Колычев В.
Слово вора

© Колычев В.Г., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть первая
1986 год

1

Красивая сумочка, натуральная кожа, на ремешке, без блокирующего клапана, молния расстегнута, рука так и просится залезть внутрь. Но нельзя. Пальцы – крючки, они должны цеплять кошельки, бумажники как рыбу, а могут попасть в зубы к щуке. Если сунешь руку в ловушку. Дорофей не просто учил, он заставлял Пашу запоминать воровские премудрости, в нос кулаком запросто мог дать, если что-то не усвоил. А учил он держать нос по ветру, думать головой, а не полагаться на ноги, которым только дай волю, вмиг унесут тело куда-нибудь в тихую заводь, где нет ментов и разъяренных граждан.

Менты не спят, они повсюду, провоцируют, высматривают, нельзя попадать в расставленные сети. Кража – статья серьезная, Паше четырнадцать, очень легко попасть за решетку – на долгие годы, а ему это нужно?

А девушка с сумочкой реально провоцирует, пальто на ней приталенное, попа что надо, туда-сюда, не идет, а пишет. И сумочка вихляется, будто улыбается широким открытым ртом с застежками молний вместо губ. А чуть в стороне парень маячит, начало марта, солнце, легкий приятный морозец, совсем не холодно, а у него воротник поднят, замерзшего из себя изображает. Очень усердно изображает. Как будто домой спешит-торопится, а глазками по сторонам зырк-зырк, пока за Пашу не зацепился. Почувствовал в Паше добычу, подобрался. А Паша замедлил шаг, сдал чуть в сторону, чтобы сзади не налетели. Толпа у метро большая, люди толкаются, ему это, конечно, на руку, но сейчас лучше не привлекать к себе внимания.

Девушка с открытой сумочкой исчезла из вида, парень с поднятым воротником также затерялся в толпе. Пашу обогнал мужчина в норковой шапке, не обманка какая-то, а полноценная, с откидывающимися ушами. И пальто из добротного сукна, портфель кожаный, с застежками. Торопится мужик, локтями работает, но портфель при этом крепко держит, пальцы с силой сжал, чтобы не вырвали. А боковой карман пальто без пригляда. Прорезной карман, косой, без клапана, но не оттопыренный, руку так просто внутрь не запустишь, хотя есть зазор, пальцы пролезут. Но вылезут ли обратно? Паша новичок в этом деле, к тому же работает в одиночку, отвлечь терпилу некому, и лопатник снизу подтолкнуть тоже. Одна надежда на давку, на толкотню.

И этот расчет сработал, у самого метро потоки смешались, мужчина с портфелем нарвался на встречного мужика с такой же ломовой прытью, его толкнули, Паша ловко встал у него на пути, изобразив жертву столкновения. Говорить ничего не стал, всего лишь скривил губы. Удерживая пошатнувшееся равновесие, он запустил пальцы в карман мужчины, нащупал сложенную вдовое тонкую стопку денежных знаков, дернул на себя, сжал добычу в кулаке. И, еще раз скривив губы, зашел в дверь метро, легонько хромая при этом. А ведь ему действительно наступили на ногу.

Монетки у него имелись, бросил пятак в турникет, спустился под землю, на станции огляделся, вроде все спокойно, не бежит никто. И мужик с портфелем тревогу не поднимает, стоит, вцепившись в свой портфель. Терпила в одну сторону, Паша проехал остановку в другую. Теперь уже все равно, когда жертва обнаружит пропажу.

Из метро он выходил, не привлекая к себе внимания. Пацан как пацан, пальто клетчатое с пыжиковым воротником, петушок, ботинки с раскисшими от слякоти подошвами. А в кармане стопка денег. Паша еще не научился считывать пальцами, какого достоинства купюры в кармане, если рубли, то зря старался, а если червонцы, то удача на его стороне.

Деньги он достал в ближайшей подворотне, червонец, две пятерки, четыре трешки. Тридцать два рубля, инженер с высшим образованием в неделю столько зарабатывает, Дорофей будет доволен.

– А мелочь где?

Паша дернулся, услышав голос. Дорофей учил его шарить по сторонам не только глазами, но и подключать слух. Все слышать, замечать, застанут врасплох, говорил, сливай воду.

А застал Пашу врасплох пацан лет пятнадцати, такой же худощавый, в таком же дрянном пальто, как у него, голова только не покрыта, стрижка короткая, бесформенная, как будто какой-то тифозник перед ним стоял. А еще двое медленно к нему подходили. Один долговязый в болоньевой куртке и клетчатой кепке, другой коренастый, с круглым лицом, этот вообще в одном свитере с высоким горлом, солдатская шапка на нем с опущенными ушами. Шли они руки в брюки, но в них чувствовалась заряженность цепной собаки. Стоит Паше дернуться, как эти утырки сорвутся с цепи, ринутся на него, догонят, собьют с ног, запинают.

– Какая мелочь?

Паша резко сунул деньги в карман, вернее, сделал вид, что прячет их там, на самом деле ловко перевел сложенную вдвое стопку под рукав пальто. Сбрасывать поздно, да и ситуация не та, вряд ли эти ребята менты или народные дружинники. Рукав свитера плотный, деньги под ним, как под резинкой. Он, конечно, новичок, но для такого трюка пальцы тренированные. Сам Дорофей воровать уже не мог, трясучка у него, но учитель он хороший. Человек плохой.

– А кого ты у метро подрезал?

Пашу обступили со всех сторон, стоят, смотрят враждебно, исподлобья, но набрасываться пока не решаются.

– Кого?

– У лоха с мошней фишки вынул, из клифта, – прояснил «тифозник».

– За себя предъявляете? Или за лоха?

Паша знал, как держать разговор в таких случаях, Дорофей часто приводил в дом своих дружков, таких же, как и он, джентльменов удачи, уголовников. Ничего хорошего в том не было, но изменить Паша ничего не мог, а говорили они громко, на весь дом слышно. На весь маленький дом, в котором он жил со своей теткой.

– Ты откуда такой борзый?

– Из Щитниково мы.

– Кто мы? С кем в доле?

Вопросы ставились четко, со знанием дела, но Паша отвечать не торопился: вдруг он имеет дело с ментовской подстежкой? Не нравилось ему по чужим карманам шарить, но понятия он знает и Дорофея сдавать не станет.

– Серьезные люди, за меня спросят.

– А мы обоснуем, за что предъявили. Плёшка – наш район, ты с нашей земли мазу снял.

«Плёшка» – Комсомольская площадь, Паша это знал. Но работал он везде, по всей Москве. Там, где люди толпами ходят, там и он. Дорофей учил, нельзя к одному месту привязываться, а то примелькаешься, менты быстро примут. О том, что на такую вот гопоту нарваться можно, Паша даже не предполагал. Теперь вот знать будет. Если жив останется. А то место темное, сунут «перо» под ребро, и здравствуй, мама. Царствие ей Небесное.

– Нет у меня ничего! – Паша вывернул карманы.

Но «тифозник», схватив его за руку, нашел и вытащил спрятанные в рукаве деньги.

– Нашел!

– Да мы тебе не мусора! – глядя, как его дружок пересчитывает деньги, скривился коренастый.

– Пойдем! – сунув деньги в карман, «тифозник» показал Паше на выход из подворотни.

Шли молча, долго, до Ярославского вокзала, там «тифозный» ушел, оставив Пашу возле квасного ларька под надзором своих дружков.

Паша вопросительно глянул на коренастого. Лет пятнадцать пацану, не больше, держится с достоинством бывалого, но видно, что не бука и поговорить не прочь, но старший не велит. Паша попытался с ним заговорить, но долговязый в клетчатой кепке зыркнул на него и толкнул плечом.

А ждать пришлось долго, наконец подошел седовласый мужчина в годах, с крупным, хищным носом и цепким орлиным взглядом. Статный, солидный, в новеньком кожаном пальто нараспашку, белый шарф, темно-серый костюм. На Пашу он смотрел как ботаник на цветок ромашки, недостойный его внимания. «Тифозник» шел за ним как сурок на задних лапках, заискивал и лебезил, видно, Паша имел дело с очень важной фигурой.

– С кем в доле? – не интересуясь именем, через губу спросил седовласый.

– Так с Дорофеем… Яха там с ним, Верига.

Мужчина кривил губы, слушая Пашу. Не впечатлили его произнесенные им имена. Дорофей, может, и вор, но точно не в законе. Яха с Веригой такие же алкаши, как и он, больше понтов, чем дела.

– Дорофея знаю… – как о чем-то не очень приятном сказал он. – Не слышно про него, давно не слышно… Понимаешь, о чем я, пацан?

– Ну, не слышно, – пожал плечами Паша.

– Не заносит он долю, это плохо.

– Кому не заносит?

– Видишь, Тиха, малютка плохо воспитан, не понимает, что нужно заносить на общее благо.

– На общак? – спросил Паша.

Он, конечно, знал, что существует воровской общак, Дорофей говорил, но так, вскользь. Он же вроде как от дел отошел, сам воровать больше не собирался, Пашу на чужие карманы да сумочки натаскал, его руками каштаны из огня таскать хочет. Ну так Паша никогда и не считал его хорошим человеком. Просто некуда ему от Дорофея деться. Родители погибли, квартира в Москве осталась, тетя Рая дочь свою с мужем туда вселила, а Пашу к себе в Щитниково забрала, он уже шесть лет с ней живет. И терпит ее собутыльников. Но уж лучше так, чем в детском доме пропадать.

– Тиха тебя в деле видел, удочка у тебя неплохо подобрана. А ну-ка! – Седовласый не побрезговал, взял Пашу за руку, осмотрел пальцы. – Шевельни мальцами!.. Хорошо… Дорофей свое дело знал. Пока на стакан не сел…

Мужчина отпустил руку, немного подумал и посмотрел Паше в глаза.

– Скажешь Дорофею, что будешь работать под Савой, здесь, на Плёшке, он все поймет.

– А если нет? – набравшись смелости, спросил Паша.

Не собирался он ни с кем работать, и, вообще, дурное это дело – людей обкрадывать. Паше только на хлеб насущный и нужно. Ему на хлеб, а Дорофею и тетке на водку. Пьют они много, на них Паша, в общем-то, и работал. Осталось еще только под какого-то Саву впрячься для полного счастья.

– Анархистам здесь не место, – сказал Сава и, глянув на Тиху, повернулся к Паше спиной. Не царское это дело – с мелкотой разговоры водить.

– Я не анархист, – тихо сказал Паша, когда Сава растворился в толпе. – За мной Дорофей.

– Фуфло твой Дорофей, – скривился Тиха. – Не канает его маза!

– И что?

– Я бы тебя ударил, да за тебя сам Сава сказал. Знаешь, кто это?

