Николай Цед
Сборник рассказов "Дедушкина истина"

Дорогой маме

и светлой памяти

сестрички Оленьки

и бабушки Анастасии

Дедушкина истина

Из всех, ушедших в бесконечный путь,

Сюда вернулся разве кто-нибудь?

Хоть капля доброты сильнее моря зла,

Смотри, об этом ты не позабудь.

Омар Хайам

Стояло раннее летнее утро. Солнце едва взошло. Еще стелился по низинам туман, и его молочная пелена казалась безбрежно разлитым морем. От ночной прохлады было зябко и свежо, но уже доносились с неба песни жаворонков, этих вестников наступающего дня. Мокрые травы блестели от падающих на них первых солнечных лучей. Вдалеке, у самого горизонта, еще сохранялся серп молодого месяца, и со стороны запада лес казался темной полосой. Но природа уже пробудилась после ночного сна. Вслед за жаворонками подхватили утренний гимн скворцы, зачирикали вечно суетливые воробушки, кое-где стали подавать голоса кузнечики.

…Мы с дедушкой шли в сторону дальней лесополосы на утренний покос. Дедушка нес две косы: большую для себя и маленькую, предназначавшуюся мне. Моя же поклажа состояла из небольшой холщовой сумки с провиантом: нарезанного мелкими ломтиками сала, хлеба, выпеченного накануне бабушкой, лука, утреннего парного молока в бутылке да отварного яйца со свежими огурцами с домашнего огорода. Я уже находился в том возрасте, когда подросток начинает приобретать первые признаки мужского характера. Мне хотелось ощущать себя взрослым, и то, что дедушка брал меня с собой на утренний покос, переполняло мою душу гордостью и чувством собственного достоинства. Я старался идти с ним вровень, растягивая шаг, время от времени, расправляя плечи, чтобы казаться пошире. Порой, прямо из-под ног, в густой траве, взлетали нечаянно потревоженные птицы, но не видя для себя опасности, возвращались к своими гнездам. Придя к заранее облюбованному дедом месту, мы останавливались, складывали свои вещи и приступали к работе. Дедушка выбирал, в каком направлении будем косить, смотрел, в какую сторону наклонены травы, чтобы срезать ее чисто и ровно. Затем брусками подтачивали косы и со словами: «Ну, с Богом внучек!» начинали первый покос.

Трава утром косится легко. Набравшие за ночь влагу дикие клевера и тимофеевка мягкие и податливые. С легким шорохом от срезающего их железного лезвия они ровно укладываются в валки, оставляя на прежнем месте чистые покосы. От работы все тело быстро согревается. Приятно в такие часы находиться на природе. Воздух, напоенный луговыми ароматами, дополняется неповторимым запахом свежескошенных трав. Мы косим, двигаясь друг за другом. Дедушка впереди, я – сзади. У него прокос получается широкий и валки потолще, хотя я стараюсь поспеть за ним изо всех сил: забираю косой пошире, явно не рассчитывая свои физические возможности, чтобы валки у меня получались такие же ровные и толстые как у деда. Дедушка время от времени меня за это журит, приговаривая: «Ах ты, глупыш, гляди – у меня сил не хватит, а домой еще не скоро.» Тем не менее, я вижу в его глазах гордость за мои маленькие успехи, когда мы после каждого прокоса возвращаемся, чтобы начать новый.

Обычно дедушка не любит разговаривать, когда занят делом, но со мной он нет-нет да и перекинется словцом: скажет что-нибудь ободряющее или подзадоривающее меня. В этих по-мужски немногословных фразах угадывается забота и поддержка, а в сильных движениях плеч, кряжистой походке ощущается крестьянская мудрость и сила. Я знаю, что пройдет немного времени, и он, как бы невзначай, проговорит: «А не отдохнуть ли нам, внучек? Чай, работа тяжелая». Дедушка не хочет меня обидеть, «уличив» в усталости, и поэтому говорит как бы для двоих. А еще через час-полтора, когда уже начнет припекать солнце, будет отправлять меня к бабушке за питьем, приговаривая: «Вот мы с тобой попить забыли взять, а день жаркий нынче будет», – сделав при этом вид, что совсем ничего не знает про молоко, которое лежит в холщовой сумке. Я с радостью разоблачаю эту его маленькую хитрость и в который раз отвечаю: «Деда, мы же все взяли, ты, наверное, просто забыл».

Когда становится совсем жарко, мы забираемся в тень под растущие недалеко кустарники или деревья, достаем из нашей сумки снедь и с огромным аппетитом кушаем. После трапезы дедушка начинает рассказывать о своей жизни: о роде-племени, о семейных преданиях, о том, откуда и как они пришли в эту местность, как осели здесь, основав поселение, о войнах и сражениях, которые не единожды прошли через эту землю, о легендах и былях, запечатленных в памяти живших здесь поколений. Я слушаю его рассказы, затаив дыхание. В моем воображении проплывают древние исполины, герои, храбро сражавшиеся с ними и побеждавшие этих великанов, знахари и колдуны, жившие в соседних селениях, русалки, которые прятались в тихих заводях и поджидали одиноких путников. Все эти красочные образы и чудесные фантазии потом часто проявлялись в моих цветных снах. Но были и серьезные рассказы. По мере моего взросления дед все чаще и больше рассказывал о людских судьбах, о жизни и смерти, о Боге и воздаянии человеку за грехи его. В такие мгновения я чувствовал, как что-то доселе неизвестное и пока необъяснимое зарождалось в глубинах моего юношеского сознания. Какие-то тончайшие струны, соединяющие душу и сердце, начинали звучать во мне. Он говорил, и я слушал его проникновенные, простые речи, наделенные необычайной житейской мудростью, направленные на чистоту помыслов и справедливые поступки.

Рассказывая о трудной жизни, о лихолетье, дедушка никогда не сетовал на судьбу. Наоборот, чем старше я становился, тем чаще он повторял, что трудности закаляют мужчину, а праздная жизнь ведет к потере добродетели и распущенности нравов.

– Виноватому неизмеримо сложнее доказать, что он не виноват, нежели невиновному оправдаться, – наставлял меня дед. – В каждом из нас тлеет уголёк раздора, но нужно научиться не раздувать его в пламя. Поэтому, прежде чем ты решишься на что-либо серьезное в жизни, много раз подумай. Каждый твой необдуманный шаг будет, словно привязанный к ногам груз, тормозить и сковывать движение вперед. Не зря в народе говорят – «семь раз отмерь – один раз отрежь». Многие люди в жизни совершают поступки вопреки своей воле, часто поддавшись влиянию или научению других. Они оправдывают себя сложившимися обстоятельствами и во всем ищут причину, из-за которой пошли на этот шаг. А причина всегда одна – человек предает сам себя. Он давно уже не заглядывал внутрь себя, ибо боится увидеть там сотворенное самим собой чудовище. Растерянные им добродетели освободили место для пороков, и они взрастают у него в душе не золотыми злаками, а черными сорняками. Вначале в одном месте, затем в другом, а потом всецело завладевают и господствуют в нем, превращая человека в раба страстей и желаний. Такие люди, мой внучек, способны на все. Берегись таких и подобных им! Годы пролетят быстро, ты возмужаешь и уйдешь в большую жизнь, но никогда не забывай о том, что ты Человек…

«Не забывай, какого ты роду племени и всегда оставайся человеком. Ошибку легко совершить, но очень трудно ее исправить», – такими словами обычно дед любил заканчивать наши беседы.

