Елена Михалкова
Что дальше, миссис Норидж?

Безупречный детектив

Фотография автора – Светлана Стуканёва

Оформление – Екатерина Ферез

В оформлении используется работа художника Екатерины Белявской

© Е. Михалкова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Душегуб из Эксберри

1

Незадолго до полуночи миссис Норидж заглянула в детскую и обнаружила, что ее подопечная не спит. Девочка сидела на кровати, обхватив себя руками. Личико ее было бледным, глаза полны слез.

Гувернантка прикрыла за собой дверь.

– Что случилось, Сюзанна? Вам приснился кошмар?

– Я боюсь Душегуба, – прошептала девочка. – Вдруг он заберется сюда!

Эмма Норидж придерживалась убеждения, что спать в тепле – противоестественно и вредно, а холод благотворно воздействует на организм. Однако она опустила оконную створку и щелкнула задвижкой.

– Душегубу к нам не проникнуть, я обещаю.

Девочка в порыве чувств прижалась к гувернантке, и та погладила ее по волосам.

– А теперь – спать!

Сюзанна глубоко вздохнула, как способны вздыхать только измученные длительной тревогой дети, закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

Некоторое время миссис Норидж сидела возле ее постели в задумчивости. Она полагала, что Сюзанна – не единственный ребенок в городе, которого этой ночью мучила бессонница от страха.

Благочинный Эксберри три дня назад содрогнулся в ужасе. Как во всяком тихом городке, здесь умирали от старости, болезней, обжорства и перепоя; случались и смерти от удара бутылкой по голове в драке мастеровых. Но уже очень давно в Эксберри не приходила такая смерть, какая явилась в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июня.

Джейкоб Кармоди был зверски зарезан в собственном доме.

Убийца постучался в его дверь поздним вечером, когда в окнах еще горел свет. Мистер Кармоди, преуспевающий сорокалетний владелец мясной лавки, спустился вниз и открыл дверь. Убийца взмахом ножа рассек ему горло, перешагнул через истекающее кровью тело, забрал все ценное, что сумел отыскать, и покинул дом. Ни одна живая душа не слышала криков. Грабитель бесследно исчез. Кармоди нашла рано утром соседка, заглянувшая в приоткрытую дверь.

За три дня полиция сбилась с ног. Искали бродяг, искали беглых каторжников, искали людей в окровавленной одежде, искали тех, кто из скряги превратился в транжиру. Перетрясли всех скупщиков краденого в округе. Но убийца словно растворился в ночном воздухе, а вместе с ним – и нехитрые сокровища его жертвы.

Покойный Джейкоб Кармоди был вдовцом. Супруга его покинула сей грешный мир всего восемь месяцев назад. Чета Кармоди пользовалась доброй репутацией в Эксберри. Оба – богобоязненные прихожане, жертвовавшие по мере сил на нужды общества и церкви.

Сбежал ли убийца с места своего злодейства так далеко, что до него не могло дотянуться правосудие?

Или затаился и ждет своего часа, чтобы однажды ночью постучаться к следующей жертве?

Гибель Кармоди стремительно обросла кровавыми подробностями, которые передавались шепотом из уст в уста. Служанки падали в обморок, мужчины проверяли оружие. В церкви только и разговоров было, что о страшном конце владельца лавки. С легкой руки соседки, нашедшей тело, убийцу прозвали Душегубом.

«Не удивительно, что детей мучают кошмары», – сказала себе гувернантка.

2

На следующий день мать увезла Сюзанну к родственникам погостить, и миссис Норидж на несколько дней оказалась предоставлена сама себе.

Особняк Джефферсонов, где работала гувернантка, располагался на склоне пологого холма, соединенный с городом живописной извилистой дорогой. По обеим сторонам зеленели живые изгороди, придающие пейзажу неповторимое очарование. Утро, когда Эмма вышла из дома, было нежным и тихим. На траве и листьях поблескивали капли росы, воздух был свеж, сияло солнце. Другой человек наслаждался бы прогулкой под пение птиц. Но гувернантка шла быстро и деловито.

Сорок минут спустя она стояла перед домом жертвы. «Мясная лавка Джейкоба Кармоди», – извещала вывеска. Миссис Норидж никогда не забредала в эту часть города; она неторопливо огляделась, словно не замечая, что ее сухопарая высокая фигура привлекает внимание прохожих.