– Ну, может, и слышал, – замялся Паша.

– Если не слышал, значит, ты еще не родился, – усмехнулся долговязый.

– Саву все знают! Саву в девятнадцать лет короновали, понял? – с гордостью за своего шефа вскинулся Тиха.

– С ним человеком станешь, – сказал коренастый. – А без него сдохнешь!

– Мы это устроим! – кивнул долговязый.

Он ничуть не шутил, угрожающе глядел на Пашу. Высокий, худой, руки длинные, тонкие, но кулаки не маленькие. И крепко сжаты. А в глазах слепая преданность общему делу и своему коронованному хозяину. Скажут Пашу на нож поставить, поставит без малейшего сожаления.

– Да не пугай пацана! – махнул на него Тиха.

– А это еще не ясно, настоящий ли он пацан или девочка, – скривился долговязый.

Паша имел полное право обижаться до слез, Дорофей говорил, хоть разрыдайся, если оскорбили, но сначала в морду. Или на перо!.. Паша соглашался, но Дорофей ему не верил, заставлял бить кулаком по стене, по замшевому ковру с оленем на нем. Оленю в морду заставлял бить. Но в кожаных перчатках, чтобы пальцы не повредить. Пальцы-мальцы беречь надо, но и себя в обиду давать не следует.

Большой силой Паша не отличался, среднего роста, худощавый, спортом особо не занимался, так, в футбол с пацанами гонял. Но врезал долговязому крепко, пацан слетел с копыт сразу, даже равновесие удержать не пытался.

– Эй, ты чего?

Коренастый отреагировал почти мгновенно, сильный удар в живот сложил Пашу пополам.

– Ша, Макар! – остановил его Тиха. – Это не твой разбор!.. И не здесь!.. – осадил он и долговязого, который уже рвался в драку. – К депо пойдем, там все вопросы решим!

Паша приуныл. Он спросил за оскорбление, честь ему за это и хвала, но пацаны этого не оценили. Сейчас его отведут в тихое место, там и посадят на нож. Можно, конечно, сослаться на численное меньшинство и сделать ноги, пусть попробуют догнать. Но Паша Страхов не из тех, кто спасается бегством.

– Идем? – Тиха сурово глянул на него.

– Если раз на раз!

– А тебе и этого будет много! – ощерился долговязый.

Его звали Рудиком, Паша узнал это по пути к железнодорожному депо. Идти пришлось по путям, они останавливались, пропуская локомотив. У Паши сердце в груди остановилось от дурного предчувствия, но нет, под поезд его не толкнули.

Тиха привел их к скрытому от посторонних глаз месту, с одной стороны рельсы, с другой – забор депо. Людей не видно, не слышно, только локомотивы гудят.

– Ну чо, поговорим? – Рудик достал из кармана нож, эффектно выщелкнул лезвие.

Дорофей учил не бояться ножа, подставлять под удары руки, ноги, хвататься за лезвие тоже не страшно, от этого не умирают. А если истыкают ножом, тоже можно выжить. Главное, не бояться… Но от страха у Паши свело судорогой живот. Куда мог воткнуться нож?

– Какого лешего, Рудик? – взвился Тиха. – Паша свой пацан, давай по-честному!

– Да какой он свой? – презрительно сплюнул долговязый.

Но тем не менее нож спрятал. Медленно сложил, так же неторопливо сунул в карман и вдруг резко шагнул к Паше. И тут же последовал удар. Увы, но Паша увернуться не смог. И оказался на земле, чувствуя, что челюсть выбита.

Голова закружилась, когда он поднимался, а Рудик ударил снова, Паша и сам не понял, как смог вцепиться ему в ногу. Падая, он потянул противника за собой. Упали они вместе, Рудик оказался сверху, даже смог ударить Пашу кулаком в нос, а затем в ухо, но вдруг противник оказался на его спине. Паша схватил его за шею, Рудик встал на дыбы, пытаясь скинуть его. Хватка ослабла, Рудик мог дышать, но при этом Паша не отцеплялся, так и катались они по земле, пока Тиха и Макар их не разняли.

– Все, харэ! Ничья! – объявил он.

– Еще не закончено! – мотнул головой Рудик.

– Не закончено! – подтвердил Паша, глазами подыскивая на земле камень.

А они здесь крупные, с острыми углами, убить таким можно. А он ради победы готов на все.

– А я сказал, закончено!.. – Тиха резко расправил плечи, при этом воинственно раскинул руки. – Меня Сава над вами поставил, я все вопросы решаю! А я решаю, что на работу выходить надо, а вы тут с расквашенными рожами! Грязные как черти!..

– Как я работать буду? – угрюмо смотрел на него Паша. – Все тебе отдавать?

– Не все!

Тиха понял все правильно, вынул из кармана деньги, но возвращать не торопился. Червонец он положил в один карман, пятерку в другой.

– Это Саве, это нам, остальное тебе. Можешь Дорофея своего греть.

– А можешь с нами, – сказал, подмигнув, Макар. – Мальвина сегодня обещала, бухла возьмем, себе под жабры, ей под хвоста!

Пацаны похабно засмеялись, и все вопросы отпали. Паша не в лесу вырос, понял он, кто такая Мальвина. И что с ней собирались делать.

2

Мальвина не пришла, но водки купили, хавчика тоже. Пить Паша отказался наотрез, слово себе дал не уподобляться тетке и ей подобным, да и Дорофей с его трясучкой – наглядный пример. А завтра им работать…

Вернее, уже сегодня. Снова толпа перед метро, толкучка, пальцы как остро заточенный нож, нацелены точно на карман. Паша приметил мужика в куртке с накладным боковым карманом, и минуты еще не прошло, а он уже два раза легонько похлопал по нему. Проверяет, все ли на месте. Что-то пухлое в кармане, похоже, лопатник.

Карманы с клапанами, по две пуговицы на защелках. Пашу это смущало, но слишком уж сильная давка у дверей в метро, грех терять такой шанс влезть в толчее в карман. Мужика толкнули в правое плечо, Паша легонько отстегнул карман. Ноль реакции. В дверях он вплотную прижался к терпиле, пальцы нырнули в карман, сердце замерло в груди. А вдруг там рыболовные крючки, а может, мент уже сбоку, вот-вот схватит за руку.

Но пальцы нащупали только портмоне с застегнутым хлястиком, палец зацепился за него как крючок за петельку. И р-раз-два-три! Главное, не думать об опасности. Как будто это чьи-то чужие пальцы вытаскивают бумажник. Не надо бояться. Спокойно, без нервов. Портмоне в руке, вокруг полно народу, сзади на подхвате Рудик, но Паша ему не доверяет, сбрасывать добычу не станет. Да и не сможет Рудик поднять лопатник, если его уронить, затопчут.

Дорофей говорил про высший пилотаж: вытащить бумажник, выпотрошить его на ходу и вернуть на место. А толпа большая, двери в метро открываются туго, терпила налегает на первую плечом, а впереди еще вторая. Сейчас ему точно не до бумажника. А Паша, втаскиваясь за ним в открытую дверь, вскрыл портмоне, быстро нащупал стопку денег. Лопатник в чужой карман, деньги в свой. А еще вторая дверь, пока лох ее открывал, Паша застегнул карман. А в вестибюле увидел, как мужик хлопнул себя по карману. Все в порядке, бумажник на месте.

Паша и сам легонько провел пальцами по своему карману. Деньги там, купюр десять, не меньше. Именно купюры, на ощупь гладкие, вылощенные, знающие пальцы никогда не перепутают их с обычной бумагой. Вопрос, сколько там? На сотенные и полтинники не похоже, размер, кажется, не тот. Но четвертные вполне могут быть. Если так, то улов очень крупный. С одной стороны, хорошо, можно на время затаиться, а с другой – терпила попадает на серьезную сумму. Он хоть и лох, но человек, может, эти деньги для него – вопрос жизни и смерти.

Но, как бы то ни было, дело сделано. Паша наконец-то добрался до денег, вынул их из кармана. Четвертной, червонцы, пятерки, всего семьдесят рублей. Не мало.

– Не хило мы с тобой! – возбудился Рудик.

Паша возмутился. Вообще-то, он работал в одиночку, по своей наработанной схеме, Рудик даже на подхвате не стоял, скорее, мешал, чем помогал. А оказывается, это они вместе лоха подрезали!

Но именно возмущения Рудик от него и ждал. Пользуясь моментом, он попытался отобрать у него деньги, но Паша вовремя повернулся к нему, подставив под руку плечо. А деньги исчезли под рукавом.

– Ты чего? Я сам с Тихой рассчитаюсь!

Он знал, что скажет Рудик, сначала все в общий котел, потом уже расчет. Знал он, поэтому слушать его не хотел. И не понимал, зачем он вообще связался с Савой? От вчерашнего улова жалкий трояк остался. И сейчас Рудик лапу тянет. На чужое добро.

– Эй, ты чо, особенный?

– Не особенный! Но работаю на особняке. Ты мне здесь не нужен!

Тиха, тот мог подрезать кошелек, у Макара рука на это дело набита, а Рудик сырой как дождливый вечер, толку от него никакого, зато понтов выше крыши.

– А это не тебе решать!

– Шума от тебя много, – поморщился Паша.

Впрочем, он не собирался продолжать работу, отдаст четвертной, все остальное заберет себе и домой, в Щитниково. Дом у них небольшой, всего две комнатки, не считая кухни, но это дворец по сравнению с той комнатушкой в подвале, где они вчера бухали. Даже занюханная банжиха[1] побрезговала бы отдаться в этой помойке, а Мальвина, насколько понял Паша, проститутка не из последних, и даже не вокзальная, в гостинице «Ленинградская» промышляет, это совсем другой уровень. И даже непонятно, с каких это коврижек она могла дать под хвост тому же Тихе? С чего это он так лихо размечтался?

Тиха принял деньги молча. Паша сказал, сколько поднял, отдал ему двадцать пять рублей одной купюрой, боясь, что Тиха заберет больше. Но пацан, забрав деньги, кивком указал на площадь.

– Давай, работай!

– Э-эй! – Паша мотнул головой. – Мне на сегодня хватит!

– Тогда отдашь все. А завтра по новой.

– Мы так не договаривались!

– Договаривались, только ты не так все понял. Может, объяснить? – взгляд у Тихи заледенел.

Паша уже знал, что разговор этот может оказаться ну очень коротким. Вчера он сдерживал Рудика, а сегодня просто не станет этого делать. Паша и в метро не успеет спуститься, как получит заточкой в бок. Шилом в почку – смерть почти мгновенная.

– Нельзя часто, – мотнул головой Паша.

– Почему это?

– Примелькаться можно.