Но лишь спустя многие годы, став зрелым мужчиной и поведав всякое в жизни, я по-настоящему осознал мудрость и философию своего деда. Подлость и коварство, предательство и лицемерие, обман и унижение, презрение к чужой жизни, абсолютное неуважение и потеря веры друг к другу – вот далеко не полный перечень людских пороков, с которыми мне пришлось столкнуться с первых дней самостоятельной жизни. Порой мне казалось, что люди навсегда сделали своим смыслом жизни – стремление к власти и обогащению. Был период, когда я искренне уверовал в это, видя, сколько зла происходит вокруг, ежечасно, ежеминутно. Но тогда, словно услышав через годы голос деда, вспомнил его рассказы о том, что есть много людей хороших и плохих, добрых и злых, отличающихся стремлением к справедливости и наоборот, живущих во лжи и кормящихся ею. «И ты встретишь на своем пути и тех и других и третьих, – говорил дед. – Не важно, какой человек, важно, каков ты сам. Потому, что хорошее тянется к хорошему, а злое притягивается к злому. Наступит время, когда тебе придется сделать выбор, может быть, самый главный в твоей жизни, и, чтобы сделать его правильно, не совершив ошибку, из-за которой впоследствии придется расплачиваться душой и сердцем, нужно сохранить чистую совесть и чистые руки. Время, мой внучек, неумолимо приближает каждого из нас к тому дню, когда мы все будем отвечать перед Богом. Чистота души, любовь и доброта к людям, может быть, и станут тем чистым листом бумаги, по которому и будут читать о нашей жизни».

…К полудню мы возвращались домой. В натруженных мышцах чувствовалась приятная истома. Мы шли рядом, и нам было хорошо от выполненной работы, от синего, без единого облачка, неба, от разноголосого пения птиц, неугомонного жаворонка, неутомимо стремящегося ввысь, к солнцу, воздающего гимн всему светлому и чистому.

– Дедушка, а что самое главное в жизни? – спрашивал я у него, подходя к дому.

– Доброта, внучек, – отвечал такой дорогой и близкий моему сердцу старый человек.

Прирученный

Мы в ответе за тех, кого приручили…

Антуан де Сент-Экзюпери

…Этот рассказ я услышал от одного человека, с которым когда-то рыбачил, будучи на отдыхе. Закончив ловлю, мы расположились у огня. Теплая августовская ночь располагала к воспоминаниями. Подбросив хворосту в костер, он начал свою историю…

В одном из отдаленных уральских лагерей отбывающие сроки заключения люди подобрали молодого орленка. Однажды, работая в горах, они услышали жалобный клекот и, подойдя на звуки, увидели в гнезде птенца орла – самой грозной и сильной из птиц, что обитают в тех краях. Орленок находился в том птичьем возрасте, когда у него только-только начинали расти перья. Было видно, что малыш давно находится без присмотра. Внимательно поискав вокруг гнезда, люди не обнаружили пернатых родителей орленка, в воздухе их тоже не было.

Осужденный за разные преступления, в том числе и тяжкие, лагерный люд являл собой собрание далеко не сентиментального коллектива. В этой среде жестокость и черствость души и поступков проявлялись, как нечто обыденное и нормальное. Хотя, конечно, среди заключенных были разные персонажи, и по своему влиянию друг на друга делились на отдельные категории. В целом же образ жизни в любом лагере гуманным никак не назовешь: здесь нередки случаи и убийств, и издевательств, и извращений. И вот эти люди решили забрать птенца к себе, чтобы выкормить, спасая таким образом от голодной смерти. Вероятно, что-то произошло в душах заключенных при виде беззащитного орленка и они решили, на свой страх и риск, оставить его себе на воспитание. Может быть, суровая жизнь без так необходимой любому человеку нежности и ласки повлияла на их решение. Ему даже имя дали совсем не лагерное, святое – Ангел. Вскоре орленок стал всеобщим любимцем. О нем заботились как о собственном ребенке. Каждый считал своим долгом оставить из своего скудного лагерного пайка кусочек мяса для общего питомца. И птица отвечала привязанностью и лаской, чувствуя исходящую от этих людей любовь. Орленок рос, с каждым днем прибавляя в весе и размерах. В скором времени он изменился настолько, что уже нельзя было узнать в нем того брошенного и беззащитного птенца, когда-то подобранного заключенными в горах. Широкая грудь, мощные большие крылья, когтистые сильные ноги, царственная осанка и смелый взор – все свидетельствовало о его превосходстве над остальным птичьим миром. Иногда он взлетал и парил в небе, величественно созерцая с высоты небес бренную людскую жизнь. Видя орлиную свободу полета, заключенные завидовали в такие минуты своему воспитаннику и часто говорили: «Все! Больше не вернется.» По этому поводу даже несколько раз собирали собрание, на котором обсуждали один единственный вопрос, – обрезать Ангелу крылья или нет. Но больше всего на свете эти люди ценили свободу, каждый из них знал ей цену, поэтому никто из них не посмел бы в конечном счете посягнуть на то, что даровано Богом. Впрочем, Ангел и сам не собирался никуда улетать. Орел действительно соответствовал своему имени. Нрав у птицы был кроткий и добрый. Полетав немного на свободе, он неизменно возвращался в лагерь и по-прежнему расхаживал среди своих человеческих друзей, словно говорил им: «Ну, вот, видите, я снова дома, куда мне без вас…» Бывали минуты, когда он подходил к кому-нибудь и терся об него шеей, что-то нежно клекоча на своем птичьем языке. Когда наступал вечер и лагерь готовился ко сну, Ангел заходил в барак к заключенным и вместе с ними укладывался спать на отведенную специально для него кровать. Порою создавалось впечатление, что он отличается от людей всего лишь внешним обликом и неумением говорить по- человечески. Заключенные, которые по окончанию срока покидали лагерь, возвращаясь к долгожданной свободе, плакали, прощаясь с Ангелом. Казалось, он понимал, что пришли минуты расставания и взгляд его больших глаз некоторое время после прощания оставался грустным и задумчивым. Когда освобожденный выходил за лагерные ворота и отправлялся в путь, Ангел взлетал и долго парил в небе, издавая свои гортанные клекочущие звуки, словно говорил: «Прощай, друг! Прощай!»

Вскоре весть о прирученном орле, который живет в лагере вместе с заключенными, разнеслась далеко за его пределы. Когда к месту отбывания наказания прибывали вновь этапированные заключенные, они уже заранее знали из сообщений «своего» радио, что будут находиться «в гнезде Ангела». И уже одни мысли об этом в какой-то мере облегчали им трудности этапа и предстоящей лагерной жизни.

Так прошло несколько лет с тех пор, как люди впервые принесли маленького птенца в лагерь. Они по-прежнему делили с ним кров и пишу. Ангел спал на своей кровати, кушал из рук и время от времени взлетал в небеса и парил там, кружась над местом заключения своих братьев в человеческом обличии. Птицы и животные замирали и прятались, увидев в царственном полете этого императора воздуха, готового в любую минуту низринуться на свою жертву. Но он не делал этого, подобно молнии, ибо не знал, как добывать пропитание себе самому. Похоже, свобода небес не радовала его и была ему не нужна. Орлу было хорошо с людьми, и, взлетая ввысь, он никак не мог понять, почему его «братья» не присоединяются к нему. Паря в свободном полете, он звал их к себе, но, видя свое одиночество, возвращался к ним снова. Ангел никак не мог понять, что большая часть из них с тоской и печалью наблюдали за его полетами. Они многое бы отдали, чтобы воспарить туда, где только Бог может спросить с них и потребовать ответа. Часто наблюдая за полетами Ангела, люди говорили: «Счастливый, неужели он не понимает, что он свободен и волен лететь, куда пожелает его душа.» И лишь один старый вор, по кличке Старик, больше всех любивший орла, повторял: «Эта птица приручена с рождения и без людей жить не сможет. Не приведи Господь нам расстаться с ним, иначе он погибнет. Ангел дан нам в утешение Всевышним за грехи наши, и мы все отвечаем за него. Ему неведом охотничий инстинкт, потому что с детства он был отлучен от отца с матерью. Он не преследовал с отцом лисицу, не вонзал свои острые когти в быстрого зайца, не поражал мощным клювом летящих гусей, – все эти годы он жил вместе с нами и получал пишу из наших рук. Он прирученный».

