Элси Сильвер
Бессердечный

Elsie Silver

HEARTLESS

Copyright © 2022 by Elsie Silver

The moral rights of the author have been asserted.

© Елагина А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1
Кейд

Взгляд Люси Рид устремляется в мою сторону. Чересчур благодарный, как по мне.

– Ну, я обожаю рукодельничать. В свободное время занимаюсь скрапбукингом[1]. Вяжу. Готова поспорить, Люку вязание пришлось бы по душе. Тебе так не кажется, Кейд?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться над тем, как она мурлычет мое имя. А еще я бы с удовольствием посмотрел, как кто-то заставляет Люка посидеть спокойно достаточно долго, чтобы он что-то сотворил спицами.

Теперь она с улыбкой обращается к Саммер, невесте моего младшего брата:

– Ты же знаешь, как это бывает. Всем нам нужны женские хобби, правда?

Из угла комнаты, где сидит мой отец, доносится хихиканье. Подбор няни превратился в полноценную семейную задачу.

И настоящий кошмар.

Саммер поджимает губы и фальшиво улыбается:

– Да, конечно.

Я едва не фыркаю. По представлениям Саммер, женское хобби – приседать с тяжелыми блинами в спортзале и мучить взрослых мужчин во имя «личных тренировок». Она нагло врет, но, возможно, из-за того, что она все еще новенькая в городе, Люси об этом не догадывается. Или, может, Люси ведет себя с моей будущей невесткой, как язвительная сучка, поэтому Саммер ей так отвечает.

– Хорошо. – Поднимаюсь я с места. – Что ж. Мы с вами свяжемся.

Люси, кажется, немного ошарашена тем, как быстро я перевел разговор в другое русло, но я уже услышал и увидел все, что меня интересовало.

Кроме того, врачебный такт – не моя сильная сторона. Мне по душе резко срывать пластырь.

Я поворачиваюсь на пятках, опускаю голову и ухожу, пока не стало слишком очевидно, что я заметил ее протянутую руку и просто не захотел ее пожать. Практически топая, я захожу на кухню и, облокотившись на примыкающий к окну разделочный стол, окидываю взглядом местность. Передо мной пики Скалистых гор, вздымающихся к небесам.

Ландшафт, дикий и скалистый, в начале лета пестрит красками: трава чересчур зеленая, небо чересчур голубое, а солнце достаточно яркое, чтобы немного размыть все вокруг и заставить вас щуриться.

Бросив несколько кофейных зерен в кофемолку, я нажимаю на крышку, и дом наполняется звуками. Я же в эту секунду стараюсь отогнать мысли о том, что буду делать с ребенком в ближайшие пару месяцев. Думая о сыне, я начинаю себя корить. Я чувствую, что должен делать для него больше. Больше присутствовать в его жизни.

В общем, непродуктивные мысли.

К тому же шум кофемолки имеет дополнительное преимущество – заглушает любезности, которыми отец и Саммер обмениваются с Люси у входной двери.

Это не мой дом, не моя ответственность. Мы проводим собеседования с нянями в главном фермерском доме, где живет отец, потому что в своем доме я не терплю случайных людей. Особенно тех, кто смотрит на меня так, будто эта работа – их билет в странную фантазию о счастливой семье со мной.

С другой стороны, Харви мог бы открыть здесь постоялый двор и с удовольствием заботиться о гостях. С тех пор как он получил травму и передал ранчо мне, он как будто постоянно слоняется без дела и с кем-то болтает.

Песчинки сыплются в белый бумажный фильтр в верхней части кофеварки, и я поворачиваюсь, чтобы наполнить водой кофейник.

– Не поздновато для кофе? – На кухню входит Харви, а за ним и Саммер.

Они и не подозревают, но сегодня я пью его целый день, так как нервничаю.

– Готовлю тебе на утро.

Саммер фыркает, а отец закатывает глаза. Они оба знают, что моим словам грош цена.

– Кейд, ты был с ней не слишком любезен. – Следующий его комментарий. Теперь настает моя очередь закатывать глаза. – Да, я понимаю, что весь этот процесс был для тебя испытанием, но…

Скрестив руки на груди, я опираюсь о столешницу.

– Я не особо приятный человек, но я с радостью встану на защиту своего ребенка и сделаю для него все.

Могу поклясться, уголки губ отца подрагивают, когда он садится за стол и закидывает ногу на ногу. Саммер просто стоит, прислонившись к дверному проему, и смотрит на меня. Она так часто любит делать, и это нервирует.

Саммер умна и не любит терять время понапрасну. Клянусь, я даже слышу, как у нее в голове крутятся шестеренки, но из-за того, что она молчит, никогда не узнаешь, что прячется у нее в голове.

Она мне нравится, и я рад, что у младшего брата хватило мозгов окольцевать ее.

– Ты милый, – задумчиво произносит она, – по-своему.

Приходится прикусить губу, чтобы они не увидели, что меня позабавил этот комментарий.

Саммер вздыхает.

– Послушай, она последняя, с кем мы провели собеседование. Я постаралась отсеять тех, кто был менее заинтересован в том, чтобы проводить время с Люком, и более заинтересован в том, чтобы проводить время с… тобой.

– Ого, парень, – отец хлопает ладонью по столу, – и их было немало. Кто бы мог подумать, что женщины охотно согласятся терпеть твою угрюмость и плохое настроение? Платят-то не так уж и хорошо.

Я хмуро смотрю на него, прежде чем снова переключить свое внимание на Саммер.

– Отбирать нужно было тщательнее. Нужен человек, который бы не проявлял ко мне никакого интереса. Без всего этого дерьма. Может, выбрать из тех, кто счастлив в браке?

– Счастливые замужние женщины не останутся у тебя дома на лето.

В ответ я хмыкаю:

– А как насчет кого-нибудь из другого города? Кого-нибудь, кто бы не знал нашу семью. И все мое дерьмо. Кого-нибудь, кто бы не переспал ни с одним из моих братьев. – Я морщу нос. – Или с моим отцом.

Харви издает сдавленный звук, похожий на смешок.

– Я уже несколько десятилетий один, сынок. Не суй нос не в свое дело.

Щеки Саммер заливаются краской, но я замечаю улыбку на ее губах, когда она отворачивается к окну.

– Знаешь, я бы и сам без проблем смог помочь, – добавляет Харви. Не в первый раз.

– Нет.

– Почему нет? Он мой внук.

– Точно. Именно такими и должны оставаться ваши отношения. Ты и так достаточно помог ему за жизнь. Твои спина и колени болят, поэтому тебе необходим отдых. Ты по-прежнему можешь проводить с ним время, когда захочешь, но не нужно изнурять себя долгими часами, ранним утром и, возможно, поздней ночью. Это несправедливо. И я не собираюсь тобой пользоваться. Точка. – Затем я снова обращаюсь к невестке: – Саммер, а может, ты? Ты бы замечательно справилась. Люк тебя любит. Я тебе не нравлюсь. И ты уже живешь на ранчо.

Я замечаю, как у нее дергается челюсть. Ей надоели мои вопросы, но мне не хочется оставлять своего мальчика с кем попало. Он – сущее наказание. И не одно. Но я не смогу должным образом поработать на ранчо этим летом без кого-то, кто бы позаботился о нем. Кого-то, кому я мог бы доверить его безопасность.

– Я же только включаюсь в новое дело, и эти летние месяцы – самые напряженные для меня. Не вариант. И перестань просить. Мне плохо от этого становится, потому что я люблю тебя и Люка. Но мы уже устали из кожи вон лезть, собеседуя людей только для того, чтобы добиться нулевого результата.

– Ладно, хорошо, – ворчу я. – Тогда я согласен на кого-то похожего на тебя.

В ответ она вскидывает голову и застывает.

– У меня идея. – Она подносит палец к губам, и Харви поворачивается к ней с немым вопросом в глазах.

Он выглядит чертовски обнадеженным. Если уж я устал от эпопеи с поиском няни на лето, то Харви, должно быть, совсем измучен.

Я хмурю брови.

– Кто?

– Ты ее не знаешь.

– У нее есть опыт?

Саммер пристально смотрит на меня, ее широко раскрытые темные глаза ничего не выражают.

– Да, у нее есть опыт общения с хулиганами.

– Она в меня не влюбится?

Саммер фыркает самым неподобающим для леди образом:

– Нет.

Ее уверенность, наверное, должна была бы меня задеть, но мне все равно. Я отталкиваюсь от стойки и провожу пальцем по ее поверхности.

– Отлично, подходит, – говорю я ей, выходя через заднюю дверь по направлению к своему дому и удаляясь от неразберихи, связанной с подбором подходящей няни для пятилетнего мальчика.

Мне просто нужен кто-то, кто бы мог войти в мою семью, а затем легко выйти из нее. Простой человек, но в то же время компетентный.

Всего на пару месяцев. Это не должно быть так сложно.

* * *

Я копаюсь в памяти, вспоминая, когда у меня последний раз был секс.

Или, по крайней мере, пытаюсь вспомнить.

Два года назад? Три? В январе, когда я провел ночь в городе? Как давно это было? И как звали ту цыпочку?

Женщина передо мной переступает с ноги на ногу, выставляя одно бедро; ее узкие джинсы обтягивают округлую задницу так, что это должно быть запрещено законом. Складки под ягодицами манят почти так же, как и взмах ее медных волос, рассыпающихся по стройной спине.

Она привлекает внимание. Обтягивающая рубашка заправлена в обтягивающие джинсы. Каждый чертов изгиб на виду.

Я совсем сбился со счета, но ее вид, стоящей передо мной в очереди за кофе, все равно заставляет считать.

Вывод таков: секс у меня был так давно, что я уже и не помню. Но нужно держать в голове тот факт, почему я даже не позволял себе думать о представительницах противоположного пола.

Я отец-одиночка. На мне одном управление ранчо. Миллион обязанностей. Слишком мало времени. Недосып.

У меня уже давно не было времени на себя. Я просто не осознавал, насколько давно.

– Чем могу вам помочь, мэм?

Женщина передо мной смеется, и смех ее похож на перезвон колокольчиков на заднем крыльце, когда в них танцует ветер – мелодично и воздушно.

Что за смех…

Я бы узнал его везде. Я определенно никогда не встречал эту женщину. Я бы запомнил его, потому что знаю всех в Честнат Спрингс.

– Мэм? Даже не знаю, как к этому относиться, – говорит она, и, клянусь, в ее голосе слышится улыбка. Интересно, а губы у нее такие же красивые, как и тело?

Эллен, управляющая «Ле Памплемус», маленькой изысканной кофейней в городе, улыбается ей.

– Как бы вы хотели, чтобы я вас называла? Обычно я знаю каждого, кто входит в мою дверь, но не вас.

А, дело не в моей памяти. Я слегка наклоняюсь вперед, надеясь уловить имя. Но один из работников выбирает именно этот момент, чтобы смолоть кофе, поэтому я скрежещу зубами от досады.

Понятия не имею, зачем мне имя этой женщины. Просто захотелось узнать. Я из маленького городка, мне позволительно быть любопытным. Вот и все.

Когда шум кофемолки замолкает, морщинистое лицо Эллен озаряется:

– Какое красивое имя.

– Спасибо, – отвечает незнакомка передо мной. – А почему заведение называется «Грейпфрут»?

С радостным возгласом Эллен улыбается из-за прилавка.

– Я сказала мужу, что хотела бы назвать место как-нибудь по-модному. Как-нибудь по-французски. Он ответил, что знает на французском лишь le pamplemousse. Вариант показался мне достаточно хорошим, и теперь это вроде как наша шутка.

При упоминании мужа ее взгляд смягчается, и я чувствую, как в моей груди вспыхивает зависть.

Вслед за ней мелькает раздражение.

Единственная причина, по которой я не ворчал из-за их медленной болтовни, заключается в том, что я был слишком занят, борясь с публичным стояком, вызванным смехом этой девчонки. При нормальных обстоятельствах меня бы взбесило, что поход за кофе занимает столько времени. Я сказал отцу, что вернусь за Люком – судя по моим часам – прямо сейчас. Мне нужно вернуться, чтобы встретиться с Саммер и человеком, который, надеюсь, станет няней Люка.

Но мои мысли блуждают так, как я не позволял себе уже много лет. Так что, может быть, мне следует просто насладиться мгновением. Может, это нормально – позволить себе что-то почувствовать.

– Мне, пожалуйста, средний, экстрагорячий, без пены, полусладкий…

Я слегка закатываю глаза и опускаю поля черной шляпы. Конечно, у незнакомки с потрясающей фигурой должен быть раздражающе длинный заказ со сложным напитком.

– С вас три доллара и семьдесят пять центов, – говорит Эллен, не отрывая глаз от сенсорного экрана кассового аппарата, пока девушка у кассы роется в своей огромной сумке, явно ища бумажник.

– Вот черт, – бормочет она, и краем глаза я замечаю, как что-то выпадает у нее из сумочки на полированный бетонный пол у ее обутых в сандалии ног.

Даже не задумываясь, я опускаюсь на корточки и подбираю черную ткань. Я вижу, как ее ноги поворачиваются, поэтому выпрямляюсь.

– Вот, держи, – говорю я хрипло, потому что нервы у меня на пределе. Навыка разговаривать с незнакомыми женщинами у меня нет.

Но если нужно нахмуриться, то тут я профессионал.

– Боже, – отвечает она.

Теперь я могу хорошо рассмотреть ее лицо. Мое тело застывает, а легкие перестают работать. Ее смех не отразился на лице. Кошачьи глаза, дугообразные брови и молочная кожа.

Она чертовски великолепна.

С огненно-красными щеками.

– Прошу прощения, – вздыхает она, прикрывая рукой губы, похожие на бутоны роз.

– Не стоит. Все в порядке, – говорю я, но мне все равно кажется, что все происходит как в замедленной съемке. Я с трудом соображаю, так как все еще слишком зациклен на ее лице.

И черт возьми.

Ее грудь.

Боже, я веду себя, как какой-то жуткий старый извращенец.

Я опускаю глаза на кулак, зажимающий мягкую шелковую ткань.

Девушка охает, когда я разжимаю пальцы. И до меня медленно, но верно доходит, почему она так ужасается тому, что я, как джентльмен, поднял ее…

Трусики.

Я смотрю на клочок черной ткани в своей руке, и все вокруг словно расплывается. Мои глаза устремлены в ее глаза, такие широкие и зеленые. С множеством оттенков, как у мозаики.

Я не умею улыбаться, но уголки рта подрагивают.

– Вы, э-э, уронили свои трусики, мэм.

Она переводит взгляд с моей руки на лицо, и из нее вырывается сдавленный смешок:

– Ух ты. Как неловко. Я правда…

– Дорогая, твой кофе готов! – кричит Эллен.

Рыжеволосая девушка отворачивается с явным облегчением оттого, что нас прервали.

– Спасибо! – отвечает она излишне бодро, после чего кладет пятерку на стол и хватает бумажный стаканчик. Не оглядываясь, она направляется прямиком к двери и быстро уходит.

– Оставьте сдачу себе! До скорого!

Клянусь, я слышу, как она хихикает себе под нос, когда проносится мимо, явно избегая моего взгляда и бормоча что-то про себя о том, что это будет хорошая история, которую она когда-нибудь расскажет своим детям.

Я рассеянно размышляю, какие, черт возьми, еще истории эта женщина собирается рассказывать своим будущим детям, а затем окликаю ее:

– Ты забыла свои… – я замолкаю, потому что не хочу кричать об этом на всю кофейню, полную людей, с которыми мне приходится сталкиваться изо дня в день.

Она поворачивается и, уходя, прижимается спиной к двери, на мгновение задерживая на мне взгляд, в котором отражается едва сдерживаемое веселье.

– Кто нашел – берет себе, – говорит она, пожимая плечами.

Теперь девушка действительно смеется – громко, тепло и так чертовски весело. Затем она выходит на залитую солнцем улицу, ее волосы сияют, как огонь, а бедра покачиваются так, словно она хозяйка этого города.

Я ошеломлен.

И когда я снова смотрю на свою раскрытую ладонь, до меня доходит, что она уже давно ушла. Я понятия не имею, как ее зовут, а я все еще здесь…

Держу ее трусики.

2
Уилла

– И кто это был? – голос Саммер звучит сдавленно.

– Вообще понятия не имею. – Я снова вспоминаю свои медленно падающие на пол черные трусики и охватившее меня чувство стыда, постепенно перерастающее в истерику.

Ну само собой, это в моем духе.

Что-то подобное могло случится только со мной.

Моя лучшая подруга ахает, качаясь на садовых качелях.

– Ты что, их не забрала?

Я ухмыляюсь и отхлебываю пива.

