. В империи у каждого бродяги на запястье повязана грязная нитка, пусть даже без бусин.

Поэтому карета двигалась в Кахарский храм. Императорская семья не должна пренебрегать жрецами.

Яшма облачилась в темно-синее платье с золотой вышивкой, достаточно официальное, но не слишком торжественное. Служанки заплели её длинные волосы в толстые косы с нитями жемчуга и уложили вокруг головы, украсив тусклыми золотистыми украшениями, цепочками свисающими около ушей. И конечно же, душистыми ночными цветами, которые так любили жрецы.

Поверх этого – вуаль. Тонкая воздушная сеточка, не столько скрывавшая, сколько отделяющая от простых людей. Знатные дамы часто выходят в вуалях.

Раздвинув занавески кареты, Яшма выглянула в окно. Когда-то она полагала, империя ужаснет её, но на самом деле город до сих пор навевал некое чувство благоговения – и любопытства.

Шумный, яркий, непохожий на родину.

Сердце Шеленарской империи – Кахар. Огромный город, куда стекались торговцы и ремесленники, политики и ученые. В стенах дворца легко об этом забыть, поэтому Яшма регулярно совершала прогулки, даже когда не было такой конкретной цели, как сегодня.

Император Рубин город не любил. А вот его сыновья часто составляли ей компанию или ездили сами. Они не брали женскую карету, красовались на лошадях, и Яшма думала, что народу полезно видеть своих принцев. Она даже осторожно выясняла настроения, и у нее сложилось впечатление, что если воинственного императора боятся, то к его сыновьям испытывают иные эмоции.

Впрочем, многих принцев любят ровно до тех пор, пока они не становятся императорами – или не совершают что-то такое, что люди поймут по-своему.

Когда приходили ветра с нагорья, ставни домов закрывались, улицы пустели. Но сейчас город дышал, его сердце билось. Яшме нравились крепко сложенные невысокие домики из камня и пестрые флаги над улицами. Лавки украшали гирляндами из цветов и яркими лентами над окнами, чтобы по их оттенкам не хуже, чем по знакам, определять, цирюльник это или торговец пряностями.

Люди толкались и сновали, большинство не обращали внимания на карету. Если замечали гербы, торопливо кланялись, потом снова спешили по своим делам. Простые горожанки не скрывали лиц, платья предпочитали цветастые, хотя Яшма заметила и несколько белых, наверняка из храмов, и пару мешковатых одежд рабочего люда.

Проходящий мимо торговец предлагал кульки сладостей, и вокруг него толкались восторженные дети. Чуть подальше мелькнул крысолов с парой собачонок у ног.

Улыбнувшись, Яшма прикрыла занавески кареты, спряталась в тени и снова перечитала письмо.

Дочери давно вышли замуж, а сын остался в Хор-Меневате, но, к счастью, выбор жизненного пути надежно оберегал от политики: он ушел в храм. Традиционно жрецы отказываются от всех титулов и земель, которые принадлежали им до этого, так что брат Яшмы мог не опасаться, что племянник слишком близок к трону.

Амалин не задумывался о таких вещах, он рос тихим и замкнутым мальчиком, так что Яшма не удивилась, когда он захотел познавать тишину и книги – стал велдо, так называли орден жрецов, который занимался наукой в уединении каменных храмов.

Он писал регулярно, и Яшма каждый раз улыбалась, читая от него весточки. Прежде всего тому, что Амалин явно нашел себя и не жалел ни о чем. Ему нравилось умиротворение храма. Он рассказывал о том, как увлекся каким-то древним языком и расшифровывал с другими жрецами глифы.

В этот раз, правда, упоминал, что в Хор-Меневате тревожно: король болен, год выдался неурожайным, местные аристократы начинают возмущаться.

Когда Яшма вернется во дворец, она обязательно напишет сыну. Успокоит и напомнит, что больше это не их проблемы.

В Хор-Меневате дворянство играло важную роль и сильно давило на корону. В Шеленарской империи оно обладало меньшим весом, император хорошенько проредил и приструнил недовольных, когда взошел на престол. Но их место заняли жрецы и грезящие. Последние хотя бы предпочитали не вмешиваться в политику.

Карета мягко ткнулась, останавливаясь. Яшма убрала письмо и дождалась, когда открылась дверца и слуга подал ей руку.

Кахарский храм поражал размерами и формой. Яшма находила его странным. Слишком пышным, состоящим из многочисленных колонн, коридоров, залов разных жреческих орденов. Со стороны казалось, что к небольшому храму достраивали и достраивали новые здания и помещения. Яшма знала, что примерно так и было.

Ее встретили служки. Дети от семи до тринадцати лет, которые учились в храме, но еще не вступили ни в один из орденов. Они могли сделать это, а могли покинуть храм, чтобы продолжить обучение в другом месте или вернуться в семью.

Почти все оставались.

Одетые в простые белые одежды, без каких-либо украшений, только нитки молитвенных браслетов с дешевыми бусинками. Служки ненавязчиво отделили Яшму от основной толпы молящихся, которые шагали по ступенькам храма. Неподалеку Яшма заметила джаданов в форме – как она помнила, так здесь называли городскую стражу.

Яшма последовала за детьми под каменные своды. Её повели не в главные залы, откуда слышался шелест приглушенного говора и тянуло густым дымом благовоний. Вдоль полутемных коридоров жену императора сопроводили в небольшой молельный зал, где перед алтарем зажигал последние свечи Верховный жрец.