На противоположной стороне улицы старуха-цветочница торговала поздними ландышами. Не только миссис Норидж интересовалась местом, где произошло кровавое убийство – зевак вокруг хватало. Один мужчина даже поднялся на крыльцо лавки и с важным видом подергал дверь, запертую на огромный висячий замок.

«Не оскудеет рука дающего», – гласила надпись над дверью.

– Купите ландыши своей возлюбленной! Цветы смягчают женское сердце! – пронзительно выкрикивала торговка.

Дождавшись, когда покупатели рассеются, Норидж подошла к ней.

– Давно ли Кармоди открыл лавку?

– Чуть больше года назад, милая моя, – охотно откликнулась старуха. – Господь любит праведников! Если меня кто спросит, я так скажу: место не самое удачное. Кевин Брукс с незапамятных времен продает свинину и говядину на соседней улице. А все ж таки у Кармоди торговля пошла!

– Надо полагать, мистеру Бруксу не слишком понравилось такое соседство, – заметила гувернантка.

Старуха захихикала:

– Это еще слабо сказано, голубушка! Брукс был так зол, что пару раз заявлялся сюда пьяным в стельку и выкрикивал такое под окнами Кармоди, что и повторить-то грех. Купите ландыши, сэр, для вашей прекрасной леди!

Оборванец в кепке усмехнулся, услышав от старухи это обращение, но, к удивлению гувернантки, выудил из глубин потертых штанов монетку.

– А вы небось желаете внутрь попасть, а? – Старуха подмигнула миссис Норидж. – Там было на что посмотреть! Стены и пол в кровище, словно быка разделывали. И повсюду начерчен знак дьявола.

– Знак дьявола? – переспросила гувернантка.

Торговка открыла рот, чтобы ответить, но ее перебил визгливый голос:

– Вранье! Тебя-то там не было, плешивая лгунья!

Третья собеседница неожиданно присоединилась к разговору: женщина лет сорока в шляпке набекрень. Лицо ее, красное и одутловатое, говорило о склонности к излишествам. Торговка обиженно поджала губы и что-то проворчала себе под нос.

– Не ей посчастливилось обнаружить Джейкоба, – обратилась женщина к миссис Норидж. – Это я нашла труп! Ох, страшное это было зрелище, скажу я вам!

С выражением преувеличенного ужаса она покачала головой и прижала ладони к щекам.

– Хотите, мэм, я расскажу, как было дело?

Некоторое время миссис Норидж размышляла. Наконец пальцы ее опустились в кошелек, но вынутую монету гувернантка не торопилась протягивать женщине.

– Как ваше имя? – спросила она, словно не замечая, как жадно та уставилась на шестипенсовик.

– Гленна, мэм! Значит, дело было так. – Гленна прокашлялась и шмыгнула носом. – Ранним утром, чуть солнце взошло, я переступила порог этого проклятого дома… Все было залито кровью! Стены, пол – и даже на потолке краснели брызги! Несчастный мистер Кармоди, да упокоит Господь его душу, лежал на спине. На его лице было написано выражение смертного ужаса! А сам он был весь белый! Ох, я чуть концы не отдала от страха! А на стене, значит, чья-то кровавая рука вывела…

– Благодарю вас, – равнодушно прервала ее миссис Норидж.

Она сделала несколько шагов в сторону ближайшего проулка. Ее догнал возмущенный голос:

– А платить? Зря я, что ли, расстаралась для вас?

– За ваши глупые байки? – откликнулась гувернантка, не поворачивая головы. – Нет, благодарю. Такие способен поведать любой побирушка в этом городе.

– А что же вы хотите? – Гленна догнала ее и пошла рядом, прихрамывая.

– Меня интересует правда, а не выдумки. Но вряд ли вы способны чем-то помочь. Полагаю, вас и в доме-то не было…

– Не было?! – взвилась Гленна. – Да я своими глазами видела кровавый росчерк на стене, вроде как плеснули краской! И мистер Кармоди лежал в луже крови. Мне сперва померещилось, будто темный плащ раскинулся вокруг него.

Гувернантка остановилась.