– Не-а. Он выглядел таким… Даже не знаю. Ошеломленным? Его это вроде и не оскорбило, и не вызвало никакой извращенской реакции. Это было даже как-то… очаровательно. У меня такое чувство, будто я домашнего эльфа освободила или типа того.

– Он тебе что, Добби напомнил?

Я томно вздыхаю и многозначительно поднимаю бровь.

– Только если бы Добби был чертовски горяч.

– Уилла, это отвратительно, – хрипит от смеха моя подруга. – Пожалуйста, скажи, что они хотя бы были чистыми.

– Разумеется. Они же запасные. Ты же знаешь, я не люблю носить с собой трусики. Но время от времени возникает такая необходимость, понимаешь?

Саммер прищуривается и пристально смотрит на меня:

– У меня эта «необходимость» возникает ежедневно.

– Необходимость испытывать дискомфорт? Нет уж, спасибо. Жизнь слишком коротка. Бюстгальтеры и нижнее белье переоценены. К тому же теперь я могу не спать ночами, прикидывая, что же там с ними делает этот незнакомец.

Саммер вновь смеется.

– Полагаю, он их выбросил, как сделал бы любой здравомыслящий человек.

Она так счастлива в последнее время. С тех пор как покинула свою ненормальную семейку и слишком уж насыщенную городскую жизнь. Она встретила ковбоя и умчалась с ним в закат. И теперь она здесь. Моя лучшая подруга. Вся в веснушках, вся сияет, растянувшись на садовых качелях во дворе красивого дома, построенного на ранчо, что примыкает к Скалистым горам.

И сейчас она выглядит лучше, чем когда-либо.

Я люблю доставать ее по поводу того, что она живет в самом центре «жопы мира», но на самом деле вид на окрестности Честнат Спрингс просто захватывает дух. Прерии настолько плоские, что это кажется невероятным. Ох уж эти темные Скалистые горы, вздымающиеся и несущиеся прямо на тебя, как приливная волна…

В городе тоже видны горы, но совсем по-другому. Не так, как в этом месте, где, кажется, можно протянуть руку и дотронуться до них.

– Итак, какие планы на ближайшие месяцы? – спрашивает Саммер.

Я вздыхаю. У меня нет ни малейшего понятия. Но я не хочу, чтобы Саммер беспокоилась обо мне. Это в ее духе. Она начнет волноваться, пытаться решить все мои проблемы… Я лучше просто буду плыть по течению.

– Может, я перееду жить к вам с Реттом на какое-то время? – невинно бросаю я, оглядываясь по сторонам. – Ваш дом стал таким красивым, с тех пор как вы его наконец достроили. Ты ведь не будешь против?

Она поджимает губы, будто действительно задумывается об этом. Черт возьми, у этой женщины золотое сердце.

– Сам, я шучу. Я бы так с вами не поступила. – Неровно выдохнув, я оглядываю поля. – Не знаю. Когда Форд сказал мне, что собирается закрыть бар на ремонт, я, честно говоря, обрадовалась. Думала, что проведу лето, разъезжая по выставкам и просаживая все свои сбережения. Не буду придумывать план на жизнь и просто стану двадцатипятилетней девушкой, у которой за спиной нет ничего, кроме родительских денег.

Саммер пытается перебить меня. Ей не нравится, когда я строга к себе за то, что управляю баром своего суперуспешного брата или таскаюсь в отпуск к суперуспешным родителям. Или просто бессмысленно бреду по жизни без малейшего понимания, куда я иду, будучи членом семьи, состоящей сплошь из гениев.

Я игнорирую ее попытки и продолжаю:

– Но, разумеется, мой конь разрушил все мои планы и получил травму как раз к сезону выставок. Таксу пришлось делать операцию, и теперь я проведу лето, просто кормя его морковкой и неистово расчесывая гриву.

Моя лучшая подруга не отводит от меня глаз. Мне хочется залезть к ней в мозг и выудить оттуда мысли, потому что я точно знаю, что их у нее там с избытком.

– Я буду вести себя хорошо. Это же не что-то серьезное, а так – «проблемы белых людей». Буду часто навещать тебя. Ты сможешь заниматься со мной в своем спортзале, а я подцеплю какого-нибудь хоккеиста или тореадора. Одни сплошные плюсы.

– Хм… Точно… – Ее указательный палец постукивает по верхней губе. – А что, если…

– О нет. Пожалуйста, только не надо в очередной раз ставить себе задачу улучшить мою жизнь. Знаешь, ты слишком много помогаешь людям.

– Уилла, заткнись и послушай меня.

Я прижимаюсь попой к перилам крыльца и тянусь за стоящей рядом бутылкой пива. По стенкам бутылки стекают капли конденсата, и жидкость внутри уже не такая холодная. Всего лишь июнь, а уже так жарко. Надеть джинсы было ошибкой.

Потянувшись, я отвожу плечи назад и готовлюсь к тому, что сейчас мне снова будут что-то высказывать.

– А что, если у меня есть способ сделать так, чтобы ты жила здесь все лето? Но не со мной и Реттом.

Это вообще не то, что я ожидала от нее услышать.

– Мне не хотелось бы ставить палатку у тебя во дворе. Я не приспособлена спать под открытым небом. Я, может, пока и не знаю, каков мне предстоит жизненный путь, но гарантирую, что в него не входят надувные матрасы и спальные мешки.

Она закатывает глаза и продолжает:

– Речь не об этом. Старшему брату Ретта нужна помощь с сыном на время летних каникул. Женщина, которая заботилась о нем, когда он был маленьким, уже не справляется. Ему пять лет.

Я смотрю на подругу, пока бутылка пива покачивается туда-обратно, зажатая между моими пальцами.

– Ты что, хочешь, чтобы я заботилась о ребенке?

– Ну да. С тобой весело. Ты энергичная. И раз ты можешь справиться с баром, полным бухих мужиков, то чем хуже один маленький мальчик, которого нужно развлекать? А еще ты говорила, что любишь детей.

Я верчу эту мысль в голове. Сначала хочется отказаться, но, честно говоря, мне совершенно не улыбается провести эти месяцы без работы, без скачек и без лучшей подруги. И мне действительно всегда нравились дети, возможно, потому, что порой я и сама до сих пор чувствую себя ребенком.

– И где же я буду жить?

Ее глаза открываются чуть шире, а горло чуть сжимается, словно она нервно сглатывает.

– У брата Ретта – Кейда. Он управляет ранчо. Работает с раннего утра и иногда до поздней ночи, если что-то идет не так. Но у него на ранчо работают хорошие люди, так что это не должно стать проблемой. И отцу Ретта и Кейда нравится помогать присматривать за Люком, но, честно говоря, он явно не вывозит двенадцатичасовой рабочий день. Тем не менее он, я уверена, будет часто тебя навещать.

– А почему тогда ты так испуганно выглядишь? Этот брат Ретта – брат-придурок или веселый горячий брат-супергерой? – Мне даже немного неловко задавать этот вопрос, ведь я не особо люблю приезжать сюда к Саммер. Мы чаще встречаемся в городе, не тратя лишние двадцать минут, чтобы доехать до этого ранчо с красивым названием «Колодец желаний». Вероятно, я уже должна была познакомиться со всеми членами ее будущей семьи, но я этого до сих пор не сделала.

– Брат-придурок…

– Ну разумеется. – Я делаю еще глоток, и в этот момент подруга быстро вскакивает.

– Но ты не так уж часто будешь его видеть! Он специально подбирает кого-то, кто не будет… эм… беспокоить его? К тому же мы с Реттом будем рядом. Это может быть весело.

То, что она описывает, действительно звучит как что-то довольно веселое. Уж точно веселее, чем проводить лучшие месяцы года в городском одиночестве.

– Может, тогда будем делать пьяные бранчи? – Мы постоянно устраивали пьяные бранчи, когда обе жили в городе, и я хочу вернуть эту традицию.

Ее губы немного дергаются:

– Будем.

Я опрокидываю в себя остатки пива, уже зная, каким будет мой ответ. Всю свою жизнь я плыву по течению. Периодически на пути этого течения возникают какие-то возможности, о которые я со всей уверенностью спотыкаюсь. Кажется, это одна из них.

И кто я такая, чтобы говорить возможностям «нет»?

– Да пофиг. Я в деле.

Мы едем через ферму и останавливаемся перед самым живописным домом, который я встречала. Он красный, с белой отделкой. Двор окаймляют маленькие живые изгороди, а белоснежные ворота открывают путь на грунтовую дорожку, ведущую к парадной двери.

Я очарована.

– Я что, буду жить здесь? – спрашиваю я, пока мы вылезаем из внедорожника Саммер, не в силах оторвать взгляд от восхитительного, идеально ухоженного дома.

– Ну да, – отвечает Саммер, не замечая моего восхищения. – График Кейда настолько плавающий, что лучше жить здесь. Мы раньше работали «командой»: я, его отец и миссис Хилл, но просыпаться и приезжать сюда к четырем тридцати утра – для них это слишком тяжело. И Кейд не любит просить их о таком. А вот живя здесь, тебе не придется так вставать – можешь спокойно спать, главное, что Люк не останется один в доме.

Саммер беззаботно шагает к входной двери, а я иду следом, размышляя, на что, черт возьми, я подписалась. Я ни черта не знаю о том, как заботиться о детях.

Или о том, как быть родителем.

Или о работе на ранчо…

Мои шаги замедляются, я постепенно начинаю отставать, но Саммер этого не замечает. Она поднимается по ступенькам, уверенно топая в своих шлепанцах и обрезанных джинсах прямиком на крыльцо, затем хватается за дверной молоток и громко стучит.

– Слушай, Самм… – пытаюсь сказать я, протягивая вперед руку, будто бы я еще могу остановить ее, хотя она уже постучала. В голове вертятся мысли о том, что надо было обсудить все более тщательно. Выяснить детали…

Возможно, моя импульсивность наконец меня подвела… Мне начинает казаться, что она очень торопится. Как будто ей не терпится поскорее разобраться с этим.

А тем временем у меня возникает все больше вопросов.

Множество вопросов.

Но все мои вопросы улетучиваются, как только распахивается входная дверь, и я замираю посреди грязной дорожки, с ужасом таращась на мужчину из кофейни.

На того самого, у которого остались мои трусики.

Это точно он. Темные волосы, темные глаза под нахмуренными бровями, широкие плечи, самая сексуальная щетина из всех, что я видела, окаймляющая слегка скривленную губу… и этот суровый взгляд.

Он смотрит в мою сторону. Костяшки его пальцев белеют, так сильно он хватается за дверь.

– Кейд! – Саммер пытается начать свою речь, не замечая этот смертоносный взгляд, обращенный на меня. – Это моя лучшая подруга, Уилла. Твоя новая няня.

– Нет. – Его ответ краток.

– Что значит «нет»?

– Нет значит через мой труп. – Его слова сквозят серьезностью.

Саммер склоняет голову набок, и я приближаюсь к ним. Если этому мужику кажется, что он может в таком тоне говорить с моей лучшей подругой, то у меня для него плохие новости. Я защищала ее еще со времен, когда мы были подростками. Саммер достаточно натерпелась от дерьмовых мужиков в своей жизни, так что этот, очередной, может сразу идти на хрен. Вернее, бежать со всех ног.

– Кейд, это просто смешно. Мы пытаемся найти кого-то уже…

– Это ты просто смешна… – перебивает он ее.

Я поднимаюсь на крыльцо, краснея от ярости в тон своим волосам. Я единственная рыжая в семье, и быть может, это связано с моим вспыльчивым характером. О том, как я выхожу из себя и как долго помню обиды, знают все.

А еще широко известно то, что я разнимала драки в баре битой.

А скоро, возможно, я буду широко известна своим ударом по яйцам одному ковбою с ранчо «Чертовски горяч».

Я машу рукой прямо перед его носом, чтобы он замолчал.

– Советую очень тщательно подбирать слова. Мне плевать, что она скоро станет твоей невесткой. Никто не вправе разговаривать с ней в таком тоне. Точка.

Он обращает свой темный взгляд в мою сторону и осматривает меня самым нервирующим образом, начиная с лица и далее спускаясь по всему телу. Когда он снова поднимает взгляд, то смотрит на меня уже с абсолютным безразличием.

Будто он провел оценку и нашел меня совершенно ничего не стоящей.

– Мне тоже плевать, что ты ее лучшая подруга. От тебя пахнет пивом, а твои трусики все еще в моем заднем кармане. Ты не будешь заботиться о моем сыне.

Мои глаза сужаются, а губы кривятся, когда я нахожу то, на чем его можно подколоть:

– Так ты оставил их на потом?

Я подмигиваю ему, с наслаждением наблюдая, как огненно-красные пятна вспыхивают на его щеках и просачиваются глубоко под его кожу и до самых костей.

Саммер поворачивается ко мне, раскрыв свои шоколадные глаза до размера блюдец. Она похожа на одну из тех плоскомордых собачек, чьи глаза постоянно выпучиваются самым очаровательным образом.

– Кейд – тот самый «трусиковый мужик»?

– Я не «трусиковый мужик», – пытается вмешаться он, но мы с Саммер не обращаем на него внимания.

– Да. И ты сама сказала, что любой здравомыслящий человек выкинул бы их. Так что вывод напрашивается сам собой.

Мы ухмыляемся друг другу как сумасшедшие, а с губ Саммер срывается первый смешок. И вот она уже стоит, согнувшись пополам, держась руками за колени и задыхаясь от смеха.

– Да боже ты мой! – Наш ворчун досадливо проводит своей широкой рукой по волосам. – Никакой я не «трусиковый мужик».

Мои плечи трясутся от смеха, а из глаз текут слезы, пока я выдавливаю из себя:

– Каковы шансы на такое совпадение?

– Это маленький город. Шансы довольно высоки, – ворчит Кейд, которому не так весело, как нам.

Саммер практически воет, но находит в себе силы выпрямиться и, прикрыв глаза, произнести:

– Не волнуйся, Кейд. Они чистые.

Его ноздри раздуваются, и он опускает глаза, глубоко вдыхая. Как будто это может его как-то успокоить.

– «Трусиковый мужик»… – качаю я головой, ухмыляясь ему в лицо. Стану я няней или нет, но проводить время рядом с этим человеком до конца жизни мне все равно придется, ведь Саммер почти замужем за его братом, так что я вполне могу сгладить ситуацию.

– Он не любитель трусиков! Он носит боксеры! – раздается из прихожей тоненький голосок, а на пороге появляется самый очаровательный темноволосый и голубоглазый мальчик, которого я когда-либо видела. – Такие, обтягивающие, – уточняет он, подливая масла в огонь.

– И правильно, – отвечаю я малышу, крепко вцепившемуся в руку отца. Его большие глаза смотрят на меня с живым интересом. – Это чтобы не было натертостей.

– А что такое «натертости»? – с любопытством спрашивает он, отчего его отец подносит одну из своих широких загорелых ладоней к бровям и устало потирает их.

– Люк.

– Это то, что получается, когда твои причиндалы долго трутся друг о друга, – объясняю я.

Ни у кого не получилось бы расти с моими родителями и сохранить стеснение во время таких штук. В нашей семье нет и не было запретных тем.

– А-а-а-а, – кивает он, выглядя мудрым не по годам. – Да, ненавижу, когда такое случается.

– Люк, возвращайся в свою комнату. – Широкая фигура Кейда поворачивается к сыну, и я не могу не восхититься им. Той силе, которую он излучает… Пульсации в его предплечьях. Как двигается его адамово яблоко. И как смягчается его тяжелый взгляд, когда он смотрит на сына…

Это было неожиданно, ошеломляюще и будто все перевернуло.

– Зачем? – А этот паренек явно знает, как влиять на отца. Сапфировые глаза открыты почти театрально, а нижняя губа слегка оттопыривается.

– Я хочу пойти поиграть с Саммер и ее подругой.

Он просто прелесть.

– Нет, – говорит отец, одновременно с тем, как я говорю:

– Конечно!

Кейд вскидывает голову, его суровые брови сдвинуты, а лоб прорисовал глубокие морщины – словно я сделала что-то, что нанесло ему личное оскорбление.

– Кейд. – Саммер упирается руками в бедра. – Просто позволь ему немного побыть с нами. Может быть, все будет хорошо. Может быть, ты будешь приятно удивлен.

Мой взгляд мечется между ними двумя. Саммер, совсем маленькая и милая, и Кейд, большой и рослый.

– Пожалуйста, папа? – раздается сладкий голосок Люка, и Кейд уже не выглядит таким взрослым и суровым. Он выглядит более… покорным. Будто он очень сильно устал?

Кейд поворачивается ко мне:

– Сколько тебе лет?

Я выпрямляюсь, отказываясь трусить под его пронзительным взглядом.

– Двадцать пять.