Яшму восхищало, как поэтично в империи относились абсолютно ко всему: титулы имели красивые названия, аристократам обязательно подбирали высокопарные прозвища. Иногда Яшме казалось, что даже у кухарки какое-нибудь звучное имя и должность вроде «сопроводительницы приемов пищи».

Неудивительно, что именно здесь зародились грезящие, отсюда распространились в том виде, в котором они есть.

Но порой подобные церемонии утомляли, как, например, сегодня. Верховного жреца тут именовали Открывателем небесных врат. Считалось, что если императоры – продолжение богов на земле, то жрецы – проводники воли богов. Но главное, проводники душ от смерти к перерождению.

Нынешнего Верховного жреца звали Мельхиором, и он приходился дальним родственником императорской семье. Давняя традиция, вроде бы для того, чтобы жрецы не выступали против императорской власти.

Мельхиор Яшме нравился. Низкорослый, но крепкий для своего возраста. Он брил волосы на лице и на черепе, но брови у него оставались густыми и абсолютно седыми, а лицо походило на сморщенный фрукт. Он носил многослойные одежды белых и песчаных цветов, замысловато выкрашенные в несколько оттенков и окутанные жемчужными цепями.

В небольшом зале не было ничего, кроме укрытых тенями статуй в нишах и каменного алтаря, перед которым Мельхиор воскуривал благовония. Одиннадцать ступенек небесных обетов, окруженные пятью миниатюрными фигурками богов пороков с одной стороны и пятью богами достоинств с другой. Наверху сложная статуэтка очень тонкой работы. Яшма не сразу поняла, что изображает собой переплетение змеиного клубка из золота, нефрита и оникса.

Это была смерть. Одиннадцатая сила. Неизбежная смерть, которая заканчивала цикл одной жизни и начинала другую. Она считалась одиннадцатым обетом, самым непреложным. Довольно необычный выбор для скульптуры, чаще всего это место алтаря оставляли пустым, как символ Бездны, в которой нет ничего и из которой можно переродиться кем угодно.

Собственная уединенная молельня Верховного жреца.

Он закончил со свечой, и Яшма с удивлением ощутила аромат вербены. Похоже, молитва Мельхиора – о высшей справедливости, о том, чтобы у кого-то очистились мысли и стремления.

– Знаете, почему именно свечи, Первая жрица? – спросил Мельхиор.

– Мой титул всего лишь дань традиции. На самом деле я далека от жречества.

Яшма не сомневалась, Мельхиор решил ей лишний раз напомнить, что она чужеземка, не императрица, а жена императора. Вместе с этим она получила титул Первой жрицы, но он и правда лишь формальность да необходимость присутствовать на паре важных ритуалов. Яшма мало что смыслила в жречестве и не пыталась казаться умнее, чем она есть. Мельхиор же, видимо, искренне считал, что каждый в этом мире должен стремиться быть жрецом.

Он вздохнул:

– С дымом молитвы быстрее достигнут богов добродетелей. Но вы же знаете, об ушедших мы тоже ставим свечи.

Яшма вздрогнула. В молодости она пережила ужасную эпидемию в землях мужа. В памяти остался небольшой местный храм, куда каждый вечер Яшма приходила ставить свечу за свою погибшую новорожденную дочь. Её первый ребенок.

– Это не молитвенные благовония, – возразила Яшма.

– Да, но смысл тот же. Мы ставим свечи за собственные прожитые жизни. За тех людей, какими мы когда-то были, ведь они тоже погибли. Умерли, чтобы появились мы.

– Они дали нам свой опыт.

Мельхиор кивнул и улыбнулся, явно довольный, что Яшма мыслит в нужном направлении. На самом деле она бы предпочла избежать теологических споров.

– Я пришла ради практичных вещей.

– Ох, конечно. Но вы знаете, как я их не люблю.

Яшма промолчала. Возможно, заниматься ими Мельхиор не жаждал, но ресурсы он считал бойко и своего не упускал, вечно сетуя, что храму нужно много.

Мельхиор указал на галерею, ведущую в другую часть храма, предлагая прогуляться за разговором. Яшма обрадовалась: после поездки в карете хотелось пройтись. Да и аромат вербены она не любила. Не верила, что таким образом можно заставить кого-то быть разумным. И уже давно не полагалась на справедливость.

– Поставки орихалка скудеют, – вздохнул Мельхиор.

Он имел в виду, конечно же, не сам металл. В слитках тот отправлялся на продажу другим государствам, у которых собственные запасы были меньше. Внутри империи «поставки» подразумевали под собой зачарованные вещи.

Орихалк, который прошел через руки грезящих.

– Знаю, – вторила Яшма, и её сожаление не было наигранным. – Могу уверить, это не из-за того, что император неуважительно относится к храму. У грезящих возникли… некоторые проблемы.

– Жаль это слышать.

– Думаю, подобные вопросы лучше обсудить с моим мужем. Я здесь по другому поводу.

– Понимаю. Сейчас у детей занятия, у нас есть полчаса. Потом я покажу вам, что удалось сделать в школе.

Мельхиор понравился Яшме именно в тот момент, когда не отказал ей. Хотя любой другой Верховный жрец мог не воспринять идею открыть при храме школу, которая не воспитывала бы служек, а просто обучала.

На самом деле Яшма пыталась устроить что-то подобное еще на родине, но там встретила жесткое сопротивление жрецов. Они полагали, что тратить время на детей бедных горожан стоит только в том случае, если они собираются посвятить жизнь храму.

Мельхиор оказался не таким консервативным. Хотя сам вырос в дворянской семье и его-то воспитанием точно занимались нанятые учителя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.