– Что ж, это ближе к правде. На стене, разумеется, не было никаких знаков?

– Людям нравится, когда их малость пугают, – пожала плечами Гленна. – Дура я, что ли, не подставлять карман под денежки, которые сами льются!

– Сочините что-нибудь еще в таком духе – и я уйду, – предупредила гувернантка. Мыском туфли она подтолкнула четыре прутика так, чтобы они образовали прямоугольник. – Представьте, что это комната. Где лежало тело?

Гленна уставилась на прутики.

– Ежели дверь с этой стороны, то вот здесь. – Она положила щепочку наискось. – Головой к стене.

– А где была кровь?

– На этой самой стене и была. И под ним.

– Кармоди лежал лицом вниз, зажимая руками шею?

Гленна вытаращила на нее глаза:

– Как вы догадались? Так и было. Пахло в его доме тяжко, вот что я вам скажу. Меня чуть наизнанку не вывернуло.

– Мебель была перевернута вверх дном?

Гленна непонимающе уставилась на гувернантку:

– Это еще зачем?

– Убийца мог искать тайники.

– А-а-а-а… Нет, все было на своих местах. Видать, ему хватило того, что он сграбастал и унес.

Гленна требовательно протянула раскрытую ладонь, и миссис Норидж вложила в нее шестипенсовик.

3

Прогулявшись по городу и побеседовав кое с кем из знакомых, миссис Норидж в общих чертах составила картину жизни покойного.

Джейкоб Кармоди был сыном зажиточного фермера. После смерти отца ферма перешла к нему. Джейкоб, однако, не осел на хозяйстве, как все ожидали, а продал наследство и купил небольшой двухэтажный дом в восточной части Эксберри. Дом стоял особняком, от ближайших соседей его отделяли узкие проулки. Задний двор, широкий и просторный, Кармоди приспособил для рубки мяса. Сюда с утра привозили и сгружали овечьи туши, иногда – коровьи. Случалось и свинье висеть на крюке, а вот птицей Кармоди не торговал.

В шесть утра двое нанятых им мясников распахивали ворота и встречали подводы с грузом. Вскоре над разделанными тушами начинали роиться тучи мух и поднимался густой тяжелый запах. Привлеченные им собаки слонялись за забором, высунув языки. Кровь мясники собирали и продавали всем, кто желал вылечить сухотку: ходили слухи, будто нет лучше средства, чтобы остановить кашель.

Все шло в дело: копыта, уши, жилы, хрящи, обрезки… Покупателей побогаче ждало парное мясо, и спрос на него был отличный. С утра сюда тянулись жители окрестных домов, вечером заявлялись бедняки: остатки Кармоди по летнему времени распродавал подешевле – все равно испортится за ночь.

Сам Джейкоб не занимался разделкой. Он лишь коптил и солил мясо в другой части двора. Благоухающая грудинка в свой черед оказывалась на прилавке.

Гувернантка выяснила, что мясников, нанятых Кармоди, задержали первым делом, но быстро отпустили: отыскались свидетели, подтвердившие, что ночь убийства они провели в доме своего приятеля. У того рожала жена, и бедняга нуждался в дружеской поддержке. Поддержали так хорошо, что уснули прямо там же, за столом, и даже крики новорожденного и ругань молодой мамаши их не подняли.

Кармоди обосновался в городке чуть больше года назад. И сразу показал себя благочестивейшим из прихожан.

– Поверить не могу, что именно на Джейкоба обрушилась ярость этого душегуба, – сказал гувернантке преподобный Бортрайт. – Воистину благодетельный человек! Щедро жертвовал на помощь обездоленным. «Всегда есть время для добрых дел», – так он часто повторял. Ох, бедняга, бедняга… В последний раз мы с ним говорили о Рут Кармоди. Это вдова его отца. Она долго жила одна, и характер у нее не сахар. Миссис Кармоди стала совсем слаба. Места в доме Джейкоба было немного, однако он сказал мне: «Я должен позаботиться о мачехе, пусть даже она была ко мне не слишком добра. Она будет жить под моей крышей, это мой долг». Истинный христианин! Какая потеря для нашего сообщества!