Его кадык двигается, пока он снова оценивает меня:

– Судимости есть?

– Одна незначительная, – честно отвечаю я. – Однажды меня поймали с легкими запретными веществами, еще до того, как их легализовали. Засудите меня за то, что я была веселым подростком.

– Господи Иисусе. – Он снова проводит рукой по своим аккуратно подстриженным волосам и качает головой.

– А у тебя судимости есть? – Я скрещиваю руки и поднимаю бровь, глядя на него. Если этот человек такой, как мне рассказывала Саммер, то я почти уверена, что он ни разу не ангел во плоти. А я застряну с ним совершенно одна.

Он вновь поднимает свой взгляд на меня. Очень тяжелый взгляд. Кажется, что это длится вечно. Саммер смотрит куда-то мимо нас, и я тоже вижу краем глаза, как Люк смотрит на отца и дергает край его рубашки.

– Можно я пойду поиграю?

– Ладно. – Кейд пристально смотрит прямо мне в глаза. – Саммер, ты ответственная.

Маленький мальчик с визгами спрыгивает с крыльца.

А я лишь молча смотрю в ответ в глаза его отцу.

3
Кейд

Пока Люка нет дома, у меня появляется немного свободного времени. Немного времени для себя. Немного времени, чтобы расслабиться.

Я постоянно жалуюсь, как мне не хватает свободного времени, а теперь, когда оно есть, я не уверен, что мне это нравится.

Оказалось, что после целой жизни, проведенной в заботах о людях, я не умею расслабляться. Я включаю телевизор и пытаюсь найти что посмотреть, но ничего из того, что я вижу, меня не привлекает. Тогда я иду в гостиную к книжной полке, заполненной классической литературой, доставшейся мне от родителей, и рядом книг, которые покупал уже сам на протяжении всего жизненного пути. Эти книги когда-то показались мне интересными, но руки до них так и не дошли.

Я беру одну наугад и усаживаюсь на диван. Но лишь коснувшись дивана, я ощущаю какой-то комок у себя в заднем кармане. И вот я опять на взводе.

Уилла.

Я даже ее фамилии не знаю. Я вообще почти что ничего о ней не знаю. Я знаю лишь то, что она не та, кто сможет позаботиться о Люке. И ничуть не похожа на ту безынтересную, ответственную, асексуальную монахиню, которой притом самой хочется участвовать во всяких веселых играх с активным мальчиком, – вот тот типаж, который я наметил для этой работы.

Я не настолько сумасшедший, чтобы реально думать, что подобный человек существует, но все равно сохраняю надежду найти его. И Уилла – это вообще не то решение проблемы, которое я хотел найти.

Да уж, это мама Люка так подставила нас. И продолжает так зло шутить над нами, в особенности надо мной.

У меня практически нет доверия к людям. Я доверяю миссис Хилл, потому что знаю, что она хорошо заботилась обо мне и моих братьях. То же можно сказать и про моего отца. Я доверяю Саммер, потому что та, кто смогла укротить моего дикого младшего брата, справится и с неуправляемым пятилетним ребенком.

Но Уилла… Я не знаю ее. И я ей не доверяю.

Я знаю лишь то, что из-за нее мой член подрагивает, что болтает она слишком много, что в сумочке она носит запасные трусики.

Я сажусь и достаю их из кармана. Не то чтобы они были какими-то вульгарными. Шелковистая нейлоновая ткань черного цвета. Довольно хорошо скроены. Наверное… Для трусиков?.. Да что я, черт возьми, вообще об этом знаю? Я чувствую себя полным извращенцем: сижу на диване разглядывая нижнее белье, принадлежащее женщине, которая прямо сейчас присматривает за моим сыном.

Надо их вернуть. Нет ни малейшего желания и дальше таскать их с собой.

Но и столкнуться с ней взглядом, когда буду их отдавать, тоже совсем не хочется.

Мне тридцать восемь лет, а я веду себя из-за женских трусиков как сраный нервный подросток. Разозлившись на себя, я быстро иду на кухню и запихиваю их в самый дальний ящик для «всякой фигни». Тот самый ящик, куда попадает любая случайная хрень, потому что мне лень придумать для нее подходящее место. Вообще, я горжусь своим умением поддерживать порядок в доме, но этот ящик – мой тайный позор.

Нижнему белью Уиллы в этом ящике самое место.

Я кладу ключи на стойку и выхожу через парадную дверь. У меня такое чувство, что моя нерешительность по поводу всей этой истории с няней раздражает отца, и потому я запрыгиваю в свой пикап и решаю лучше поехать подоставать младшего брата.

Видит бог, он потратил достаточно лет, одаривая меня сединой, которая теперь серебрится сквозь темные волосы на висках. Так что, меньшее, что он может для меня сделать, – это дать мне пива и рассказать побольше об этой Уилле, прежде чем я окончательно спишу ее со счетов, чем заставлю Саммер и отца меня возненавидеть.

Уж в этом я уверен: если я еще больше затяну поиск няни, они оба скажут мне, чтобы я шел в жопу, раз я такая придирчивая сучка.

И это будет абсолютно заслуженно.

Мне нужно всего несколько минут, чтобы добраться до нового дома Ретта и Саммер.

Я вижу красный Jeep Wrangler, припаркованный рядом с ретро-пикапом, на котором ездит мой брат. А вот шикарного автомобиля Саммер нет. У меня руки чешутся достать из кармана телефон, позвонить ей и потребовать сказать, где она и что делает.

Может быть, конечно, такое состояние повышенной готовности вызвано тем, что рядом с моим ребенком появился новый, незнакомый человек. Но, если посмотреть правде в глаза, это мое обычное состояние. Я всегда чувствую, что обязан заботиться о ком-то. На самом деле, даже не о ком-то, а обо всех.

Моя мама умерла, когда мне было восемь лет, и с тех пор я чувствую на своих плечах всю тяжесть мира. Я даже не уверен, что кто-либо взваливал этот груз на мои плечи, скорее всего – это был я сам.

Так или иначе, эта ноша всегда со мной. И она тяжела.

Я поднимаюсь по ступенькам дома и стучу в дверь, несмотря на то что рядом есть звонок. Ударять по чему-либо куда приятнее.

Через несколько секунд я слышу, как за дверью раздается звук шагов. Сквозь матовое стекло я вижу фигуру брата – он открывает дверь с улыбкой на лице. Такой улыбкой, будто он знает что-то, чего не знаю я.

– Где Саммер? – спрашиваю я, сразу перейдя к делу.

– Я тоже рад тебя видеть, придурок. Моя жена в городе. Ей нужно было сгонять в спортзал.

Я фыркнул:

– Она не твоя жена. Вы пока еще не женаты.

Он смеется и отмахивается от меня, открывая дверь пошире:

– А, это уже мелочи. Она сказала «да». Все документы уже готовы. Да и звучит это очень здорово, понимаешь?

Я морщусь и смотрю на младшего брата. Никогда бы не подумал, что увижу его настолько увлеченным девушкой.

– Мой сын с ней?

– Не-а. Они с Уиллой ушли. Саммер просила напомнить тебе, что ты сам сделал ее главной, поэтому она решила оставить Уиллу с Люком и заняться своими делами, а не быть твоим «личным помощником».

Я поджимаю губы и смотрю на широко раскинувшуюся землю ранчо. Да, именно так бы и поступила Саммер. Нашла бы лазейку в моих инструкциях и воспользовалась бы ей.

Ретт поднимает руки как бы капитулируя, безуспешно пытаясь скрыть, насколько его все это веселит.

– Это ее слова, не мои.

Я опускаю руки и вздыхаю, прежде чем перевести взгляд на Ретта и выдавить из себя:

– Расскажи мне об этой Уилле. И где именно они находятся?

– Пойдем, посидим на заднем дворе. Ты явно выглядишь как тот, кому не помешала бы бутылочка пива. А может, и десять.

Я качаю головой, заходя в дом:

– Мне не нужно десять бутылок пива.

Ретт усмехается, проходя через дом на кухню со стеклянными дверями, выходящими на просторную террасу за домом.

– Ну да, ну да. Ты скорее выглядишь, будто скоро кого-нибудь убьешь. Проверил бы ты свое давление. Ты не молодеешь.

– Я все еще достаточно молод, чтобы надавать тебе по заднице, – бормочу я, снимая ботинки и выходя за братом на залитую солнцем террасу.

Пару мгновений спустя Ретт кидает мне банку пива и ведет к креслу, смотрящему в поле, которое служит им задним двором. В этом поле стоит лишь одинокое дерево. Огромная ива с длинными размашистыми ветвями, свисающими повсюду вокруг нее и создающими эффект занавеса.

Я открываю пиво и подношу холодную банку к губам, а Ретт садится в деревянное садовое кресло рядом. Саммер выкрасила эти кресла в ярко-красный цвет, радостный как она сама.

И этот цвет напомнил мне волосы Уиллы.

Твою мать. Я отгоняю от себя эту мысль. И в этот момент слышу:

– Я не могу. – Это тонкий голосок Люка, сквозь который пробивается нотка тревоги.

– Да можешь ты, – раздается слегка раздраженный голос рыжеволосой девушки. И я едва не вскакиваю с кресла, чтобы бежать на помощь.

– Мужик, сиди спокойно. С ним все в порядке. Не будь гиперопекающим папашей. Это раздражает.

Я подавляю свой инстинкт, делаю большой глоток и прислушиваюсь, чтобы понять, что там происходит под деревом.

– Ты не залезешь выше, чем можешь. Ты же не дурачок. Доверься своему телу.

– А если я упаду?

– Ну, тогда я встану под тобой, а ты падай на меня, чтобы нам обоим было больно. Поймать-то я тебя все равно не смогу, ты слишком большой. И ты не упадешь. Просто послушай меня, хорошо?

– Хорошо, – говорит он, в его голосе чувствуется прилив решимости.

Ретт смотрит на меня и ухмыляется:

– Уилла Грант – это твоя удача, брат. Ты будешь идиотом, если откажешься от ее услуги няни. Я знаю очень мало таких же верных людей, как она. И у нее большое сердце.

Я чувствую, что мне что-то недоговаривают. Но я знаю: мой брат не стал бы бросаться словами, когда речь идет о Люке и его благополучии.

Ее голос снова доносится из-за дерева.

– Ставь правую ногу на эту ветку.

Пауза.

– Молодец. Теперь давай левую руку сюда. Тогда ты сможешь сесть на эту ветку и спрыгнуть вниз.

Она перемещается, показывая на что-то моему сыну, и я вижу ее ноги в сандалиях и обтягивающих джинсах, выглядывающие из-за ветвей. Вскоре рядом с сандалиями возникают маленькие кроссовки, а затем и маленькие ладошки, хватающие траву.

– У меня получилось! – Люк вскакивает, все еще не обращая внимания на то, что я здесь.

– Конечно, получилось. Ты сделал дерево своей сучкой.

Ретт фыркает, и я бросаю на него взгляд.

– Да ладно! Думаешь, он не слышал, как ты разговариваешь?

– Я потратил годы на то, чтобы привить этому ребенку хорошие манеры.

Он усмехается и пожимает плечами:

– Ну, если это правда, то ты заложил хороший фундамент, и одно лето с веселой няней его не испортит.

Я только хмыкаю и делаю глоток.

Может быть.

– А ты как высоко можешь залезть, Уилла?

Я жду, что она велит ему замолчать. Или успокоит его какой-нибудь фразой о том, что взрослые не лазают по деревьям. Но она вытирает руки об округлые выпуклости своей обтянутой джинсами задницы и говорит:

– Не знаю. Давай посмотрим.

Моя рука, держащая пиво, застывает, пока я наблюдаю, как взрослая женщина взбирается по толстому стволу дерева.

– Она что, сумасшедшая? – бормочу я, прежде чем сделать еще один глоток.

Ретт фыркает:

– Немного. Но в хорошем смысле.

Люк возбужденно дрыгает ногами, наблюдая за ней.

– Не поднимайся слишком высоко! Что, если ты там застрянешь?

– Ну, тогда ты меня спасешь, – отвечает Уилла с дерева, забравшись, судя по всему, гораздо выше, чем я предполагал.

– Я слишком маленький. Но мой папа тебя спас бы! – Ее раскатистый смех доносится до нас на террасе. Он все такой же обезоруживающий, как и утром.

– Ну не знаю, Люк. Вероятно, он был бы только рад меня здесь оставить.

Я сжимаю губы. Она не так уж не права. Моя жизнь была бы гораздо проще, если бы она не прискакала сегодня утром в Честнат Спрингс. Да и мой член был бы намного мягче.

– А вот и нет. Он всем помогает, – отвечает сын, и у меня замирает сердце. Иногда я задумываюсь о том, каким он меня видит, как я выгляжу в его глазах. И этот ответ пронзил меня до глубины души.

– Похоже, у тебя замечательный отец, – тут же отвечает Уилла, уже немного запыхавшись. – Ты везунчик.

– Да… – Люк задумчиво молчит. – А вот мамы нет. Она переехала и не навещает меня.

Брат громко втягивает воздух и бросает взгляд в мою сторону.

– Черт возьми, дети говорят буквально все, что приходит им в голову, да?

Я сглатываю и киваю. Я приложил немало усилий, чтобы оградить Люка от его матери: от ее выбора, от того, какой она человек.

Я не хотел, чтобы он когда-нибудь почувствовал себя нежеланным.

Уилла спускается на землю, вытирает руки друг о друга и приседает перед моим сыном. Она поднимает голову, смотрит ему в глаза и улыбается, гладя его по ладошкам.

– Хреново быть ей, потому что ты едва ли не самый крутой парень из всех, что я когда-либо встречала.

Она не использует какой-то грустный или детский тон, а просто разговаривает с ним как нормальный человек.

– Черт возьми, – ругаюсь я под нос, потому что только что она фактически сама себя наняла.

4
Уилла

Я пытаюсь проглотить застрявший в горле ком, после того как Люк протягивает ко мне свою ладошку и его маленькие мягкие пальчики сплетаются с моими. А также изо всех сил стараюсь проглотить волнение, усиливающееся при мысли о том, что не кто-то, а мать – ни больше, ни меньше – даже не навещает такого ребенка. Спасибо Вселенной, что дала мне охрененных родителей. Таких, которые дошли бы до меня босыми по стеклу. Как я хотела бы сама стать такой матерью. Неистовой. Бесстрашной.

Пытаясь успокоиться, я глубоко дышу носом и напоминаю себе, что это не мое дело. Что я не знаю всей истории. Возможно, у ситуации с его мамой есть веская причина. Но у него такой милый голос и такая маленькая пухлая ручка, а еще я из-за него чуть не лопаюсь от смеха с того момента, когда он заявил, что его папа носит боксеры, а не трусики.

Не сказала бы, что люблю детей, уж точно не в слащаво-сентиментальном духе. Слишком уж мало времени я провела с детьми, чтобы точно определиться, люблю я их или нет. Обычно я просто разговариваю с ними как с маленькими взрослыми. Но после многих лет работы барменом я узнала людей. И, сколько бы Люку ни было лет, он – классный человек.

Пожав друг другу руки, мы отодвигаем завесу ветвей и видим расположившихся на красных стульях Ретта с Кейдом.

Их невербальную схожесть невозможно не заметить. Вот только если Ретт – сплошная улыбка, Кейд – сплошная угрюмость.

Мощные руки, широкая грудь и нахмуренные брови. Грязные сапоги. Мускулистые бедра. Живое воплощение ковбойского порно в хмуром виде.

– Папа! – кричит Люк, бросаясь на террасу. – Ты видел меня? А Уиллу? Она так высоко забралась. Я хочу научиться так же. Дядя Ретт, а ты как высоко можешь забраться?

– Давай, пожалуй, не будем подначивать нашего дядю-сорвиголову? – бормочет Кейд, но смотрит при этом не на сына. Нет, его взгляд впивается в меня.

Ретт встает рядом со мной:

– Не знаю, приятель. Почему бы нам не пойти и не проверить?

Люк аж подпрыгивает от радости:

– Правда?

– Конечно, малыш. – Люк разворачивается и мчится назад к дереву, а Ретт отставляет банку пива и босиком ступает по террасе:

– Пойдем! Надо дать трусиковому мужику поболтать с Уиллой.

– Господи Иисусе. Они и тебе уже успели рассказать? – ворчит Кейд, и грудь Ретта вздымается от хохота.

Кейд переводит взгляд на меня, а я в этот момент прикусываю нижнюю губу, чтобы не улыбнуться, и подхожу к нему. Его взгляд опускается, и он будто не может оторвать глаз от моего рта.

Я до боли сжимаю зубы и отвожу глаза. Еще несколько шагов и я сажусь на кресло рядом с Кейдом.