– А ты по своему плану работай, тебя к бану никто не привязывает. Где получается, там и работай. Но полтинник в день должен подогнать!

– А не много?

Паша выразительно глянул на Рудика, этот еще и рубля в копилку не принес, а ходит гоголем. Да и сам Тиха, хорошо, если вообще полтинник сможет снять, не говоря уже о процентах. И Макар под вопросом. Не говоря уже обо всех тех, кто работал на вокзальных законников, а там целая кодла, не один десяток человек. Под Тихой всего лишь небольшая бригада, сколько их таких по Плёшке разбросано, Паша пока мог только догадываться.

– Паша, Сава на тебя поставил, не надо его разочаровывать!.. Давай! И осторожно!

– Только без Рудика, мне одному спокойней.

Тиха кивнул, он, казалось, готов был на все, лишь бы только Паша работал. Хотя при этом не понимал его. В одиночку работать сложно, никто не отвлечет лоха, не подтолкнет его в нужное время, а без этого не сдвинешь тот же бумажник с мертвой точки. Но Паша рассчитывал на толкучку в плотном людском потоке.

Расчет этот оправдывался, только вот с жертвой все никак не везло. Солидного вида немолодой мужчина обманул его ожидания, Паша ловко подрезал его, сунул пальцы в карман, выудил бумажник, но там оказалось всего четыре рубля. А в следующий раз он просто не смог забраться в карман, мужик почувствовал что-то неладное, резко повернулся к Паше. Руку он одернул незаметно, и лицо держал кирпичом, но гражданин поднял руку, чтобы схватить его за шкирку. Хорошо, Паша смог остановиться, а мужик нет. Толпа подхватила несостоявшегося лоха, унесла.

Паша понял, что удача отвернулась от него, но перед глазами встал Тиха. И в ушах прозвучал его голос: «Полтинник в день должен подогнать». Неправильно все это, Паша далеко не ас в карманном деле, интуиция подсказывала, что можно пустить слезу и выторговать для себя более щадящие условия, но как до этого опуститься? «Не верь, не бойся, не проси!» И эта фраза проползла перед глазами – в виде транспаранта на борту грузовика, продирающегося через толпу, где так много полных карманов и сумочек.

Паша и хотел бы закончить на сегодня работу, но упрямство снова толкнуло его в толпу. Рабочий день закончился, час пик, народ ломится в метро. Паша делал вид, будто торопится, проталкивался через толпу, подняв руки на уровень плеч взрослого человека. Расчет прост, если руки на виду, никто не заподозрит в нем карманника. А милиция не дремлет. Тот же Дорофей учил уважать уголовный розыск. Потому что сам верит в силу ментов, не зря же сидит дома, сам на дело не ходит. Хитрозад. Но так Паше на него уже наплевать.

Руки на виду, но глаза в глубине толпы, видят не все, но кое-что замечают. Мужчина в дубленке инстинктивно провел рукой по заднице, вряд ли ему нравилось касаться себя, скорее всего, там, под полой, пряталось что-то ценное. В заднем кармане джинсов. Но полу еще нужно приподнять. И еще бумажник подтолкнуть снизу. Лопатники в задних карманах сидят туго, так просто их не вытащить. И все же Паша рискнул. И полу дубленки удачно приподнял, и портмоне выглядывало из кармана. Все это он проделал в тот момент, когда мужчину кто-то сильно толкнул. Одного этого момента ему и хватило. Бумажник исчез в рукаве пальто, мужчину вынесло толпой в одну дверь метро, Пашу в другую.

– Эй, что такое? – донесся уже откуда-то издалека голос. – Милиция!

Но Паша шел с каменным лицом, не обращая внимания на возгласы. Руки он уже на виду не держал, а зачем?

Бумажник дорогой, шиковый, из крокодиловой кожи. А содержимое разочаровало, во всяком случае, Паша рассчитывал на большее. Всего сорок рублей, не считая мелочи. Не пусто, но и не густо.

Тиха с этой добычи взял четвертной, полтинник в день Паша ему принес. Только вот радости никакой. Он работал в одиночку, ему не нужны никакие покровители, а приходится платить. Еще и свободой своей рисковать. Так бы хапнул семьдесят «рваных», и на дно, через недельку бы вышел.

– Завтра снова? – уныло спросил он.

– А как ты хотел? – усмехнулся Тиха.

– Я бы не хотел, – буркнул Паша.

– А надо хотеть! И мочь! И хвост пистолетом!.. Или ты всю жизнь на своего Дорофея шестерить хочешь?

– А на кого я шестерить хочу? На Саву?

– Ты Саву не тронь! – вскинулся Тиха. – Сава – человек! Фартовый вор! А Дорофей твой… На Саву равняться надо, понял? Если сам хочешь как человек жить. Ты видал, как он прикинут? Раз в неделю новый костюм! А мантель какой, какое сукно!.. А знаешь, какие телочки ему стелют? – Тиха мечтательно закатил глазки.

– Мальвина? – усмехнулся Паша, вспомнив, кого они ждали вчера.

– И Мальвина!.. – не уловив иронии, подтвердил Тиха. – Поверь, у него все на мази! Потому что он воровской ход принял. И я принял. Теперь мне ничего не страшно! Потому что, если вдруг меня примут… А меня когда-нибудь примут… И тебя примут!.. Если что, Сава за меня подпишется, маляву правильную зашлет, я в тюрьме человеком буду. Люди меня уважать будут. А потом коронуют. Откинусь, в законе буду… Ну, может, не с первой ходки, но такие малявки, как ты, на меня шестерить будут…

– Костюмы раз в неделю? – хмыкнул Паша.

– А что не так? – зыркнул на него Тиха.

– Да нет, все так.

Видел Паша Саву, вор действительно жил кучеряво. И костюмы менял, и по кабакам гулял, и центровые шмары к его услугам. Но главное, уважение. Сава реально в авторитете, к нему за помощью обращаются люди, далекие от уголовного мира, и у него есть рычаги, чтобы разруливать их проблемы. Небескорыстно, разумеется… Сава реально король своего района, не зря у него корона. И звезды на ключицах. И Паша вполне может достичь таких высот. Если покажет себя фартовым вором, если будет своим среди своих, а тюрьмы бояться не надо. Тюрьма пугает только слабаков, которые не могут за себя постоять. И за которых некому подписаться. А за Пашей реальная сила, за ним сам Сава, за его словом он будет в тюрьме как за каменной стеной. А если сможет правильно себя поставить, то и вовсе будет пановать за решеткой. Если уж суждено ему там оказаться, то жить там нужно хорошо, полноценно, так, чтобы уважали. А там и слушаться будут… А Паше суждено оказаться по ту сторону честной жизни. Хотя бы потому, что он уже двумя ногами там.

– Тогда в чем дело? – спросил Тиха.

– Дело в том, что завтра меня не будет, – твердо сказал Паша.

– Как это не будет?

– А так!.. Дорофей, может, и фуфло, но дело свое знает. И меня учит. Пальцы свои чувствовать учит. Двигать, цеплять…

– Ну так и нас учат, Сава, Саша, поверь, они больше твоего Дорофея знают.

– Ну пусть покажут, если знают. Чем больше покажут, тем больше узнаю.

– Хорошо, так ему и передам.

Умения не хватало, Паша это чувствовал. Просто ему везло, на кураже даже получилось провернуть фигуру высшего пилотажа, на ходу разгрузить бумажник. Осечка могла произойти в любой момент, и чтобы этого не случилось, Паша должен был поднять свой профессиональный уровень. К счастью, Сава это прекрасно понимал. Но следующий день прошел по рабочей схеме, Паша снова окунулся в толпу на подходе к станции метро и смог разгрузить четыре кармана. И с Тихой рассчитаться хватило, и тетке денег подогнал. Но главное, Паша не нарвался на ментов.

А на следующий день пацанами занялся Сава. И преподал несколько ценных уроков. Прошелся по теме, как находить и выбирать жертву, как толкать, отвлекать, разводить, какие отмазки лепить, если вдруг поймали за руку. Показал несколько приемов, как вытаскивать лопатники при помощи одних только пальцев или острозаточенной монеты, как резать карманы, сумки. Наука сложная, теория непростая, а практика так просто мучение. Но знакомую технику нужно совершенствовать, а еще неизведанную постигать и осваивать. В тюрьме, может, и есть жизнь, но Паша туда не стремился. Поэтому с жадностью впитывал в себя ценные, но отнюдь не университетские знания.

3

Температура под сорок, озноб, дышать тяжело, боль в теле такая, как будто его разламывают на части. Тело пока в сборе, но, кажется, стоит его тряхнуть, оно рассыплется на крупные, а может, и мелкие частички.

– Терпи, казак, атаманом будешь!

Белокурая медсестричка улыбалась, глядя на Пашу. Подмигнула ему весело и задорно. Дескать, ничего страшного, всего лишь двустороннее воспаление легких, организм молодой, сильный, и уколы колют, так что все обойдется. Нужно всего лишь потерпеть.

– Так я и ничего, – пробормотал Паша.

Весна уже полным ходом, тепло, снег растаял, а его простыть угораздило. Паша и не думал ложиться в больницу, до последнего держался на ногах, пока на задницу в полном упадке сил не сел. Даже Тиха понял, что его нужно везти в больницу. Здесь его положили во взрослое отделение, уколы, капельницы, но все это мелочь по сравнению с главным лекарством. Паша смотрел на это белокурое чудо в отглаженном белом халате и точно знал, что не умрет. Казалось, Зоя сбивала температуру одним только своим видом. Смазливое личико, глаза-самоцветы, губы не накрашены, но это и не нужно с таким глубоким и сочным естественным цветом, фигурка всем врагам на зависть, полная грудь, тонкая талия. Перед глазами плыло, палата как в тумане, и одна только Зоя четко в фокусе.

– Вот и держись!

Зоя сама расстегнула пуговицу на его пижаме, просунула длинные с коротким маникюром пальцы под полу. Прежде чем взяться за кончик градусника, провела по груди. Мягко провела, нежно, Паша захмелел от столь крепкого прикосновения. Крепкого по градусу, но нежного по ощущениям.

– Ну вот, уже получше, – глянув на термометр, улыбнулась она.

И, тряхнув им, повернула к выходу. Паша заметил, какими глазами проводил ее сосед по палате, тучный дядька с трехдневной щетиной на обрюзгшем лице. Еще и языком цокнул, выражая свой восторг.

Температура немного спала, Паше действительно стало легче. Но дышать по-прежнему тяжело и слабость не отпускала. Зато удалось заснуть.