А Гленна высказалась о Кармоди так:

– Мясо я у него брала изредка, но ни разу меня не обвесили! Уж если за такое не берут в рай, то я и не знаю, что еще Господу нужно.

С модисткой Эффи Прист, знавшей обо всех горожанах больше, чем они сами о себе знали, Эмма Норидж разговорилась по душам. Эффи была деятельна и любопытна. Если ее разговорчивость многие сочли бы недостатком, тот вполне искупался наблюдательностью миссис Прист и живостью ее ума.

– Джейкоб был святоша, – сказала она, презрительно поведя плечом. – Ну, знаете, из тех, кто никогда не изменит жене, но и жену за измену никогда не простит. Понимаете, о чем я? Всего год как в Эксберри, а преподобный Бортрайт уже лобызает его в обе щеки, точно старого друга. Смешно было наблюдать, как он каждое воскресенье семенит в церковь. Личико румяное, как у девушки! И эдак размахивает своими короткими ручками. Не пропустил ни одной проповеди. Очень уж Кармоди хотел стать здесь своим. Пыжился, из кожи вон лез… Но в его лавке и правда не обвешивали, – признала она. – И не пытались подсунуть тухлятину вместо свежей вырезки. Однажды я своими ушами слышала, как Джейкоб изрек, что его душа утешается благочестием и неотступным следованием Божьим заповедям.

– Довольно выгодный подход, если торгуешь таким же товаром, как твой сосед, – задумчиво сказала миссис Норидж.

– Что вы имеете в виду?

– Кроме баранины Джейкоб Кармоди успешно продавал себя. Свою доброту, отзывчивость и щедрость. У кого вы скорее купите мясо – у пьяницы, поднимающего руку на жену, или у богобоязненного христианина?

Эффи пожала плечами:

– У кого товар свежее, у того и куплю.

– А тот мясник, что торгует на соседней улице? Кевин Брукс?

– Неотесанный грубиян, – отрезала Эффи. – Гоняет свою бедную супругу так, что та словечко боится вымолвить. А ведь она могла бы мизинцем его перешибить! Мясо у него с утра лежит нарубленное, а чтобы при тебе тушу разделали – ни-ни. К себе на задний двор он никого не пускает. С появлением Кармоди покупателей у Брукса стало куда как меньше. По слухам, он сильно пьет. Но отчего вы о нем расспрашиваете?

– Пытаюсь разобраться, кто в городе был сильно обижен на Кармоди.

Эффи Прист округлила глаза:

– Уж не думаете ли вы, что Душегуб – из Эксберри?

– Преступник знал, что кроме хозяина в доме никого не будет. А ведь внизу могли бы ночевать мясники – за лавкой достаточно места… В то, что Кармоди хотели ограбить, я тоже не верю.

– Отчего же?

– Лавке всего год. Откуда взяться большим доходам? Нет-нет, я подозреваю, Кармоди больше тратил, чем получал.

– Грабитель-то мог об этом не знать, – заметила Эффи.

– Верно… Так что вы думаете насчет обиженных на добродетельного мистера Кармоди?

– Сказать по правде, таких людей всего двое. Первый – тот самый Кевин Брукс. Если кто и способен был перерезать горло Кармоди, так это он.

– А второй?

– Мясник, которого Кармоди недавно выгнал за кражу. Его прозвище – Ржавый Руди.

4

Направляясь к лавке Кевина Брукса, миссис Норидж размышляла о Джейкобе Кармоди. «Благочестие, – рассуждала она, – самый короткий путь к вражде с соседями. Но не настолько, чтобы в ход пошел мясницкий нож».

По пути миссис Норидж купила свечи, моток ниток и лук. Это позволило ей завязать разговор с тремя торговками. Одна рассказала, что Джейкоб Кармоди помог ей с похоронами мужа: «Он оплатил всю выпивку! А ведь мы даже не соседи». Вторая – что не было во всем городе человека любезнее Джейкоба. Третья решительно ничего не могла сообщить о Кармоди, зато у нее был свежий лук-порей.

Наконец Эмма переступила порог мясной лавки Кевина Брукса.

Время было уже послеобеденное. Внутри толпились покупатели. Назойливо жужжали мухи, облепившие куски сырого мяса. Из бочек в углу хозяин то и дело вынимал засоленные свинину и говядину.