– По правде говоря, от тебя я не в восторге, – начинаю я, хоть и почти уверена, что этому человеку наплевать на то, что я о нем думаю, – но твой сын – замечательный.

Я смотрю на него краем глаза и не могу сдержать улыбку под его хмурым взглядом.

– Спасибо, – наконец бурчит он, явно раздраженный, но не настолько, чтобы грубить сразу после комплимента. Не нужно быть особого ума, чтобы понять: больше всего на свете Кейд Итон любит своего сына.

И то, как мгновенно у нас с Люком возник контакт, кажется, прибавляет мне очков или что-то в этом роде.

Я опускаю подбородок, все еще наблюдая за Реттом и Люком через двор. Не хочу слишком долго задерживать взгляд на Кейде Итоне. От его грубого вида я могу ненароком рассмеяться или продолжить пялиться на него дольше, чем приемлемо. Потому что, глядя на него, разве что мертвая не наслаждалась бы видом.

Он окружен странной угрожающей аурой. Как злой, но горячий учитель.

– На лето у меня работы нет, – небрежно бросаю я, подмечая, как вздуваются вены на его руке, когда он крепче сжимает банку пива. – Мой выставочный конь восстанавливается после травмы, и ему нужен перерыв на несколько месяцев. Моя лучшая в мире подруга влюбилась в самоуверенного ковбоя и переехала. Мой брат практически в одночасье прославился и стал абсолютным трудоголиком. А мои родители на пенсии и колесят по всему миру.

Я снова бросаю взгляд на мрачного, грозного мужчину рядом со мной. Даже сидя, он выглядит высоким. Лишь одна его темная бровь поднимается, пока он слушает меня, но выражение лица при этом остается бесстрастным. Размеренный диалог постепенно превращается в неловкое молчание. А я ненавижу неловкое молчание.

Я вскидываю руку, словно пытаясь ему что-то показать.

– Итак, я свободна.

Он просто сверлит меня взглядом.

– Если нужна няня, я могу с этим помочь.

Он все смотрит, и я уже просто не могу не закатить глаза.

– Да боже правый. Ты что, умрешь, если улыбнешься? Или скажешь что-нибудь вежливое? Что случилось с тем мистером-учтивостью, который был в кофейне?

– Ты будешь беречь его? – Его голос – сплошной гравий, а глаза как лазеры, отслеживающие, на что я способна. И если бы он не был таким брюзжащим засранцем, весь этот вайб суперзаботливого отца мне бы очень понравился.

Я киваю:

– Без сомнений.

Его взгляд, полный вопросов, но лишенный теплоты, блуждает по моему лицу, словно ища чего-то.

– Научишь его вязать?

Я морщу нос.

– Это… это типа требование? Могу я отдать эту задачу на аутсорс? Я не очень-то люблю вязать.

Могу поклясться, я вижу, как дергается его щека.

– Чем вы с ним будете заниматься?

Я фыркаю и откидываюсь в кресле:

– Знаешь, вариантов множество. Я никогда не скучаю. Он уже умеет ездить верхом? Могу давать ему уроки верховой езды. А могу показать ему свою гитару. Ему нравится музыка? Я вот люблю музыку. А посиделки с другими детьми? А готовка? О-о-о! Я люблю печь. Как насчет садоводства? Уверена, здесь можно вырастить потрясающие овощи.

Все, что я получаю в ответ, – лишь легкий кивок.

– Ты будешь регулярно слать мне текстовые отчеты. Я ухожу рано утром, но стараюсь возвращаться домой тоже достаточно рано, чтобы проводить с ним время по вечерам. Я сделаю все возможное, чтобы у тебя бывали выходные. Я понимаю, что ты молодая и, вероятно, хотела бы поддерживать какую-то социальную жизнь.

С усмешкой я пожимаю плечами. Я начала работать барменом, когда мне исполнилось восемнадцать. Семь лет спустя у меня практически отпала тяга к гулянкам и веселью.

Взвесьте мне на тысячу пьяный бранч с подругой и еще, пожалуйста, одну грязную книжку в постель к восьми часам вечера.

– Да не особо.

Кейд оглядывает задний двор. Из-за большой ивы доносится смех.

– Ладно.

Я выпрямляюсь:

– Ладно?

Он единожды кивает, подтверждая.

– Как насчет: «Уилла, не могла бы ты помочь мне этим летом, я буду тебе очень благодарен?»

Он закатывает глаза, словно я вконец его достала. Уверена, так оно и есть. Возможно, я даже немного специально подливаю масло в огонь. Мне нравится смотреть, как напрягаются его скулы, как адамово яблоко двигается под этой загорелой кожей.

Мне нравится даже то, что в его темных волосах мелькают серебристые пряди.

Парни постарше. Они всегда меня возбуждали.

Кейд, с его грубым, шершавым голосом и, кажется, синдромом стервозного лица, наконец бросает взгляд в мою сторону.

– Я был бы признателен тебе за помощь этим летом, Уилла. Но…

Я поднимаю руку:

– Никаких «но». Это было очень вежливо. Отличная работа. Я вернусь завтра и тогда смогу приступить. Насколько я понимаю, тебе был нужен кто-то чем скорее, тем лучше, верно? – Я тороплюсь встать, понимая, что мне не стоит злоупотреблять здешним гостеприимством или допускать, чтобы он начал выдвигать требования.

Я уже с точностью могу сказать, что он именно такой человек. Требовательный. Конкретный. Четко знает, чего хочет, и ждет, что ты дашь ему это.

– Да, – выпаливает он, критически изучая мое тело.

Я ободряюще показываю ему палец вверх, не имея представления, как с ним взаимодействовать. Впрочем, это не имеет значения, поскольку бо́льшую часть времени я все равно буду проводить с его сыном.

– Тогда до завтра. Я возьму у Саммер твой номер и сообщу тебе, где я. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти, мысленно перебирая все, что мне нужно подготовить. Для некоторых людей сорваться вот так, в одночасье, – огромный стресс. Им нужны списки и планы.

Но не мне. Я всегда действую по наитию. Не имея представления, куда я иду, а просто… иду, куда идется. Так жизнь интереснее. Работа, мужчины, всякая материальная мишура – все это для меня пока что слишком непостоянно.

Папа говорит, что я неугомонная. Мама говорит, что я просто еще не нашла то место, где мне захотелось бы угомониться. Думаю, она права. К тому же то, как на меня давит необходимость добиться успеха, как это уже сделали все другие члены моей семьи, просто убивает.

Если ты ни к чему не стремишься, то и неудачу ты не потерпишь.

Лишь только я подошла к задней двери, то услышала:

– Уилла, – Кейд произносит мое имя с неким требованием. – Тебе нужно будет носить приличное нижнее белье, пока ты на работе. Твои трусы не должны выпасть из сумочки перед ребенком.

Могу поклясться, из моих ног выросли корни, а челюсть отпала. Какая наглость.

Если бы я, вроде как, реально не хотела бы получить эту работу, то развернулась бы и доступно объяснила ему, насколько он излишне самоуверенный и самонадеянный придурок.

Нижнее белье. Напомните, какой сейчас год? И почему это должно травмировать ребенка?

Быть может, формально он и мой работодатель на ближайшие пару месяцев, но это я делаю ему одолжение, а не наоборот. Мне не нужны деньги, мне просто нужна какая-то цель. Поэтому я решаю действовать таким образом, что это разозлит его еще больше.

Я постараюсь быть выше этого.

Ну или что-то вроде того.

Я натягиваю на лицо самую милую улыбку, на которую только способна, и оглядываюсь через плечо:

– Завтра для вас я буду готова к личному досмотру, босс.

Затем я подмигиваю ему и ухожу, чувствуя спиной тяжесть его взгляда и понимая, что он, вероятно, гадает, надето ли на мне сейчас нижнее белье.

5
Кейд

Как мне хотелось бы думать, что это кто-то другой, а не я, стоит на крыльце и ждет ее. Но нет, жду я.

Она, конечно, действует мне на нервы. Но, кажется, она нравится моему сыну, да и я в глубине души все еще джентльмен.

Я достаю из заднего кармана мобильный и проверяю время. Обратный отсчет начался. Она выглядит как человек, которому свойственно опаздывать. Рассеянная. Неорганизованная.

Или мне просто хочется, чтобы она оказалась такой, и это дало бы мне моральное право оправдаться перед самим собой за мою к ней неприязнь. Если она опоздает в первый же рабочий день, я докажу всем, что был прав.

Что она недостаточно ответственная, чтобы позаботиться о Люке. По правде говоря, я не знаю, кто достаточно. Мне нелегко довериться кому-либо.

В особенности женщине.

У нее в запасе шесть минут.

Я внутренне улыбаюсь, облокотившись о перила и чувствуя, что у меня есть все шансы оказаться правым.

Но в тот же миг слышится хруст гравия.

В тот же миг мне доказывают, что я ошибаюсь.

Потому что красный джип Уиллы подкатывает к моему крыльцу на пять минут раньше.

Она паркуется рядом с моим черным грузовиком и бодро выпрыгивает из машины. Я оглядываю ее с ног до головы: сперва ступни, обутые в кеды Converse, выше – длинные стройные ноги в обрезанных джинсах, а над ними – безразмерная потрепанная футболка Led Zeppelin. Между краем футболки и поясом джинсов я вижу небольшое пятно молочно-белой кожи.

На носу у нее большие очки-авиаторы Ray-Ban, а по плечам рассыпаны волнистые медно-рыжие волосы. Они обрамляют ее нежное лицо, словно танцующие языки пламени, и одна из прядок падает на ее губы.

Блестящие губы, на которых подрагивает ухмылка.

– Ты рано, – бурчу я, потому что не знаю, что еще сказать. Несмотря на все мои усилия, от нее не оторвать глаз. Хотя она совсем не в моем вкусе, по крайней мере, на этом этапе моей жизни.

Она из тех девушек, у которых на лбу написано: «городская девчонка». А рядом красуется надпись: «дикий ребенок». Она вообще не походит на милую девчонку из маленького городка.

Девушка, без раздумий и стеснения сказавшая мне, что готова к осмотру ее белья.

Глядя на нее, видишь огромную надпись: «ИСКУШЕНИЕ».

Но ведет она себя совершенно не соответствующе всем этим, казалось бы, ярко видимым чертам. Она лишь поводит плечами и снимает солнцезащитные очки, устремляя на меня взгляд своих изумрудных глаз. Глаз, заставляющих тебя застыть от красоты.

Ну, как минимум одно про Уиллу Грант можно сказать точно: она просто ошеломительная.

Слишком молода для меня. Слишком непредсказуема для меня.

Но все равно – сногсшибательная.

– Я очень рада оказаться здесь.

Я лишь моргаю, потому что… Ну а что на это можно ответить? Я тут в голове составляю перечень причин, по которым прикидываю ее своей проблемой, а она просто рада оказаться здесь и заботиться о моем ребенке.

Быть может, я действительно придурок, каким меня все и считают.

– Уилла! – Люк выбегает из дома с невероятной скоростью и в одних носках спускается по грунтовой дорожке на гравий. Вообще-то он очень осторожен в отношении людей, но о Уилле он болтает без умолку с того момента, как она уехала. Бедный ребенок так истосковался по женскому теплу, что достаточно залезть вместе с ним на дерево, и этот человек сразу же будет вознесен на пьедестал.

Он резко тормозит прямо перед ней:

– Я так рад, что ты приехала.

Уилла смеется, красиво и сексуально, с едва заметной хрипотцой, будто она курит или типа того. И теперь мне интересно, курит ли она. Я не спрашивал.

Она приседает перед Люком и ерошит его мягкие волосы:

– Я так рада. У нас будет самое лучшее лето.

– Чем займемся? – У него блестят глаза, а волнение переливается через край.

– Всем, – отвечает она, описав рукой широкую дугу. – Вообще всем, чем можно.

Мои брови непроизвольно хмурятся. Я хочу, чтобы Люку было весело, но не слишком.

Она явно считывает выражение на моем лице, это видно по тому, как весело сверкают ее глаза.

– Будем прыгать со скал. Скакать на быках. Я даже научу тебя стрелять из ружья по пивным бутылкам.

Я поджимаю губы и неодобрительно качаю головой, уже предвидя, как мое безмятежное лето во весь опор несется под откос.

Она меня доконает.

Люк морщится:

– Пиво – гадость.

Она снова смеется:

– Умный ответ, малыш. Я просто пошутила. Но у меня для тебя есть много занимательных идей. Поможешь мне занести чемодан в дом?

– Конечно! – восклицает сладким голоском мой сын и в тот же момент, без раздумий, берет Уиллу за руку.

Я издаю стон и спускаюсь по лестнице, быстро преодолевая расстояние до задней части ее джипа, чтобы опередить их. Подняв руку, я показываю, чтобы они остановились, и хмуро говорю:

– Сумки я возьму на себя.

– Очень по-рыцарски. Спасибо, мистер Итон.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Мистер Итон.

Теперь я чувствую себя старым извращенцем.

Или своим отцом. Что, вероятно, одно и то же.

Но я не поправляю ее, потому что моему внутреннему старому извращенцу это нравится. Вместо этого я открываю багажник и беру ее массивный чемодан.

– Я хочу показать тебе свою комнату! – говорит Люк, с виду похожий на белку с орехом, которая не знает, куда его спрятать.

Честно говоря, выглядит это очень мило.

Я вытаскиваю чемодан как раз вовремя, чтобы увидеть, как они, держась за руки, подходят к моему дому, и что-то заставляет меня остановиться и посмотреть на них. Я наблюдаю, не в силах отвести взгляд. Много кто заходил в эту дверь.

Но на этот раз все ощущается совершенно иначе.

* * *

– Люк должен быть в постели не позднее восьми вечера.

Уилла кивает, ее лицо совершенно серьезно, но я почти уверен, что где-то в глубине души она все равно смеется надо мной.

– Хорошо.

Мы сидим друг напротив друга за белым овальным столом в моей гостиной, лицом к лицу, поздним вечером, после того, как Люка уложили спать. Руки Уиллы лежат одна на другой, а я снова украдкой пытаюсь высмотреть ее кожу сквозь прореху на футболке.

– И никакого сладкого после ужина.

Уилла возмущенно смотрит широко распахнутыми глазами:

– Даже десерт нельзя?

Она произносит это так, словно я люблю пинать щенков или что-то в таком же духе.

– По будням – нет.

– А ты правишь железной рукой, папаша Итон.

Я резко вздыхаю, а мои щеки напрягаются от отвращения.

– Так мы зовем моего отца.

С ее губ срывается тихий вздох, и я замечаю, что ее нижняя губа полнее верхней.

– Тогда пусть будет «папочка Кейд».

Не знаю, чем я заслужил эту пытку, но, должно быть, я сделал что-то ужасное. Я склонен думать, что живу честно и достойно, но все равно на мою долю выпадают одна душевная боль за другой, одно испытание за другим. Вроде как Вселенная могла бы дать мне небольшую передышку.

Вместо этого она дала мне Уиллу, мать ее, Грант.

– Нет, не будет.

Она ухмыляется и с вызовом наклоняет голову.

– Ты должна присылать мне сообщения в течение дня, чтобы я не волновался. И держать меня в курсе всего, что вы делаете.

– Учителей в школе ты тоже об этом просишь?

Откидываясь назад, я оглядываю ее с ног до головы. В этот миг я чувствую, как на моих губах неосознанно возникает ухмылка.

– Нет. Но учителям я верю. Учителя мне нравятся.

Уилла какое-то время медленно моргает, глядя на меня полупустым взглядом.

Молчание уже начинает затягиваться, когда пустота в ее взгляде сменяется чем-то, что, я уверен, больше всего похоже на вспыхивающую ярость.

Да, наверное, это было не очень умно с моей стороны, но все знают, что я не тот, кто дарит людям ощущение тепла и уюта. Каждый раз, когда я позволял себе это в прошлом, все заканчивалось тем, что я вновь и вновь терял какую-то часть себя.

И впредь я такого не допущу.

Люку нужен отец, который будет рядом и сохранит способность испытывать радость, а значит, больше мне нечего от себя отрывать.

– Я догадываюсь, что ты сказал это не просто так.

Я небрежно поднимаю плечо:

– Разумеется.

Она одаривает меня вымученной улыбкой, а ее взгляд вновь тускнеет, покинутый последней живой искоркой веселья и игривости.

– Ну, тогда я пойду.

Она ловко отодвигает стул, встает, а затем разворачивается на каблуках и оставляет меня в одиночестве сидеть за столом и пялиться на ее идеальный зад.

– Уилла. – Она ставит свой стакан с водой в раковину, не обращая на меня внимания. – Уилла.