Зоя явилась к нему в горячечном сне, зашла в палату, расстегнула рубашку, провела пальцами по груди, затем под мышкой, после чего Паша вдруг оказался без штанов. Зоя провела пальцами по градуснику, который оказался вовсе и не градусником…

Открыв глаза, он вздрогнул, перед ним на самом деле стояла Зоя. И с градусником в руке. Она еще только собиралась измерить температуру. А вдруг сон окажется вещим, вдруг Зоя разденет Пашу догола? От волнения на лбу выступила испарина. Но Зоя лишь улыбнулась ему, подавая градусник. Сам себе под мышку поставит, не маленький. А уходя, она проницательно и как будто с укором глянула на Пашу. Неужели догадалась, что у него на уме?

Как оказалось, Паша волновался зря, Зоя ни о чем не догадалась. Просто не в духе приходила ставить градусник, вернулась в приподнятом настроении, снова нежно провела пальцами по груди, будто извиняясь за небольшую грубость, допущенную ранее. И все равно Паша загрустил. Потому что Зою могли расстроить проблемы с парнем. А может, и с мужем. Паша не заметил обручального кольца у нее на руке, но, возможно, медсестрам запрещалось носить золото на работе. Может, Зоя замужем, и ее сердце занято. Да и в любом случае, она старше Паши лет на пять. Не пара они, а улыбается она ему, потому что медсестра. Сестра милосердия. Из милосердия улыбается ему, а пальцами по груди провела случайно, не придавая тому никакого значения.

Антибиотики действовали, ночь прошла без горячечной лихорадки, а к утру и дыхание успокоилось. Зоя принесла градусник, сама вставила его под мышку, через время вернулась.

– Тридцать семь и четыре! Кризис миновал!

Зоя улыбалась Паше, а сосед по палате откровенно пялился на ее задницу, казалось, глазами поднимал юбку, мысленно лез в трусы. Паша терпел, а когда Зоя ушла, наехал на мужика.

– Я тебе шнифты вырву, падла! Еще раз глянешь на нее!

Его ничуть не смущала разница в возрасте и то, что мужик мог банально раздавить его своим весом. Даже бить не надо, достаточно навалиться на него.

Но тогда завалят его самого. Тот же Рудик может сунуть перо в бок. С ним у Паши давно уже все путем. И все пацаны подпишутся за него, главное, верить в это. А если есть сомнения, долой их из голоса. Когда наезжаешь.

И мужик поверил, что с Пашей лучше не связываться. Этот приблатненный тон, босяцкая наглость, ясно же, что пацан не простой, затаит злобу и отыграется где-нибудь в подворотне.

После утреннего обхода Зоя больше не появлялась. Закончилась ее смена, домой ушла, может, к мужу, может, вечером ее ждет встреча с женихом. Закроются где-нибудь на квартире, включат музыку, сначала будут медленно танцевать, потом он снимет с Зои платье, оставит в одной только короткой комбинации. А потом и вовсе без ничего. Она ляжет на спину, поднимет ноги, согнув их в коленях, он будет гладить обнаженную грудь, нажимая на потаенные струны, выдавливая страстные стоны. Потом он раздвинет ей ноги… Паша сжал зубы и кулаки, чтобы сдержать стон от рвущейся наружу зависти.

А когда его отпустило, он вдруг понял, что хочет вернуться на вокзал к пацанам. До этого момента ему не нравилось потрошить чужие карманы, совесть не то чтобы мучила, но говорила с ним в голос. Сколько раз он порывался остановиться, отойти от дел. Слабенько порывался, но тем не менее… А сейчас желание возникло. Угрызения совести, может, и остались, но в полный рост встал зов природы. Паша и раньше чувствовал себя охотником, но сейчас он видел в этом свое призвание. Не мог он жить без охоты, Москва – его угодья, ему хотелось поскорее оказаться на шумных улицах, где в изобилии водится дичь.

И деньги ему нужны. Шикарно одеться, пригласить Зою в ресторан, пить с ней шампанское, сорить деньгами, а на ночь увести ее в номера, и чтобы гостиничные халдеи стелились перед ними. А там, в номере, они будут медленно танцевать под красивую музыку, он уложит ее на спину…

Выписали Пашу в тот день, когда Зоя заступила на смену. Он выходил из кладовки в своей одежде, а она шла по коридору, вся в белом, как цветущая вишня. Такая же свежая, благоухающая. Пашу она не замечала, как будто вычеркнула его из памяти. Ну да, он же уже не больной, она за него не в ответе. Больше она не будет проводить пальцами по его груди, вытаскивая из-под мышки градусник.

Паша вспомнил, что он не какой-то там сопливый пацанчик, а фартовый вор. Может, ему и не хватало навыков, но дичь он щипал знатно, только за апрель месяц на две с лишним штуки вытащил, на «общак» много отдал, но так за это честь ему и слава. С теткой поделился, но так и себя не обидел, прикид сменил, джинсы, ветровка фирменная, очки-капельки, как у Челентано. И все это сейчас на нем.

– Привет!

Зоя остановилась, в легком недоумении окинула его взглядом.

– Ну да, – кивнула она, давая понять, что узнала.

– А меня выписывают.

Паша вздохнул, и дело не только в том, что его выписывали. Ему катастрофически не хватало уверенности в себе, он терялся, слова давались с  трудом.

– Больше не болей! – Зоя перенесла вес на левую ногу, собираясь уходить.

– Э-э… А что вы делаете сегодня вечером? – вспомнив фразу из какого-то кинофильма, спросил он.

– Я?! Вечером?! – Зоя чуть не поперхнулась от удивления.

– Ну да.

Паша чувствовал себя огрызком свечи в горниле печи. И горел он, и плавился, растекаясь соплей.

– Сегодня я на смене.

– А завтра?.. Могли бы в ресторан, ну мы, с вами.

– Не надо нукать! – Зоя вдруг по-учительски свела брови к переносице. – Говори четко и внятно! Я приглашаю вас в ресторан! Ну!

– Я приглашаю вас в ресторан!

– Отлично!.. Только нужно немного подождать. Лет пять. Вырастешь, заходи, я тебя жду!

Зоя вдруг подалась к Паше и поцеловала его в висок. Могла бы в щеку, но для этого ей пришлось бы наклониться. Поцеловала Пашу и тут же забыла о нем. И в палату зашла, чтобы кому-то поставить градусник. Паша снова вздохнул, зря он сегодня выписался, мог бы и до завтра потерпеть. Но, увы, поздно пить «Боржоми»… После того как Зоя отказала. Ну, конечно же, не пойдет она с ним в ресторан. Слишком уж он для нее молод. И что ему делать? Ждать, когда лет добавится? Но это слишком долго. А может, нужно повзрослеть? И забыть о Зое, ведь в Москве полно красоток. Ту же Мальвину можно заказать? А что, давно уже пора.

Но Мальвина вылетела из головы еще до входа в метро. А там на глаза попался мужчина в костюме и при галстуке. Деньги находились у него в боковом кармане брюк, Паша определил это наметанным взглядом. Стопка денег, сложенная вдвое, вытащить ее совсем не просто. Тем более что нет ни лезвия, ни острозаточенной монеты, к тому же мужчина не стоял, а двигался, время шло на секунды. И если его не толкнут… Но толкнули Пашу, какой-то громила пер напролом. Толкнул он, правда, не сильно, пришлось импровизировать, ускорять движение.

Паша налетел на жертву, наудачу сунув пальцы в карман. Слишком высокая скорость для точного попадания, если вдруг промахнется, он просто откажется от скачка. Но пальцы угодили точно в карман, зацепились за купюры, ловко выдернули их.

– Ты, козел! – Паша вызверился на громилу.

Тот резко остановился, развернулся к нему, толкнув плечом толстую тетку. Та даже пикнуть не посмела, слишком уж внушительно выглядел амбал. Одна рожа чего стоила, глянешь днем, ночью кошмары замучают.

– Что ты сказал, сопля?

– Э-эй! Я пошутил!

Паша получил отличный повод выйти из ситуации и удачно им воспользовался. Выбрался из толчеи, так и не попав на станцию метро. Улов оказался жирным, сто шестьдесят восемь рублей. И главное, на свободной охоте, когда никто ничего от него не ждет. Паша вполне мог зажать эти деньги, но делать этого не стал. И отстегнул Саве полтинник. Причем напрямую, минуя Тиху.

Сава сам заметил его, когда он выходил из метро на станции «Комсомольская». Что он там делал у автостоянки, Паша не знал и выяснять не собирался. Подошел, поздоровался, незаметно сунув в руку два четвертных.

– Что это?

– Да из больницы ехал, по пути зацепил.

– Ничего другого из больницы не подцепил? – пошутил Сава.

Паша усмехнулся. Еще два месяца столь благодушный тон в разговоре с вором казался непозволительной роскошью, а сейчас Сава общается с ним почти как с равным. И все потому, что Паша на самом деле фартовый вор. Никому так не везет, как ему, никто не приносил столько бабла, во всяком случае, в бригаде Тихи.

– Да хотелось бы, – улыбнулся Паша.

– Чего бы тебе хотелось, пацан? – повел бровью Сава.

– Ну, французский насморк. От Мальвины.

– В больнице?

– Почему в больнице?

– Потому что… Мальвину хочешь? – Сава окинул Пашу придирчивым взглядом.

На оборванца не похож, ветровка, джинсы, кроссовки, молодой, но вроде не заморыш какой-то.

– Да хотелось бы!

Паша не смотрел вору в глаза, но и взгляд не отводил.

– А лет тебе сколько?

– Пятнадцать будет. Через месяц.

– Пятнадцать… – передразнил его Сава. – Сколько Мальвина скажет, столько и будет. Вдруг скажет, что у тебя рыбка как у сосунка соска, пацаны засмеют. Пойдешь?

– К пацанам?

– К Мальвине!

– А можно?

– Да любой каприз! За твои деньги.

– А сколько?

Сава поморщился, щелкнув пальцами. Он на глупые вопросы не отвечает, для этого есть сутенеры.

Сава ушел, тут же появились Тиха и Рудик. Хлопнули по рукам, приобнялись, кореша как-никак.

– О чем там с Савой тер? – с завистью спросил Рудик.

– Так это, полтинник ему с навара отстегнул… – Паша вынул из кармана деньги. – На остальные гуляем?

– Не хило снял! – кивнул Тиха.

Он, Макар и Рудик работали втроем, водили жертву, отсекали, отвлекали, подрезали, все по науке, но поднимали куда меньше, чем Паша в одиночку. Но не жаловались, потому как жизнь с ним стала легче. Квартиру нормальную в Сокольниках сняли, где их предки жили. Там теперь все обитают, и девочку туда привести можно. Нормальную девочку, не хуже, чем Зоя, такую, чтобы кровь в жилах стыла, а не каких-то вокзальных мозглявок за рубль двадцать.

