Сергей Зверев
Лесная гвардия

© Зверев С. И., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

«Пять групп химических технологий». – Ледяные капли октябрьского ливня жалят стальными иглами в обнаженную спину, колотят тяжелыми камнями по голове.

– Sсhneller![1]

«Тепловые, раз!» – Острые колючки гравия на земле впиваются осколками в босые ноги, заставляя дергаться и сжиматься всем телом, будто под ударами тока. Каменные шипы повсюду, весь крошечный дворик перед бараком С концентрационного лагеря Собибор усыпан этими камешками.

«Гидромеханические, два!» – Из свинцовых туч сыплется и сыплется ледяной дождь, поливая бледные тела полураздетых заключенных блока С.

– Legen![2]

По приказу немецкого офицера дрожащие от холода узники после двух часов бега по кругу тюремного двора ложатся в стылые лужи. От озноба всех трясет крупной дрожью, тело отказывается слушаться, но офицер в черном длинном плаще бьет палкой за малейшее движение:

– Legen, Russische Schweine![3]

От удара сучковатой дубинкой Александра пронзило болью. Захлестнуло так, что кровавая, раздирающая на части вспышка затуманила мозг на несколько секунд, внутри тугой пружиной свернулась ярость.

«Схватить за ногу, повалить на землю и задушить!»

Перед глазами мелькнула картинка, как в его руках корчится умирающий эсэсовец, его фуражка с кокардой-орлом отлетела в сторону, а ноги в зеркально-блестящих сапогах елозят в судорогах по раскисшей грязи плаца.

«Нельзя! Терпеть! Нет! Это разрушит план!» – мысль вспыхнула яркой молнией посредине черной тучи окутавшего Александра гнева.

Лейтенант Канунников, заключенный номер 14724 концентрационного лагеря Аушвиц, покорно распластался на земле без движения. По голой спине между лопатками вдоль выпирающего из-под тонкой кожи позвоночника вспучился кровавым рубцом след от фашистской дубинки.

Зеркальные сапоги шагали от одного распростертого на влажной площадке тела к другому, удары сыпались все чаще и чаще. Ледяной холод земли, впивающиеся в кожу камни, боль от ударов, свинцовые капли промозглого дождя терзали, мучили беззащитных людей – пленных советских офицеров. Но все до единого без ропота выполняли приказы своих мучителей, надсмотрщиков концентрационного немецкого лагеря.

Полураздетые узники бегали кругами под холодным дождем, на пронизывающем до костей ветру, ложились под лающие приказы в студеные лужи, снова вставали и снова бежали. Вот уже несколько часов подряд.

У охранников есть приказ – сломать взятых в плен советских военных, заставить плакать, молить о пощаде, превратить в животных, измученных и умирающих. Но пленные сопротивлялись, проявляя фантастическое терпение. Упорно, молча, без криков, с непроницаемыми лицами они выполняли каждую безумную команду. Безмолвно стояли под дождем, стискивали зубы под десятками ударов, не просили теплую одежду или кусок лагерного пайка. Такое бессловесное сопротивление с каждым днем все больше выводило из себя эсэсовцев, и новые пытки становились все изощреннее. Сломать, заставить склонить голову перед властью фашистов – вот чего они добивались. И каждый день был чернее предыдущего.

С рассвета до наступления темноты истерзанных голодом и холодом людей гоняли по бетонному пятачку двора кругами, так что забор и вышки с охранниками сливались в серую полосу. Им не разрешали надевать ничего, кроме тонких штанов из грубой ткани. На одного заключенного выдавали кусок засохшего хлеба размером с ладонь – еда на весь день. Крошечный плац засыпали колючим гравием и укладывали на зубья камней раздетых людей, чтобы из многочисленных ссадин потом всю ночь выступала кровь, чтобы сотни порезов сводили с ума, полыхали огнем по всему телу, лишали последних минут отдыха – неглубокого тревожного сна.

Свернувшись в клубок на голом полу, чтобы хоть как-то спастись от пронзительного холода в наспех сколоченном бараке с дырами в стенах вместо окон, лейтенант Александр Канунников мысленно повторял лекции, которые зубрил перед экзаменами в техникуме химического машиностроения. Знания, цифры мирной жизни, как фотографии или кадры кинопленки, помогали сосредоточиться на собственных мыслях, лишь бы не обращать внимания на бесконечный пульс боли в истерзанном теле.

«Массообменные технологии, три».

Солнце спустилось за горизонт, воздух превратился в зябкую сырую массу, окутал замершие тела на земле, будто саван мертвеца.

«Механические, четыре».

Когда блестящие сапоги прошли мимо к воротам блока С, Канунников незаметным движением сжал в руке большой кусок гравия и на несколько секунд прикрыл глаза.

«Диффузионные, пять».

За два месяца заключения он выучил дворик перед бараком до миллиметра. Саша знал каждую щель в стене барака, складку на форме охраны, рисунок сучков на досках, из которых были сделаны вышки. Сейчас его феноменальная память, что когда-то удивляла педагогов техникума, пригодится в деле. У заключенных блока С есть всего пять секунд с момента, как откроется тяжелая дверь перед дежурным офицером и вспыхнут мощные фонари рядом с вышками часовых. В это мгновение немецкие автоматчики наверху будут ослеплены ярким светом и перестанут видеть, что происходит в темном прямоугольнике крошечного плаца.

Секунда! Александр длинным прыжком свалил одного из эсэсовцев рядом с дверью и с размаху впечатал острый камень ему в висок. Тот не успел и вскрикнуть, по телу прошла волна судороги, и оно обмякло.

Вторая! Всем телом заключенный навалился на офицера, который не дошел один шаг до ворот. Одеревеневшие пальцы вырвали из кобуры пистолет и одним выстрелом остановили суетливые попытки сопротивления. Тяжелая фигура под заключенным дернулась и вытянулась в предсмертной агонии, струйка крови растеклась между камнями.

За спиной Александра глухо застучали десятки босых ступней, раздались крики охраны и выстрелы с вышек. С треском разлетелись стекла в прожекторах от полетевших в них камней – дворик накрыла темнота. Теперь охранники стреляли в движущуюся темную массу человеческих тел, штурмующих забор, наугад, вслепую.

Канунников в два прыжка преодолел короткое расстояние, вцепился онемевшими от холода пальцами в доски забора и потянул на себя.

Рядом кто-то хрипло выдохнул:

– Сейчас, – и воткнул обломок доски в линии колючей проволоки, по которой гулял смертоносный ток.

Рывок, поворот, так чтобы лохматые колючки отлетели в стороны и преграда обвисла над ограждением бесполезным мотком. Беглец подхватил ее куском дерева и утопил в натянутые линии. Хлопок, треск разрядов! Тело выгнулось от боли под пульсацией тока, что прошил его насквозь…

Александр гаркнул во все горло:

– Давай!

Путь свободен. Узник погиб, приняв на себя удар, он знал, что так будет. Его смерть – путь на свободу для остальных.

Канунников резво подтянулся на руках и оказался наверху ограды. Спортивные занятия, сдача норм ГТО тогда, год назад, до распределения в военную часть в Польше! Комсомолец и курсант училища связи, он даже и не думал, как ему пригодится тренированное тело.

Длинный прыжок вперед! Твердая земля ударила по босым ступням, отозвавшись острой болью в щиколотках и коленях. Но нет ни секунды для страданий, надо спасаться! И он кинулся со всех ног. Как можно быстрее, как можно дальше к краю леса, который чернел впереди. Эта широкая густая полоса деревьев отделяла концентрационный лагерь от польского городишки Влодава. Островок свободы, место, где можно затаиться и найти убежище.

Еще три месяца назад Александр Канунников был обычным старательным новичком-летехой в советском военном гарнизоне. Это было там, в мирной жизни, которая текла, как спокойный глубокий ручей. Сейчас все изменилось: пришла армия германского рейха, безумный тиран оккупировал Польшу. Началась война, кровожадный монстр фашизма принялся пожирать человеческие жизни сотнями тысяч. И поэтому теперь советский офицер, лейтенант Александр Канунников, превратившийся в узника фашистского концентрационного лагеря, бежал, как затравленный зверь, спасая свою жизнь.

Плечо и макушку несколько раз обожгло несущимися вслед пулями немецких автоматов, будто оса ужалила, но его уже ничто не могло остановить. План сработал, впереди свобода! Позади на заборе, на тюремном пятачке, в двух шагах от колючей проволоки, змеящейся вдоль всего лагеря, лежали десятки тел. Мертвые сокамерники – заключенные блока С, тоже советские офицеры. Они знали, что шанс вырваться на свободу невелик, что повезет лишь единицам, и все равно решились на побег. Свобода любой ценой!

По ночам заключенные шепотом обсуждали план, просчитывая каждую секунду, обдумывая свои действия: разбить прожектора, вырвать доску из основания вышки, замкнуть электричество в проволочном ограждении, перелезть через забор и убежать в лесополосу, которую они каждый день видели в щели забора.

Канунников тоже повторял, как прилежный студент перед экзаменом, мысленно отсчитывая секунды. Удар, прыжок, удар. Забор, прыжок – и бежать, бежать что есть сил! Бежать так, как не бегал никогда, на кону – его жизнь, его свобода.

Получилось! И не только у него. Саша слышал рядом шаги и дыхание других беглецов. Времени на перекличку нет, надо нестись со всех ног в спасительный лес! Там, среди деревьев, они смогут укрыться, слиться с землей, затаиться в норе, пока идет облава.

В лагере уже поднялся шум – лай собак и крики охраны, через пять минут солдаты начнут прочесывать окрестности. По следам пустят надрессированных овчарок. Им надо сбить собак с толку.

На секунду Канунников позволил себе оглянуться: рядом бежали еще пять человек, только их лица было трудно рассмотреть в сумерках.

– Товарищи, нам надо найти ручей или болото! Что-нибудь – воду! И пройти по ней. Собаки потеряют след!

Узники замедлились, затаили дыхание, прислушиваясь, не шумит ли где-нибудь рядом вода. Тишина. Черные деревья обвисли после дождя, под ногами хлюпает грязь и мокрая трава. Александр набрал полные легкие воздуха, затем сделал еще один глубокий вдох и еще, пытаясь уловить направление, откуда тянет влажной свежестью.

– Туда! – Взмах ладони направо, где заросли стоят густой стеной. – Там должна быть вода!