Она игнорирует меня и направляется по коридору к гостевой спальне, где Люк радостно помогал ей обустроиться пару часов назад. Я слышал, как они болтали. Он спрашивал ее о лошади. О ее гитаре. О том, какая у нее любимая разновидность змей. Как будто это обычный вопрос для знакомства.

Если бы я не боялся разбудить Люка и расстроить его, то повысил бы голос прямо сейчас, но я вынужден кричать шепотом:

– Уилла. – Вот только она ни хрена не слушает.

С рычанием я встаю и иду за ней. Мимо комнаты Люка, прямо к двери ее спальни, расположенной в длинном коридоре, в конце которого – моя спальня.

– Уилла. – Я хватаюсь за дверь до того, как девушка успевает тихо закрыть ее. Очевидно, она старается не разбудить моего сына, и я ценю это – ему не обязательно участвовать в этом разговоре.

Я стою на деревянном полу в коридоре, а она – на ковре в спальне. Медная полоска порога блестит на полу между нами, словно линия на песке между двумя противниками.

Мы противники: я и она.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Уезжаю, – слышу в ответ.

– Почему?

Она закатывает глаза, отворачивается от меня и начинает укладывать вещи в свой едва распакованный чемодан.

– Потому что я не собираюсь проводить лето с женоненавистником, который совершенно не доверяет мне и будет контролировать каждое мое движение каждую секунду, что я здесь нахожусь.

Я отшатываюсь, будто от пощечины:

– Я не женоненавистник.

Она наклоняется за парой розовых пушистых тапочек.

Из тех, что в огне превращаются в пластик.

Я стараюсь не всматриваться в то, как ее шорты плавно ползут по гладкой коже бедер.

– Тогда тебе стоит попробовать не смотреть на меня с такой ненавистью.

Я не первый раз слышу это от разных людей, но впервые сталкиваюсь с реальностью – с вызванными моим поведением эмоциями. Все произошло ненамеренно. И, уверен, такое выражение лица стало моим повседневным. Мышцы, отвечающие за улыбку, давно потеряли тонус.

– Я не испытываю к тебе ненависти.

Она встает, и на ее лице возникает кривая ухмылка, а медные волны рассыпаются по шее:

– Почти одурачил меня.

– Мне очень жаль.

Она выпячивает подбородок и прижимает руку к уху:

– Что-что, простите? Кажется, мне что-то послышалось.

– Я… Прошу прощения, – бормочу я. – Мне трудно с ним что-то сделать.

Я смотрю, как ее плечи опускаются, когда она с шипением выдыхает.

– Зато честно. Но ни за какие деньги в мире ты не сможешь заставить меня остаться здесь и быть все лето твоей грушей для битья.

Мне охренительно нравится грудь этой девушки. Если бы меня не бесило то, что она меня привлекает, я бы ей аплодировал.

Я оглядываюсь через плечо в сторону комнаты Люка – там спит целый мой мир. Маленький мальчик, пришедший в восторг от перспективы провести следующие пару месяцев с этой огненной женщиной, что стоит передо мной.

– Останься, – бормочу я, поднимая руку, чтобы остановить ее, и вглядываясь в линию на полу. Эта полоска металла мешает мне ворваться внутрь, вытащить ее обратно, посадить за стол и заставить выслушать меня.

Уилла перестает запихивать вещи в сумку, затем поворачивается ко мне лицом, скрещивает руки под пышной грудью и выпячивает бедро. Если бы гонор был человеком – это была бы она.

– Умоляй.

– Чего?

– Ты меня слышал. – Ее губы даже не дрогнули. Она серьезна. – Умоляй.

Щеки начинают пылать против моей воли. Сердце гулко стучит в груди. Она нешуточно давит на меня. Я не могу позволить этому продолжаться. Но смогу ли я проглотить это ради того, чтобы она повернулась ко мне задницей?

Может быть.

– Пожалуйста, останься.

Она никак не реагирует, только вздергивает бровь.

– Не уходи.

Она поджимает губы самым отвлекающим образом.

Со вздохом я упираюсь руками в бедра и поднимаю глаза на покрытый пятнами потолок.

– Люк – все для меня, и я хочу, чтобы он хорошо провел лето. И как следует повеселился. Когда он торчит на ранчо с кучей взрослых, я переживаю, что ему не хватает моего внимания, потому что я чересчур много работаю. И мне нужна помощь, потому что я не справляюсь. И я чертовски вымотан. – Я опускаю голову, и смотрю ей в глаза. – Мне действительно нужна твоя помощь. Пожалуйста, останься.

У нее перехватывает дыхание, а глаза становятся слегка стеклянными. Сделав несколько мягких шагов, она подходит и встает прямо передо мной. От нее пахнет цитрусовыми и ванилью. Похоже на какую-то модную выпечку из городской кофейни. Не в силах удержаться, я слегка наклоняюсь к ней.

Она придвигается. В тусклом освещении комнаты кажется, что она даже слишком близко. Слишком интимно для этого тихого дома. В такие моменты ты легко можешь совершить ошибку, и никто об этом не узнает.

И, быть может, сегодня я уже совершил ошибку, а быть может, еще только собираюсь ее совершить. Обычно я весьма уверен в себе. Но сейчас мне трудно понять, что правильно, а что – нет.

– Хорошо. – Она протягивает мне руку, и я тут же сжимаю ее ладонь. Изящная косточка ее запястья прижимается к подушечкам моих мозолистых пальцев.

– Я буду присылать тебе сообщения и постараюсь не давать ему сахар. Но если ты станешь вести себя как придурок, я с тобой разберусь.

– Не сомневаюсь, что так и будет, Ред[2]. – Мы все еще пожимаем руки друг друга. Рукопожатие длится много дольше положенного. Угроза это или обещание – кто знает.

6
Уилла

– Давай просто переложим часть обратно в пакет! – предлагает Люк, стоя рядом со мной на стуле у кухонной тумбы, пока мы рассматриваем миску со смесью для блинчиков.

Ну, как со смесью, сейчас в ней гораздо больше шоколадной крошки, чем теста. Я не математик, но почти уверена, что в пропорции что-то не так. Забыв, что у детей не лучшим образом развита моторика, я дала Люку пакет с шоколадной крошкой, чтобы он насыпал ее в миску с тестом – решение было явно не лучшим.

– Дружок. Вряд ли у нас теперь получится пересыпать ее назад.

Он пожимает плечами, но расстроенным не выглядит

– Тогда придется ее съесть.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Если бы не знала, как было на самом деле, я бы подумала, что он сделал это нарочно.

– Получается так.

Мы придвигаем его стул ближе к плите, и я провожу с ним серьезную беседу о том, как опасна может быть раскаленная плита, причем не только для него, но и для меня, поскольку, если не досмотрю, и он обожжется, его отец закопает меня где-нибудь на краю поля.

Он хихикает и говорит, что я очень забавная.

Я никогда не чувствовала себя так классно, как сейчас, общаясь с пятилетним ребенком.

Особенно это ощущается, когда Люк садится за стол напротив меня, похлопывая себя по животу липкими от шоколада пальцами, и восклицает:

– Мне кажется, ты готовишь даже вкуснее, чем папа!

Я показываю на него вилкой и отвечаю:

– Жду не дождусь рассказать ему об этом.

Маленькие голубые глаза Люка тут же широко распахиваются:

– Нет, не говори ему. Он же расстроится.

– Не переживай, малыш, – отвечаю я, почти тая от такого милого беспокойства об отце, – это поражение твой папа точно переживет.

Он глубоко вздыхает и выжидающе смотрит на меня:

– Чем займемся теперь?

– Всем, чем захочешь, – говорю я, забирая у него протянутую тарелку.

– Правда? Всем-всем?

Я с подозрением кошусь на него, приподнимая бровь:

– Всем, в разумных пределах.

– Один из ребят в школе рассказывал, как они с отцом гоняли на машине где-то за городом, бросали из окон кочаны салата латука и смотрели, как те разбиваются об асфальт.

Я смотрю на Люка: кажется, он предлагает это искренне и на полном серьезе. Создается впечатление, будто он сам не осознает, насколько идиотским развлечением для деревенщин он предложил нам заняться.

Господи, насколько же странными иногда бывают эти маленькие города.

– Это всего лишь первый день, а ты уже хочешь, чтобы меня уволили?

– Ты что, тебя ни за что случае не уволят! Ты слишком нам нравишься!

– Кому это «нам»? – спрашиваю я, загружая посудомоечную машину, после чего на мгновение замираю, когда он отвечает:

– Мне и папе.

Не буду рушить его иллюзий и говорить, что на самом деле его отцу я совсем не нравлюсь. Я нужна ему, а вернее, моя помощь, и именно сейчас, когда он оказался между молотом и наковальней. И в этой сложной ситуации я буквально оказалась его последним и одновременно единственным выходом.

Я пожимаю плечами:

– Ладно, пофиг, почему бы и нет? Поехали за салатом.

Что ж, значит, сегодня развлекаемся по-деревенски.

Я заправляю джип, и мы мчимся в продуктовый, распевая мои любимые хиты 80-х. Люк на заднем сиденье хохочет как сумасшедший, когда я выдаю свою лучшую пародию на Билли Айдола.

Еще когда мы садились в машину, я закатила глаза, увидев на заднем сиденье детское кресло. Вчера я сказала Кейду, что в состоянии справиться с детским креслом, но пока я спала, он все равно пошел и установил его.

Типичный контрол-фрик.

В городе я с легкостью нахожу продуктовый магазин. Сегодня утром я немного заблудилась по дороге на ранчо и, поплутав по окрестностям, решила себя подбодрить. Сначала я подумывала развернуться и отправиться обратно в город, где меня ждал бы привычный уровень комфорта, но я из тех, кто никогда не отказывается от новых впечатлений. Поэтому я взяла себя в руки и стала изучать местность, чтобы не оказаться совершенно бесполезной.

– Итак, сколько берем? – спрашиваю я Люка, расхаживающего по магазину с королевским видом. Наследник ковбойского престола с троном из оленьих рогов. Или что-то в этом духе: грубое, простоватое, природное.

– Десять, – решительно отвечает он.

– Десять?! А не многовато?

– Ровно столько, сколько нужно.

Я оглядываю выложенный перед нами на полке салат латук. Если мы возьмем десять, то очистим больше половины местного прилавка.

– Пять.

Его голова мгновенно поворачивается в мою сторону, маленькие брови нахмурены, отчего он теперь похож на своего отца.

– Ладно, тогда семь.

Я сжимаю челюсти почти до боли. Этот парень слишком хорош.

– Пять – мое последнее предложение. – Маленькое пятнышко на его челюсти всплывает, и я замираю. Он – вылитый Кейд. Поменяй цвет глаз, и сходство будет просто невероятным. Умора.

– Тебе уже после трех все это наскучит, – говорю я, протягивая первый кочан салата.

– Неправда!

Я поворачиваюсь к нему и хмурю брови:

– Люк. Пусть я здесь и новый человек, но я все равно скажу тебе то же, что сказала твоему отцу. Следи за своим тоном. Мы не будем так разговаривать друг с другом. Иначе поедем домой, и я устрою тебе тихий час.

Его детские голубые глаза расширяются:

– Тихий час – для младенцев!

– А я не спорю. Полностью с этим согласна. Но если ты будешь вести себя как младенец, тебя будет очень легко с ним спутать.

Он тяжело вздыхает и коротко кивает мне, а затем тянется за очередным кочаном.

– Извини.

– Спасибо, что извинился. Это было совсем не по-взрослому.

Он смотрит на меня с улыбкой на губах, и я улыбаюсь ему в ответ. Кажется, только что мы начали лучше понимать друг друга.

* * *

Развернувшись и направившись к выходу из магазина, я натыкаюсь на значительно менее дружелюбный взгляд.

– А ты-ы-ы кто такая? – интересуется женщина, одна рука которой упирается в бок, а другая держит корзину с продуктами. То, как протяжно она выдохнула это «ТЫ», напомнило мне гусеницу из «Алисы в Стране чудес», курившую кальян и выдыхающую изо рта колечки дыма во время беседы с Алисой. Вот только эта женщина вместо дыма изо рта выдыхает лишь мерзкий запах.

А еще мне не нравится то, как она на меня смотрит. Сверху вниз, с легкой ухмылкой на лице, словно я вчерашняя жертва дорожной катастрофы.

Несмотря на все это, в ответ я лишь мило улыбаюсь – возможно, даже чересчур мило – и говорю:

– Я – Уилла.

Женщина шмыгает, шевеля кончиком носа. Мне трудно определить, сколько ей лет. Мини-юбка и кроссовки со стразами наводят на мысль, что она должна быть достаточно молодой, но тонна макияжа, проступающая в складках у нее на лбу, приводят к совершенно противоположному выводу. Это весьма захватывающее противоречие.

– Что это ты делаешь с сыном Кейда? – Она слегка наклоняется, чтобы обратиться к Люку. – Ты в порядке, милый? Тебе нужна моя помощь?

Люк смотрит на нее серьезным, но немного растерянным взглядом, и произносит:

– Да?..

Он чуть отодвигается, и как мне кажется, из-за ее дыхания. Если честно, я бы тоже хотела оказаться от нее как можно дальше.

– Ты уверен, малыш? Эта женщина ведет тебя куда-то, куда ты не хочешь идти, да?

Я закатываю глаза:

– Если бы я похищала ребенка, то не стала бы заходить в продуктовый магазин за пятью кочанами салата латука. Я его няня.

Ее глаза сужаются, и она снова сверлит ими меня.

– Я подавала заявление на эту работу, – вновь шмыгает она, выпрямляясь.

– Да, и мой папа сказал, что он лучше вываляется в навозной куче, чем наймет вас.

Мои глаза чуть не вываливаются из орбит, и я прикрываю рот рукой, сдерживая смех. Это один из тех моментов, когда внешне нужно быть гораздо старше, чем ощущаешь себя внутренне.

Женщина быстро моргает, ее шея потеет и краснеет. Мне ее искренне жаль, ведь нельзя же обижаться на слова пятилетнего ребенка… но вот обижаться на слова мужчин за сорок – никто не запрещает.

– Мне очень жаль. – Я беру Люка за руку и виновато смотрю на бедную женщину. – Желаю вам прекрасного дня.

Лучезарно улыбаясь, я тащу Люка к кассе, чувствуя себя чрезвычайно признательной за такое превосходное начало своей жизни в этом маленьком городке.

То я теряю трусики, то оскорбляю местных жителей. А ведь идет всего лишь второй день.

Улыбка не сходит с моего лица все то время, что я стою в очереди на кассе. Я физически чувствую на себе их взгляды. Их осуждение.

Быть может, все это лишь только у меня голове. Быть может, это вообще не пересекается с реальностью.

Я уверена лишь в том, что выбраться отсюда быстро не получится.

Я не привыкла жить там, где все тебя знают. Уверена, именно поэтому родители так много путешествуют. Чтобы сбежать от людей, которые постоянно останавливают их и просят автографы. Чтобы просто иметь возможность быть собой.

– Ладно, малыш, запрыгивай, – говорю я, открывая заднюю дверь джипа, после чего бросаю пакеты с салатом на переднее сидение.

– Я что-то не так сделал? – спрашивает Люк, устраиваясь на своем месте.

Я вздыхаю, наблюдая, как его маленькие ручки тянут ремень через плечо вниз и пытаются застегнуть пряжку. И уже тяну руку, чтобы помочь ему, но отстраняюсь, когда слышу знакомый щелчок.

– И да, и нет. Просто порой есть вещи, о которых не говорят вслух.

Нет смысла ходить вокруг да около.

Огибая машину, я слышу через открытое окно растерянное:

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду, – начинаю я, садясь в машину и пристегиваясь, – что есть вещи, которые мы думаем про себя или рассказываем близким, но которыми мы не делимся публично. Например, когда случайно сталкиваемся с человеком, как это было только что, но вслух ничего не говорим. Это «облачко текста».

– А что такое «облачко текста»?

Похоже, моя мысль до него не доходит.

– Ты же читал комиксы? Или видел их в газете? Твой папа похож на человека, который читает газеты.

– Только по выходным, – говорит Люк, и я сдаюсь.

Ясненько.

– В общем, герои комиксов иногда о чем-то думают, но вслух не говорят. И это нарисовано в виде маленьких облачков, выходящих у них из головы. Так что иногда оставляй мысли в облачках. Так ты не заденешь ничьих чувств, произнеся вслух то, что не следовало бы. Понимаешь?

– А когда ты назвала моего отца женоненавистником, это было такое облачко?

Вот де-е-ерьмо-о-о.

Пятилетний ребенок выставляет дурой.

Я пытаюсь научить его держать мысли при себе, хотя сама так и не научилась.

Я проглатываю свою гордость и смотрю на него в зеркало заднего вида:

– Да. Это должно было остаться в облачке. Иногда их не получается удержать даже самым лучшим из нас.