Старый вор имел огромное влияние на весь уголовный мир зоны, не являлось исключением и лагерное начальство. Конечно, Старик не руководил офицерами и не отдавал им распоряжений, но с его мнением считались и к нему прислушивались. Все в лагере знали, неофициально его слово – закон. Старик был неким «верховным судьей» среди заключенных: рассматривал тяжбы и конфликты между ними. Вынесенное им решение уже не возможно было опротестовать, оно вступало в силу сразу и навсегда. Одинокий, не имеющий семьи, несколько раз судимый, он отбывал в лагере очередной срок. Уже весь седой, в возрасте, когда нормальные люди получают пенсию и льготы, Старик довольствовался тюремным бытом. И, видимо, чувствовал, что на этот раз тюремные нары станут для него последним пристанищем. Может быть, по этой причине он так полюбил птицу, привязался к ней словно к человеку. Даже ложе орла находилось рядом с кроватью Старика и больше всех нежности от Ангела доставалось именно ему. Старик часто разговаривал с ним, как будто с другом беседовал. В такие минуты создавалось впечатление, что птица действительно понимает, о чем идет речь. Но однажды Старика с обострившимся туберкулезом легких увезли в санчасть¹…

По странному стечению обстоятельств в это же время приехала в лагерь какая-то серьезная комиссия. Начальство, как это обычно бывает, кинулось наводить везде порядок. Орла было приказано из барака убрать и запрятать подальше, а то ведь могут не весть что подумать о тюремной администрации, которая допускает такие вольности среди заключенных. Как говориться, делать нечего, ибо спорить с начальством – все равно, что плевать против ветра.

Решили сделать так, чтобы Ангел сам убрался до приезда проверяющих. Придумали держать орла на улице и не давать ему пищи, дескать, в конце концов, сам улетит. Голод не тетка, смотришь, и охотиться начнет. Принимавшие такое решение люди, конечно, не задумывались над тем, что попросту обрекают своего птичьего друга на голодную смерть.

Прошло больше суток, но Ангел не улетал, он подходил к бараку и неподвижно стоял у входа. Ему было не понять, чем он провинился перед теми, с кем прожил столько лет вместе, под одним кровом кушая одну пищу.

На второй день «отлучения» Ангела от людей скончался в тюремной больнице старый вор. После его смерти в лагере не осталось больше никого, кто мог бы сказать весомое слово в защиту этой огромной, но такой «человеческой» птицы. Так прошло три дня. Ангел ничего не ел, вновь и вновь подходил к бараку и стоял перед запертыми воротами. Из страха перед начальством заключенные отгоняли его, но орел, взлетев, делал круг и снова возвращался на прежнее место. Им было жаль птицу, но боязнь наказания пересиливала чувство жалости.

К концу четвертого дня Ангел умер от голода и тоски. Когда вечером заключенные возвращались с лагерных работ, они увидели своего питомца, бездыханно лежащего у входа в барак. И только тогда люди поняли, какое кощунство совершили!

По «тюремному» радио разнеслась весть – Ангел умер!

Его хоронили как человека. Каждый хотел в последний раз посмотреть на гордую птицу, которая все эти годы была с ними рядом. Осужденные плакали как дети, ведь со смертью Ангела уходила часть их жизни, ее прекрасная часть, уходил друг, приятель, питомец и всеобщий любимец. Может быть, в это мгновение они осознали в глубине души, что совершили предательство. Ведь однажды подобрав орленка, люди приручили его к себе, разделив с ним пишу и крышу над головой. Ангел не знал другой жизни и другого общества, кроме человеческого и, конечно же, не смог быть отвергнутым, предпочтя изгнанию смерть.

…Потрескивали брошенные в костер сухие ветки валежника, от воды тянуло ночной прохладой. Мы сидели у огня молча, хотя с тех пор, как рассказчик закончил, прошло много времени. Каждый из нас был под впечатлением только что поведанной местным рыбаком необычной истории. Я думал о верности, преданности и привязанности орла к людям, о безответственности человеческих поступков, о той легкости, с которой человек иногда предает дружбу, подстраиваясь под обстоятельства или угождая чьей-то воле. Что за странное существо этот человек, который часто способен, нисколько не задумываясь о последствиях, цинично и холодно отказываться от тех, с кем связан был многие годы узами дружбы, братства и любви. Почему именно людям присуще приручить к себе живую душу или тварь, приблизить ее, а затем легко отказаться от нее, бросив на произвол судьбы. Ведь те, с кем мы проводим жизнь, привыкают к нам и живут вместе с нами, подстраиваясь под наши привычки и устои. Что же происходит с нашими душами, если мы не несем ответственности за тех, кто зависит от нас, кто живет с нами одной жизнью, ибо мы их к этому приучили? Для чего мы тогда и зачем существуем на этом свете, если не умеем заботиться ни о друг о друге, ни о живых тварях?!

Погруженные в эти мысли сначала никто из слушателей не обратил внимания на странное поведение рыбака. И только спустя некоторое время мы заметили – наш рассказчик ПЛАЧЕТ?! У него вздрагивали плечи, и он размазывал руками стекавшие по обветренным щекам слезы:

– Ведь это я нашел Ангела.

Мечта министра

На нас эпоха ставит опыты,

Меняя нате состояние,

И наших душ пустые хлопоты —

Ее пустое достояние.

Игорь Губерман

В приемной министерского кабинета с дверями, инкрустированными красным деревом, стояла необычная тишина. Бойкая секретарша Маша, с крашенными в каштановый цвет волосами, большими серо-зелеными глазами и крупной грудью, зорко оберегала покой царственного шефа.

– Министр обдумывает план перспективного развития отрасли в рамках президентской программы, – уже в который раз напоминала Маша чиновникам, ерзающим в креслах от долгого ожидания, – и потому, господа, прошу Вас не шуметь. При этом секретарша демонстративно прикладывала палец к губам и с важным видом осматривала собравшихся.

Время от времени, замечая признаки беспокойства среди присутствующих в приемной, Маша успокаивала их: «Не волнуйтесь, пожалуйста, вас обязательно примут. Ждите». Всякий раз после подобного заявления чиновники, словно по команде, поворачивали головы в сторону двери и с надеждой взирали на нее. Дверь словно гипнотизировала их. Многим чиновникам в такие минуты казалось, что вот-вот произойдет явление министра своим верным помощникам и слугам. В их замутненных лакейской лестью глазах происходило чудо преображения и вместо инкрустированной двери перед ними уже вставал образ того, кого они сейчас так хотели видеть. Им казалось, что вот он выйдет сейчас и лично пригласит самого достойного, но время шло и ничего не происходило. Дверь министерского кабинета не распахивалась, и никого никуда не звали, и все же в их придворных душах такая надежда жила…

Уютно пристроившиеся у государственной кормушки мздоимцы, проходимцы, зарабатывающие на ловком манипулировании интересами подведомственных предприятий, они знали правила игры и терпеливо «высиживали» в расчете, что все окупиться с лихвой, когда они получат долгожданное согласование, открывающее доступ к узаконенному воровству денег из государственной казны. Проторенная дорожка выкручивания рук подрядным организациям через распределение бюджетных средств под объемы работ стоила того, чтобы часами проводить жизнь в приемной. Зато потом, попав к министру и проявив горячую любовь и огромное уважение к его гению, восхвалив его мнимые достоинства и великие деяния, добиться того, чтобы он размашистым почерком уверенно поставил подпись под нужным документом.