Он первым кинулся через мокрые кусты, остальные последовали за ним молча, задыхаясь после стремительного бега. Влажные ветки хлестко били по обнаженным телам, ноги скользили по грязи, подворачиваясь на глине. И все равно сбежавшие заключенные торопились, позабыв об осторожности. Двигались, скользили, карабкались, хватались руками за ветки отчаянно и зло, движимые лишь одной силой – надеждой на спасение.

Лай тюремных овчарок становился все слышнее, разрывал на части спокойствие ночного леса. От угрожающего рыка сознание наполнялось первобытным ужасом, который толкал в спину, обжигал изнутри.

Впереди зашумела вода: заваленная буреломом узкая речушка перекатывалась в неглубокой низине. Один из заключенных шагнул в воду и с криком дернулся обратно – ледяная вода из подземного источника обожгла до костей. Ему показалось, что по ногам ударил электрический разряд.

– Идем через поток! Вода собьет собак со следа! А дальше – лезем на деревья!

– Нет! – Канунникову хотелось кричать, столько внутри было напряжения, но ему приходилось шептать. Лай собак и голоса солдат приближались, между черными силуэтами деревьев воздух уже разрезали лучи фонарей. – Они будут прочесывать весь лес. Пока не найдут. На той стороне реки тоже! Мы должны спрятаться в воде, нырнуть и задержать дыхание.

Саша шагнул в воду, остальные последовали за ним. От боли стиснули зубы, сдерживая крик. Студеный поток невыносимо обваривал болью, миллионы острых иголок впивались в тело, с каждой секундой находиться в ручье становилось все невыносимее.

– Нет, невозможно! Вода слишком холодная. Надо уходить в глубину леса, – один из заключенных не выдержал и неуверенными шагами выбрался из стремительного потока.

– Нет, нет! – Александр задыхался от боли в ногах, еле выговаривая слова сквозь сцепленные зубы. – Они найдут нас в лесу. Собаки почуют. Вода, нужна вода!

В ответ зашептали остальные, дергаясь от ледяных ожогов:

– Не выдержать!

– Это верная смерть!

Один за другим заключенные выбрались на противоположный берег, в холодном потоке остался один Канунников. Он дрожал, не в силах сдерживать судороги во всем теле.

– Нет-нет! Так собаки найдут вас! – Зубы ломило от боли, казалось, что они сейчас раскрошатся от безостановочного клацанья.

Ему никто не ответил – темные фигуры скользнули в кусты и бесшумно исчезли в черном лесу. Кроны деревьев выступили на фоне неба в лучах фонарей, овчарки, почуяв беглецов совсем близко, злобно лаяли, хрипели, рвались с поводков.

Александр набрал в легкие воздуха и нырнул под воду. Он ухватился за огромный валун, прижался к нему всем телом, чтобы не всплыть на поверхность. От страшного ледяного кипятка перед глазами замельтешили белые пятна, тело изогнулось в судорогах из-за кошмарной боли, заломило в затылке, грудь сдавило железными обручами. Ему казалось, что кожа горит огнем и этой пытке нет конца.

По поверхности воды скользнули белесые лучи фонарей.

Голова пылала ледяным огнем, кожу будто снимали заживо колючие потоки, все тело ныло и ломило, его словно проворачивали в огромной мясорубке. В голове пронеслось: «Сталь – сплав железа и углерода, где углерод находится в диапазоне от 0,02 до 2,14 процента, при содержании углерода свыше этого показателя сплав называется чугуном. А я будто в кипящем чугуне плаваю».

Мысли сбились, запрыгали острыми молоточками, отдаваясь звоном в ушах. Перед глазами потемнело, Канунников из последних сил оттолкнулся от каменистого дна и вынырнул. С хрипом втянул воздух, еще и еще, не видя ничего вокруг, кроме черной пелены, на ощупь выбрался к залежи валежника и рухнул без сил на влажную траву.

От холода его знобило все сильнее. Несколько неуверенных попыток проползти вперед, и лейтенант снова сворачивался в калачик, содрогаясь в болезненных судорогах. Метр, еще метр на дрожащих конечностях.

И вдруг снова зло залаяли собаки, застрекотали автоматы. Короткие вскрики на немецком языке, а между ними полные отчаяния вопли пойманных беглецов:

– Нет!

– Бежим!

– Скорее сюда!

Через пару минут все стихло, утонуло в еловых лапах.

Саша зажал ладонью рождающийся горький крик – все погибли, фашисты нашли и расстреляли сбежавших заключенных. Он прикусил пальцы, чтобы остановить рвущуюся наружу ярость, да так, что не услышал, как эсэсовцы двинулись назад, переговариваясь между собой. Рядом на поводках смирно шли собаки. Ни хриплого лая, ни выстрелов, ни стремительной погони. Охота окончена.

Канунникова еще долго трясло от страха и боли во всем теле. Ночной холод сжимал измученного беглеца все прочнее, лишая остатков жизни. Саша понимал, что нельзя останавливаться, чтобы согреться, надо двигаться, даже если кажется, что это невозможно. Полз, цепляясь руками за корни, не в силах подняться на ноги. Временами его накрывало черной дурнотой, обморок, будто толстое одеяло, на несколько секунд отвлекал от влажного леса и скользких щупальцев холода. Потом сознание приходило снова – он в лесу, почти голый, обессилевший от усталости и холода. Но живой! Тогда он опять полз наугад вперед, лишь бы как можно дальше от лагерной смерти.

Черные корни деревьев в какой-то момент начали шевелиться; как живые, ускользать из-под слабых пальцев. Канунников злился и хватал их, лупил по ним кулаком, пока вдруг не почувствовал на пальцах что-то теплое.

«Это кровь, я разбил до крови руки. Я брежу. Галлюцинации, началось воспаление после ледяной воды». – От пугающего осознания, что он больше не управляет собой, накатило спасительное равнодушие.

Больше ничто не имеет смысла, выхода нет, впереди пустота и мучительная смерть в лесу от голода и болезни. Ну, вот и все, он скоро умрет…

Александр перевернулся на спину, выдохнул с облегчением: «Даже если я умру, то смерть моя будет на свободе. Под звездами, они такие же, как в родном Славгороде, крупные и желтые, будто жемчужины».

Губы его дрогнули от слабой улыбки. Канунников сел, потом с трудом поднялся на ноги и неожиданно понял, что стоит рядом с околицей родного поселка. Привычный зеленый заборчик. Так же тихо шелестит березка у дороги, приветствуя поредевшей осенней листвой позднего путника, пока аккуратные домики со своими обитателями смотрят сны.

Он сделал шаг, другой, а потом заторопился, откуда-то прибавилось сил – ведь он вернулся домой! Ноги сами кинулись к родной хате на краю улицы. Саша толкнул калитку, прошел темноту двора и, цепляясь руками за перила, поднялся по трем ступенькам на низенькое крыльцо. И уже здесь упал без сил.

«Это бред, галлюцинация, я в Польше на оккупированной Гитлером территории, я был захвачен в плен и бежал из концентрационного лагеря», – убеждал он сам себя. Но другая часть сознания кричала: «Ты дома в Славгороде! Сон – это пытки в бараке блока С, мертвые военнопленные, горы трупов, издевательства, побег! Тебе приснился кошмар! Все настоящее – запах дерева, шершавый бок ступенек, знакомая до каждой щербинки коричневая дверь. Толкнешь, и за нею будет мама, самовар на выскобленном до белизны столе, верный пес Трезор».

По лицу потекли слезы ужаса: вот сейчас домик и мама окажутся фантазией его воспаленного мозга. Пальцы надавили на шершавые доски входной двери, только тугая пружина не поддавалась – он ведь сам ее ставил, тугую и жесткую, из сетки старой дедушкиной кровати.

«Мама, мамочка! Это я, Саша, открой!» – позвал Канунников из последних сил и потерял сознание, так и не войдя в родной дом.

* * *

Мама ласково провела холодным полотенцем по его лицу, только легче от этого стало ненадолго. Все тело пылало. Саша застонал от болезненных колючек, что впились в кожу, перед глазами до сих пор стоял тюремный двор с мертвыми телами заключенных.

– Мамочка, дай воды! У меня был ужасный кошмар!

– Тише, тише, прошу вас, – зашептал совсем рядом чужой голос.

Александр с усилием открыл глаза: размытый силуэт над ним постепенно превратился в незнакомую округлую блондинку средних лет.

– Где я? Кто вы? – Он попытался подняться.

Незнакомка вдруг ойкнула, зажала ему рот рукой, встревоженно обернулась к проему над лестницей:

– Молчите! Тихо!

Наверху кто-то забарабанил в дверь, закричали на немецком:

– Пани Дашевская, откройте! Это патруль СС, нам надо проверить дом! Мы ищем беглых пленных!

Женщина повернулась к Канунникову и прошептала ему в самое ухо:

– Молчите! Слышите меня? Молчите, что бы ни произошло! Иначе фашисты расстреляют и вас, и меня! Я сейчас проведу патруль по дому, чтобы они ушли. Вход сюда, в подвал, они не увидят. Только молчите, умоляю!

Он согласно затряс головой, и хозяйка дома со всех ног кинулась к узкой лестнице, которая вела из подвала наверх. Грохнула тяжелая крышка, перекрыв поток света, надсадно простонал громоздкий сундук, прикрывший настил, наверху по комнате затопали каблучки.

В темноте своего убежища Канунников весь превратился в слух, жадно улавливая каждое слово наверху. Прозвенел высокий нежный голос, стукнула дверь, следом загрохотали тяжелые сапоги. Александр затаил дыхание, разбирая немецкую речь. За время службы в Польше он взялся изучать польский и немецкий, так как чувствовал себя немым во время коротких вылазок в город из части. Чужие языки давались ему легко, а два месяца в лагере заставили выучить короткие команды, которыми охрана общалась с заключенными.

Хотя он понимал не все, но общий смысл разговора наверху улавливал.

– Добрый день, пани Дашевская! Мы должны осмотреть ваш дом. Из лагеря сбежали заключенные, они могли забраться к вам. Может быть, скрываются на чердаке или в сарае.

Женщина в ответ кокетливо протянула:

– Ах, прошу, господин офицер, вы делаете мне честь. Мне кажется, мой домишко такой крошечный, что тут даже кошке негде укрыться. – Смех его спасительницы звучал вполне естественно. Казалось, женщина все это время скучала в одиночестве и теперь даже рада такому небольшому приключению.

– Проверьте все во дворе, спальню я осмотрю сам. – Резкий голос принадлежал явно офицеру. Он тут же смягчился, когда снова обратился к женщине: – Простите, пани Агнешка, что приходится вас тревожить. Но вы одинокая женщина, живете на самом краю поселка, поэтому свой обход я начал именно с вас. Хотел знать наверняка, что такая прекрасная пани в безопасности.