– И что делать, если это происходит?

Я издаю тихий стон и концентрируюсь на дороге. Мы едем по главной улице в сторону голых полей, ведущих к ранчо «Колодец желаний».

– Нужно извиниться, – говорю я, чувствуя себя гигантской кучей мусора, из-за того что я тогда сказала. Еще хуже от осознания, что это услышал его сын.

– Мой папа точно тебя простит. Ты ему нравишься.

– Почему ты думаешь, что я ему нравлюсь? – Он упоминает это уже второй раз, и, честно говоря, я в полном замешательстве.

– Потому что он ни слова не сказал о валянии в навозной куче.

Из меня вырывается смешок. Вот он, показатель. Вы можете понять, что «нравитесь» Кейду Итону, если он не делится с вами предпочтениями о валянии в лошадином дерьме.

Через несколько минут мы выезжаем на проселочную дорогу, и серьезный разговор переходит в визги радости, когда этот не по годам мудрый ребенок на заднем сиденье бросает из окна кочаны, мать твою, салата и истерически хохочет.

Я хохочу вместе с ним.

7
Кейд

– Как твой первый день? – спрашиваю я, пока Уилла нарезает одну из куриных грудок, которые я приготовил нам на скорую руку, сразу как пришел.

Это был странный переход. Она как будто не поняла, что ее рабочий день закончился, как только я вошел в дом. Она предложила приготовить ужин, и я окинул ее убийственным взглядом. Я люблю готовить ужин; это мой способ расслабиться под конец дня. Это время, которое я могу провести с Люком.

Думаю, я ждал, что от моего взгляда она тут же убежит к себе в комнату, но она лишь закатила глаза.

Предложение помочь с ужином – не преступление, и мне нужно отбросить мысль, что по щелчку пальцев Уилла тут же будет испаряться.

Непривычно входить в дом, в котором жизнь бьет ключом. В котором я сразу слышу хихиканье сына и мягкий хрипловатый голос Уиллы.

– У нас был замечательный день, правда, Люк? – она смотрит на него и улыбается, и Люк улыбается ей в ответ.

Он очарован.

Когда я вернулся домой, они играли на улице в динозавров. Могу уверенно сказать, что никогда не слышал, чтобы женщина издавала такие звуки. Какая-то комбинация гусиного гогота и крика осла, вперемешку с легким очаровательным смехом.

Она топала, согнув перед собой руки так, чтобы было похоже на маленькие лапки тираннозавра рекса.

Она выглядела сумасшедшей и беззаботной.

И чертовски красивой.

– И чем вы двое занимались, кроме игры в «Ранчо динозавров»?

– Ничем, – отвечает Люк, слишком уж быстро, и я вижу вспышку блестящих медных волос, когда голова Уиллы резко поворачивается в его сторону. Одна идеальной формы бровь приподнимается в его сторону.

Ее умение распознавать чушь хорошо отточено. Полагаю, это из-за опыта работы с детьми.

А мое – просто оттого, что я каждый день продираюсь сквозь дерьмо. Эти чертовы ковбои на ранчо. Мои братья. Городская драма. Бывшая.

Единственный человек, который меня не выматывает, – моя младшая сестра Вайолет. Но, возможно, только потому, что она переехала на побережье.

– Мы ничего не делали, Люк? – Уилла накалывает на вилку стручковую фасоль, и я стараюсь не отвлекаться на то, как она отправляет ее в рот.

– Мы… – Сын переводит взгляд с меня на нее – виноват по полной программе. – Мы испекли блинчики! С шоколадной стружкой! Много-много шоколадной стружки.

Уилла морщится, опуская взгляд в свою тарелку. Когда она поднимает глаза и замечает, что я смотрю на нее, то говорит:

– Что? Ты же сказал: после ужина никакого сахара.

Покачав головой, я возвращаюсь к Люку.

– Что еще?

– Ничего… – начинает он, как раз когда Уилла говорит:

– Мы купили кочаны латука, а потом кидались ими из окна моего джипа.

Я поджимаю губы и бросаю быстрый взгляд в ее сторону: выглядит она забавно и чертовски глупо.

– Люк. – Он испуган. Трудно отчитывать сына, когда он такой милый. Но рядом нет второго родителя, чтобы играть в хорошего и плохого полицейского. Всю грязную работу приходится делать мне, в том числе отчитывать за проступки. Иногда я беспокоюсь о том, как выгляжу в его глазах, но кто-то же должен следить за его поведением.

Кто-то должен обеспечивать его безопасность.

– Прости! – восклицает он, опускаясь на место, в то время как Уилла крутит головой, поглядывая то на меня, то на Люка.

– За что нам извиняться?

Я глубоко вздыхаю, качаю головой и впиваюсь в куриную грудку со всей силы.

– Люк уже просил покидаться кочанами салата из окна, и я ему отказал.

Люк даже не может выдержать мой взгляд, а у Уиллы отпадает челюсть, когда она смотрит на него в ответ:

– Чувак! Серьезно?

Его маленькие губы поджимаются, да и он сам превращается в маленький комочек. Он не плохой ребенок, просто в нем есть бунтарская жилка. Полагаю, все из-за того, что он – Итон.

– Я думал, папе просто не хочется. – Он умоляюще смотрит на Уиллу. – Ты сказала, что было весело!

– Люк… – начинаю я, но Уилла перебивает.

– Мы оба знаем, что ты умнее, Люк. Ты обманул меня. Намеренно. Не круто. Мне было весело, но осознание того, что ты солгал мне, разрушает все веселье. – В ее тоне нет злости, но Люк подавлен.

Я откидываюсь на спинку стула, скрещивая руки на груди, немного удивленный тем, что она восприняла это всерьез, а не посмеялась надо мной. Затем я облегченно вздыхаю, оттого что мне не придется снова на него наезжать.

– Извини. – Его глаза мгновенно превращаются в две узкие полоски. Он чувствительный ребенок. Не нужно многого, чтобы поставить его на место.

Уилла кивает, отправляя в рот еще одну фасолину.

– Я знаю, что ты чувствуешь вину. Ты хороший человек. Но обман рушит мое доверие. А твой отец доверяет мне твою безопасность, и мы должны уважать его правила, хотя бы иногда. Потому что сейчас его доверие подорвано. Понимаешь?

Какая-то часть меня хочет вскочить и защитить Люка. Но дело в том, что Уилла права. Она разговаривает с ним уважительно, как со взрослым человеком, ее не упрекнуть.

Еще я чувствую огромное облегчение оттого, что у меня появилась поддержка, даже в виде Уиллы Грант. Рыжеволосой болтушки, которая даже фасоль ест так, будто она в порно.

Дело в том, что мой отец все время ведет себя так, будто Люк забавляется – и это нормально. Собственно, именно поэтому я не хочу, чтобы он постоянно присматривал за Люком. Я не хочу разрушать их дружбу. И не хочу, чтобы Люк превратился в Маугли. Маленький дикий мальчик, воспитанный стаей диких мужчин, живущих на ранчо.

Это чертовски странно, и я слишком много об этом думаю.

– Мне жаль, папа, – осторожно говорит Люк.

– Я знаю, дружок.

– Я просто хотел повеселиться. Это так весело звучало! И это действительно было весело!

– Мы фермеры, Люк. Это пустая трата хорошей еды.

– Я знаю, – отвечает он с сожалением, а потом, взглянув на меня, ликует. – В следующий раз, когда ты будешь обматывать трактор Янсенов туалетной бумагой, можно с тобой?

Откуда, черт возьми, он знает об этом розыгрыше?

Я вижу, как губы Уиллы подрагивают, но она продолжает сосредоточенно смотреть в тарелку. Когда она берет еще одну фасолину, мне приходится отвести взгляд.

Этот ребенок меня доконает.

И его чертова няня тоже.

Подготовка Люка ко сну – моя любимая часть вечера. Обнимашки. Истории. То, что он рассказывает мне в безопасности своей темной, спокойной комнаты. Он становится таким нежным и милым, и мы говорим о вещах, которые не всплывают в течение дня. Вот почему я никогда не откажусь от этой части его графика.

Вторая моя любимая часть вечера? Джакузи, избавляющее от дневной боли. Спокойствие в моей самой легкомысленной покупке. Время, когда я могу любоваться звездами и наслаждаться одиночеством.

Именно этим я и занимаюсь, откинув голову и облокотившись о внешние бортики, когда слышу, как хлопает задняя дверь. Мои веки распахиваются, и сквозь поднимающийся вокруг меня пар проступает силуэт Уиллы.

– Черт, извини. Я уйду, – шепчет она, обернутая в полотенце, после чего поворачивается, чтобы уйти.

Умный человек сказал бы: «Да, пожалуйста, уходи». Но я не умный человек.

Вместо этого я бурчу:

– Все в порядке.

В конце концов, я сказал ей, чтобы она чувствовала себя как дома и пользовалась всем, чем захочет. По правде говоря, я не могу винить человека за то, что он захотел понежиться в джакузи, после того как весь день бегал за пятилетним ребенком.

– Ты уверен? Я думала, ты в постели. – Ее трудно расслышать, потому что в этот раз она говорит немного неуверенно. Уиллу трудно разглядеть сквозь горячую пелену, поднимающуюся от бурлящей воды. Ее очертания подчеркиваются лишь свечением из дома, просачивающимся сквозь раздвижные стеклянные двери.

Мне следует прекратить использовать поднимающийся пар как оправдание для того, чтобы на нее пялиться. Это грубо. Ей чуть за двадцать, и я не хочу доставлять ей неудобств.

Я снова откидываю голову и позволяю глазам закрыться.

– Если бы что-то было не так, я бы об этом сказал, Ред.

Я слышу шуршание и тихий смешок.

– Да, ты бы сказал мне проваливать.

Черт.

Она не пытается быть прямолинейной. Но от слова «проваливать», вырвавшегося из ее уст и произнесенного слегка хрипловатым голосом, воздух вокруг меня начинает казаться слишком разреженным.

Я слышу шелест ткани и мягкие шаги по направлению к джакузи. Я крепко зажмуриваю глаза, не желая поддаваться внутреннему голосу, уговаривающему подсмотреть. Подсмотреть, как она перелезает через бортик. Подсмотреть, какой на ней купальник и такая ли у нее кремовая кожа, как показалось мне вчера.

Я не обращаю внимания на неприятные ощущения в животе.

Тихий плеск воды говорит мне о том, что она забирается внутрь. Горячая вода колышется у моей груди, пока она устраивается, и вдруг совместное пребывание в джакузи с этой женщиной, которую я едва знаю и не могу перестать трахать глазами, кажется мне совершенно неуместным.

Слишком личным.

– Ах, – мурлычет она от удовольствия.

Я сдаюсь и бросаю на нее взгляд. Поза Уиллы почти полностью повторяет мою. Ее тонкие руки свисают с бортика, а лицо обращено к темно-синему небу. Мои глаза останавливаются на ее обнаженной шее. Элегантной длине ее горла. Его расположении и на том, как оно открыто для захвата. Как оно двигается при сглатывании.

– Извини, – бормочет она, не поворачивая ко мне головы.

– За что? – шепчу я, немного сбитый с толку. – Я уже сказал тебе, что все в порядке.

Хотя я не уверен, что это правда.

Тоненькие бретельки лежат на ее ключицах и обхватывают плечи. Их так легко сорвать.

– За деревенские игры с латуком. – Уилла качает головой, и из нее вырывается еще один мелодичный смешок, словно она просто не может в это поверить. – Все еще не могу признать, что меня обманул пятилетний ребенок.

Мои губы чуть не подрагивают при этих словах. Деревенские игры с латуком.

– Ну, ты же работала с детьми. Уверен, ты знаешь, как с ними обращаться.

Я мысленно хлопаю себя по спине за то, что сделал ей комплимент – вроде как, – и она бросает бомбу, о существовании которой я и не подозревал.

– Я вообще не работала с детьми.

Я замираю, прежде чем опустить руки в воду и сесть прямо:

– Прости?

Должно быть, в моем голосе слышится укор, потому что ее голова поворачивается в мою сторону, а глаза сужаются, когда она тоже выпрямляет спину; капли воды стекают по ее полной груди, прямо в ложбинку. Я сжимаю зубы, следя за стекающими каплями, но поднимаю взгляд, когда она отвечает:

– Не споткнись, Итон.

Сглотнув, я смотрю на нее с противоположного края ванны, глаза в глаза:

– А Саммер сказала мне, что ты работала с детьми. Что у тебя, цитирую: «есть опыт общения с хулиганами».

Я наблюдаю, как выражение лица Уиллы меняется с раздраженного на недоверчивое.

– Она не могла такого сказать.

– И все же сказала.

– Без подробностей? – Уилла проводит влажной рукой по лицу и скользит ею вверх по волосам, пока не касается скрученных в узел огненных прядей. – Ты задавал уточняющие вопросы? Боже. Я должна была отправить тебе резюме или хоть что-нибудь. Это даже по моим меркам неловко. А чтобы заставить меня чувствовать себя неловко, нужно постараться.

– Итак, какой у тебя опыт работы с детьми?

Она ахает от удивления, и клубничного цвета губы раскрываются самым соблазнительным образом.

– Никакого. Ноль. Пшик. Я бармен.

Мои ладони сжимаются в кулаки под водой.

– Бармен?

– Да. Наверное, у меня большой опыт общения с хулиганами, но не с детьми. Со взрослыми мальчиками?

– Саммер конец.

Ее губы сжимаются и подрагивают от напряжения, когда она пытается сдержаться, но из нее все равно вырывается самый завораживающий смех. Я не должен очаровываться, но она так искренне веселится. Трудно не очароваться.

Она откидывает голову, и нотки ее смеха уносятся куда-то в ночь.

– Это не смешно, – говорю я, но на самом деле имею в виду не это. То есть… это вроде как смешно. Но не «ха-ха».

– Похоже, нас обоих обманули. – Ее хихиканье затихает, и тусклый свет падает на полную грудь, мерцающую от влаги.

Вытирая лицо, я произношу со стоном.

– Саммер так надоели мои придирки, что она обманом заставила меня нанять бармена.

– Слушай, если тебе нужно резюме или проверка судимости, я пойму. Но мне все еще кажется, что у меня получится. Я все еще думаю, что мы с Люком сможем весело провести это лето. Я росла под присмотром прекрасных родителей, так что должна была хоть чему-то у них научиться.

– Да? – говорю я, прикрывая лицо руками, отчасти чтобы скрыть свое разочарование, а отчасти чтобы отвлечься от того, как чертовски потрясающе она выглядит, сидя напротив меня в джакузи. – Чем занимаются твои родители? Ты происходишь из рода барменов?

Когда она молчит слишком долго, я снова опускаю ладони в воду. Уилла кусает губы и критически смотрит на меня.

– Проглотила язык?

– Нет. Просто не уверена, что от этого ответа тебе станет легче.

Я закатываю глаза и резко выдыхаю, прежде чем снова запрокинуть голову. Определенно понадобится проверка на наличие судимости.

– Ты скажи, а я послушаю.

– Хорошо. Моя мама – сексопатолог.

Она, должно быть, шутит.

– А мой папа – солист группы Full Stop.

Я выпрямляюсь:

– Что, прости?

– Тебе бы слух проверить. Моему отцу пришлось купить слуховые аппараты довольно рано после гастролей и слишком громких выступлений.

Многословно.

– Я услышал. Просто… – Я качаю головой. – Тебя вырастили сексопатолог и рок-звезда, и это каким-то образом дает тебе право заботиться о моем ребенке?

– Почему бы и нет? Они замечательные родители. Только не надо так странно себя вести. Люди всегда становятся странными, когда узнают, что Форд Грант – мой отец.

Я не отвожу от нее глаз.

– Ты же не какой-то психованный суперфанат, правда? Я сразу подумала, что ты похож на Гарта Брукса.

У меня сводит челюсть.

– Песни о том, что твой грузовик ломается. Твоя собака умирает. Твоя женщина уходит к другому.

Она смеется, не обращая внимания на то, что только что разорвала швы на медленно заживающей ране. И не потому, что я скучаю по Талии, а просто потому, что мужская гордость может выдержать не так уж много ударов.

Проходит всего пара мгновений, и между нами повисает неловкое серьезное молчание. У меня не очень получается сохранять дружелюбие. Это не моя сильная сторона.

Я не игривый, я ответственный. Только таким мне и позволяли быть. Только это и нужно было семье.

Зеленые радужки светятся, она смотрит на меня тревожно.

– Насколько глубоко я попала впросак?

– На данный момент ты уже почти тонешь, – говорю я.

– Ну блин. Трудно будет вот так бегать за своим ребенком все лето.