Гульнули не хило, Тиха привел на хату Туляка со своей бригадой, Паша знал всех, сложностей в общении не возникло. Он немного выпил, большего себе позволить не мог. Завтра на дело, облажаться никак нельзя. Сава уже знает о его чаяниях, вдруг предложит ему Мальвину.

4

Утром сумочка, жаль, пришлось ее порезать, днем бумажник, а вечером кошелек. А на ночь – мохнатая копилка. Паша и не ожидал такого фарта. Двести сорок шесть рублей за день – это, конечно, удача, но реально повезло ему в другом. Сава организовал ему встречу с самой Мальвиной. И тут уж все как положено, сначала кабак, потом номер в гостинице, с этим вопросом также все решено, только плати.

– Да был я с Мальвиной, ничего такого, – кривился Рудик, делая вид, что ничего особенного не произошло.

– Все были, – хмыкнул Паша.

Все знают, кто такая Мальвина, но никто ее в глаза не видел. Рудик имел ее только в своих фантазиях, как и все остальные. Мальвина уже превратилась в миф Казанского вокзала, как призрак монаха, которому когда-то отказали в ночлеге.

– Не, ну нехилая телочка, все при себе… – из последних сил пыжился Рудик, стараясь казаться бывалым ловеласом.

В принципе, Рудик мог бы и сам договориться насчет Мальвины, если бы очень захотел, но его гложет другое. Сам Сава подогнал Паше центровую телку в то время, как с Рудиком вор общался не иначе как через Тиху. А Паша говорил с ним напрямую.

В ресторан Паша шел как к себе домой, вернее, пытался придать себе вид завсегдатая, но швейцар встал на пути. Сдвинуть с места его смогла только заветная фраза: «Я от Владимира Владимировича». В самом ресторане Пашу ждали, метрдотель любезно проводил его к свободному столику, официант подал меню.

Паша не парился, в ожидании дамы заказал осетрину, черную икру, коньяк, шампанское, а чего скупиться? Деньги должны уходить так же легко, как приходят, только в такой формуле жизнь может обрести правильный ритм, а то ведь может затормозиться или даже ускориться. И глазом не успеешь моргнуть, как окажешься за решеткой. Дорофей, кажется, так говорил. Дорофей мог бы рассказать, как правильно вести себя в ресторане, о чем говорить с проституткой, поданной к столу, но нет рядом никого, не к кому обратиться за советом. Придется самому.

Паша расправил плечи, откинул назад голову, ногу отвел в сторону, в общем, принял позу хозяина жизни. Мальвина должна почувствовать в нем господина, иначе встреча пройдет под диктовку хоть и дорогой, но проститутки. А Паша фартовый пацан, Мальвина для него даже не человек, и совсем не обязательно с ней церемониться.

Он ждал размалеванную красотку в кофточке с декольте и короткой юбке, но к нему подошла девушка в шикарном, но довольно длинном сарафане, обнажены только плечи, грудь закрыта. Светлые волосы распущены, глаза, губы накрашены, но это вовсе не проститутка. Перед Пашей стояла Зоя. Он и сам не понял, как поднялся в полный рост.

А Зоя стоит, улыбается, смущения в ней не больше, чем в девушке, которая опоздала на свидание. Как будто именно ее и ждал Паша.

– Это ты у нас молодой фартовый жиган? – спросила она, снимая с плеча сумочку.

– Вы же не Мальвина?

Паша уже знал, каким будет ответ. И не знал, радоваться своему открытию или нет. С одной стороны, это даже хорошо, что Зоя и есть та самая легендарная Мальвина. Если да, проблем с ней не будет, накормил, заплатил и делай с ней, что хошь. Но, с другой стороны, он не хотел, чтобы милая его сердцу медсестричка Зоя оказалась проституткой, с которой может переспать любой.

– Нет, конечно! Я Зоя!..

Она сама отставила стул, села за стол, ногу за ногу забрасывать не стала, но сигареты из сумочки на стол выложила. Моre у нее, а что еще может курить центровая проститутка?

К столику подошел официант, подал шампанское в ведерке, коньяк, поставил вазочку с черной икрой, корзинку с хлебом.

– Ух ты! – заученно выразила восхищение Зоя.

– Ты не поверишь, а я знал, что Мальвина – это вы!

– Кто-то подсказал?

– Да нет, просто, думая о Мальвине, я видел тебя.

Последние иллюзии разрушены, перед ним действительно Мальвина. Смешно обращаться к проститутке на «вы», тем более молодому фартовому вору.

– Я даже знаю почему.

– В ресторан тебя приглашал… Как порядочную.

В Паше говорила обида, и он это понимал, и Зоя. Она покачала головой в надежде остановить его. Да, она проститутка, ее может отыметь любой, можно говорить все что угодно, но эту данность ничем не отменишь. Так что лучше не говорить. Посидеть, выпить, потом в номер, там она сделает все как надо. И ей все равно, кого он будет представлять в своих объятиях, проститутку Мальвину или медсестру Зою…

Паша выбрал последнее. Посидели, выпили, номер заказывать не пришлось, у Зои с этим вопросом все решено, а деньги на оплату целой ночи у него есть. Дорого, но за одну ночь с Зоей Паша готов отдать все, что у него есть. Так он думал, когда переступал порог номера.

– Будем торопиться не спеша, – с улыбкой записной очаровательницы сказала Зоя.

…Они еще немного посидели в номере и выпили шампанского, прихваченного из ресторана. Паша никуда не спешил, впереди целая ночь. Самая волшебная… Единственная волшебная ночь в его никчемной жизни.

– Ты ведь тоже плохо себя ведешь, – будто в оправдание сказала Зоя. – Не только я.

– Плохо, – согласился Паша.

Он действительно занимается нехорошими делами, обворовывает людей. И теперь он точно не хочет останавливаться. Завтра снова пойдет на дело и сделает все, чтобы выловить крупную рыбу. Зоя – дорогое удовольствие, и ему нужны деньги, много денег.

– Такой молодой и так плохо себя ведешь… – игриво улыбнулась она. – Что мама об этом думает?

– Тетка думает. Что так и надо. Чем больше принесу, тем лучше. А мама умерла.

– Мама ангел, а тетка сука.

– Мама ангел, – кивнул Паша.

– Извини, что спросила.

Он благодарно глянул на Зою. За то, что извинилась, хотя он и не обижался. За то, что пожалела, хотя он и не напрашивался. Пожалела, как родная душа, в которой он так отчаянно нуждался. Тетка совсем не то, что ему нужно. Тетка – всего лишь возможность избежать детдома. Да и нет в ней больше нужды. Какой может быть детдом, когда он уже самостоятельный человек? И когда впереди маячит колония для несовершеннолетних? Может, и пронесет нелегкая, но к тюрьме Паша морально готов.

– А ты решил провести со мной всю ночь? – уточнила Зоя.

– Всю ночь.

Паша мог бы провести с ней хоть всю жизнь, но вслух об этом он никогда не скажет. Потому что Зоя проститутка, любовь, душевные терзания из-за нее – западло.

– Крутой малый! – улыбнулась она.

– А потом еще как-нибудь… – соглашаясь с ней, кивнул Паша.

Крутой он или нет, но понятия имеет и жизнь знает. Нельзя разводить с проституткой телячьи нежности, грубо с ней нужно обращаться, дерзко, только тогда она будет уважать. И крепче любить.

– Если заслужишь! – Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Даже так? – Зоя вскинула брови удивленно и даже обиженно.

Она, конечно, готова на все, но зачем же унижать?

– Даже так. – Паша не отвел взгляд.

Зоя проститутка, услаждать клиента – ее работа, вот пусть и крутится. Или она думала, что фартовый вор дифирамбы ей будет петь?

– Ну, хорошо…

Вскоре из кресел, в которых они сидели, Паша и Зоя перекочевали на кровать.

…Утром он проснулся и спросил у Зойки:

– А если меня завтра примут?

– Могут и принять, – кивнула она.

– И как я тогда без тебя?

– Запомни меня такой. – Зойка смотрела ему в глаза, мягко, нежно.

И он смотрел на нее, запоминая красоту ее лица, глаз, губ. Он унесет ее образ с собой в тюрьму и будет вспоминать его до окончания срока.

– Запомнил, – кивнул Паша.

– И зря. Ничего с тобой не случится.

Она сама смотрела на него, как будто хотела навеки запомнить. Вдруг влюбилась, вдруг переживает за него?

Паша усмехнулся, глядя на нее. Ну какая может быть любовь у проститутки? Даже надеяться на это смешно…

5

Воздушной легкости, зефирного цвета сарафан, пышные волосы, роскошная фигура, красивая походка от бедра. И лицо у девушки хорошенькое, Паша успел это заметить. Зойка лучше, но все же он вступит в отношения и с этой красоткой. Войдет в ее открытую сумочку, в глубине которой виднеется кошелек. Что-то не везет ему в последнее время, никак не удается превзойти самого себя. Июнь оказался лучше мая, а июль грозит спадом в работе. И Сава это заметит. И Зойка узнает. А Паша фартовый вор, его знают, ценят, уважают. К тому же сегодня ему предстоит провести ночь с Зойкой, она ведь спросит, как дела, и что он ей скажет? Что за день даже мотылька поймать не мог.

А «мотылек» вот он, в сумочке, только руку протяни. И Паша не устоял перед соблазном, пальцы впорхнули в сумочку, подцепили кошелек, даже вытащили его. Но рука вдруг оказалась в жестком захвате, Паша даже не смог разжать пальцы, чтобы сбросить улов.

Перед глазами почему-то мелькнула дамочка в приталенном пальто, сумочка терлась о бедро, звала, манила, обещая удачу, весной это было, но Паша тогда не купился. Понял, что замануха ментовская, а сегодня поспешил, потерял осторожность. Тогда он ушел, чтобы продолжить охоту, а сейчас его скрутили, заломили руки за спину.

– Пойдем, красавец, пойдем!

Пропахший потом мужик в мешковатом сером пиджаке действительно восхищался им, называя красавцем. Так рыбак восторгается пойманной им щукой. Добро пожаловать в садок, красавец!

Пашу доставили в отделение, сначала посадили в клетку, а затем повели на допрос к следователю. В присутствии инспектора по делам несовершеннолетних, все как положено.

А по делам несовершеннолетних расклады не очень, на школу Паша забил, по повесткам в милицию не являлся, в общем, о хорошей характеристике можно и не мечтать. Неблагонадежный он тип, асоциальный элемент, толстая тетка с химической завивкой уже успела навести о нем справки, на Пашу она смотрела как Ленин на буржуазию.

– Ну что, Страхов, допрыгался? – спросил следователь, маленький сухенький мужичок с нездоровым цветом лица и желтушными глазами.