– Господин офицер, как приятно. Может быть, чай или рюмочку бальзама? Мой покойный муж всю жизнь держал аптеку и научил меня готовить великолепные настои на лесных травах.

Снова застучали каблучки, скрипнули дверцы буфета. Женщина не переставала щебетать, позвякивая стеклом, видимо, наливая настойку:

– Вот, господин офицер, угощайтесь. Это семь лечебных трав, настоянные на меду и чистом спирте. Настойка помогает более чем от тридцати болезней.

– Карл, для вас я просто Карл, пани Агнешка, – прогудел довольный бас.

Снова загремели сапоги.

– Господин офицер, все чисто. Мы осмотрели сарай и колодец.

– Хорошо, идите к соседнему дому и ждите меня там. Я скоро приду, – приказал старший, недовольный, что приходится прерывать разговор с приятной собеседницей. Он дождался, пока подчиненные закроют за собой дверь, и промурлыкал:

– Пани Агнешка, позвольте поцеловать вашу руку. Ах, какие у вас волшебные ручки! А ваш бальзам и правда чистое золото. Как бы я хотел поцеловать каждый ваш пальчик, но служба и эти проклятые русские иваны. В лагере объявлена общая тревога, всех отправили на поиски. Даже меня, заместителя коменданта по хозяйственной части. Вот приходится, как молодому лейтенанту, ходить по домам, и, если бы не ваша безопасность, послал бы всех к черту. Но беглецов нужно найти, пока эти животные не перерезали бедных жителей поселка. Если не возражаете, после дежурства я загляну к вам на чашку чая. Вам, наверное, страшно жить здесь в одиночестве…

Канунников явно представил себе эту сцену.

Агнешка улыбнулась, подхватила опустевшие стопки, выставив их как преграду, лишь бы держаться подальше от этих рыжих усов с запахом омерзительного табака. Она сделала несколько шагов к двери, провожая гостя, и притворно вздохнула. Лейтенант разобрал ее слова:

– Я приезжаю сюда из города лишь иногда, ведь там постоянно приходится присматривать за аптеками. После смерти мужа все торговые дела легли на мои плечи. Я тоже хотела бы провести с вами чудесный вечер, Карл. Я так давно не встречала настоящего офицера, такого, как вы. Жаль, что сегодня придется ехать обратно в город, аптеки требуют постоянного присмотра. Работники, клиенты – всем что-то от меня надо, а моя свекровь – настоящая грымза, караулит каждый мой шаг.

– Какая жалость. Только скажите, и мерзкая старуха отправится в гестапо. Оттуда прямиком в лагерь. – Тяжелые шаги затопали к двери. – Когда же мне вас поймать, прекрасная пани?

Стукнула входная дверь, остаток разговора Саша уже не слышал. Он с облегчением прикрыл глаза. Неизвестно, где он и кто его спасительница, но лагерь и побег не были сном или галлюцинацией – все случилось наяву.

Канунников приподнялся, чтобы осмотреться в полутьме: подвал небольшого дома, по стенам развешаны пучки трав, стоят ящики с продуктами, туго набитые мешки и лари. Чисто выбеленные стены и крепкая лестница наверх говорили о хозяйственности жильцов.

Когда заскрипела крышка подпола, Александр сжался от напряжения, всматриваясь в силуэт в белом квадрате входа. Сердце застучало – неужели его выдали немецкому патрулю?! Но к нему, подобрав длинную юбку, спускалась все та же миловидная женщина:

– Ушли! Они ищут вас!

Канунников вдруг понял, что она говорит с ним на чистом русском языке.

– Вы русская? Но как же? Немец называл вас Агнешка. Пани Дашевская.

– Да-да, пани Агнешка Дашевская. Фамилия по мужу, имя я поменяла на польский лад, когда получала паспорт после замужества. Мой муж приезжал в Ленинград учиться на провизора, я была студенткой того же курса медицинского института. После выпуска мы поженились и уехали к нему на родину. Пани Агнешка Дашевская – она же Анна Кораблева, коренная ленинградка. Поэтому я вас и спрятала, я знаю, что русские совсем не звери и не убивают поляков, как рассказывают фашисты. – Женщина заторопилась, пересказывая события ночи. – Выстрелы и шум в лагере были слышны даже в поселке. Я проснулась и не могла найти себе места от беспокойства. Там, в концентрационном лагере, происходят ужасные вещи, у нас все знают об этом. Убивают детей и взрослых, пытают, сжигают в печах. Я все думала об этом, не могла уснуть. Потом услышала стук, пошла проверить запор на двери и нашла на крыльце вас. Вам повезло, что я приехала с ночевкой. Хотела забрать отсюда теплые вещи и протопить дом от осенней сырости. Мы купили его, когда Влад заболел чахоткой, ему нужен был свежий воздух. – Она спохватилась, что сбилась с рассказа о прошлой ночи. – Когда я поняла по вашей робе, что вы из лагеря, то затащила вас внутрь, еле смогла спустить в подвал. В комнате оставлять было опасно, я чувствовала, что немцы начнут ходить с проверками. Вы звали маму и были совсем мокрый. Я переодела вас в сухое, напоила, дала лекарства. У вас началась лихорадка, вы горели огнем. – Женщина осторожно дотронулась до лба Канунникова. – Сейчас жар спал, у вас крепкий организм.

Агнешка замолчала, посматривая на незнакомца, потом отошла к огромному сундуку у стены и принялась вытаскивать оттуда стопки мужской одежды. И вдруг повернулась с прижатой к груди сорочкой, по ее лицу текли слезы:

– Гитлер и его армия – вот кто настоящие звери. Поляки знают, что творится в концлагере. Это кошмар, там гибнут люди, тысячи невинных людей. Их убивают, жгут, мучают. Детей, стариков! Говорят, что таких лагерей Гитлер сделал в Германии сотни и туда сгоняет всех русских, евреев, поляков. Только Советский Союз может помочь Польше освободиться от этого кошмара! Сталин должен остановить эту войну, такого не должно происходить. – Она опустила голову, стыдясь своего приступа отчаяния. – Я дам вам одежду моего покойного мужа, вы можете отлежаться в подвале до утра. Я приготовлю еду и лекарства. Но… – лицо ее исказилось от боли, – вам придется уйти, моя свекровь может приехать сюда на утреннем поезде. Она следит за мной, у нее есть ключи от дома. Эта старая дрянь сдаст вас гестапо, она помешана на деньгах.

Женщина снова горько разрыдалась, уткнувшись в ворох сорочек:

– Простите, простите, что не могу больше ничего для вас сделать. Я все плачу и плачу, такая нюня. Но все жители напуганы, мои соседи и знакомые. Все боятся фашистов, гестапо. Соседи следят за соседями, пишут доносы. Это кошмар, мы живем в кошмаре. Война кругом, умирают люди, а эти военные, они ведут себя здесь как хозяева. Мне так страшно, как же это остановить?

Канунников погладил ее по руке:

– Анюта, я обещаю вам, что мы уничтожим Гитлера. Да, мне удалось сбежать из лагеря. И то, что я там видел, – это кошмар. Такого не должно быть. Я клянусь вам, что буду бить фашистов! Мы будем бороться до последней капли крови! Я доберусь до своих и расскажу о зверствах фрицев! Они ответят за это!

Агнешка решительно вытерла лицо пухлыми руками, кивнула на стопку одежды на сундуке:

– Простите, вы больны и сильно истощены. А я только и делаю, что плачу и жалуюсь. Мне даже некому рассказать о своих страхах. Не знаешь, кто может доносить в СС. Надевайте, вам это должно подойти. Я приготовлю еду и принесу вам сюда. И лекарства. Расскажу, как выбраться в сторону границы.

Она развернулась и стала подниматься по ступеням. По ее вздрагивающим плечам Александр понял, что она по-прежнему в слезах, только теперь оплакивает траур по гибнущей стране и мирной жизни.

Следующие часы прошли в суете: пани Агнешка приносила лекарства, ворошила в сундуках одежду мужа, выбирая, что потеплее. То и дело она начинала горько рыдать, бросала свои хлопоты и от нового приступа горя бессильно оседала в темном углу.

Пока Саша жадно ел похлебку, женщина присела на краешек сундука рядом и начала шепотом рассказывать слухи о зверствах гестапо, которые передавались друг другу жителями польского поселка. Он внимательно слушал ее, задавал хриплым, осевшим после ледяной воды голосом вопросы. Время от времени лейтенант ускользал в горячее марево лихорадки, и тогда пани Дашевская снова бежала наверх, смачивала полотенце под прохладной струей синего фаянсового рукомойника, наполняла глиняную кружку до краев теплой водой и торопилась вниз – к больному.

Ее голос и ласковые движения мягких рук ненадолго приводили Канунникова в себя. Он жадно пил воду с растворенным в ней лекарством, ел с ложки теплый бульон из курицы, послушно проглатывал кислые ягоды моченой клюквы и снова проваливался в страшную темноту забытья.

Там он был не один: вокруг метались в предсмертных стонах обнаженные, скрюченные от боли тела советских пленных; хрипел и дергался в агонии задушенный им немецкий офицер; почуяв добычу – безоружных измученных беглецов, захлебывались от злости лагерные овчарки.

Лишь под утро Александр уснул спокойно, согревшись наконец под тяжелым пуховым одеялом. Дыхание его выровнялось, стало глубоким, а тело обмякло в настоящем долгожданном сне.

Анна же никак не могла уснуть. В темноте подвала она прислушивалась к мерному дыханию больного и изо всех сил сдерживала рыдания, которые так и рвались из ее груди. В голове не укладывалось, что все это происходит с ней, с добропорядочной гражданкой Польши, вдовой аптекаря Дашевского.

Размеренное течение жизни нарушилось с приходом в Польшу немцев. Соседи шептались: «Оккупация, гестапо, Гитлер, Вторая мировая война», но их слова отзывались у Анны лишь испуганным эхом. От политики она была далека, ее родные в Советском Союзе давно умерли, поэтому поначалу вторжение Германии на территорию Польши мало что изменило в ее жизни, разве что неприятно настораживало количество военных в серо-зеленой форме на улицах провинциального городка.