Но, увы, сегодня, видимо, был не их день. По ту сторону двери, разделявшей приемную и кабинет министра, царила атмосфера уединенности и покоя. Суета мира сего, его многоголосие и многозвучие, были бессильны одолеть эту неприступную цитадель власти.

Звук шагов министра, разгуливающего по просторной, впечатляющих размеров комнате, утопал в мягком ковре. Плотный, не по годам грузный, русоволосый, с длинными руками и вытянутым туловищем, вальяжным видом и барскими замашками, молодой министр обдумывал внезапно родившуюся в его голове идею. Он был очень тщеславен и поэтому не счел нужным признаться, даже самому себе, что «свежая» идея на самом деле была не нова, что она была не его, и что он просто позаимствовал ее из общей концепции экономического развития страны. Он вообще считал: все, что происходит в экономике, не только его ведомства, но и всей страны, происходит именно так, как он замышлял. Министр был убежден, что если кто-то и говорит новое, создает нечто прогрессивное и революционное, то это уже не новое и не прогрессивное, ибо он уже это открыл раньше, и именно он так давно работает, а они лишь повторяют, копируют его. Единственное, что беспокоило министра и доставляло ему внутренние мучения, так это то, что он все еще даже не вице-премьер.

Заложив руки за спину, погруженный в думы, он медленно ходил из угла в угол, позабыв о времени, о своих служебных обязанностях, обо всем на свете, кроме так взволновавшей его идеи. Мысли его блуждали в недосягаемых высях карьеризма и астрономических сумм предполагавшихся барышей. Щеки на широком лице министра надулись, отчего вид его стал еще более важный и начальственный.

В прошлом недоучившийся инженер, он успел для своих сорока лет сделать головокружительную карьеру. За время столь стремительного роста ему удалось подняться не только на высоту, о которой он не думал и не мечтал, но и преуспеть в бессовестности и алчности. В период «роста» все его помыслы ограничивались лишь мелкими аферами и были устремлены к одному – обмануть кого-нибудь, провернуть какое-нибудь дельце с ворованным товаром и залечь на дно, зарыться, как рыба в тину, и переждать, пересидеть, пока все не уляжется. В те времена, в кругу близких друзей он часто говаривал, что за миллионы и дерьмо грызть готов. Так бы и протекала без особых перемен мирная жизнь мелкого лавочника – обманул компаньона, а если тот зазевался, то и урвал больше, как говорится, не мешкая, сходу объегорил, схимичил и перескочил на новую тему,– если бы не нагрянули перемены в стране.

В Москве пришел к власти царь Борис, а с ним и целая когорта прихлебателей и государственных расхитителей, среди которых оказались и бывшие подельники нынешнего министра. Нутром почуяв большую наживу, обласканный заверениями в совместной работе, он, не раздумывая, рванул из мест отдаленных, краев суровых сибирских, в Первопрестольную. И оказался как нельзя кстати для «своих», ставших уже набирать силу, друзей.

Для начала высокие покровители улучшили, «подправили» ему биографию. Одним из таких улучшений стало обучение в Академии, принадлежавшей одному силовому ведомству. Ну, а после ее окончания, он и сам «зашустрил». Пошли на пользу освоенные в силовой Академии новые методы работы в изменившихся политических и экономических условиях в стране. Дальше, как по накатанной колее, само пошло и поехало: знай только, не зевай, бери слева, бери справа и вовремя неси наверх. Придерживаясь этой «премудрости», имея поддержку и покровительство, он оказался в кресле министра. Теперь у него были миллионы, и грыз он уже не дерьмо, а людей, прорываясь к вершинам власти.

И вот сейчас, мерно вышагивая по мягкому бухарскому ковру, увлеченный идеей технического переоснащения отрасли, он мечтал, как по всей территории страны, словно грибы после дождя, будут расти заводы, а вместе с ними увеличиваться цифры его доходов и новые возможности его собственного карьерного роста. Вначале он представлял себя вице-премьером, затем стал подумывать и о премьерстве, ну, а дальше – больше. Вконец разгулявшееся воображение достигло такой степени, что министр уже замахнулся и на кресло самого президента.

– А что, – говорил он себе, – чем я хуже президента. Наоборот, я лучше его. Моложе, энергия из меня так и прет. Сейчас, как начну строить, как пойдут заводы один за другим! Модернизация – это же великое дело! – Взбодрил себя столь полюбившимся ему словцом самовлюбленный министр.

От разворачивающихся перспектив нового технического переустройства страны у министра захватило дух.

– Что мне известный писатель С. с его идеями «обустройства России», – вспомнил он вдруг чем-то запомнившееся ему сочетание слов. Вспомнил не потому, что когда-либо читал хотя бы одно из произведений писателя, а потому, что это было довольно избитое выражение, употребляемое политиками всех мастей.

Министр остановился на какое-то мгновение, рассеянно осмотрелся вокруг, почесал стриженую макушку и, бросив куда-то в пустоту, адресовавшееся писателю, презрительное «книжник», направился к письменному столу. Важно опустился в кожаное, с резными подлокотниками и ножками, кресло и, возложив руки на массивный, отделанный дорогими породами дерева стол, замер. Всецело поглощенный мыслями о предстоящих свершениях, он некоторое время сидел неподвижно, словно статуя. Создавалось впечатление, будто в кабинете находится не живой человек, а лишь его гипсовая копия, муляж, предназначенный всего лишь заполнить свободное пространство в интерьере.

Безмолвие и покой апартаментов нарушила своим жужжанием невесть откуда взявшаяся маленькая муха. Безуспешно бившаяся в большое кабинетное окно в поисках свободы, она понемногу стала раздражать министра. Уже несколько раз он бросал в ее сторону недовольный сердитый взгляд, но тварь божья не понимала и не могла понять, что действует министру на нервы и упрямо стремилась к свету. Окончательно раздосадованный тем, что муха совсем не реагирует на его гневное молчаливое волеизъявление – прекратить беспокоить его – министр с силой ударил по клавише телефона для внутренней связи и тотчас же в микрофоне раздалось: «Слушаю Вас, Сильвестр Автондилович!»

– Зайдите! – сказал, как отрезал, министр.

Истомившиеся от длительного ожидания чиновники слегка оживились, когда в приемную вбежал человечек небольшого роста, шустрый в движениях, с лысиной и остатками темных волос над ушами и нижней частью затылка, и направился прямо к министру. По его манерам, по тому, как он часто семенил ногами, как по-лисьи оглядывался, не забывая подчеркнуть при этом свое превосходство над всеми, по тому, как секретарша по-свойски кивнула ему, бросив уже вдогонку «Привет, Сережа», – можно было наверняка предположить, что этот странный человечек некто вроде коменданта. Отвечает за всякие хозяйственные нужды не только министерства, но и самого министра: доверенное лицо по закупкам и списанию, по продуктам и театральным билетам. Уверенно, сохраняя достоинство и деловитость, маленький человечек прошествовал лишь до двери своего хозяина. Подойдя же к кабинету вплотную, он как-то весь переменился и, приняв подобострастный вид, проворно, по-лакейски, юрко протиснулся сквозь дверные створки, умудрившись закрыть их за собой без единого звука.

Насупившийся, недовольный министр хмуро смотрел на вошедшего подчиненного.

– Вот ты мне скажи, – начал он, уставившись на коменданта, – я тебя пою, кормлю, ты у меня живешь, как у Христа за пазухой, и что, где твоя работа?! Ты же ни хрена ничего не делаешь! – – продолжал корить подчиненного упивающийся властью над ним министр. – Уборщиц никто не контролирует, хозяйственная служба не работает, уже дошли до того, что мухи по кабинету летают!