Младший советник юстиции Красников Борис Владиславович. Любить и жаловать он себя не просил, но представился по всей форме.

– А я прыгал? – буркнул Паша.

Его взяли с поличным, отпираться бесполезно, он это прекрасно понимал.

– Прыгал!.. Давно за тобой бегаем, Страхов!

– И что это, хорошо или плохо?

Паша и сам все прекрасно понимал. С одной стороны, хорошо, что менты охотились на него. Значит, признали его криминальный талант, пацаны оценят это по достоинству. А с другой – не будет ему снисхождения на суде.

– Плохо. Профессиональный вор ты, Страхов, будем изолировать тебя от общества.

– Зачем изолировать? Я за здоровое общество! Смотрю, проститутка идет, задницей виляет, а в сумочке презервативы. Ну, думаю, мало того что телом своим торгует, так еще и рожать не хочет! А стране солдаты нужны! И доярки! Сметаны вот недавно хотел купить, а пусто на прилавках, нет ничего. Где, спрашивается, доярки? А по презервативам попрятались!..

– В солдаты тебя отправить не обещаю, в доярки тоже, а трусы шить будешь. Для доярок! – довольный своей шуткой, усмехнулся следователь.

– За что? Я же презервативы хотел вытащить, – глянув на инспектора, сказал Паша. – Промахнулся. Кошелек под руку попал. Не хотел я.

– Хотел не хотел – с этим делом суд разберется. А ты мне давай-ка расскажи, как жертву выслеживал, как руку в сумочку совал.

Красников составил протокол, Паша ознакомился и подписал. На том, что за презервативами за сумкой лез, настаивать не стал. Как бы не восприняли это дополнение как издевательство над судом. Тогда полной ложкой отмерят, на все три года в лагеря зашлют. А так, может, одним годом отделается. Он же раньше никогда не попадался.

Дело ясное, тянуть с ним не собирались, на следующий день Паше предъявили обвинение и отправили в Бутырку. Этап в душном «воронке», ну очень вежливый конвой, шмон, типа медицинский осмотр, баня с прожаркой, на складе выдали выщипанный матрас с куцым одеялом.

В камеру Паша входил с одной только скаткой под мышкой. Зашел, поздоровался, глядя на пацана в блатном углу. Лет семнадцати, рослый, не хлюпик какой-то, видно, что сильный, вломить может крепко. Майка-безрукавка на нем, на одном плече паутина с двумя кольцами, паук в ней. Татуировка вора, два года отмотавшего на зоне. Серьезный пацан, не зря его назначили смотрящим.

Там же у окна за дубком[2] возились двое, один стоял на полу, другой, тощий, на табуретке, тянул свою костлявую руку сквозь решетку, видно, маляву на нитку насаживал. Паша не знал, только слышал, как в камерах гонят коней[3], наконец-то представилась возможность увидеть все своими глазами. И он должен был радоваться такой возможности. Потому что тюрьма – его дом, а воровской ход – его выбор. Сознательный выбор. И тюрьма не только дом, но и школа, учиться, учиться и учиться…

У самых дверей стоял какой-то лопоухий дрыщ с затравленным взглядом. Паша для него новичок, темная лошадка, но даже на него он смотрел с тревогой, вдруг пнет ненароком. Уши у паренька большие, оттопыренные, уж не для того ли его у дверей поставили, чтобы слушать продол[4]. Кажется, таких броневыми называют. Главное, ничего не забыть, не запутаться в названиях.

Хата не очень большая, тяжелый сводчатый потолок, бетонный пол, шконки в два яруса, с одной стороны четыре места, с другой шесть, дальняк за перегородкой, все как положено. И блатные все на местах. Смотрящий, а с ним еще, как минимум, двое. Один так и остался у окна, а другой по знаку старшего соскочил с верхнего яруса над шконкой смотрящего. Соскочил бодро, легко, как заправский гимнаст с турника. Но вида пацан явно не спортивного. Тяжеловесный, не толстый, но бесформенный, брюшко жирком подернулось, лицо рыхлое, как будто оспой изрытое. Ни майки, ни футболки, чисто голый торс. Глаза под ключицами выколоты.

– Брат, ничего не говори! – Паша осадил его уверенным движением руки. – Глаза твои все говорят! Но я не сука!

– А кто ты? – слегка опешил рыхлый.

Глаза под ключицами не просто должны смотреть, а выискивать сук, для этого их и накалывают. И судя по реакции, Паша не ошибся. Прописка еще только началась, а он уже на первый вопрос ответил.

– Пацан я по жизни.

– Рисковый?

– Рисковый.

– С верхней шконки вниз головой прыгнешь!

– С третьего яруса, – кивнул Паша. – Со второго не предлагать. Со второго для лохов.

Третьего яруса в камере нет и взяться неоткуда, так что бояться нечего.

– А ты только с третьего?

К рыхлому подходил смотрящий, тот заметил его, сдал в сторону.

– И только сейчас. Смертельный номер! Через минуту билеты будут проданы. Кто не купил, тот опоздал!

Паша много, очень много слышал о тюремной прописке, знал, как отвечать на многие вопросы. Но знал он еще и то, что нужно отвечать с юмором, с иронией, а главное, с чувством уверенности в себе.

– Как зовут? – добродушно, хотя и с хитрецой спросил смотрящий.

– Паша.

– И все?

– Сава меня так зовет, Саша. С Плёшки я, там щипаем.

– Сава? С Плёшки? – нахмурился пацан.

Знал он, о ком и о чем речь, заява серьезная, с кондачка ее не рассмотришь. Коней нужно гнать или ждать, когда Сава сам зашлет постановочную маляву.

– А пустой почему?

Не мог Паша заехать в хату без хабара, если за ним серьезные люди. Воры своих людей без грева не оставляют, а если да, значит, человек ни о чем. Или на общак не отстегивал. А значит, и не свой.

– В одиночку работаю, без подхвата. Мотылька из ридика дернул, а тут мусора. Вчера приняли, дороги не было, пацаны не знают, сегодня уже на этап. Сразу к вам, даже сборки не было.

– А без подхвата почему?

– В толпе работаю, шум, толкотня, вдвоем тесно, а особняком нормально.

– Туляка знаешь? – спросил вдруг рыхлый.

– Вадика? Из Сокольников?

Рыхлый глянул на смотрящего, кивнул. Свой человек Паша, в теме, и уже неважно, по первому ходу он заехал или по второму.

От прописки Пашу избавили, гонять по камере не стали, даже шконку поближе к блатному углу освободили. Но за стол не позвали. А вдруг Паша сука на самом деле, может, кентов своих на допросе сдал? Или он просто складно врал, хотя на самом деле никаких кошельков из дамских сумочек не таскал. А может, его за лохматый сейф приняли? А если он еще и пидор, так это позор для всех сидельцев в камере. Проверять нужно, а это время, впрочем, Паша все понимал. И не обижался. Да и с какого? Шконку ему нормальную дали, по минному полю как простачков ходить не заставляли, вилкой в глаз не предлагали. А завтра все прояснится. У Савы связи в ментовке, узнает он, что Пашу приняли. Рано или поздно узнает. А если поздно?

Волнения оказались напрасными, на следующий день пришла малява от смотрящего за тюрьмой. Сава сказал слово за Пашу, теперь все зависело от него самого, как он себя поставит, по какому пути пойдет. Может, воровской ход уже не для него?

В тот же день Паша получил сразу три дачки, от пацанов, от Дорофея и от Зои. Третья дачка его просто убила, в хорошем, разумеется, смысле. Может, Зоя и проститутка и спала с ним за деньги, но только она догадалась прислать ему хлопчатобумажный спортивный костюм, трусы, майки, носки, тапочки. И мыльно-рыльные принадлежности. Но и Дорофей не подвел, чаю грузинского несколько пачек подогнал, апельсинов, заряженных водкой. Как-то умудрился это через «таможню» прогнать. Не зря, оказывается, Паша ему отстегивал. Тиха тоже не слабо подогрел: чай, сахар, сало, сырокопченка, карамелек целый пакет, грохотульки куда лучше варенья в целлофане. И чашку из крепкого фарфора в посылку вложил, чтобы Паша чай с шиком пил.

– Не хило тебя братва греет, – разглядывая богатства, кивнул Грот, как звали смотрящего за хатой.

– Гуляем? – спросил Паша, выразительно и в упор глянув на него.

Он правильный пацан, за ним воровской ход, но Грот его в свою малину не звал. Паша не гордый, воспримет отлуп без обид, но тогда у него будет своя банда. Сам под себя правильных пацанов подобьет и очень скоро бросит вызов Гроту. Никто не может безнаказанно чморить Пашу Страхова.

Но Паша зря накручивал себя, Грот позвал его в свою семью. Не мог не позвать, и признание за Пашей, и с гревом все проблемы решены. Тем более что в апельсинах оказалась водка.

Паша выложил на общак все, оставил себе только запас чая, шмотье и, конечно же, чашку. Ощущение такое, как будто в новый дом въехал, а друзья целый сервант сервиза подарили. Но так это и есть его сервиз, который он должен пронести через все годы тюремной жизни.

Наливая чифирь в свою кружку, он держал ее бережно, даже по сторонам глянул, вдруг кто-нибудь выбить из руки хочет. Любого уроет!

– Паша, ты за свой кружаль, как за сиську бабскую, держишься! – гыкнул рыхлый Швеллер.

– Моей бабы сиська! – косо глянул на него Паша. – Тронешь – убью!

Он как бы и шутил, на самом деле за такую мелочь не убивают. Но слово прозвучало, и Швеллер правильно все понял. Теперь Паша на самом деле готов был убить за эту чашку, так что пусть никто на нее даже не мылится. Он, конечно, не Геракл, с тем же Швеллером раз на раз может огрести по полной. Но тогда Швеллер пусть убьет его в этой драке, потому что Паша пойдет на все, чтобы продолжить начатое. Нож в спину вонзит, но слово свое сдержит.

Швеллер как будто почувствовал силу его убеждения, отвел взгляд. Но с темы не съехал. И снова заговорил про баб. У кого что болит.

– Я слышал, у вас там на Плёшке Мальвина какая-то зажигает.

– Туляк сказал? – нахмурился Паша.

Зоя, может, и проститутка, но все равно неприятно, когда о ней знают все. И все ее хотят.

– Атомная, говорит, краля.

– Да, только никто ее не видел. Туляк не видел, Тиха не видел, Макар не видел…

Сава видел, поэтому о нем Паша умолчал. И о нем, и обо всех, кто с ней был.

– А кто видел?

– А кто видел, тот уже того… Слышал про Клеопатру? Царица такая была… Провел с ней ночь, утром просыпаешься, а голова в тумбочке.