Она слышала рассказы о жестокости фашистов, об ужасах, что творятся за колючей проволокой концентрационного лагеря. И не особо этому верила. Точно так же год назад соседи шептались о дикости и зверствах советских солдат и офицеров, что расположились в военных гарнизонах в той части Польши, которая отошла к Советскому Союзу согласно пакту о ненападении. Она, коренная ленинградка, знала, что ее соотечественники бывают хмурыми, могут ввязаться в драку, но на самом деле в душе они приятные и добрые люди. На слухи тогда вдова аптекаря пожимала плечами и продолжала хлопотать о работе своих аптек, не желая спорить с местными жителями и терять клиентов. Хотя точно знала: это ложь, дурацкая выдумка, не способны русские на такие мерзкие поступки.

Вот и на новости о лагере смерти Анна отреагировала скептически, хотя и видела, как нагло ведут себя немцы, кожей чувствовала опасность, которая от них исходила. А теперь в одну ночь кошмар из соседских пересудов стал абсолютно реальным. Вот он, измученный фашистами, избитый, почти умирающий беглец из концлагеря, дышит в темноте. Она пришла в ужас, когда сняла с парня мокрую тюремную робу: на теле не было живого места – сплошь кровавые следы издевательств; ребра и позвонки торчали так, будто вот-вот распорют бледную кожу худого тела; он был больше похож на ожившего мертвеца, чем на живого человека. В тот момент ее осенило жуткое открытие, что правда – еще хуже, чем самые страшные соседские сплетни. Это не просто тюрьма для людей, концентрационный лагерь – это территория смерти, жуткой и мучительной смерти от пыток, голода и лишений. Рядом с ней и правда от рук нацистов гибнут люди – тысячи невинных заключенных лагеря смерти.

Она ни капли не испугалась окровавленного человека на своем крыльце, ей и в голову не пришло обратиться в полицию или сдать беглеца гестапо. С первой минуты его появления в ее доме, с того момента, как он открыл глаза и заговорил с ней, Александр неожиданно оказался для Анны родным и удивительно близким. Серые глаза, торчащие вихры напоминали ей одноклассника Сему, с которого она не сводила взгляд до самого выпускного класса. От полного надежды крика: «Мамочка, это я, Саша» – внутри нее в ту ночь все перевернулось. Горькое отчаяние, ужас и смятение так захлестнули ее при виде ран на худом, истерзанном теле, что Анна никак не могла взять себя в руки до сих пор. Глухие рыдания застряли в горле тугим ядовитым комом, от которого слабели ноги, из-за каждого шороха или скрипа снаружи в голове метались черные тени страха.

Она кралась по собственному дому как мышка и тут же корила себя за малодушие и трусость. Только как же ей, беззащитной вдове, не сжиматься от ужаса, когда по чистеньким половицам и выстиранным половичкам несколько часов назад топтались сапоги немецких солдат в поисках того, кто был совсем рядом. Ведь в этот момент несчастный беглец, советский офицер, советский паренек Саша метался в лихорадке и рисковал выдать себя случайным стоном. Поэтому она готова была пообещать навязчивому Карлу что угодно, лишь бы тот побыстрее убрался из ее дома.

Вылив в горьких слезах все накопившиеся страдания, женщина принялась за работу. За долгие годы в браке с практичным поляком, а потом и хлопотливого вдовства в чужой стране Анна научилась собирать свои чувства в кулак и действовать продуманно, осторожными, выверенными шагами. Она сложила в тугую котомку все, что могло понадобиться в лесу: запас спичек, теплой одежды, провиант, большую фляжку. От руки нарисовала карту местности и написала несколько слов на польском, чтобы тот мог хотя бы понимать, что написано на указателях.

В четыре часа ночи, когда поселок окончательно затих в глубоком сне, она аккуратно тронула Сашу за плечо.

– Просыпайтесь. Простите, вам пора уходить. Сейчас соседи спят, вы сможете незаметно уйти по заброшенному полю в лес. Я нарисовала, как пробраться к железной дороге. Не знаю, что вы планируете делать дальше… – Она не в силах была поднять на него глаза – ей приходится прогонять больного и ослабевшего мальчишку на холодную улицу.

Канунников лишь коротко кивнул. Он и сам уже понял: раз его ищет гестапо, то находиться в доме Анны – значит рисковать ее жизнью. Соседи могут доложить эсэсовцам о скрывающемся беглеце, может нагрянуть свекровь Агнешки, немецкий офицер решит более настойчиво приударить за приглянувшейся ему паненкой. И тогда и он, и его спасительница окажутся в лапах фашистов, в каменном мешке для пыток в отделе гестапо, откуда нет выхода. Дикий лес, ледяные болота, где нет людей, – вот спасение, только там у него есть шанс выжить и, может быть, выйти к советской границе.

Так далеко Канунников не решался заглядывать даже в мыслях, ведь он беглый узник без документов и знания языка. При таком раскладе у него почти нет шансов выжить в немецком тылу и уж тем более преодолеть триста километров до своих, это расстояние сейчас казалось непреодолимым.

Пока он сосредоточился на том, как покинуть поселок незаметно и найти в лесу для себя безопасное укрытие.

«Оттуда сделаю пару вылазок к железке и буду двигаться на восток, к своим».

Саша на ощупь надевал чужие вещи, которые приготовила ему Агнешка, внимательно вслушиваясь в ее торопливые объяснения.

– Идете прямо по тропинке, она узкая, почти неприметная, по ней местные ходят в лес за грибами. Перед подъемом на холм поворачивайте налево и дальше – прямо, прямо. Будут заросли вдоль реки. Глубоко в них не заходите, вокруг речки много заболоченных мест. У нас собака раз так сбежала, и ее засосало в болото, мы потом по ошейнику только и опознали место. Ой, – спохватилась женщина. – Простите, волнуюсь и болтаю что попало. В общем, там есть переправа, такой сгнивший мостик через речушку, он, конечно, почти развалился, но на ту сторону перебраться можно. Местные ребятишки вброд переходят, но это – летом, а сейчас вода холодная, да и течение очень быстрое. – Она сунула в руку Александру кожаный увесистый ридикюль. – Вот, я собрала здесь все необходимое. Нож, лекарства, теплые вещи, еда, спички. У меня нет плащ-палатки, или как это называется. Деньги я тоже вам положила. Не знаю, пригодятся ли. И еще удостоверение мужа, это его водительская карточка, он сам управлял нашим грузовиком – развозил лекарства по аптекам. Ему нравилось, хотя соседи посмеивались, что всеми уважаемый пан лично садится за руль… Ох, я опять мелю языком от волнения! Если что забыла, скажите. Посмотрите все сами, не представляю, как вы сможете находиться в лесу. Я ужасно волнуюсь, аж трясет всю. Вам надо добраться до станции в Вишнице, там гораздо меньше патрулей. Станция во Влодаве ближе, но там дальше – лагерь, а значит, патрули. Вы совсем не похожи на моего мужа, но, может, удастся купить билет и пробраться ближе к границе. Своим ходом вы вряд ли границу пересечете – вы больны, а там немцы… – задумчиво проговорила женщина. – Или, может, вам стоит, наоборот, поехать в Варшаву, затеряться в большом городе среди людей. Даже не знаю, вы ведь не говорите по-польски. Ох, может… вам говорить, что вы немой? Но как же вы скажете… Ах, это невыносимо, просто кошмарно, похоже на ловушку! – Она снова закрыла лицо ладонями, совершенно оглушенная страхом перед полной безысходностью.

Канунников ласково провел кончиками пальцев по мягким волосам, почувствовал, как она содрогается от беззвучных слез.

– Анюта, Анечка, спасибо вам. Вы сделали для меня очень много, дали возможность передохнуть, набраться сил. Я не знаю, как выберусь к своим, но я выберусь. У меня теперь есть одежда, даже документы, деньги. Все непременно получится, я верю. И вы поверьте. Нет ничего хуже, чем жить без надежды. Именно она придает силы в самой трудной ситуации. Знаете, в лагере сразу видно тех, кто лишился надежды избежать смерти, обхитрить ее. Вот такие погибают первыми, умирают оттого, что потеряли желание жить. Я выжил один из всего нашего барака. Цена моей жизни теперь – сотни жизней людей, которые помогли мне бежать. Значит, я обязан жить, бороться, пока есть силы. Слезы и страх – они только отнимают время и силы, так что не переживайте о будущем, верьте в нашу счастливую звезду. Два дня я буду прятаться в лесу, чтобы лагерная охрана закончила облаву, а потом двинусь, как вы сказали, вдоль железной дороги к Вишнице.

Женщина мелко затрясла головой в знак согласия. Правильная мысль – ненадолго затаиться, ведь немцы сейчас могут усилить проверки на вокзалах и в поездах, чтобы найти беглеца. Она снова зашептала осипшим от сдавленных слез голосом:

– Да-да, вы верно решили. Лучше подождать. У болота, недалеко от мостика, есть «женское дерево», оно похоже на девушку с длинными волосами, поэтому местные жители так его прозвали. В его дупле я оставлю вам записку и продукты. Поеду в город с утра, может, удастся узнать что-то полезное для вас. До границы очень далеко, и там военные действия. Может, спрячетесь в монастыре или в деревне, подальше от города.

От волнения испуганная Анна снова путалась и суетилась, перебирая безопасные варианты.

Канунников твердо перехватил ручку саквояжа, начал подниматься по лестнице:

– Не пишите записку, вас могут вычислить. Я повешу болотную осоку на ветки «женского дерева». Она будет знаком, что вы можете оставить продукты в дупле. Если его не будет, уходите, просто уходите. Вы сделали очень много, не побоялись фашистов и спасли мне жизнь. Не стоит рисковать вашей.

Анна вдруг порывисто схватила лейтенанта за руку: как же страшно отпускать его в неизвестность, почти на верную смерть.

– Если бы я могла, я сожгла бы этот лагерь! Я освободила бы всех заключенных, я кричала бы на площади и убедила бы жителей восстать против фашистов. Я готова рисковать, чтобы спасти невинных людей.

Канунников пожал ей руку в знак понимания и задержал в ладони ее горячие пальцы. Так, рука об руку, они дошли до входной двери. Горячий шепот коснулся его уха:

– Сейчас выходите на крыльцо, потом через заднюю калитку на пустырь и – прямо в лес. А там по карте, как я вам объясняла. Через сутки утром я приду к «женскому дереву».

Саша пожал узкую ладошку, толкнул дверь и шагнул в черноту навстречу своим страхам.

Глава 2

Скрип деревянных ступеней, шуршание пожухлой травы под ногами, тихий стук калитки – казалось, в абсолютном предрассветном безмолвии любой звук разносится на сотни метров по округе.