Сообразивший, наконец, в чем дело, комендант слегка отошел от испуга и стал шарить глазами по помещению, выискивая злосчастное насекомое, едва не стоившего ему сердечным приступом. Вдруг он увидел, как по стеклу медленно ползла обессилевшая от безуспешных попыток пробиться сквозь невидимую преграду муха. Комендант стремглав бросился к окну и прихлопнул ее рукой.

– Вот! – торжественно продемонстрировал он министру темную точку на своей ладони. – Все кончено. Во время обеда помоем стекла и еще раз проверим весь кабинет. – Отчеканил комендант, стараясь быть поближе к двери, видя, что министр все еще зол. В эту минуту комендант даже не мог предположить, насколько благотворно подействовало на министра слово «обед». Упоминания о пище заставили министра совсем забыть о его непосредственных служебных обязанностях. Великая идея переустройства страны, витавшая в его голове, стала отходить на задний план. Заводы и цифры стали уступать место желаниям плоти. Жестом руки, выпроводив коменданта, умудрившегося снова бесшумно выскользнуть из кабинета, он остался один. Прошло всего два с половиной часа с начала рабочего дня, а министр уже изрядно подустал. В памяти все чаще и чаще всплывали картины вчерашнего ужина в «Царской охоте». Поколебавшись немного он, наконец, решил не отказывать себе в приятном и, велев секретарю вызвать водителя, направился к выходу.

Государево дело

В день, когда оседлал ты небес скакуна,

И созвездиям дали твои имена,

Умудрился у нищих украсть кошелек,

Ты счастливым не стал, не твоя в том вина.

Омар Хайам

Минуло несколько часов с того момента, как выхоленный, с нагулянным от многолетнего физического бездействия жирком, важный человек сел на рабочее место. За это время он почти ни разу не пошевелился, разве что его авторитетный живот в такт дыханию мерно раздвигал полы пиджака. Погрузившись в себя и сосредоточившись над решением сложной дилеммы, он тщетно бился с обуревавшими его мыслями, пытаясь найти выход из создавшегося положения.

Лоб персоны, наделенной служебной властью и большими полномочиями, покрылся испариной, старая лоснящаяся кожа на лице обвисла складками, сделав его похожим на истертую стиральную доску. Беспокойство столь значительной фигуры было связано не с какими-то техническими сложностями или непредвиденными накладками, возникшими в осуществлении порученного ему проекта, не с тем, что его ум вдруг узрел в нем конструктивные недоработки, нет. Дело было в другом. Натренированное богатым опытом чутье казнокрада подсказывало ему, что причиной пристального интереса к его деятельности может послужить многомиллиардная сумма рублей, потерявшаяся на счетах подставных фирм-подрядчиков и оффшорных компаний. Кроме этого, голова государева мужа болела о том, как оправдаться за снос нескольких зданий, сохранявших исторический облик прославленного города, и не построенную скоростную железную дорогу. Все бы ничего, но сложность состояла в том, что это был государственный проект, и за его выполнение нужно будет отчитываться – дело-то государево.

Умудренный прощелыга, хитрец и вор, он уже немало успел потрудиться на ниве чиновничьего воровства, закопав в землю несметное количество народных денег. Он знал, как уйти от проверки, как предотвратить ее или добиться положительного заключения. Дилемма была в другом. Здесь, в этом деле, он был на виду. Вернее, на слишком «большом виду» был не он, а вокзал, который необходимо было перестроить, не испортив при этом его архитектуры, и функционально модернизировать с учетом возросших технических требований нового тысячелетия.

Он уже давно все подсчитал, рассчитал и продумал: подготовка к 300-летней годовщине города создаст всеобщую неразбериху в организации празднества, без которой не обходится ни одно мало-мальски значимое на Руси начало. А если к этому еще добавить «порыв мысли» какого-нибудь высокого государственного деятеля, то там уж и вообще все забегает, задвигается и зашевелится так, что никаких концов и подавно не найти: все друг друга вначале запутают, а потом друг на друга все спишут. Один из таких «порывов мысли» состоялся несколько лет назад, в виде проекта «Даешь скоростную магистраль Питер—Москва и реконструкцию вокзала к юбилею города Великого Петра».

Но некстати, можно сказать, совсем не вовремя, почти в самое сердце ударили перемены на самом верху: на Олимпе власти старый больной вождь уступил место молодому и энергичному. И вот теперь необходимо предпринять срочные спасительные меры. Уже и телевидение заезжало, писаки разные забегали: интересовались сроками завершения проекта. Хорошо, их удалось пока обнадежить перспективой возведения сверхсовременного вокзала. Но ведь пустырь на его месте никуда не денешь, он предательски зияет освобожденным пространством, и как раз об этом пустыре все больше спрашивают и пишут. Уже и московские гонцы забегали. Во время загородной вечери, в близком кругу, они нашептывали ему вполголоса о скором аудите Счетной палаты.

– Ах ты, жизнь моя копейка! – вздохнул главный «устроитель» вокзала и скоростной дороги, пошевелил отекшими членами и подумал про себя о нескончаемых трудностях и превратностях судьбы. Больше всего его пугала мысль не о снесенных зданиях, не о проверке, а о том, что вдруг заморозят проект, а он еще столько хотел сделать: жизнь внуков получше устроить, островок среди теплых морей к пенсии прикупить, деньжат в швейцарские банки «на питание и постель» скопить. А то ведь не ровен час кое с кем и поделиться придется, а ведь все уже давно поделено. Вон, Спиридоныча прижали, пришлось тому часть доли уступить, а иначе бы ему подряда не видать, как своих ушей. Да времена нынче не те – пашешь, трудишься на ниве государственного строительства, как пчелка на пасеке, а тебя же еще и слухами разными пугают, устрашают сменой руководства в правительстве, – чиновник тяжко вздохнул. – Как же быть, как быть?

Погруженный в раздумья, обеспокоенный мозг государева слуги искал выход из дремучего леса нехороших предчувствий. Многие аферы прошлого всплывали в его памяти. В богатой на них жизни прощелыги-дельца их было превеликое множество. Пожалуй, весь его жизненный путь был путем афериста, в котором он считал себя образцом практика-хозяйственника.

– Сколько сделал, сколько сделал я для Родины, для страны, – думал он о себе. – Боже мой, и какая черная неблагодарность, меня, заслуженного человека, уличать в каких-то там незастроенных пустырях и обвинять в сносе устаревшей рухляди, в освобождении города от этих сгнивших купеческих хибарок, которые рано или поздно сами развалились. Я же государево дело двигаю. Ведь стоит только представить себе, какая перспектива ждет этот пустырь, и какая быстрая дорога ляжет через него, в часы соединяя Москву с Питером!

Эти раздумья о будущей перспективе вдруг разом изменили весь ход мыслей большого чинуши.

Он встрепенулся, оживление пробежало по его лицу и всему телу. Развернув пошире плечи и потирая руки, он стал повторять вслух слово «модель». «Модель, модель, – говорил он про себя, – нет, лучше макет в виде огромного стенда, на котором в развернутом виде будет представлена красивая, очаровывающая перспектива пустыря в будущем. Игрушечные, в стеклах-зеркалах и бесподобных архитектурных находках здания вокзала, меняющие до неузнаваемости его облик. И сверхскоростная магистраль – какое сочетание – стрелки, семафоры, бегающие взад- вперед поезда новой жизни. Это уже не окно, это будет настоящий шаг в Европу. Это уже вклад! Вклад не только в градостроительство и техническое переустройство железной дороги, в магистраль нового тысячелетия. Это больше, намного больше! Это будет вклад в историю!