– Слышал, – скупо улыбнулся Грот. – Нормально так, за одну ночь голова в тумбочке.

– Сказка.

– Ну да.

– И Мальвина сказка! Про Буратино. Нет ее на самом деле. Выдумали… А нам ночью не спать. Думать. И мечтать.

– Устала левой, работай правой, – хихикнул Швеллер.

– Не надо на Мальвину, – совершенно серьезно глянул на него Паша. – Давай на Клеопатру… Знаешь, какая у нее грудь?

Он взял два апельсина, взвесил их на руках, один протянул Гроту, другой Швеллеру. И себя не обидел.

– За баб не будем! Давайте за пацанов!

После второго апельсина Швеллер окосел и снова завел разговор о бабах. Мальвину больше не трогал.

А Паша засыпал с мыслью о Зое. И ночью она к нему пришла, легла, прижалась, и он во сне чувствовал тепло и упругость ее тела.

Да, она проститутка, но это не мешает думать о ней как о девушке, которая любит и ждет. И неважно, ждет ли она его на самом деле. И дождется ли. Главное, думать.

С делом не тянули, судебные заседания не переносили, уже через месяц Паше вынесли приговор – два года лишения свободы в колонии для несовершеннолетних. По совету адвоката он подал апелляцию, и надо же, приговор пересмотрели. Вместо двух лет Паша получил все три года. С этим и отправился на этап.

6

Стены выбелены, шконки как новенькие, белые, накрахмаленные занавески, глянцевые полы пахнут краской. Паша и хотел было пошутить, что попал в музей лагерного искусства, но промолчал. Настроение не поднималось, напротив, резко опускалось. Он слышал, что его ждет «красная»[5] зона, но не думал, что попадет в образцово-показательную колонию. Это и пугало. В такой зоне нет зверя хуже козла-красноповязочника. Паша уже успел прочувствовать на себе их потные ручки, когда шмонали. Сотрудникам впадлу раздвигать булки новичкам, а их добровольным помощникам из секции дисциплины и порядка за радость.

Этап выстроили на «палубе» с видом на спальное помещение. Забулдыжного вида, но бодрящийся начальник карантина лично провел поверку, а затем исчез, его место занял важного вида петушащийся молодец, высокий, подкачанный, правильные черты лица, розовые щечки, губы пухлые, как у бабы, но крепкий мужской подбородок. Лагерный клифт сидел на нем как форсовый костюмчик на пижоне, начищенный, наглаженный, «пидорка» как будто на заказ пошита. На руке красная повязка. И папочка у него тоже красная. А в ней список, по которому он также провел поверку. Называл фамилию, затем долго смотрел на каждого, кто откликался. Паша возникать не стал, официальное начальство здесь рядом, так что поверка, можно сказать, законная, значит, можно и отозваться. Хлыщ смотрел на него дольше, чем на остальных. Смотрел так, как будто хотел что-то сказать. Но промолчал.

– Ну что, граждане заключенные, добро пожаловать в нашу дружную семью!.. – начал «козел».

И резко глянул на Пашу, как будто он собирался съязвить ему в ответ. На язык, конечно, наворачивалось острое словцо, но Паша не баклан, на толпу не работает.

– Колония у нас исправительная, но исправляются здесь не те, кого исправляют, а те, кто хочет исправиться. Исправляются те, кто хочет на свободу с чистой совестью! И по условно-досрочному освобождению!

Паша никак не реагировал. Не всем по душе воровской путь, кто-то попал в зону совершенно случайно, по глупости, по чьей-то злой воле, хотят исправляться, пожалуйста, их воля. Но сам он козлиной тропой идти не собирался. А именно такой путь и собирался предложить пижон.

– Но такое счастье грозит не всем, а только тем, кто сознательно встал на путь сотрудничества с администрацией колонии. Я знаю, среди вас есть такие ребята, которые хотят поскорее встать на путь исправления и выйти на свободу, полностью избавившись от уголовных предрассудков, от постыдных правил, которые делают человека рабом непонятно кем установленных воровских и прочих законов… Итак, если есть желающие записаться в секцию дисциплины и порядка, прошу выйти из строя!

– Козлы, шаг вперед! – прошептал маленького роста паренек с детским лицом и взрослым взглядом.

– Петухи! – усмехнулся Паша. – Прогон был, в козлятнике сразу петушить начинают.

Он говорил тихо, но пижон услышал его, подошел, вперил взгляд.

– Фамилия?

Паша молчал, нагло глядя в козлиные глаза. Есть начальство, вертухаи, конвойные, наконец, им он согласен отвечать, а хрен с бугра пусть идет лесом.

– Я спросил, фамилия?

Паша лишь усмехнулся. Он понимал, что эта стычка выйдет ему боком, но лучше умереть, чем терпеть козлиные выходки.

– Ну хорошо!

Индюк вернулся на место, только тогда Паша заговорил.

– Так он всегда и говорит. Когда козла отпетушит.

По толпе прошли смешки, пижон гаркнул во весь голос, это подействовало, стало тихо. Но из строя никто не вышел.

– Ну хорошо! – повторился индюк.

Паша знал, что его услышали почти все, но не думал, что толпа грохнет от смеха. Пижон побагровел от злости, заорал, угрожая карой небесной, но гром не грянул, зато появился начальник карантина. Индюку ничего не оставалось, как уйти.

А ночью Пашу подняли с койки. Два здоровенных парня повели его в сортир, где ждал его Прохоров. Паша уже знал, с кем имел дело. Главный козел зоны, чмо редкое, безнадежное, но тем не менее могущественное. Его козлы запросто могли поставить Пашу на колени и ткнуть лицом в парашу, а это позор, после которого не подняться.

– Что ты там в строю говорил? – строго спросил Прохарь. – Повтори нам!

– Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай.

Заточка находилась в рукаве, Паше ничего не стоило скинуть ее в руку. А козлы уже отошли от него, встали по бокам от своего шефа.

– Говоришь, как опущенный, – едко усмехнулся пижон.

– Что тебе надо, козел?

– Видишь, говно в очке? Убрать надо!

– Тебе надо, убирай!

– Не понял? Ну хорошо!

Прохарь подал знак, и козлиные морды пришли в движение. Один бугай попытался схватить Пашу за шкирку, но получил заточкой в живот. Клинок из черенка столовой ножки вошел в плоть больше чем наполовину. Паша знал, куда и как бить, чтобы не задеть жизненно важные органы, туда он и метил. Но ведь он мог промахнуться. Немудрено, когда козел прет со скоростью танка.

Паша мог пробить и селезенку, и поджелудочную, и кишку, но, если это случилось, ему совершенно все равно. Убийство его ничуть не пугает, именно это и прочел Прохарь на его каменном лице. И от страха за свою шкуру сошел с лица. А второй козел резко сдал назад, едва не сбив его с ног.

– А-а! – запоздало взвыл от боли раненый.

Он смотрел на Пашу, как на смерть с косой, которая явилась за ним. Он готовился умереть, но даже на корточки не присел. Так и стоял на своих двоих, пока его не сорвали с места. Прохарь схватил его под руки, второй козел – за ноги. Они готовы были на все, лишь бы поскорее убраться из сортира.

Паша не растерялся, подпрыгнул, зацепился за верхний срез большого бака под самым потолком. Зацепился, подтянулся и бросил заточку в воду. Пока найдут, ни пальчиков на ней не останется, ни отпечатков, все растворится в воде.

Расправа не заставила себя ждать. Появились солдаты, скрутили его, для острастки задвинули по почкам. И прямым ходом в штрафной изолятор.

К счастью, карцер оказался таким же образцово-показательным, как и карантинный барак. Шершавые стены выкрашены в серый цвет, от них веяло могильным холодом, но это же за кайф, когда в камере душно. Жестянка раковины почти новая, унитаз не загажен, лежак пристегивался к стене и опускался не на трубу, а на самую настоящую табуретку, вмурованную в пол, значит, завтра Паша сможет нормально сидеть. А сейчас он мог спать. До пяти утра. Подъем в штрафном изоляторе ранний.

Засыпая, он думал о Зойке. Проститутка она или нет, но обнимет он ее, когда вернется, как родную. Обнимет, уложит, покажет, как хотел ее все годы, проведенные в неволе. Потом они закурят, она спросит, как там в зоне, а он небрежно так ответит: да все путем, козлы жизни не давали, но так он разрулил с ними. Потому что не боится убивать. Потому что не пугают его тяготы и лишения карцерной жизни. Да пусть его поставят в кондей по колено в ледяную воду, он все равно не склонит голову перед козлами. И если будут убивать, умрет настоящим пацаном, а не каким-то гнойным парашником.

Утром его оставили без завтрака, а вместо обеда предложили разговор с замначальника оперчасти. Коренастый капитан с пышными усами и хлипкими бровями долго листал его дело, Паша молча наблюдал за ним. А куда ему спешить?

Опер вдруг замер, как будто заснул с открытыми глазами, наконец встряхнулся, резко посмотрел на Пашу.

– Чай будешь?

– Нет.

– С колбаской!

«Кум» открыл ящик стола, достал оттуда бутерброды. Хлеб, сыр, колбаса, все это пустило сок, промаслив бумагу, в которую они были завернуты. Выглядело аппетитно, а запах просто волшебный.

– Не хочу.

– Не хочешь или не можешь?

Опер поднялся, включил электрический чайник, выбросил из ситечка старую заварку, насыпал новую.

– За что меня закрыли?

– Как это за что?.. Ты человека чуть не убил!

– Не знаю ничего!

– Ты не знаешь, а люди видели. Свидетели против тебя есть, Страхов!

– Не знаю, не видел я никаких людей. Козлов видел, а какие из козлов свидетели?

– Умный, да?

– Нет, просто никого не трогал, спать спокойно лег, а козлы: поднимайся, давай, говно убирай.

– А кто говно за тобой убирать должен?

– Я должен. Но я не буду.

– Почему?

– Потому что не буду!.. Учиться пойду, а говно убирать нет.

– Учиться пойдешь?

– Ну да, школа у вас есть, а у меня всего шесть классов образования.

И средняя школа в колонии была, и производственное обучение, а Паша не прочь получить образование и профессию, воровской закон этого, в общем-то, не запрещает. Но работать он не станет, хоть убейте. И пусть в этом будет виноват Прохарь, который напрочь отбил у него охоту к общественно-полезному труду. Для начальства такой отмаз, конечно, не сгодится, но грузить их приверженностью к воровскому ходу глупо, зона-то красная, точно ломать начнут.