«Это страх, от напряжения шалят нервы. Все спят, никто не услышит, дом самый крайний в поселке. Этот путь – безопасный». – Александр мысленно успокаивал себя, пока торопливо шагал по скользкой от росы траве в сторону чернеющей стены деревьев.

С каждым шагом он пытался выровнять частое дыхание, расслабить скрученные в тугую пружину конечности. Вот последние шаги по открытому, заросшему бурьяном полю, и можно выдохнуть, остановиться на несколько секунд за деревьями, чтобы глаза привыкли к темноте. Луна пряталась за серыми тучами, от этого Канунников никак не мог понять, в какую сторону ему двигаться. Он сделал шаг, другой, уткнулся в высокую стену кустов, слева нащупал на стволах деревьев мох и замер, пытаясь определить направление. Сейчас бы компас или фонарик! И тут же про себя усмехнулся: «И что это даст? Только выдаст рыскающим в лесу фашистам. Не знаю, где какие стороны света, вместо карты – нарисованная Агнешкой схема».

Он чувствовал себя в ночном лесу нелепо: одетый в добротное драповое пальто, в хорошо сшитом костюме зажиточного аптекаря, с кожаным саквояжем в руках. Сейчас этот городской наряд не имеет никакого значения, только цепляется за высокие кусты, тянет своей тяжестью вниз, не спасая от ночной сырости.

От злости Канунников двинулся напролом, задевая полами пальто за ветки и чертыхаясь вполголоса. Он упрямо шагал все глубже в гущу деревьев.

Вдруг его словно током ударило от тихого звука: в тишине спящего леса кто-то еле слышно стонал. Лейтенант успел разобрать родное и знакомое: «Помогите».

Канунников кинулся на голос. Стараясь удержаться от крика, он громко зашептал:

– Товарищи! Вы где? Подайте голос! Я иду на помощь!

Он метался между кустами, хватаясь за ветки деревьев. Внутри билась живым пульсом надежда: кто-то из беглецов, кроме него, смог уйти от немецкой облавы, кто-то из сбежавших выжил!

Толстобокая луна выкатилась наконец из-за черной тучки. В ее свете Александр шагнул вперед и тут же рухнул вниз, отчаянно хватаясь руками за скользкие стены ямы. Ногу пронзила боль, он дернулся от жгучего ощущения и тут же захлебнулся собственным криком, позабыв о ступне, которую разодрал торчащий из земли сухой корень.

На него смотрели мертвецы. Пустые остекленевшие глаза, застывшие скуластые лица, выгнувшиеся в неестественных позах тела, худые после нескольких месяцев, проведенных в лагере. Его товарищи, его сокамерники по блоку С, бежавшие вместе с ним, теперь лежали здесь, изрешеченные пулями. Им даже не дали упокоения после смерти, так и бросили гнить непогребенными в сыром лесном овраге. Ему показалось, что мертвые смотрят на него с укором: «Мы тоже хотели жить, мы тоже хотели спастись».

Из жуткого ощущения его вырвал тихий стон. Лежащий у отвесной стены человек еле слышно простонал:

– Помогите. Пить.

Канунников ринулся к нему, зашептал прямо в лицо, покрытое коркой засохшей крови:

– Товарищ, товарищ, это я, Александр Канунников. Я спасу вас, слышите! Помогу! Я вытащу вас отсюда!

Выживший опять застонал:

– Пить. Воды.

«Он уже вторые сутки без воды, у него обезвоживание. Нужна вода, срочно! Какой же я идиот, надо было сразу набрать фляжку у Агнешки! Река! О ней говорила Анна». – Он вспомнил: здесь рядом должна быть река из ледяных подземных ключей, которая укрыла его от лагерных овчарок.

Саша прижался губами к уху раненого:

– Держись, товарищ, держись. Я сейчас принесу воды. Сейчас. А потом наверх, из могилы, подальше от смерти. Держись!

Александр отбросил в сторону саквояж и ухватился за тот самый корень, который глубоко оцарапал ему ступню. Подтянулся, собирая на себя поток грязи, оттолкнулся ногами и вцепился во влажную траву на краю ямы. Еще рывок, еще, и вот он уже выкарабкался на поверхность. Ноги понесли его сами. Теперь Канунников продирался через заросли быстрее, различая знакомые ориентиры и понимая, куда идти. Двигаться при лунном свете было проще. А еще его вело желание помочь умирающему товарищу.

«Воды во фляжку, потом ножом нарубить лап или широких веток. Привяжу его ремнем и вытяну наверх. Лекарства есть, одежда сухая в саквояже. Выхожу. А потом вместе проще будет». – В надежде спасти человека, затеплившейся внутри словно огонек, Саша быстро пробрался через частые кусты вдоль ручья. Он огляделся по сторонам, спустился по берегу к воде и наклонился с фляжкой, чтобы зачерпнуть воду. И тут же боковым зрением различил в сером предрассветном тумане тонкие худые ноги по щиколотку в воде, самодельную сеть из прутьев, испуганный взгляд и открытый в немом крике рот.

Удар! Перед глазами колыхнулась красная вуаль, от огненного всполоха боли в виске вода вдруг взмыла вверх и окатила его с ног до головы. Холод и боль смешались, Канунникова накрыло плотным, как одеяло, обмороком. Он уронил фляжку в воду и рухнул на землю.

* * *

– Карманы смотрел?

– Смотрел, батя, нет ничего. – Высокий, срывающийся на фальцет молодой голос ответил над самым ухом. Ладони охлопали грудь и бока Канунникова. – Нет ничего ни в карманах, ни в подкладке. Фляжка только в руках у него была, и все.

– Товарищ капитан, Петр Васильевич, да что там думать, по одежде же видно, что это поляк. Вдруг это переодетый гестаповец? – произнес другой, мягкий голос. – Кто бы это ни был, он для нас опасен. Ненужный свидетель. Он видел у ручья Игоря и Елизавету. Донесет в абвер, и нас достанут из-под земли. Его надо ликвидировать.

Сквозь звон в ушах раздался короткий смешок:

– Скор ты, Сорока, на приказы. Ликвидировать. Сам будешь этим заниматься? Придется голыми руками душить, оружия-то у нас нет. – Через несколько секунд тишины Петр Васильевич уточнил: – Ну что стоишь? Выполняй свой же приказ – ликвидируй.

От напряженной тишины связанный Канунников заерзал на земле и замычал, пытаясь сказать, что он тоже русский, свой. Но рот был туго набит мхом, а сверху еще затянут холщовым мешком.

– Мычит, да как громко! Услышат ведь! – испуганно зашептал мальчишеский срывающийся голос. – Тише! Штиль! Чиса! Замкни ше или шмертць! Зрозумяне, пан, зрозумяне, чиса!

В разговор вмешалась женщина:

– Игорь, не разговаривай с ним. Подойди ко мне, забирай воду и хворост, идем к землянке.

– Мам, только я знаю немного польский и немецкий. Можно я останусь? Я смогу с ним поговорить…

– Нет! – Женщина крикнула шепотом, но в ее голосе сквозил ужас. – Делай то, что я сказала. Твой отец пускай сам все решает, ребенку тут делать нечего.

Мальчишка горячо возразил:

– Я уже не ребенок, мне шестнадцать!

В ответ раздался звук пощечины и полный боли тихий вскрик:

– Я уже потеряла дочь! И фашисты не лишат меня сына! Пускай допрашивают, убивают, делают с этим поляком что угодно, но ты идешь со мной.

– Делай, что мать сказала, – коротко приказал Петр Васильевич.

Тихий плеск шагов через ручей, и над поймой повисла гнетущая тишина. Никто не решался первым взяться за дело – убить захваченного чужака. А пока текли секунды, Александр мучительно соображал, как ему подать знак. Во рту – кляп, руки связаны накрепко за спиной, даже ноги ему скрутили поясом от пальто. И тут его озарило – надо петь, вернее мычать, что-то известное – мелодию, которую знает только советский человек, например, гимн, чтобы они поняли, что под польским маскарадом скрывается свой.

– Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов… – замычал Саша.

Из-за мешковины на лице пленник не видел, что головы Сороки и Петра повернулись к нему, но почувствовал, как внимательно вслушиваются они в эти звуки.

«Надо что-то совсем родное, что-то наше, советское!» – Он вдохнул побольше воздуха и замычал с новой силой:

– В лесу родилась елочка.

Сорока протянул удивленно:

– Кажется, это русский. Слышите, «Елочку» мычит?

Романчук задумчиво подтвердил:

– Похоже. Поляки ее вряд ли знают.

Канунников закрыл глаза от напряжения, обрывки мелодий сплелись с картинками воспоминаний. Вот он идет на своем первом параде по плацу во время выпуска из училища связи под гимн СССР, вот поет песню про елочку в блестящем хороводе вокруг украшенного ароматного деревца в подшефной школе. Наденька! Блестящие кудри, огромные голубые глаза и летящий в вальсе подол платья! Вальс «На сопках Маньчжурии»! Тот самый, под который они плыли парой на школьном выпускном:

Ночь подошла,
Сумрак на землю лег,
Тонут во мгле пустынные сопки,
Тучей закрыт восток.

Петр Васильевич сдернул удушливый мешок с лица Канунникова:

– Ты русский?

Александру в ответ удалось лишь простонать с усилием:

– Угу.

Теперь он мог рассмотреть Петра Васильевича: крепкий широкоплечий мужчина средних лет с петлицами капитана на грязной военной форме пограничника, густые усы с проседью и бритая наголо голова. Рядом круглыми маленькими глазками с любопытством рассматривал Канунникова мешковатый человечек. Тело его, как и голос, и движения были обманчиво мягкими и плавными, словно пышное тесто. Но в глубине быстрого цепкого взгляда чувствовалась сталь.

Романчук вытащил из Сашиного рта остатки мха и предупредил:

– Пикнешь – сразу в рожу!

Саша отплевался, втянул носом воздух и прохрипел:

– Младший лейтенант Канунников, рота связи… В сентябре попал в плен, бежал из концлагеря.

Капитан распустил тугой узел на руках.

– Дальше сам. Откуда здесь? Еще и в таком наряде? – Он кивнул на пальто и костюм. – Это гражданская одежда. Местного ограбил?

Саша с трудом сел, размял онемевшие руки и принялся рассказывать, как оказался в окружении, потом в плену, а дальше в лагере. Рассказывая о своем побеге и пани Агнешке, он вспомнил о выжившем беглеце, который ждал в братской могиле глотка воды.