Я тяжело вздыхаю, благодарный за то, что она не требует больше информации о чертовой неразберихе, называемой моей жизнью.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? Если да – я пойму.

– Нет, – вырывается у меня слишком быстро, и я даже не уверен, почему. Я должен хотеть, чтобы она ушла, но не хочу. Она уже нравится Люку, она уже здесь, и мы уже все выяснили. К тому же она гораздо менее раздражающая, чем почти все остальные доступные мне варианты. – Все в порядке. Между нами мир, если дашь мне автограф.

Она моргает:

– Шутишь?

– Нет.

Ее нога скользит по виниловому дну джакузи и задевает мою.

– Шутишь.

– Нет. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать ухмылку. Может, мне следовало разозлиться. Или отправить ее домой. Но мысль о том, чтобы вернуться в начальную точку, кажется мне утомительной.

Есть что-то освобождающее в том, чтобы просто… отпустить все это.

– Все в порядке. Я никому не скажу, что ты пошутил. Я дам тебе автограф и сохраню твою репутацию самого сварливого владельца ранчо на всем белом свете в полной неприкосновенности.

– Уилла, ты заставляешь меня жалеть о моем решении нанять тебя.

Она указывает на меня.

– Да. Именно так. Какая шутка? Здесь не шутят.

Она беззаботна. Она весела. У нее отличное чувство юмора, которое мне по душе, хотя я отказываюсь это показывать. И следующие двадцать минут она рассказывает истории о том, как росла в знаменитой семье. Она говорит, я слушаю. И время от времени, когда кто-то из нас ворочается в маленьком джакузи, наши ноги соприкасаются.

Это невинный контакт. Или, по крайней мере, должен таким быть. Когда это случается, мы не смотрим друг на друга. Если честно, я боюсь смотреть на нее слишком пристально.

Но по моим ногам все равно бегут искры.

И когда мы вылезаем из джакузи, я поступаю по-джентльменски и протягиваю ей руку, чтобы она не поскользнулась.

Как раз перед тем, как я совершаю явно неджентльменский поступок, позволив глазам восхищенно разглядывать ее упругое тело. Я впитываю каждый изгиб и стараюсь запечатлеть его в своем сознании, чтобы больше никогда не испытывать желания пожирать ее глазами.

Я представляю, как она надевает те простые черные трусики, которые все еще лежат в моем кухонном ящике.

Мой член так быстро набухает и становится твердым, что я оборачиваю вокруг себя полотенце и исчезаю в доме, даже не пожелав спокойной ночи.

Потому что я такой чертовски воспитанный джентльмен.

8
Уилла

Дверь с грохотом захлопывается – Кейд дома. Раздражительный Кейд вваливается домой после долгого дня, проведенного бог знает где с кучей коров и ковбоев.

– Добро пожаловать домой, мастер Кейд, – объявляю я, когда он входит в кухню и хмуро смотрит на меня. Раздраженный взгляд?

– Что ты делаешь? И почему ты меня так называешь? – голос Кейда опасно хрипит.

– Помешиваю соус для спагетти, которые попросил юный падаван. – Задаешь глупые вопросы – получаешь глупые ответы. Он прекрасно видит, что я помешиваю ложкой в кастрюле, полной соуса «Болоньезе».

Он смотрит на меня так, словно я самый несмешной человек из всех, кого он когда-либо встречал.

– А говорю я так, потому что трудно выйти из образа после того, как весь день играл в «Звездные войны».

– Ты не должна готовить ужин. – Пальцами он постукивает по мраморной столешнице, но не отводит глаза от кастрюли. В последнее время он как будто избегает смотреть на меня.

– Я слишком сильна в кулинарном искусстве. Юный Люк заявил, что моя стряпня превосходит твою. – Я ухмыляюсь, получая огромное удовольствие от подколок, тем более что я знаю о его любви к готовке. И он чертовски в этом хорош.

Мужественный мужчина напротив меня только хмыкает и наконец поднимает глаза.

– Он не мог такое сказать.

– Мог.

Он скрещивает руки.

– Я тебе не верю.

Я мило улыбаюсь.

– Хорошо, Дарт Кейд.

В этот момент на кухню врывается Люк, только закончивший умываться.

– Нет! Я хочу, чтобы папа был Джа-Джа Бинксом!

Кейд морщит лоб и выглядит искренне озадаченным.

– Что, черт возьми, такое Джа-Джа Бинкс?

Мы с Люком разражаемся смехом. Кейд не обращает на нас внимания, а лишь берет ложку из моих рук, набирает в нее соуса из кастрюли и подносит к губам попробовать. Единственная его реакция – тихое ворчание. Из его уст отзыв практически на пять звезд.

– Что это белье делает на моей кровати?

Кажется, каждый день я делаю что-то полезное по дому, а Кейд находит способ пожаловаться на это, как будто я его серьезно обидела.

Я отправляю в рот чипсы и даже не поворачиваюсь к нему, раскинувшись на диване. Я и так знаю, что он хмурится. Я практически вижу это лицо каждую ночь, когда пытаюсь заснуть.

– Сегодня я пару раз стирала и не была уверена, куда все это девать.

– Ты не должна стирать мои вещи.

– Ну а ты не должен мешать мне смотреть повтор «Сплетницы». Но имеем то, что имеем.

– Мне не нужно, чтобы ты стирала мое белье.

Глубоко вздохнув, я сажусь.

– Ладно. Мы действительно заостряем внимание на этом? Там полотенце и несколько свитеров, а не твои обтягивающие боксеры. Так что давай просто охладим пыл, хорошо? Они уже были в корзине, и я не поленилась закинуть их в стиральную машину. Ничего страшного. Не надо меня из-за этого приговаривать к смертной казни.

Он не сводит с меня глаз, но не хмурится и выглядит немного озадаченным.

– Никто никогда не стирал мои вещи.

– Наверное, потому что это не стоит того, чтобы оказаться на электрическом стуле.

Он просто смотрит на меня.

– Представь, если бы я положила красный носок к твоим белым полотенцам? Уф. Жестоко. Конец света.

Все еще смотрит.

Я кладу в рот еще чипсину.

– Пытаешься растопить меня силой мысли, потому что у меня хватило наглости помочь тебе?

– Тебе не говорили, что ты грубая? – вот и все, что он отвечает.

Я ухмыляюсь, а затем поворачиваюсь к телевизору и прибавляю громкость.

– Говорит парень, который до сих пор не вернул мои трусики.

– Уилла! – я слышу, как Кейд зовет меня в доме, но мы с Люком прячемся снаружи, на заднем крыльце, ожидая его, чтобы выскочить и напугать. – Ребята, где вы? Люк? – Он властно проходит по дому. Такое чувство, что у меня могут быть неприятности, но рядом с Кейдом это стандартное чувство. – Ты не голоден, дружок?

Мы не шевелимся.

– Какого черта, – бормочет он, находясь, наверное, где-то на кухне.

Люк стоит у меня за спиной, и я смотрю на него: он зажимает рот ладонью, чтобы не засмеяться. Я подношу палец к губам, напоминая ему, чтобы он держал себя в руках и не шумел.

Дверца холодильника со скрипом открывается. С шипением откручивается крышка бутылки. Я представляю, как сжимается горло Кейда, когда он глотает то, что, как я полагаю, является пивом. Он уже близко. Должно быть, он смотрит на дверь.

Люк прижимается к моему бедру, и я рассеянно гадаю, о чем думает Кейд.

– Эта чертова женщина меня в могилу сведет.

Ладно. Так вот о чем он думает. Я испытываю странную гордость за услышанное.

Дверь распахивается, он выходит на крыльцо, и как раз в этот момент мы с Люком выскакиваем из-за кашпо.

– Бу! – ору я, а Люк кричит:

– Бурундуки!

Кейд отскакивает назад, а я смотрю на Люка и удивляюсь, что же, черт возьми, могло вдохновить его крикнуть «бурундуки». Но удивляюсь я недолго, потому что, когда снова поднимаю взгляд, суровое лицо Кейда становится цвета помидора, а его свежая футболка залита пивом.

О да. Ему хорошенько досталось.

Все, что я могу предложить, – это убогую шутку.

– Конкурс мокрых футболок?

И все, что я получаю в ответ, – это хмурый взгляд.

* * *

– Уилла, как прошла твоя первая неделя? – отец Кейда, Харви, улыбается мне из-за стола. Это мой первый семейный ужин на ранчо, и я в полном восторге. Здесь так… здорово?

Когда я вошла в столовую, Кейд выдвинул стул и пристально смотрел на меня, пока я не поняла, что он предлагает мне сесть. После того, как я села, одна из его мозолистых рук ненароком – по ошибке – провела по моей голой шее.

Но меня это все равно взволновало. По рукам побежали мурашки. Простейшее прикосновение поселилось в моем сознании без всякой на то причины.

Я заканчиваю жевать и отвечаю на улыбку Харви, но чувствую на себе взгляд темных глаз Кейда, сидящего рядом с отцом. Сходство между ними просто безумное. Как будто я вижу, как Кейд будет выглядеть через двадцать с лишним лет.

Что, в общем, хорошо.

– Все было замечательно. Мы с Люком весело проводили время. Правда, Люк? – я наклонила голову, чтобы посмотреть на него сверху вниз. Он настоял на том, чтобы сесть рядом со мной, хотя не видел отца со вчерашнего вечера. Мы приехали в главный дом раньше и встретились с Кейдом уже здесь.

Мальчик радостно смотрит на меня.

– Конечно.

Кейд хмурится. Как в момент, когда Люк пересел на другую сторону стола, подальше от него.

– Очень весело!

Добрые глаза Харви снова обращаются к внуку.

– Чем ты занимался?

Люк обводит взглядом стол, улыбаясь всем. Он из тех детей, что расцветают от внимания, а не падают духом под его тяжестью. И все здесь. Оба брата Кейда – Ретт и Бо. Саммер, конечно же. Даже хоккеист Джаспер Джервейс, по которому все сходят с ума – судя по всему, он вырос здесь, на ранчо.

Я достаточно любопытна, чтобы захотеть узнать о нем побольше. Где его родители, и как он оказался там, где оказался. Тот факт, что за весь ужин он не проронил ни слова, еще больше возбуждает мое любопытство. Джаспер лишь слегка улыбается людям и иногда подмигивает из-под козырька кепки с логотипом своей команды. Он кажется достаточно милым и нуждается в моем более тщательном изучении.

Бо, с другой стороны, почти не умолкает. Разве что сейчас. Когда Люк говорит, все слушают.

– Мы гоняли по проселочной дороге и бросались латуком из окон машины! – Ребенок, который еще несколько дней назад казался вполне уместно наказанным, сейчас играет на публику.

– Черт возьми. Звучит забавно. – Бо качает головой и нанизывает на вилку салат латук – ностальгия сквозит во всем.

Я перевожу взгляд на Кейда, хмуро смотрящего на брата, и рассеянно спрашиваю себя, что вижу в его мрачных глазах. Гнев? Неодобрение?

Пережевывая салат, Бо добавляет:

– Собираюсь повторить это с тобой, когда вернусь из этой командировки, Люки. Но вместо латука возьмем арбузы.

– Да! – Люк подпрыгивает на месте, как будто он забыл о разговоре в начале недели.

– А вот и не собираешься. – Кейд размазывает салат по тарелке, да так сильно нажимает на вилку, что зубцы скрипят по тарелке. Этому парню нужно снять чертово напряжение.

Моя мама сказала бы, что ему нужен хороший секс.

Я не могу с ней поспорить.

– На этой неделе мы с Люком говорили о нехватке продуктов, – вмешиваюсь я, чтобы разрядить обстановку. – О том, что не всем так повезло, как ему. Мы вскопали огород и сегодня посадили семена салата, да?

Он с энтузиазмом кивает мне, и я чувствую облегчение оттого, что не была занудой. Пять лет – не такой уж маленький возраст, чтобы услышать некоторые истины о мире, но я думаю, не переборщила ли я.

Однако, когда я смотрю на Кейда, его хмурый взгляд становится менее раздраженным. Возможно, это благодарный взгляд?

К черту мою жизнь. Как я дошла до того, что стала анализировать мужчину, хмуро смотрящего на меня?

Бо хихикает.

– Ну, ты знаешь. Мужчины всегда остаются м…

– Нет, – отрезаю я, потому что эта поговорка – откровенная чушь, а за годы работы барменом у меня было достаточно времени, чтобы увидеть, что мальчики остаются мальчиками. Что на самом деле означает, мальчики ведут себя как говнюки. – Мальчики будут джентльменами. – Я направляю вилку на большого армейского Кена, сидящего напротив меня.

В этот момент я слышу, как в мертвой тишине столовой раздается шум, и чуть не роняю вилку, когда понимаю, что он исходит от человека, на которого меньше всего подумаешь.

Кейд все еще перекладывает еду в тарелке – как будто для ребрышек барбекю нужна вилка или что-то еще, – но уголок его рта приподнимается. Из-за угла наклона его лица и густой бороды трудно что-либо разглядеть, поэтому я слегка прищуриваюсь и выпячиваю подбородок, чтобы рассмотреть его поближе. Не уверена, что могу назвать это улыбкой.

Может, довольный хмурый вид?

Хоккеист прочищает горло, ничуть не скрывая веселья.

– Ну, Харви, чем ты занимался на этой неделе?

Он усмехается и вытирает обветренной рукой усы.

– Спасибо, что спросил, сынок…

Я перевожу взгляд с него на Кейда, гадая, как Кейд выглядел бы с усами. В голове всплывает шутка об усах и трусиках, и я быстро моргаю, чтобы прогнать ее. После этого я оглядываю стол, чтобы проверить, не заметил ли кто-нибудь, что я думаю о том, как Кейд залезает мне в трусики. К счастью, это невозможно, и все сосредоточили свое внимание на главе семьи, который рассказывает, чем он занимался на этой неделе, пока я размышляю о том, как борода и язык Кейда…

И тут я чувствую его. Он хмурится. Я перевожу взгляд на Кейда, тот смотрит прямо на меня, скрестив руки на невероятно широкой груди. Бицепсы напрягаются на фоне его фирменной черной футболки. И мои щеки пылают без всякой причины, кроме того, что мое тело – предатель, и у меня, вероятно, началась овуляция.

Я смотрю на него через стол, стараясь не выглядеть виноватой и пытаясь переключиться на то, о чем рассказывает милый глава семьи.

– …Сегодня я немного прибирался на участке. Повсюду валялись листья, так что воздуходувке пришлось хорошенько пососать.

Глаза Кейда расширяются. Комически широко. Игриво широко. И я не могу сдержать вырывающееся из меня истерическое хихиканье. Я закрываю рот рукой. Ретт давится куском еды, а Саммер, тоже пытаясь подавить смешок, хлопает его по спине и воркует с ним, словно тот – младенец, подавившийся яблочным пюре.

– Прости, папа, – говорит Бо с игривым блеском в глазах. – Тебе придется объяснить нам еще раз.

Харви качает головой и закатывает глаза:

– Ты забыл надеть наушники на стрельбище? Я сказал, что во дворе был беспорядок. В следующий раз ты можешь принести пользу и пососать сам, Бо.

Боже мой. Кто такой Харви Итон – замкнутый простак или гений комедии? Весь стол ошарашенно молчит, с трудом сдерживая смех, а он просто поглощает еду из тарелки, не обращая внимания на происходящее.

– Может, есть какая-то особая техника, о которой он должен знать, прежде чем попробовать? – Я понятия не имею, как Джасперу удается сохранять каменное лицо после такой реплики. Этому учат в НХЛ[3]? Потому что я бы хотела пройти такую подготовку.

– Извините, я на минутку, – напряженным голосом произносит Кейд, вставая из-за стола и направляясь в переднюю часть дома. Я не могу считать выражение его лица. Ни капельки. Ему плохо? Он злится, что этот разговор происходит при ребенке? Меня уволили за то, что я сразу же не выдала Люку наушники?

– Эй, Люк, – говорю я сдавленным голосом, – почему бы тебе не рассказать всем о наших уроках игры на гитаре? А я пойду проведаю твоего отца.

Я улыбаюсь как можно вежливее, стараясь не смотреть на Саммер, потому что если я встречусь глазами со своей лучшей подругой, то начну хихикать.

Неудержимый смех. Абсолютно невежливо.

Краем глаза я вижу, как она вытягивает шею, чтобы поймать мой взгляд, но я просто бросаю салфетку на стол рядом с тарелкой и следую примеру Кейда.

Я перехожу на другую сторону дома, признаться, не совсем понимая, куда иду. Если дом Кейда светлый и просторный, атмосферой напоминает коттедж, то главный дом смахивает на охотничий – широкие половицы, темные деревянные балки под сводчатыми потолками, латунная фурнитура и темно-зеленые стены. Я заглядываю в коридор, но ничего не вижу, поэтому продолжаю идти к входной двери, пока не замечаю, что она приоткрыта.