Впрочем, ломать Пашу все равно начали. Разговор ничем не закончился, вину он свою не признал, бутерброд от «кума» так и не принял и отправился обратно в изолятор. А там его ждала совсем другая камера, отнюдь не образцово-показательная. И стены с плесенью, и столбик посреди хаты вместо табуретки, лежак пристегнут к стене, матраса нет и не предвидится. Раковина оторвана, от унитаза только загаженное гнездо в полуразрушенном бетонном постаменте, вода из трубы не течет, а капает, да так противно.

Паша старался не унывать. Человек такая сволочь, что ко всему привыкает. А привыкать придется. Привыкать к тернистому пути, который он сам для себя выбрал. И не три года лишений ждут его впереди, а вся жизнь у него теперь такая. То черное, то белое… И нужно стремиться к белому, но и черное сносить с достоинством. Тогда его будут ценить и уважать. И на воле он будет кум королю и сват министру. Откинется, прогуляется по Москве, облегчит лохам карманы, а затем заявится к Зойке. И снимет ее на всю ночь. Будут пить и веселиться… А пока что он может вдоволь вспоминать уже прожитые с ней ночи. И эти прекрасные воспоминания скрасят здесь его мрачное и вонючее существование.

В штрафном изоляторе его продержали всего пять суток, Паша воспринял это как добрый знак, и напрасно. Нанесенное им ранение оказалось легким, «козел» уверенно шел на поправку, но на Пашу все-таки завели дело, стали шить покушение на убийство, а это дополнительные три-четыре года. «Кум» предложил встать на путь исправления и записаться в секцию противопожарной безопасности или хотя бы цветоводов, но Паша отказался, покушение так покушение, что было, за то и ответит.

В ШИЗО его возвращать не стали, определили в отряд, где бал правили «козлы», но такая картина везде, красноповязочники на каждом шагу. Паша нарвался на старшего дневального, узколобый верзила с ходу записал его в шныри и велел вымыть полы. Паша ничего не сказал, но с места не сдвинулся, где стоял, там и застыл. Верзила думал, что он уже шуршит вовсю, но уж прям будет он шнырить.

– Эй, ты че, фраер, опух?

– Лучше фраером быть… – ухмыльнулся Паша.

– Че!

– Не буду я шнырить!

– Да мне по хрену, будешь ты или не будешь!

Верзила схватил Пашу за шею, а хватка у него не в пример мозговой активности сильная. Паша и пытался удержаться на ногах, но не смог, налетел на шконку, перевалился через нее. Верзила загоготал.

Паша медленно поднялся, осмотрелся, заметил горшок с цветами на стене.

– Полчаса у тебя, полы должны блестеть как у кота яйца на морозе!

– Нельзя мне, – ухмыльнулся Паша. – Я в секцию цветоводов записаться хочу.

– Да хоть в секцию петухов! – гоготнул «козел».

Он неосторожно повернулся к Паше спиной, направился к умывальнику. И не заметил цветочный горшок, летящий ему в голову.

Горшок разбился, голова уцелела, но верзила рухнул на пол без сознания.

– Ну вот и записался! – отряхивая руки, ухмыльнулся Паша.

Откуда-то вдруг появился Прохарь и знакомый «козел» с ним. Поняли, что смута в отряде, примчались на разбор, а перед ними Паша. И дневальный на полу без признаков жизни. Но бить его не рискнули.

Пашу снова отправили в штрафной изолятор, в душную вонючую камеру, но никто даже пальцем к нему не прикоснулся. В драке он, может, и не силен, но убить может. Во всяком случае, Прохарь в том не сомневался.

Часть вторая
1991 год

7

Поезд тормозил долго, плавно, вагон еще не остановился, а толпа уже в очереди на выход. Паша не торопился. Казанский вокзал ждал его, но все равно спешить некуда.

Покушение на убийство спустили на тормозах, «хозяин» не захотел выносить сор из избы. Что это за колония такая, где заключенного могут пырнуть заточкой? Не было ничего такого. А вот хулиганы в заключении – обычное дело, за цветочный горшок Пашу протащили через двести шестую статью и добавили целых два года. Зато по достижении совершеннолетия на взрослую зону не отправили. Повязочники вышли из-под контроля, в лагере сменилось начальство, новый «хозяин» круто взялся за «козлов», решил слегка разбавить красный цвет черным. А Паша со своего пути так и не свернул, четко держал черную масть, не работал, только учился, в том числе повышал свою воровскую квалификацию. Усиленно повышал, учителей хватало. Фактически последние полтора года в заключении он смотрел за колонией, за общаком, перед большими людьми отчитывался. И все без косяков. И так все хорошо складывалось, что даже на волю не очень-то и хотелось.

За пять лет Паша сильно вырос из своих старых вещей, но с прикидом проблем не возникло. Новички считали за счастье помочь ему с выходом. Джинсы путевые подогнали, ветровка на нем почти новая, саквояж кожаный, небольшой такой, аккуратный, с ремешками. И деньги у него есть, немного, но на первое время хватит. И все они в надежном кармане, никакой щипач не вырежет. Но так по-другому нельзя, в дороге деньги нужно держать поближе к сердцу. И кто этого не понимает, тот лох.

Лохов наказывают. Паша подумал об этом, спускаясь с подножки поезда. Спокойно думал, без суеты, и вел себя вполне естественно. Мужчина в сером в клеточку пиджаке даже не обратил на него внимания. И не почувствовал, как пальцы парня выудили из бокового кармана сложенную стопку денег.

Вроде бы и правильно мужик поступил, деньги держал не в бумажнике, который виден издалека. Карман с клапаном, обычный взгляд и не увидит, что там под ним. Но у Паши глаз наметан и чуйка развита. И клапан преградой для него не стал. Деньги уже в рукаве, жертва еще ничего не поняла. А когда поймет, Паша будет идти неподалеку от него. Прибывшие пассажиры держали курс на здание вокзала, и Паша не мог идти в обратную от них сторону, это покажется подозрительным. Страна, может, и разваливается, но менты не дремлют, и под прикрытием работают, и патрулируют, смотрят, все замечают. Любая неуверенность в поведении бросается в глаза, любая неестественность.

Паша испытывал искреннюю радость по поводу встречи с Казанским вокзалом. Он давно здесь не был, пять лет ему снились эти толпы, снующие по перронам, по Комсомольской площади. Сколько раз он во сне спускался в метро, чаще всего не с пустыми руками. Теперь это все наяву. До метро он еще не добрался, но добыча уже в рукаве. И нужно забыть о ней, заглушить в себе любопытство, пока не настанет время посмотреть, сколько он подломил.

Паша знал, как работают менты, познавал психологию толпы и собой умел владеть, работал над этим как в теории, так и на практике. Взгляд его даже не дрогнул, когда он подумал о том, что менты могли получить ориентировку на него. Не зря же тогда, пять лет назад, ему вломили по полной. Уже тогда он представлял угрозу для кошельков общества, поэтому его с таким удовольствием изолировали. А сейчас он вышел и снова может вернуться на Казанский вокзал, на Плёшку, и вдруг менты его уже здесь ждут?

Но его не ждали, беззаботно улыбаясь самому себе, с крадеными деньгами в рукаве он прошел мимо патрулей и оказался на площади трех вокзалов. Но ментов хватало и здесь, поэтому расслабляться нельзя. Впрочем, бояться нечего, он работал над образом обычного русского парня, даже татуировками не грешил. Никаких крестов, паутин и соборов, сказал он себе, только воровские звезды на плечи, но прав на них у него пока нет. Так что без синевы. Он же не собирается завязывать с прошлым, а значит, ему никак нельзя выделяться из толпы. Но приколоться можно. Слегка. А заодно и деньги пересчитать.

Он подошел к стоянке такси, у «двадцать четвертой» «Волги» стояли двое, один русский, худой и тощий, другой армянин в теле и возрасте.

– Мне до Ленинградского вокзала!

Армянин кашлянул в кулак, а русский широко улыбнулся, раскинув руки.

– Ну конечно!

Но в машину таксист сесть не успел, откуда-то со спины подошли двое, Паша не столько видел их, сколько чувствовал.

– Стоять! – басом гаркнул один.

Русский остановился, даже руку от двери одернул, как будто она током билась.

– Вася, где деньги?

Армянин отошел в сторонку, приложив руки к груди, у него-то все в порядке, долгов нет, а под горячую руку попасть желания нет.

– Да деньги есть! Вечером хотел отдать!

Таксист полез в карман за деньгами, а бас тяжело положил Паше руку на левое плечо.

– Отвали!

– Это ты кому?

Паша не собирался заламывать ему руку за спину, но сделал хаму больно. Правой рукой захватил кисть, развернулся, но тут же отпустил ее. Бас отшатнулся назад, но только для того, чтобы замахнуться для ответного удара. Но его спутник толкнул его плечом, останавливая.

– Паша! – широко улыбнулся Макар.

Кожаная куртка поверх спортивного костюма, кроссовки. Олимпийка расстегнута, золотая цепь на груди. На пальцах правой руки печатки. И во рту золотая фикса, на солнце блестит.

Паша в ответ улыбнулся скупо, руку подал небрежно. Он, конечно, рад видеть старого друга, но за ним статус воровского положенца, как-никак за зоной смотрел, а Макар всего лишь бандит, таксистов рэкетирует. Не два сапога они пара.

– А мы тут гадаем, когда ты откинешься!

– Откинулся. Саву как найти?

Паша не терял связи с волей, знал, как обстоят дела на Плёшке, Тиха год отмотал за кражу, Рудик полтора, все уже вышли, но карманы по углам больше не чистят. Тиха собрал под себя всех «малявок», которые работали под Савой, и теперь это боевая бригада, рэкет, лохотроны, проститутки, в общем, бандитские дела. Паша не против, но к Тихе под крыло не собирается. Тиха Саве не особо подчиняется, хотя и считает его своим крестным отцом. И его воровской крышей очень дорожит. А Паша собирается и дальше с Савой работать, так что рано еще от Тихи с его бандой открещиваться. Еще пересекутся их пути-дорожки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Банжиха (жаргон.) – привокзальная проститутка.

Вернуться

2

Дубок (жарг.) – стол.

Вернуться

3

Коня гонять (жарг.) – нелегально передавать из камеры в камеру запрещенные в тюрьме предметы и вещи, используя дорогу – движущуюся усилиями заключенных веревку между камерами.

Вернуться

4

Продол (жарг.) – длинный коридор в СИЗО, по бокам которого находятся камеры.

Вернуться

5

Красными называют зоны, где главенствует и устанавливает свои законы тюремное начальство. Как правило, в таких тюрьмах представители закона используют заключенных в своих целях, дабы те сотрудничали с ними по ряду вопросов. Красную зону можно назвать местом лишения свободы, в котором все должно соответствовать законодательству. Любой вопрос решается только через администрацию, так как она является наивысшим авторитетом.

Вернуться