– Товарищи, надо срочно ему помочь! Вытащить из ямы, подлечить. У меня в чемоданчике есть лекарства. Промоем раны, осмотрим. Это же невероятная удача – он выжил во время расстрела. Единственный из всех, кто бежал вместе со мной из лагеря.

Мужики переглянулись, в глазах виднелось сомнение – стоит ли верить этому странному парню, вдруг это провокация? Рассвет уже раскатывался над кронами деревьев, а значит, находиться в открытую в лесу, тем более после побега узников из концентрационного лагеря, сейчас крайне опасно.

– Тише ты, – разлился бархатом голос Сороки. – Патрули сегодня будут прочесывать лес. Мы должны быть осторожны. Хорошо, что ты нас встретил, а не фрицев.

Саша потер тугую пульсирующую шишку над ухом, куда ему угодил палкой перепуганный появлением незнакомца Игорь. И уже шепотом предложил:

– Давайте я доведу вас до ямы. Вместе вытащим раненого и отнесем в укрытие.

Петр Васильевич кивнул – показывай дорогу. Саша подскочил, чуть не рухнул снова из-за онемевших ног и бросился в сторону ямы. За ним ровно зашагал Романчук, а рядом, перебирая короткими ногами, сноровистый Сорока. По пути представился:

– Олег Гаврилович Сорока, капитан особого отдела НКВД военного гарнизона на территории Польши, – кивнул в сторону широкоплечего Петра. – Это Петр Васильевич Романчук, наш командир, капитан гарнизона пограничников. Был, – помедлив, добавил особист. – Сейчас отряда нет. Но все равно товарищ Романчук старше нас всех, а значит, является командиром нашей группы.

Романчук обогнал их, он уже приметил овраг. Коротко бросил через плечо:

– Лучше – Василич или дядя Вася. А на реке была Елизавета, жена моя. И Игорь, сын. – Голос его звучал заметно теплее, словно Романчук решил довериться парню, на которого они наткнулись в чужом лесу.

Теперь Сорока засыпал вопросами новичка:

– Как вы в плен попали? Кто придумал совершить побег из лагеря? Вы уверены, что остальные, кроме вас, погибли? Сколько там охраны? Как, говорите, ваш блок назывался, блок Г?

«Он опасается, – по торопливому тону вдруг понял Александр. – Боится, что я предатель, провокатор из абвера или гестапо. Пришел их выманить, рассказываю легенду о побеге из лагеря. Поэтому он переспрашивает, перепроверяет каждое мое слово, хочет на лжи поймать».

Саша было открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, злое, уязвить подозрительного особиста, как вдруг снова раздался стон из общей могилы. В этот момент Александр будто протрезвел, обида из-за недоверия растворилась, как грязная лужица на солнце. Они в лесу, совершенно беззащитные перед гитлеровцами, на оккупированной врагом территории. Сейчас в таком положении нельзя отвлекаться на глупые обиды или личные распри. Только вместе, сообща они смогут выбраться из страшной ловушки.

Дядя Вася уже примерялся возле ямы, выбивая сапогами ступеньки-ямки в земляной отвесной стене.

– Ремень держи. – Он сунул конец кожаного ремня в руки Канунникову, а сам ухватился за другой. Хмыкнул, окинув взглядом пошатывающегося парня, и обратился к Сороке: – Подстрахуй.

Тот с готовностью вцепился в ремень. Дядя Вася начал медленно перебирать руками, чтобы осторожно соскользнуть в сырую глубину.

Через минуту из ямы раздался новый глухой приказ:

– Пальто давай.

Александр скинул длинное одеяние, сбросил его вниз. А сам улегся на живот и свесился над ямой.

– Ну что там, сможем достать? Воды ему дайте. Он пить просил.

– Еще ремень нужен. – Василич внизу уже укутывал в пальто стонущего человека, застегивая на нем пуговицы, так чтобы пальто превратилось в плотный кокон, удерживающий тело.

– Есть, – по-военному бросил Канунников, поняв, что майор болтать не любит, так же как и слушать пустые разговоры. Видимо, словоохотливости энкавэдэшника с говорящей фамилией ему хватало за глаза. Он расстегнул кожаный ремень, который заботливо вручила ему Анна, и скинул его вниз.

Капитан соорудил из ремней что-то вроде сбруи, в которую уложил раненого. В несколько рывков они смогли вытащить истощенное тело наверх. Следом вылетел саквояж аптекаря Дашевского, а уже потом Василич протянул руку сам:

– Давай, лейтенант, подмогни. Ремень сними с него. Потом мне кинешь и тягай.

Общими усилиями все оказались на поверхности. Сорока вцепился в саквояж, с любопытством разглядывая добротную сумку с латунными замками. Канунников с Василичем ухватились за полы пальто и потащили раненого в глубину чащи. Саша старался ступать аккуратно, ногами нащупывая торчащие корни и провалы в толстом ковре из хвои и мха. Но беглец все равно стонал от каждого толчка в своем коконе, на рукавах под ним растекались красные разводы крови, что сочилась из ран.

Пройдя через ручей, а потом по неприметной просеке в густых зарослях, Сорока заметно занервничал и беспокойно предложил:

– В землянку все не влезем. Давайте мы с Александром останемся на карауле. Елизавета осмотрит пострадавшего. Она все-таки медсестра. Хотя ему, конечно, надо бы в госпиталь к настоящим врачам.

Петр Васильевич метнул на особиста раздраженный взгляд, но все же коротко кивнул. Они прошли по просеке, потом в два приема перевалили безвольное тело через природную гряду камней, отчего раненый снова тихо застонал, но так и не открыл глаза.

Рядом с тесным кругом деревьев Романчук мягко опустил на землю свой край пальто:

– Иди, лейтенант. Лиза его посмотрит. Я сообщу.

Сорока потянул Сашку за рукав обратно за каменный забор:

– За мной. У нас есть пункт наблюдения. Удобное дерево, с него даже крыши лагеря видно.

Они пошли петлять по густому сосняку, по рыжим иголкам, продираясь сквозь широкие колючие лапы.

Оставшись наедине с энкавэдэшником, Канунников не выдержал:

– Олег Гаврилович, вы ведь мне не доверяете? Даже сейчас сделали все, чтобы я не смог увидеть, где расположено укрытие. Как же так, я ведь советский офицер, такой же гражданин, как и вы. А вы из-за тряпок, из-за одежды мне не верите…

Сорока прищурился:

– Александр, вы на моем месте тоже бы в каждом подозревали провокатора. Посудите сами, мы кое-как спаслись от наступающих немцев. В лесу уже третью неделю прячемся, думаем, как выйти к своим, от каждого шороха вздрагиваем, и вдруг появляетесь вы. Одеты, как зажиточный пан, никаких документов нет. Рассказываете какие-то сказки о побеге из концентрационного лагеря. Мы ведь ходили туда с Петром Василичем на разведку: убежать из лагеря нереально. По периметру часовые, колючая проволока, собаки, стена высотою в два метра. Ну не может обычный человек оттуда выбраться.

Александра затрясло, он остановился и хрипло выдавил:

– Не может. Только там были сотни людей. Они все пошли на смерть, пожертвовали собой, чтобы отвлечь охрану, замкнуть цепь и дать шанс немногим выжить. Поэтому у меня получилось сделать невозможное!

Сорока испуганно начал озираться и приложил палец к губам – тише! Прошептал не то с укоризной, не то с упреком:

– Из-за этого лагеря мы и сидим на местном болоте.

– Готовите нападение на концлагерь? – удивился Александр. – Я знаю, как расположены вышки, прожекторы по периметру. Правда, колючая проволока под напряжением. Но ее можно замкнуть – мы так и сделали. Я смогу нарисовать схему лагеря. Расписание охраны, в какой момент включается освещение, меняются посты.

Сорока удрученно махнул в ответ рукой:

– Бесполезно это. Глупая затея. Нас четверо, вы – пятый, хотя Елизавету и Игоря можно не считать. Женщина и подросток – считай, обуза, а не помощь. Теперь еще вот вы и тяжелораненый добавились. С таким отрядом какие диверсии! Глупость, бред. Петр Васильевич каждый день проводит вылазки к территории лагеря, распорядок мы и сами выучили, только… – особист метнул осторожный взгляд в чащу, где среди корней скрывался вход в подземное убежище, – …никаких подвижек. Без оружия, вдвоем или втроем с тюремной охраной не справиться. Никого мы не освободим. Только сами сгинем. Наше спасение – это железная дорога на восток. Ведь понятно, что только так можно добраться до границы. Вермахт все эти составы тащит через Польшу к границе с СССР. До своих можно добраться за неделю, а потом сражаться против фашистов.

Александр почти не видел собеседника, стоял, прислонившись к огромной сосне. Хотя по набирающему горячую досаду шепоту услышал, что осторожный энкавэдэшник не в силах сдержать внутреннее раздражение. Обволакивающий бархат его голоса превратился в звенящий металл:

– А мы торчим здесь. Потому что Романчук бредит идеей освободить узников лагеря. Понимаю, у них трагедия, горе. Когда нас окружили, мы вырвались из кольца, а его дочка не успела – немцы захватили. Поэтому мы торчим на этом болоте, прямо под носом у фрицев. Я понимаю, Елизавета – мать и женщина, но Петр Васильевич – опытный кадровый военный. Командир, коммунист. Он же должен понимать, что мы не сможем остановить машину смерти. Спасаться надо тем, кто остался на свободе. К своим идти. Мы там нужнее, вместо этого время теряем на фантазии! Они даже не знают точно, жива ли еще девочка!

Сорока внезапно замолк: между деревьями показалась темная, тонкая, как веточка, фигурка. Это была Елизавета. Лицо ее окаменело от горя, волосы с седыми прядями собраны в строгий пучок. Глухой голос позвал:

– Саша, это ведь вы, да?

Канунников с усилием сделал несколько шагов. Голова кружилась после удара, а тело до сих пор не слушалось от накрывающих приступов слабости.

Когда он подошел ближе, заметил: Елизавета оказалась ему ростом едва ли по плечо. Ей пришлось запрокидывать голову, чтобы заглянуть в лицо лейтенанту. На него смотрели большие темные глаза, женщина выглядела крайне измученной, до того осунулось ее лицо, запали щеки и опустились грустной скобкой губы. Она со вздохом кивнула в сторону валунов, которые закрывали поляну с подземным убежищем.