Встревоженные, мятущиеся мысли государева слуги обрели, наконец, спасительное русло. Этим руслом для него стало осознание безнаказанности, вседозволенности и твердой уверенности в защите и покровительстве, которую ему окажут высокопоставленные лица в правительстве.

Окончательно придя в себя от прожектов и, воспрянув духом, Евстигней Хитромудрович уже не только не беспокоился о грядущей проверке финансово-хозяйственной деятельности, но и отказался от так понравившейся ему идеи создания модели вокзала будущего.

– Нечего попусту средства разбазаривать на какие-то там игрушки, – сказал он себе. – Я работаю, и баста!…

Спустя некоторое время государев человек окончательно укрепился в мысли, что нужны дополнительные инвестиции под проектно- изыскательские работы и по совету «своих» стал требовать новых денежных поступлений для реализации нового перспективного государственного проекта, ставшего для него очередной золотой жилой.

Метаморфозы

Наполнил зернами бессмертный Ловчий сети,

И дичь попала в них, польстясь на зерна эти.

Назвал он эту дичь людьми и на нее

Взвалил вину за зло, и за добро, за все на свете.

Омар Хайам

Сегодня в цене психология приспособленчества. Человек способен бросить все: дом, работу, родных, переезжать с места на место, пока не найдет, наконец, приют в какой-нибудь благополучной стране, где ничего не делая, а порой и не желая что-либо делать, будет жить на пособие. Его не угнетает мысль, что он в прошлом был неплохой специалист и, приложив усилия, вполне мог бы найти достойное применение свои знаниям и навыкам. Но нет, он предпочитает вечерами обсуждать, где он купил подешевле йогурт или еще чего, а завтра снова отправится на поиски такого товара.

Майя с Есей уехали в Германию. Живут там уже несколько лет. Сыты, обуты, получают социальную помощь и намерены жить так, сколько отмерит Господь и позволит немецкое законодательство. Еся часто рассуждает о йогуртах, творожках и прочей снеди. Еся не ищет работу, так как боится потерять социальную помощь, если пойдет работать. Есю угнетает, что на работу надо ходить каждый день. Еся когда-то был хорошим «технарем». Сегодня Еся уже не хочет быть ни хорошим, ни плохим «технарем». Сегодня Еся втихую подрабатывает на кладбище. Не каждый день. Иногда. И имеет при этом социальную помощь. Хорошо Есе. И самое главное, есть время поискать, где йогурты подешевле. Он за ними непременно съездит и затем, до самого вечера, будет рассказывать соседу Юзефу, какой удачный у него выдался день.

Павел с Натальей уже давно в Голландии. Ныне он Пауль, а супруга его – Натали. О работе Пауль давно не вспоминает, да и Натали тоже. Зачем? Пауль – ворует, а Натали продает краденное в Россию. Раньше они тоже жили в Германии. Но как-то уж больно «стремно» ему там стало, в этой «неметчине», суетно, поэтому и перебрался к немецким «хохлам» (так Пауль голландцев называет); здесь от полиции укрыться легче. Правда, в последнее время он мечтает махнуть в Англию. Там, говорят, «лохов» больше. Тем более, что документы для Пауля не проблема – у него их уже целая коллекция: российский паспорт с записью в графе национальность «русский», еще один российский паспорт с записью – национальность «еврей». Кроме этого, Пауль имеет паспорт гражданина Германии. Недавно приобрел голландское гражданство, тоже, конечно, липовое, друзья «ксиву нарисовали». Так что все путем.

Владимир – боксер. Из «братков». Как только перестройка набрала ход и появилась возможность выезда, он выехал в Польшу. Но только не на соревнования. Раньше он тоже был выездной, но лишь в составе спортивных делегаций. Но перестройка – другое дело. Появилась возможность легко передвигаться по свету. Не зря же в правах человека, на Западе, прописана свобода передвижения. Владимир за эту свободу уцепился мертвой хваткой.

Живет Владимир сейчас то в Варшаве, то в Берлине. В зависимости от обстановки, так сказать. С братками как? С дружбой с братками он не завязал. Зачем? Он ими руководит, «авторитетствует». Бизнес у него такой. Он сейчас «чистокровный поляк» и фамилия у него Володыевский. Знаменитая такая фамилия. От отца в наследство осталась. По маме так он вообще француз. В документах у Вальдемара написано, что мама его урожденная Галуа. Вольдемар даже вычитал в энциклопедии, что эту фамилию носил известный французский математик. Так что с документами у него все в порядке. Осталось вот только язык немного подучить, а то славянский акцент выдает.

В Берлин Владимир поставляет похищенный российский антиквариат и иконы, а в Варшаве контролирует продажу угнанных у немцев автомобилей. Знай себе, отслеживай процесс и собирай дань. Вернее, дань собирают и приносят ему братки, а он уже распределяет то, что собрали. Ну и, конечно, суд вершит, если там разборки какие между своими или с чужими произошли. Иногда он любит посещать рестораны, сауны с девочками. Не часто, правда. Дел много.

Так что отчий дом для себя Вальдемар уже нашел. Как говорят его кореша, братки из Англии, – ноу проблем, сэр! Ведь родиной для них давно служит вся западная и восточная Европа, а для некоторых его друзей и Америка тоже.

Петр уже не молод. Вот-вот восемьдесят стукнет. Восемь лет в сибирских лагерях с кайлом в руках отмахал. Сослали, когда ему было ему всего семнадцать годков. Посадили за то, что по национальности немец, хоть и российский, и побывал за границей. Но Сталина он любит. За него горой, считает – вождь не в ответе за то, что его признали шпионом за то, что был за границей. А за границу он ведь попал не по доброй воле. Пятнадцатилетним подростком вывезли к няне в Германию, когда фашисты город в Белоруссии оккупировали. «Меня одного из всей нашей семьи в Германию увезли уточняет Петр,– потому что возраст подходил. Затем были: Франция, Бельгия, Голландия – поскитался я по Европам. А однажды пришел в советское дип- представительство в Голландии, упал в ноги консулу со словам: «Прошу, верните домой в Россию!»– Вернули. До Одессы плыл теплоходом. Потом, под дулами автоматчиков, бегом в состав, в вагоны для скота, и в Сибирь. Всю дорогу, а это несколько месяцев, не кормили. Много по дороге люду померло. От голода и холода. Трупы сбрасывали прямо на насыпь вдоль «железки», как каких-то предателей Родины, а для отчета кисти рук отрубали, они являлись чем-то вроде свидетельства о смерти.

Как выжил я в этом кошмаре – не знаю. В Сибири, под конвоем, повели к следователю. В казематах держали долго. Били регулярно и сильно. Очень больно сапогами по животу. Почти все зубы выбили. Ребра поломали. Требовали подписать протокол, что я завербованный шпион. Все, кто были со мной – подписали. С тех пор я их никогда больше не видел. Говорят, расстреляли. Не подписал протокол только один я. Вот и жив остался. Посадили на восемь лет. В лагере, где отбывал срок, тогда много людей померзло, умерло от болезней и истощения, от непосильного труда, а я выжил. После освобождения остался жить в Сибири: домик построил, техникум закончил. Жаль, правда, детей «не нарожал». Видно, от ударов тех, сапогами, по животу и промежности, не способен стал.

А на старости лет уехал сюда, в центральную часть России. Свой век доживать. Здесь могилы моих родителей и я с ними рядом лягу. На жизнь не жалуюсь, а чего жаловаться на нее, она ведь моя, не чья-нибудь. А Сталин не виноват. Он был Хозяин! Такой страной управлял, войну выиграл, расстреливал и сажал не он, другие. Он не знал. Это все окружение творило. Их работа.

Еще долго после освобождения жил во мне страх. И хотя я не робкого десятка, все же скрывал свои национальные корни и страшился своих сограждан, наших, советских. Сейчас, спустя годы, не скрою, что в душе моей зов предков звучит все отчетливее и громче, и я бы хотел быть там, откуда пошел род мой».