Широкая веранда с необработанными бревенчатыми перилами выходит на длинную подъездную дорогу и густую рощу тополей.

Кейд стоит там, джинсы обтягивают его крепкие ноги, мышцы спины выделяются под мягким хлопком. Черные волосы аккуратно зачесаны назад, а подстриженная борода создает впечатление, что сегодня он немало провел времени перед зеркалом в ванной. Я уже привыкла к тому, что после тяжелого рабочего дня он вваливается в дом весь грязный, потный и, если честно, чертовски сексуальный.

На мгновение я замираю и наблюдаю за ним, пытаясь решить, какой образ мне ближе.

Его широкие ладони покоятся на перилах, а подбородок упирается в грудь.

Когда я приближаюсь, в меня проникает его запах. Растертые сосновые иголки и солнечный свет. Я не знаю, как еще это объяснить. Это теплая земля, которая ассоциируется у меня с копанием в саду в солнечный день. В его запахе нет ничего искусственного или купленного в магазине – это чистая мужская сила на открытом воздухе.

Но сейчас мой взгляд прикован к его подрагивающим плечам.

Он плачет или смеется, и, честно говоря, оба варианта кажутся одинаково маловероятными, если судить по тому, что я знаю об этом человеке.

– Хотел зайти посмотреть, как выглядит хорошо отсасываемый двор, да? – спрашиваю я.

– Уилла… – он едва выговаривает мое имя. Это вдох. Это хрип.

Я улыбаюсь и прислоняюсь к столбу в нескольких метрах от него, а затем перевожу взгляд на двор.

– Здесь действительно все выглядит великолепно. Твой отец мог бы высосать хром с… – Он опускает голову еще ниже и поднимает руку, чтобы остановить меня, а затем его плечи вздрагивают. – Интересно, у него ничего не болит. Он действительно выложился по полной, – я фыркаю, когда говорю это. Честно говоря, я едва держу себя в руках. Я – ребенок.

Кейд вздыхает и встает прямо, обращая свой взор на меня. В его глазах стоят слезы, и я уверена, он улыбается – должен улыбаться, – но он прикрывает рот кулаком.

Он кажется моложе, когда смеется. Кажется проще. Мне тоже становится смешно, и я не успеваю опомниться, как мы оба, стоя здесь и осматривая чистый двор, вместе хохочем.

И в кои-то веки Кейд Итон не хмурится на меня.

– Блин, мой отец превращается в засранца, когда шутит так. И все для того, чтобы понаблюдать, как нам всем становится неловко. А потом Джаспер переходит от всякой чуши к окончательному убийственному удару, даже не вспотев.

Я улыбаюсь и восхищенно смотрю на мужчину рядом. Я вижу его каждый день в течение недели, и ни разу он не выглядел настолько счастливым.

– Итон. Ты ворчливый ублюдок. Ты только что смеялся, – бурчу я.

– Да, Ред. Да.

Он поворачивается ко мне и одаривает самой ослепительной улыбкой.

От такой улыбки у меня сводит живот, а рот открывается от удивления.

Будто я только что впервые надела очки и вижу его в совершенно ином свете.

И я не могу отвести глаз.

9
Кейд

Я придерживаю дверь, чтобы Уилла зашла в дом. В холле она бросает взгляд через плечо. Взгляд, полный пафоса и удовлетворенности. Взгляд, в котором читается уверенность, что теперь мы делим один секрет.

И, вероятно, так оно и есть. Секрет в том, что, несмотря на все мои старания соответствовать образу строгого, зрелого старшего брата и отца, глубоко внутри я до смерти хохочу над шутками про минет.

Все эти годы я изображал из себя ультраответственного человека, надеясь, что мне удастся заставить самого себя поверить в это. И бо́льшую часть времени мне это удавалось, но порой, в такие дни, как сегодня, я спрашиваю себя: а не упустил ли я что-то из-за этого вечного самообмана?

Я часто спрашиваю себя: действительно ли я правильно понимаю, что такое ответственность, или, будучи ребенком, попросту наложил на жизнь взрослого мужчины образ того, что казалось мне ответственностью? Ведь именно ребенком я и был, когда после смерти нашей мамы мне пришлось резко вступить во взрослую жизнь.

Может, потому я и позволяю себе так похотливо разглядывать Уиллу Грант, пока мы возвращаемся в столовую. Ее попка, круглая, как яблоко, уверенные движения покатых бедер, ее узкая талия, за которую я хочу ухватиться.

Ощущение, что я иду за ней следом, пробуждает во мне что-то первобытное.

Будто в других обстоятельствах я бы погнался за ней. Я бы взял ее. И не было бы никаких последствий, потому что она не была бы няней Люка. И даже то, что я намного старше нее, не имело бы значения, потому что мне было бы на это наплевать.

– Ух ты, Харви, – объявляет Уилла, когда мы заходим в столовую. – Лужайка выглядит потрясающе. Ты с нее все высосал, дочиста.

Я закрываю лицо рукой, пока все за столом хихикают. Включая Харви. Кучка малолетних детей.

Мой отец широко улыбается и подмигивает этой роскошной рыжей девушке, присаживающейся на место около моего сына, оглядывающего комнату в искренней попытке понять, с чего вдруг все так развеселились.

Я отбрасываю искру ревности, вспыхнувшую из-за того, как мой отец и Уилла улыбаются друг другу. Потому что это уже совсем безумие.

Она была так взбудоражена тем, что я смеюсь. И она улыбнулась мне. Это было приятно. А теперь она здесь, одаривает улыбкой яркостью в миллион люменов окружающих. И я чувствую, как во мне просыпается желание, чтобы она озаряла своим светом только меня.

Насколько трудно будет чаще улыбаться и смеяться, раз это делает ее такой счастливой?

– Мы пошли, – обращается ко мне Бо своим особым военным голосом, пресекающим возражения. Или, по крайней мере, как ему кажется, пресекающим. – Папа забирает Люка на ночь. А я хотел бы немного развлечься перед возвращением на службу.

Я хмурю лоб:

– Нет.

Этот маленький засранец никогда не указывал мне, что делать, и я не собираюсь допускать этого сейчас.

– Да, – он смотрит на меня, изогнув густую бровь.

Я собираюсь жестко ответить, но Уилла, подняв лицо с клубничного цвета губами, тут же меня останавливает:

– Ну же. Это пойдет тебе на пользу.

Мои брови хмурятся так сильно, что сходятся на переносице, и я пристально смотрю ей в глаза.

Няня.

Няня. Няня. Няня.

Няня не должна казаться мне настолько чертовски привлекательной. Няня не должна знать и говорить, что пойдет мне на пользу, а что нет.

И я не должен ее слушать.

Но я идиот, поэтому отвечаю:

– Будь по-твоему.

Люк ликует и запрыгивает к дедушке на колени. Вероятно, потому что знает, что они будут есть еду, от которой портятся зубы, и засиживаться допоздна с фильмами, которые я никогда бы не разрешил смотреть.

Легкая улыбка на ангельском лице Уиллы цепляет мой взгляд, и, сам того не замечая, я улыбаюсь ей в ответ.

Мы заходим в «Рейлспур» – лучший бар в городе. Раньше он был единственным, пока Честнат Спрингс не начал разрастаться из-за переезжающих сюда городских, потому что те выбрали деревенский образ жизни или слащавое дерьмо в том же духе.

И я уверен, что воскресенья в стиле хонки-тонк сделали специально для них. Это вечера, когда они играют в ковбоев: одеваются в костюмы, танцуют в линию или в парах или тустеп и, в целом, притворяются, что они вовсе не сорящие деньгами городские пижоны.

Если бы меня это настолько не раздражало, я бы даже нашел это забавным.

Кажется, каждый в нашей компании – местная знаменитость. Ретт – король родео в отставке, Бо – герой войны, а Джаспер – хоккейная сенсация, хоть он и бежит от внимания, как от чумы.

А я просто брат, который управляет ранчо, тот самый, которого женщина бросила с ребенком и с таким грузом ответственности, с которым он понятия не имеет, что делать.

Только прикосновение плеча Уиллы к моему плечу не дает мне погрузиться в глубокую яму жалости к себе.

– Такое классное место.

Я думал, она сбежит с Саммер. По дороге сюда они вдвоем хихикали на заднем сидении моего грузовика. Я почти уверен, что слышал, как Саммер сказала что-то вроде «немного описалась от смеха», и после этого я перестал их слушать.

– Да, пожалуй. – Я осматриваюсь, пока мы идем к нашему любимому месту в задней части бара. Там стоят большие зеленые кожаные диваны и горит камин.

Как это обычно называют? Ковбойский шик? Этот термин всегда меня забавлял. Жизнь ковбоя никогда не казалась мне такой уж шикарной.

Здесь тепло, вокруг темное дерево, стоят камины, с потолка свисают богато украшенные люстры. Это место сильно изменилось с тех пор, когда я был здесь завсегдатаем. Теперь я в этом баре бываю, только когда меня вытаскивают братья.

– Часто сюда захаживаешь? – спрашивает Уилла.

– Что? – я слышу «засаживаешь» и понимаю, что мой мозг исказил вопрос, направив его в другое русло, страдающее от нехватки секса.

Она поджимает губы и произносит, делая упор на каждом чертовом слове:

– В этот бар? Ты часто сюда захаживаешь? Боже, даже не знаю, стало ли понятнее. Я имею в виду захаживать, по буквам «З-А…

Я закрываю глаза, молясь о терпении и о том, чтобы член перестал стоять, а затем поднимаю руку:

– Я тебя услышал. Ответ – нет.

Когда я снова открываю глаза, она ухмыляется. Мы подходим и останавливаемся перед диванами. Все занимают свои места, и Уилла внимательно наблюдает за каждым, прикидывая, куда он сядет. Как всегда, Джаспер занимает место в дальнем углу, спиной к комнате, а Бо «занимает позицию» напротив него – он всегда садится так, чтобы все видеть.

Уилла, даже не взглянув на меня, шепчет:

– Так захаживаешь ты, получается, нечасто?

– Сюда – нет, – выдавливаю я.

Она смотрит на меня из-за шелковистой завесы медных локонов:

– Само собой, нет. Это было бы грубо.

Я решаюсь ответить на ее взгляд. Поскольку моя молитва о расслаблении члена явно не будет услышана, пока ее подколки не прекратятся. Или мы флиртуем? Я уже забыл, как выглядит флирт.

– Уилла, садись.

Я указываю на единственное оставшееся место. Двухместный диванчик на другом конце низко посаженного стола. Она двигается легко, с присущей ей грацией. В ней есть что-то… волшебное. Ее смех, голос, плавность движений. И речь не о сексуальности, это какая-то притягательность, которую я не могу уловить.

Молитва, с которой я теперь буду сидеть рядом всю ночь. И жить все лето. Я рассеянно думаю, не лучше ли было бы смириться с кем-нибудь из других претендентов, которые вообще не привлекли моего внимания, даже если бы это означало терпеть их неприкрытые ухаживания в течение пары месяцев.

Как только мы усаживаемся за стол, к нам подходит наша официантка Бейли. Девушка работает здесь и администратором в больнице. Как будто в нее вложена вся сосредоточенность и драйв, что могла отдать ее семья. Янсены владеют фермой по соседству, и она – самая младшая из них. Лучшая из них. Единственная, у кого нет судимости, скорее всего.

– Я буду «Гиннесс», – говорит Уилла, к моему удивлению, заказывая густое темное пиво. И, может быть, я дурак, раз ожидал чего-то другого. Я представлял ее как чопорную городскую девчонку, которая возьмет себе какой-нибудь изысканный коктейль вроде «Секса в большом городе».

– Я буду то же самое. – Я показываю большой палец Уилле и одариваю Бейли краткой улыбкой. Бейли краснеет и опускает взгляд. Не понимаю, как, черт возьми, она здесь работает? Она молода и болезненно застенчива.

Уилла отталкивает меня локтем, а затем наклоняется ближе и шепчет мне на ухо:

– Она улыбается. Тебе стоит попробовать. Она милая.

Я смотрю на удаляющуюся Бейли и качаю головой:

– Нет. Ни за что. Бейли слишком молода. Она мне просто нравится.

Глаз Уиллы подергивается, а губы поджимаются, когда она оглядывает бар. Кажется, что она вся из себя бравада и бахвальство, но у меня такое чувство, что я только что ранил ее чувства. Не столько тем, что я сказал, сколько тем, что не сказал.

Я толкаю ее локтем в ответ:

– Ты мне тоже нравишься, Ред. Мне просто жаль Бейли. У нее дерьмовая семья, но сама она милая девушка. В городе о ней дурная слава.

Она закатывает глаза, глядя на комнату:

– Я тебе не нравлюсь. Ты меня терпишь.

Я размышляю над этим. Так вот как я к ней отношусь? Думаю, она не знает, что мне трудно отвести от нее взгляд, когда она общается с Люком, и еще труднее удержать ее образ от всплывания в моем сознании, когда я сжимаю член в кулак, принимая душ. И то, и другое я не собираюсь ей говорить, поэтому выбираю:

– С каждым днем ты нравишься мне все больше.

Потому что это правда. Девушка занимает все больше места в моей жизни, как виноградная лоза, обвивающая старый дуб. И в кои-то веки я не уверен, что возражаю.

Уилла медленно поворачивает голову, вглядывается в мое лицо. Я чувствую, что меня анализируют, расшифровывают – это чертовски нервирует.

– Пытаешься заколдовать меня, Ред? Какое-то городское вудуистское дерьмо?

– Городская ведьма-вуду? – она улыбается, все еще пристально глядя на меня. Довольная. Сияющая. От нее, черт возьми, захватывает дух. Остальные посетители бара исчезают, и, слегка покачав головой, я неохотно улыбаюсь ей и опускаю взгляд.

Она смеется и откидывается на спинку дивана, наблюдая за тем, как Бейли приближается с подносом, ломящимся от стаканов.

– Папочка Кейд, ты гораздо красивее, когда улыбаешься.

Я не могу удержаться, чтобы не фыркнуть:

– Сумасшедшая.

Обычно женское внимание заставляет меня съеживаться. Слишком пристальное. Слишком сильное давление. Но с Ред оно балансирует на грани юмора. По правде говоря, я не могу ее понять. Но, если уж на то пошло, мое внимание ей обеспечено.

Она улыбается мне, слегка теребя свои длинные прямые волосы. Как будто это ответ.

Я бы тоже хотел прикоснуться к ее волосам. Об этом я думаю как раз в тот момент, когда на мое плечо ложится рука.

– Кейд, дружище, как дела?

На этот раз моя улыбка возникает сама собой. Мой школьный друг, Лэнс Хендерсон, возвышается надо мной, ухмыляясь, как гребаный псих, коим он, в общем-то, и является.

Я встаю, крепко жму ему руку и хлопаю его по плечу. Это наша своеобразная замена объятий.

– Дела отлично. Твои как? Как тебя сюда занесло?

– Был на родео неподалеку. Решил прокатиться по старым местам.

– Серьезно?

– Черт возьми, да! – он кивает на стол. – Вы поглядите. Клан Итон в полном составе. Что у вас тут? Что-то типа семейной встречи?

– Не, она запланирована на следующий месяц.

Он опускает глаза, и я вижу, что его взгляд остановился на Уилле, делающей вид, будто она внимательно изучает обстановку бара, но по наклону ее головы совершенно ясно, что она подслушивает. Вот ведь любопытная девчонка.

Обернувшись к Лэнсу, я вижу, как он оценивающе разглядывает ее.

Что чертовски сильно действует мне на нервы.

Я делаю шаг вперед, заслоняя Уиллу своим телом.

– Ты не на базаре, Хендерсон. Потерял что-то?

Он откидывает голову и громогласно хохочет:

– Так это твоя девчонка, Итон?

Я сурово смотрю на него:

– Нет. Это моя няня.

Изображая удивление, он выгибает бровь и ехидно смотрит на меня из-под своей бежевой ковбойской шляпы:

– Няня, говоришь?

Я вздыхаю, показывая, что он меня уже доконал, но отступать я вообще не собираюсь.

– Ты меня слышал, придурок. Надолго ты в городе?

Его глаза блестят, но он не педалирует тему Уиллы, и я опускаю плечи, чувствуя, что напряжение ослабевает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Творческое хобби, которое позволяет с помощью изображений, кусочков ткани и других материалов делать памятные альбомы. – Здесь и далее примеч. перевод.

Вернуться

2

В перев. с англ. red – «красный», что отсылает нас к ярко-рыжим волосам Уиллы.

Вернуться

3

Национальная хоккейная лига.

Вернуться