– Я вытащила пулю, зашила рану. Хороший у вас запас лекарств в саквояже. – Помолчала, подбирая слова. – Остается ждать. Если через сутки лихорадка спадет, есть шанс, что он выживет. Долго пролежал в холоде, раны глубокие. Надеюсь, до заражения крови не дойдет, обойдется и без воспаления легких. Организм молодой, может выкарабкаться. У нас нет антибиотиков, шприцов, не знаю, как еще помочь. Простите, из-за раненого внутри убежища места почти не осталось. Но мы что-нибудь придумаем. Пока еще не сильно холодно, можно ночевать на улице. С теплыми вещами у нас плохо, убегали от фашистов в чем были. Мох, еловые лапы накидаем. Петр сказал: попытается вырыть еще одну землянку. Только это долго, нет лопат, нет ножей. Ничего нет…

– Ничего, главное, что мы вместе. Так легче. Я что-нибудь придумаю. – Александру очень хотелось сделать что-то для этой женщины, хотя бы на секунду оживить ее окаменевшее от горя лицо.

Тут же его поддержал бас дяди Васи:

– А чего придумывать, берем камни, в чемоданчике нож имеется. С таким инструментом шалаш быстро соорудим. Заодно и согреемся.

Крепкий капитан, не дожидаясь остальных, зашагал к деревьям. Сорока с недовольным вздохом поспешил за командиром:

– Зачем идти куда-то, Петр Васильевич? Деревьев вон полно.

– Зачем следы оставлять рядом с лагерем? Чтобы немцы нас быстрее нашли? – иронично парировал дядя Вася. – Случайный патруль увидит свежие срубы – землю здесь на километр перероет. Выгонят отряд фрицев – и вперед, с лопатами. Лучше у болота наберем сломанных веток на шалаш. Туда фрицы нос не суют, боятся, что вместе с сапогами их болото засосет.

Сорока тяжело вздыхал, но покорно брел следом за командиром. Тот же легко вышагивал между кустами, торопясь подальше от тропы, по которой могли пройти нацисты. По пути он то и дело останавливался, ощупывал торчащие из бурелома сучья, чтобы найти подходящий по размеру ствол. Уже на пути к болоту капитан раскопал три толстых крепких ствола с торчащими во все стороны сучьями. Одно вскинул себе на плечо дядя Вася, а два потащили, схватившись за концы, Сорока с Канунниковым. Командир внимательно осмотрел палки, кивнул утвердительно – подходят.

Рядом с входом в землянку Романчук долго трогал ладонями землю, примерялся, пока не выбрал сухой пятачок, засыпанный прошлогодней хвоей, между тремя широколапыми соснами.

– Сорока, набрать мха. Бери который посуше, старый, сделаем подстилку. Да отойди подальше, рядом с просекой не обдирай деревья. Лейтенант, ты ножом обрубай. Пушистые выбирай, молодые. Спускайся вниз к оврагам, там по спуску порост торчит, у него веточки мягкие. Игорь, ты не сиди. Дуй на караул. Как положено – наблюдаешь за обстановкой, если кто появится, подавай условный сигнал. Лиза, в чемодане поройся, веревки нужны прочные.

После указаний Василича работа закипела. Хотя, попади в лес чужак, он, наверное, бы и не заметил этой бурной деятельности, до того бесшумно старались действовать члены лесного отряда. Александр всем телом наваливался на тугие ветки, раскачивал их из стороны в сторону, чтобы обломанные места выглядели естественными при свете дня и не привлекли постороннего любопытного взгляда. С охапкой еловых лап он поднялся наверх, где на него чуть не свалился с края оврага охающий особист. Он выправил из штанов рубаху и набил ее подол комками сухого мха, набрав гору едва ли не до собственной макушки. А теперь не мог справиться с неудобным грузом, то и дело заваливаясь вбок, когда очередной корень или пенек бросался ему под ноги.

– Давайте, идите за мной след в след, – предложил Саша и стал двигаться медленнее, чтобы коротконогий Сорока мог попадать в его шаги.

Тот по-прежнему продолжал постанывать и вздыхать от напряжения, хотя и перестал спотыкаться. Между соснами уже вовсю орудовал дядя Вася, который с помощью тугой веревочной петли превратил три бревна в подобие палатки. Саша и сам строил в детстве похожие вигвамы, но, сложенные слабыми мальчишескими руками, они держались до первого порыва ветра. Здесь же от верхушки до самого низа опытный майор соорудил накидные стены из огромных широких веток, переплетая их между собой для пущей крепости. Плотная хвоя теперь укрывала от лесной сырости. Внутри крошечного шалаша они выстелили землю мхом, чтобы запереть земляную сырость, а сверху уложили подстилку из еловых молоденьких веток. Дальше – слой из огромных лопухов. И, только накрыв все это сверху слоем подсушенной травы, Василич вздохнул с облегчением:

– Ну все, кровать готова. Давай, Саша, укладывайся. Олег на посту, я силки проверю, может, попался рябчик или белка.

По воздуху растекся ароматный запах дымящейся еды, они, не сговариваясь, дружно повернули на него головы. Капитан похлопал Канунникова по плечу:

– Из твоих запасов сейчас Лизавета каши сварганит. Мы уже неделю как на траве да лесном мясе. Не переживай, порцию твою оставим. Ты сейчас на боковую, пару часов покемарь. В 6 утра на наблюдательный пост. Мы с тобой сменим Игоря и Олега с ночного дежурства. Фрицы по лесу будут сегодня опять рыскать. После вашего побега никак не успокоятся.

– Есть.

Короткий армейский ответ обрадовал командира, он снова одобрительно похлопал парня по плечу. Но когда он повернулся к входу в шалаш, Саша увидел, что капитан ссутулился от невидимого, свалившегося на плечи груза мыслей. Горькая тяжесть давила на опытного военного – ответственность за горстку беззащитных людей.

Канунников, который долго возился на новом непривычном ложе, пристраивая длинные ноги, мысленно восхищался Петром Васильевичем: «Ведь он один троих их держит на плаву, не дает отчаяться, отвечает за каждого. Тут еще я и раненый забот прибавили. Я все сделаю, любой его приказ выполню».

Лежать было неудобно: тело в одном положении затекало, саднили ободранные о ветки ладони, иголки беспокоили даже через толстую подушку из травы и мха. И все-таки усталость и слабость дали о себе знать: лейтенант забылся коротким сном. В дреме на него вдруг наплыли воспоминания о том, как вот такой же еловый дух стоял в их самодельном шалаше из детских игр. От теплых моментов спало напряжение. Страшная одинокая ночь в лесу, общая могила с жуткими мертвецами, угроза близкой смерти – все стало размытым, организм просил отдыха. Саше на несколько минут стало спокойно. Рядом уже сопит надежный Василич, разговорчивый Сорока и стеснительный Игорь охраняют его сон, словно бравые воины у входа в лесной замок. «Лесная гвардия», – успел подумать Канунников перед тем, как тяжело сомкнулись его ресницы.

* * *

Проснулся Канунников от ощущения мягкой ладони на щеке. Открыл глаза и увидел, как Елизавета молча кивнула ему из входа в шалаш – «идем». Он выбрался из своего укрытия, на ходу разминая затекшие руки и ноги. Лес вокруг уже проснулся, полоска розового света на горизонте стремительно ширилась, все громче слышался птичий гомон вокруг. Лесные жители свистели, чирикали и распевались на все лады, радуясь новому дню. Людям же приходилось шептаться, то и дело они переходили на жесты, настороженно вслушиваясь в лесные звуки.

Хрупкая женщина ловко закидала шалаш ломаными ветками и бурьяном, так что уже через пару шагов тайное ночное укрытие превратилось в обычный лесной бурелом рядом со старым сосняком. Елизавета вытянулась на цыпочках, чтобы дотянуться к его уху, и негромко прошептала:

– Мы с вами дежурим на ручье, к нему ведет просека от железной дороги. Будем смотреть, чтобы немцы не ушли в глубину. Петр остается здесь, будет с сосны смотреть за всем периметром в сторону лагеря. Если что-то заметит, подаст условный знак. Вот. – Она протянула Канунникову нож. – Берегите, без него нам никак.

Он удивленно вскинул брови: «Для чего?» Елизавета только загадочно покачала головой в ответ: «Потом».

Они прошли через густые заросли, спустились вниз по крутому склону к высохшему руслу речушки, которое превратилось в неглубокое болото. Здесь Александр не сводил глаз с миниатюрных ботиночек своей спутницы, шагая след в след по тем же кочкам, что и она. Лохматые серые бугорки проседали под высоким парнем, а стоило ему переступить на другую опору, пружинисто выскакивали вверх из густой жижи. Пройдя топь, они выбрались к черному пепелищу, где густо торчали сухие обугленные стволы. Глухим голосом женщина вдруг тихо заговорила:

– Здесь мы от фашистов пытались оторваться, лес подожгли, да вышло только хуже. – Она замолчала, не сводя тяжелого взгляда с черных пеньков. С трудом продолжила: – Нас сначала много было, четыре семьи с ребятишками, кто успел из окружения выйти. По лесам вдоль железной дороги шли. Ни одежды, ни еды. Думали, сможем к своим выйти или Красная армия Гитлера из Польши погонит. Когда совсем оголодали, в деревню на разведку сунулись. Напоролись на целую роту СС. Они, как зайцев, нас по лесу гоняли, пока Петя не догадался поджог на этой полянке устроить. Огонь нас отрезал, болотом ушли. Только в дыму я свою Свету потеряла: услышала, как она меня звать начала, когда ее фашисты схватили. – Женщина вдруг повернулась к Канунникову и твердо взглянула ему в глаза. – Они ее не убили, моя дочь в концлагере, я точно знаю. Я за трое суток всю территорию вокруг пожарища обошла, могилу искала или яму с телами. Взрослых эсэсовцы повесили рядом со станцией, до сих пор там виселицы стоят, чтобы из вагонов прибывающие заключенные видели. Для устрашения. А детей забрали в лагерь. Вы, когда были в плену, не слышали о детях, что они собираются с ними делать? Для чего сохранили им жизнь?

Ему было тяжело смотреть на отчаявшуюся мать. С трудом подобрав слова, Александр честно ответил:

– Простите. Я не знаю, нас содержали отдельно. Для советских кадровых офицеров был отдельный блок. Ни разу не слышал детских голосов.

Елизавета лишь вскинула голову, показывая, что не откажется никогда от своей надежды спасти дочь. Глаза у нее были сухие, вся боль осталась запертой глубоко внутри. Она зашагала дальше, впереди уже слышалось журчание неглубокой реки. Рядом с берегом женщина приказала:

– Я буду наблюдать, а вы нарвите тонких молодых веток. Чем длиннее, тем лучше. Сплетем сети-косынки, ими рыбу можно ловить.