Анатолий с Клавдией всю жизнь прожили в Америке. Почти всю жизнь. Анатолий на «островах новой жизни» с четырнадцати лет. С начала второй мировой войны. Говорит, тяжело было сначала, но со временем приобрел новую специальность, женился. Механик он действительно высококлассный, правда, сейчас уже не работает, на пенсии. Американизировался, но считает себя русским. Жена – немка.

Он ее называет «бразильской немкой», потому что родом она из немецкой колонии в Бразилии. Свою историческую родину Анатолий горячо любит, по-своему, по-русски.

– Однажды приехал погостить в Россию, первый раз за пятьдесят лет, – рассказывает Анатолий, – обругал всех родственников по-русски, но с акцентом, сказал, что они не патриоты своего отечества. Денег всем дал, даже на улице нескольким прохожим по случаю отвалил с барского плеча несколько купюр. В конце поездки опечалился. Все тут, думаю, плохо здесь; и дома плохие, и грязь на улицах, и культуры нет, а все же это моя родина.

Опечаленный улетал в свою Америку Анатолий. За родину переживал сильно. Из-за выброшенных на ветер денег (розданных на улице случайным прохожим) конечно тоже. Все повторял, жить не умеете, разве так можно, дескать, уехал юношей из нищей страны и вернулся, пенсионером, опять в нищую страну. И, тем не менее, искренне сожалел, что уезжать приходится. Обещал на следующий год обязательно Родину посетить.

С тех пор год прошел, другой, третий…Уж третье тысячелетие наступило, но Анатолий не спешит с визитом в Россию. Видно, ждет, когда на Родине жить научатся по-американски. Вот тогда и нагрянет. Родственники гадают – с подарками или без? И те, кого Анатолий когда-то одарил на улице баксами, тоже ждут – вдруг повезет и заморское шальное счастье снова на них свалится.

Жизнь и смерть

Ужели бы гончар им сделанный сосуд

Мог в раздражении разбить, презрев свой труд?

А сколько стройных ног, голов и крыльев,

Любовно сделанных, в сердцах разбито тут!

Омар Хайам

Однажды, еще юношей, довелось мне встретиться с одним старым человеком. Сама встреча была удивительной, как и удивительным был этот человек: седой, с гордой осанкой и наполовину выцветшими от времени голубыми глазами старик. А приключилось это так…

Заканчивался август. В природе появлялись первые признаки осени. Воздух по утрам, с каждым днем становился все свежее и прозрачнее. На полях уже стояли стога соломы – крестьянские символы убранных хлебов. Закаты становились более яркими, и уже желтели на деревьях первые листья.

Август – время охоты на птицу. Именно к этому сроку вырастают в молодую сильную поросль птенцы дикой утки и гуся. Обычно с первой или второй недели месяца главный охотничий комитет страны разрешает охоту. Так было и на этот раз.

Я сидел с тулкой² в стогу соломы на берегу небольшого полевого озера. Это удобное место я занял заранее, прихватил с собой немного еды, оделся теплее, чтобы не замерзнуть и не проголодаться во время ожидания птицы. Следуя правилам охотничьего искусства, я сохранял полную неподвижность, а мой взор был обращен в сторону пылающего заката. Именно со стороны заката я должен ждать птицу, потому что когда наступают сумерки, летящую или плавающую в воде утку можно хорошо увидеть и «поймать в прицел» только на фоне светлой полоски вечерней зари или ее отсветах на воде. В это время птица, не боясь, летит к воде, взлетает и садится на нее, жируя на мелкой рыбешке.

…Откуда появился этот старик, для меня до сих пор остается загадкой. То ли я настолько увлекся созерцанием воды и ожиданием заката, что не заметил его появления, то ли он сумел незаметно подойти ко мне со стороны полевой дороги, к которой я сидел спиной, – не знаю. О себе он известил сухим покашливанием.

– А что, сынок, за этим шляхом³ не Озеры ли будут? – Обратился он ко мне, опираясь на высокий посох и указывая рукой на далекую лесополосу, за которой находилась старая, еще царских времен, дорога Москва —Варшава.

– Да, там и будут.– Отвечал я ему, удивленный его таинственным появлением.

– Мил человек, не обессудь старого за язык, – продолжал он далее,– если я присяду подле тебя, передохну малость, не помешаю?

– Нет, нет, что вы… – Выпалил я скороговоркой.

– Ну, тогда благодарствую. – Тяжело опускаясь и покряхтывая, он присел с правой стороны от меня в солому. Видимо, старые больные суставы давали о себе знать.

– Птицу-то давно бьешь, али балуешься?

– Давно, – с нескрываемой гордостью ответил я.

– Ну и как, убивал?

– Конечно. Давеча вообще двух подстрелил, только жаль собаки нет, отыскать, одна так и осталась в камышах не найденной лежать.

После этого моего хвастливого ответа старик немного помолчал, а потом снова заговорил:

–Ты вот, говоришь, стреляешь метко, а они ведь живые твари, утки и гуси. Скажем, подстрелил ты двух чирок⁴ позавчера, а сегодня уже снова на охоте «сидишь». Разве у тебя дома есть нечего?

– Нет,– обескураженный таким поворотом беседы возразил я ему, – не голодный, и кушать у нас дома всегда и для себя и для гостей найдется.

– Вот видишь, сам говоришь, кушать есть чего, а птицу бьешь.

– Так все же бьют, дед, это спорт такой мужской,– стал пояснять я старику.

– Что ж это за спорт такой, живых тварей жизни лишать, они же не для развлечений человеческих созданы. Настрелялись уже людишки, набаловались так, что скоро вся природа супротив них восстанет. Вот посмотри, где человек пройдет, после него лишь смерть да пустынь остаются. Когда-то, очень давно, в этих местах, где мы сейчас с тобой сидим, были богатые птицей и рыбой небольшие озерца и болота, а по берегам тянулись огромные луга, на которых паслись тучные стада. Много было здесь воды, как сейчас говорят, свой микроклимат, который позволял снимать высокие урожаи на полях. Но затем появились люди городские, ученые и стали осушать естественные озера и болота, обещая высокие урожаи и обильные пастбища для животных. И вот результат, сынок, – там, где было десять озер, осталось одно, болота вообще исчезли, а по каналам, которые накопали, едва-едва течет тоненькой струйкой ручеек. Вода ушла, урожаи стали меньше и хуже, пастбищ мало, потому что трава сохнет, птицы и рыбы не стало,– разве ж это не смерть?!

Он говорил, а у меня на душе начинали скрести кошки. Прав он был, этот незнакомый старик, и я понимал разумную философию его речей.

– Жизнь не что иное, как тростинка, качающаяся на ветру, соломинка, обломал, и нет ее, – продолжал старик. – Лишив жизни, обратно не вернешь ни человека, ни тварь живую. Я сам по молодости горячий, отчаянный был и часто не придавал значения, что могу кому-то навредить, сделать больно, ну а про животных, птиц там всяких, и говорить нечего… Как говорится, жизнь ни свою, ни чужую в грош ни ставил. Пока не случилось в моей судьбе две похожих одна на другую истории. С тех пор я стал понимать, что жизнь – наивысшее благо, дарованное человеку и всякому живому существу. Две войны я прошел, сынок, и жив остался.

Как сейчас помню, в первую мировую попали мы в окружение в польских болотах. Только-только ожесточенный бой закончился – пошел неприятель по окопам живых выискивать. В такой ситуации выжившим в бою остается только на судьбу уповать, если обнаружат: или на месте убьют или в плен уведут. Лежу я в окопе, прикинулся мертвым. Подходят несколько немецких солдат, и давай проверять штыками, кто живой, а кто мертвый. Я лежу на боку и краем глаза подсматриваю, что происходит. Наконец, дошли они до меня. Один из них зацепил штыком меня за одежду и перевернул на спину. Я конечно испугался, онемел, глаза вытаращил и смотрю на солдата, который штыком в мою грудь уперся. Встретились мы взглядами. Он ни слова, и я молчу, от страха дар речи потерял. Немец понял мое состояние, палец к губам приложил на секунду, чтоб другие не видели, дескать, молчи. Затем другого убитого солдата, из нашей роты, также штыком поддел за гимнастерку и ко мне и прислонил. Вот так, спрятавшись под мертвецом, дождался я ночи, а затем под покровом темноты стал пробираться к своим.

Во время второй мировой сошлись мы в рукопашную под Кенигсбергом. Уж дело до штыков дошло. Свалил я своего супротивника, замахнулся колоть и увидел глаза поверженного. Вспомнил я тогда ту историю на болотах. В глазах моего противника, совсем юнца, был полный испуг, какой тогда испытывал я, зрачки его расширились, и, показалось мне, как будто это мой сын лежит передо мной, распластанный, униженный и беспомощный. А в глазах и ужас и мольба о помощи. Хоть и длилось все это лишь мгновение, но увидел я в его полном страха взоре надежду. Тогда ударил я штыком рядом с ним, в землю, и побежал дальше с ротой в атаку.

Ночью, после боя, приснился мне сон. Как будто я у себя дома. На улице весна, все вокруг в цвету, и вдруг является ко мне гость. «Папа, папа, к тебе пришли», – кричат бегающие во дворе детишки. Я открываю дверь и вижу, стоит возле порога мой солдат-спаситель. «Спасибо тебе, – говорит, – за сына, Александр, что сохранил ты ему жизнь», – и исчез. Проснулся я от такого сна, да так больше до утра и не заснул. Все думал о том, что может быть, и мой отец вот также явился во сне тому немецкому солдату, который, пожалел меня, а фактически спас от смерти. Понял я после этого, что жизнь дается человеку Богом и никто кроме него, не имеет право отнимать ее ни у людей, ни у животных.

…Во время нашего разговора вдруг послышалось хлопанье крыльев и с правой стороны от деда на воду стали садиться утки. По всему видно было, что это молодой выводок. Впереди плыла мать и за ней трое молодых чирков. Они ныряли, ловили рыбешку, играли между собой, гонялись друг за дружкой по воде. Мать все время находилась в стороне, наблюдая за ними, чтобы увидев опасность во время подать сигнал тревожным кряканьем.

Мы сидели молча, не шевелясь. Мною овладела какая- то доселе неизвестная мне задумчивость. Я видел, как старик стал вставать, опираясь на посох. Вот он выпрямился, и со словами: «Ну, прощевай, сынок», – медленно пошел в сторону шляха. Что удивительно, утки не испугались его и не взлетели, не стали прятаться в камыши, они также, как и прежде, резвились на воде наслаждаясь жизнью.

«Смерть, – думал я, – странная штука. Стоит только нажать на курок, и все это исчезнет навсегда. Лишь кровь на какой-то миг окрасит воду и растворится в ней в следующее мгновение». Щемящее чувство тоски сжало мне в сердце.

Уже давно погасла заря, и на ночном небе появился молодой месяц. Из задумчивости меня вывел крик коростеля. То ли его кто-то вспугнул, то ли по какой-то еще причине была потревожена эта птица, – не знаю. Я встал, стряхнул с себя солому и, закинув ружье за спину, медленно побрёл в сторону поселка.

Ружье я оставил в родительском доме, и с тех пор оно там хранится только лишь как память об отце.

Чеченский разлом

… Насъ, вотъ, положим,

теперь 20 человек офицеровъ идеть;

кому-нибудь да убитымъ или

раненым быть, уж это верно: нынче

мне, завтра ему, а послезавтра

третьему, – такъ чему же радоваться?

Л.Н. Толстой Набег

разсказъ волонтера (1852)

Уже третий день они не могли встать в полный рост. Невзирая на разбросанные вокруг битые стекла, куски бетона, кирпича, остатки разрушенной мебели, офицеры специального подразделения СОБР передвигались только ползком. Запах гари и бетонной пыли смешивался с запахом пота. Пыль въедалась в поры и заполняла легкие. Жарко! На Кавказе лето. Знойное, горячее солнце Грозного раскаляет за день бетонное здание. Тело под бронежилетом как в бане; одежда мокрая от бесконечных потоотделений и избытка тепла. Душно. Хочется встать, но только попробуй – и ты уже в гостях у Всевышнего. Снайперы с соседних домов отслеживают любые попадающие в их поле зрения движущиеся объекты и бьют наверняка, точно в голову. Прохлада и свежесть речной воды могут только сниться. Наяву не до мытья. Воду необходимо беречь. Неизвестно, когда будет подкрепление, да и придёт ли оно вообще. Для себя офицеры решили: еще один день держать оборону, а затем, разбившись на несколько групп, прорывать кольцо окружения и уходить к своим.

62

Ситуация осложнялась тем, что никак не удавалось организовать взаимодействие с другими группами, находившимися в соседних полуразрушенных зданиях. Оказавшись, как и они, из-за несогласованности действий высшего командования, в крайне тяжелом положении, – молодые солдаты, вчерашние мальчишки, сегодня одетые в военную форму, гибли по глупости. Необстрелянные, с несформировавшимся стойким мужским характером, они не выдерживали психологических нагрузок войны. И это способствовало несоблюдению с их стороны элементарных мер предосторожности. Если находили спиртное, тут же выпивали, заглушая водкой волнение и чрезмерное напряжение от присутствующей рядом смерти. Ну, а после спиртного пет страха, но нет и контроля над своими действиями. Вместо того, чтобы от окна к окну, от проема к проему передвигаться только ползком, молодые солдаты вставали во весь рост и шли, таким образом, прямо смерти в объятия. Случалось, молодые солдаты атаковали неприятеля, подогревая себя на ходу шампанским, держа в одной руке автомат, а в другой бутылку. По-человечески понятно, откуда бралась такая бравада. Вчера рядом был друг, а сегодня его пет, – убит, одному товарищу оторвало ногу, другому руку, третий подорвался на ловко расставленной мине-ловушке с таким трудно свыкнуться. Кругом смерть, смерть, смерть. И не уснуть молодому парнишке ночью. Кажется, сейчас нападут, зарежут или, не дай Бог, захватят в плен. Командиры жалели таких ребят, пытались, насколько это возможно, уберечь от первых боев, дать им время привыкнуть, обтереться, заматереть. Но, если уж не ломались юнцы вначале, то потом становились настоящими орлами. Командир группы СОБРА сам видел, как во время штурма важной стратегической высоты небольшая горстка 19- летних бойцов ворвалась в укрепленный лагерь боевиков- наемников и в рукопашной схватке, используя штык и приклад, уничтожила матерых бандитов. Один из таких бойцов сейчас командовал частью роты, расположившейся в здании, находящемся на другом конце площади. Командира убило взрывом, и молодой боец взял командование на себя. Сейчас командир СОБРА пытался организовать с ним взаимодействие и затем вместе прорываться к своим. Оба Володи, только один из России, а другой из Прибалтики, используя связь, говорили коротко, намеками, стараясь не раскрывать намерений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Санчасть – санитарная часть, т.е. медицинское учреждение

Вернуться

2

Тулка – охотничье оружие, произведенное на тульском оружейном заводе.

Вернуться

3

Шлях – наезженная дорога, путь.

Вернуться

4

Чирок – речная водоплавающая птица семейства утиных.

Вернуться