Канунников согласно кивнул и принялся срезать ножом обвисшие ветви ив, что густо росли вдоль серебристой водяной ленты. В такт движениям тесака прыгали и его мысли: «Прав ведь Сорока, что дальше? Оружия нет, кругом фашистов несметное количество. Сколько еще вот так будем скрываться, молчать, прятаться? Нужно бороться с врагом, а не таиться трусливо на болотах. Уничтожать, бить, гнать прочь! Иначе эта зараза дальше поползет по всему миру. Местные живут, знают об ужасах концентрационного лагеря и молчат. Вот к чему приводит общая трусость! Люди умирают в муках от пыток, а никто ничего не пытается изменить. Если бы все жители города восстали против фашистов, то освободили бы узников, разнесли бы это место по кирпичикам! На молекулы!»

Канунников так увлекся своими мыслями о нападении на концлагерь, что, когда затарахтели автоматные очереди, вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил охапку прутьев. Елизавета уже махала ему сверху с высокого каменного уступа, выпиравшего небольшой площадкой прямо над водой:

– Быстрее! Немцы! Поднимайтесь, ну же!

Он стал карабкаться наверх, но мешали собранные прутья в руках, ноги в лаковых ботинках скользили по гладким бокам камней.

Женщина юркой змейкой соскользнула вниз из своего укрытия, подхватила драгоценную ношу в подол юбки, завязала узлом. Потом дернула со всей силы за воротник Сашиного пиджака, так что затрещали нитки:

– Быстрее! Уже рядом! Быстрее! От железной дороги идут!

Они торопливо взбирались все выше и выше, а внизу за деревьями разносились крики на немецком и длинные автоматные очереди. На площадке три огромных валуна соединились в монолитную стену, образовав каменную палатку. Женщина легла на живот и протиснулась в щель между камнями. С огромным трудом, обдираясь об острые грани, Александр пролез следом. Острые края разодрали до крови затылок, но сейчас тесное укрытие – единственный шанс спастись.

Елизавета, мокрая и дрожащая от напряжения, прошептала:

– Стреляют рядом с железной дорогой, кто-то сбежал из вагона во время пересылки.

– Надо помочь им спрятаться! – Саша кинулся к просвету между двумя огромными глыбами, что закрывали площадку-засаду. И тут же воскликнул, не удержавшись: – Вот они!

Между деревьями по лесной засеке бежали со всех ног два человека – статная девушка с растрепанной косой, а позади нее – крупный высокий мужчина. Беглецы, ни секунды не сомневаясь, влетели в ледяной ручей. Почувствовав боль от холодной воды, девушка зажала себе рот ладонью и все-таки продолжила быстро скользить по камням на дне.

– Прямо и налево! Через пожарище налево, в болото! Ждите нас там! – Лиза едва успела выкрикнуть указания, как беглецы оказались на противоположном берегу. Они покрутили головами, не понимая, откуда раздались слова на русском, и тут же припустили подальше от своих преследователей в указанном направлении.

Елизавета юркнула вниз, в каменную щель, на противоположную сторону холма из глыб, что нависали мрачным выступом над прозрачной лентой ручья. Александр дернулся было за ней, но его остановил еле слышный твердый приказ:

– Будь в укрытии, ты слишком заметный.

Ему ничего не оставалось, как наблюдать в узкую расщелину между камнями за тем, что происходило у реки. Внизу между камнями вдруг звонко три раза прокуковала кукушка и через пару секунд повторила свой крик. «Условный знак об опасности, – догадался Канунников. – Чтобы все скрылись. Сейчас немцы начнут прочесывать лес в поисках беглецов».

Уже блестели на солнце германские штальхельмы, солдаты в серо-зеленой форме суетились между деревьями. Они подходили все ближе и ближе, Александр уже мог рассмотреть орла на пряжках ремней. Перед ручьем цепочка рядовых с автоматами замерла, не решаясь замочить ноги в холодном потоке. Вдруг с другой стороны выступа зашумели камни и с громким плеском рассыпались по краю. Еще и еще удар, небольшие куски породы с грохотом катились по склону и падали в воду.

Привлеченные шумом немцы ринулись вдоль берега, пытаясь высмотреть следы беглецов. Внутри у Александра горячей волной закипела паника: «Они сейчас поднимутся сюда! Найдут нас. Зачем Елизавета так сделала? Она отвлекла внимание на себя, чтобы спасти беглецов. Но мы погибнем, нас найдут и расстреляют».

Усилием воли он остановил панику. Понял, что сам он в безопасности, его спутница все продумала: преследователи не полезут проверять его каменное убежище, с обратной стороны в просвет между камнем и площадкой протиснется лишь совсем худенькое тело, такое, как у Лизаветы. Шорох одежды, и серая тень нырнула в просвет. Женщина одними губами зашептала:

– Быстрее, упирайся ногами и руками в стенки! Поднимайся наверх, чтобы не было видно ноги!

Саша растопырил длинные конечности, уперся в крепкие стенки и, как паук, навис над каменной площадкой в метре от земли. Тоненькая Елизавета повисла на его ноге, уцепилась за выступ и ловко взобралась наверх к вершине каменного конуса. Снизу неслись приказы на немецком языке, разозленный исчезновением беглецов офицер кричал на солдат, заставляя их идти в ручей. Почти под ногами на берегу зашипели сдержанные ругательства, захлюпала вода под тяжелыми сапогами, зашуршали и начали осыпаться мелкие камни под взбирающимися на выступ немцами. Отвесный склон никак не хотел поддаваться, с громкими криками солдаты по одному срывались в воду, так и не вскарабкавшись на вершину.

Канунников чувствовал, как все тело налилось свинцовой болью, от напряжения пот катился крупными каплями по лицу. Секунды тянулись вечностью, а немецкие преследователи все никак не могли добраться до их укрытия.

Наверху Елизавета, вытянувшись в тугую струну вдоль серой стены, уже не могла остановить крупную дрожь, которая сотрясала ее из-за долгого стояния на крошечном выступе. Александр поймал ее взгляд, женщина, угадав отчаяние, накрывающее парня, прошептала беззвучно:

– Держись.

Наконец самый ловкий из всего немецкого отряда оказался рядом, они слышали его тяжелое дыхание и шорох одежды об обтесанную стену выступа. Фриц прильнул к узкой щели внизу:

– Niemand, Herr Offizier![4]

Немец нажал на спусковой крючок автомата – пули просвистели в полуметре от висящего из последних сил Канунникова, ударились в монолит, высекая снопы искр. Лейтенант закусил губу, чтобы не закричать от ожегшего его спину каменного крошева. Немец дал еще одну очередь, повторил вниз:

– Niemand! – и ухнул вниз по отвесной глыбе.

Снова ругательства, крики, всплески воды. Александр метнул вопросительный взгляд на свою спутницу. Он уже не чувствовал тела, ноги и руки одеревенели, лишь дикая боль усиливалась с каждой секундой и растекалась по мышцам огнем. В ответ женщина строго качнула головой: «Нельзя, терпи».

Канунников закрыл глаза, он знает, что поможет ему вытерпеть эту страшную муку. Менделеев! Номер один периодической системы – водород, Н₂ или hydrogenium. Бесцветный, без вкуса и запаха нетоксичный двухатомный газ. Присутствует в большинстве молекулярных соединений, образуя ковалентные связи с неметаллами.

На «литии» Лиза спрыгнула вниз, задев его ногу ботинком. Александр, не открывая глаз, расслабил мышцы и рухнул на острую гальку. И даже обрадовался боли, разлившейся от удара о твердые булыжники. Как хорошо чувствовать себя живым, управлять своим телом, шевелиться, когда пожелаешь.

Он тяжело поднялся и приник, как и Лизавета, к щели, в которую недавно летели пули из немецкого автомата. Фигуры солдат уже чернели на обратном пути – на широкой тропинке к железной дороге. Погоня медленно возвращалась обратно, так и не настигнув беглецов.

Александр и Елизавета выждали еще четверть часа, пока немцы совсем не скрылись за лесной полосой и воздух не наполнился шумом и вибрацией отходящего состава. Загромыхали железные рельсы под тяжестью вагонов-теплушек, над вершинами деревьев поплыл белый дымок тепловоза. Елизавета проводила его взглядом.

– Везут новых заключенных к сортировочной станции. Там их распределяют на группы – дети, женщины, мужчины, старики – и отправляют в лагерь. – Она сжала кулаки. – Взорвать бы эту чертову железную дорогу, чтобы никого не могли больше провезти в это жуткое место. Это дорога в ад, созданный фашистами!

Саша разделял ее горячее желание, хотя при этом понимал, что сейчас они бессильны против целой армии, что обслуживает нацистский лагерь. Правда, сегодня им удалось спасти еще пару человек из немецкого плена. А теперь этим людям нужна помощь, они ждут на болоте! Он повернулся к Лизе:

– Надо идти, пока немцы не сообщили в лагерь о побеге. Могут пустить отряд на зачистку леса. Фашисты снова откроют охоту на сбежавших. Мы должны найти их первыми, чтобы дать укрытие в лагере.

Лиза нерешительно покосилась на узкий выход из укрытия и вдруг опустила глаза:

– Что, если это ловушка? Вдруг немцы оставили засаду у реки? Как только мы покажемся на скале, они откроют огонь! Они поймут, что мы не одни. Тогда будут искать весь отряд. Нет! Я не могу так рисковать. Сыном и мужем. Я… не могу.

Она совсем поникла, стыдясь собственного малодушия, в этот момент Канунников понял, как горячо женщина переживает за жизнь своих близких. Он предложил другой вариант:

– Если немцы и караулят, то с другой стороны ручья, за деревьями. Я спущусь вниз, вы оставайтесь в укрытии. Даже если они меня заметят и пустятся в погоню, я запутаю их, уведу вглубь леса подальше от болота и лагеря. Если все чисто, то подам условный сигнал – кукушка, один раз и потом еще два. Оставайтесь на посту, я найду сбежавших заключенных и приведу сюда. Переждем облаву на скале. Немцы ее уже проверили, второй раз не сунутся. Вы поговорите с пленными, а потом решим, вести их в лагерь или нет. Я понимаю, осторожность – это сейчас, когда мы на территории врага, очень важно. Я буду осторожен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Быстрее! (нем.)

Вернуться

2

Лежать! (нем.)

Вернуться

3

Лежать, русские свиньи! (нем.)

Вернуться

4

Никого, господин офицер! (нем.)

Вернуться