Миссис Норидж остановилась возле полки, на которой благоухали копченые свиные рульки: красно-коричневые, с золотистым отливом. Делая вид, будто выбирает мясо, гувернантка некоторое время наблюдала за оживленной торговлей.

Высокий тощий дылда с небритым лицом и длинными желтыми зубами – так выглядел Кевин Брукс. Ему можно было дать лет пятьдесят. Куски мяса он швырял одной рукой на прилавок с таким видом, словно бросал кости бродячей собаке. С лица его не сходило выражение угрюмой озлобленности.

Один из покупателей попросил взвесить ребра.

– Конни! – рявкнул Брукс. – Конни, черт тебя дери!

Дверь, ведущая на задний двор, распахнулась, и вошла некрасивая женщина могучего телосложения. «Она его мизинцем может перешибить», – вспомнились Эмме слова модистки. Рукава ее холщового платья были засучены по локоть, открывая пятна, похожие на выцветшие синяки.

– Есть у нас ребра?

Конни молча покачала головой.

– Тогда обождите малость, – бросил мясник покупателю и исчез вслед за женой, плотно прикрыв дверь.

Вскоре оттуда донеслись смачные удары топора. Брукс вернулся с ребрами, в фартуке, заляпанном кровью. С той же небрежностью швырнув мясо на прилавок, он сгреб деньги в ящик и перевел дух.

Когда подошла очередь гувернантки, она спросила:

– Вы ведь коптите свинину с тмином?

– Так и есть, мэм, – равнодушно ответил Брукс.

– Жаль. Не люблю тмин.

С этими словами она вышла, оставив озадаченного мясника отпускать ей вслед ругательства.

5

«Слишком много мясников», – сказала себе миссис Норидж.

Первый: Джейкоб Кармоди, зверски зарезанный в собственном доме. Второй: Кевин Брукс, чья торговля стала приходить в упадок с появлением конкурента. Наконец, третий – некий Ржавый Руди, по всей видимости, вор и пройдоха.

Утром следующего дня гувернантка отправилась на рынок.

Сюда по пятницам свозили свой товар зеленщики, мясники и бакалейщики; торговцы рыбой вываливали серебристый улов; в молочных рядах наперебой предлагали сыры и кружки с молоком. Над рынком были натянуты тугие полотнища, защищавшие от дождя и солнца. Однако осы, пчелы и мухи беспрепятственно летали от прилавка к прилавку, точно придирчивые покупатели.

Миссис Норидж не заинтересовали ни кочаны капусты, ни репа, ни бобы. Не обращая внимания на призывы торговцев, она прошла к мясным рядам.

Ржавого Руди гувернантка заметила издалека. Шевелюра его сияла подобно солнцу. Приблизившись, Норидж остановилась возле прилавка, украшенного печальной коровьей головой.

Руди был невысок ростом и очень широк в плечах. Его некрасивое веснушчатое лицо при виде покупательницы просияло улыбкой.

По просьбе гувернантки Руди отрубил для нее лопатку и тщательно завернул в листья крапивы. Опустив мясо на дно корзинки, миссис Норидж протянула Рыжему деньги.

– Можете оставить сдачу себе, если расскажете, за что вас выгнал Джейкоб Кармоди.

По лицу мясника пробежала тень.

– А вам-то что за дело? – хрипловато спросил он.

– Хочу понять, что он был за человек.

Некоторое время Руди, сощурившись, рассматривал гувернантку. И вдруг ухмыльнулся:

– Какой человек? Платил исправно – значит, хороший. Верно я говорю?

– Зачем же вы обокрали хорошего человека? – спокойно спросила миссис Норидж.

– Подождите, мэм…

Руди продал мясо кухарке Олсоппов и вернулся к гувернантке.

– Зла Кармоди мне не делал, – задумчиво сказал он. – А только рядом с ним мне было тошно. Он же словечка в простоте не говорил. То наставлял, то поучал… Я однажды был не в духе и огрызнулся. Сказал, что коли хотел бы послушать проповедь, так пошел бы в церковь.

– И что Кармоди?

– Да ничего. Только улыбнулся эдак понимающе, словно он сам Иисус, а я – заблудшая овца, и говорит: «Приятны перед Господом пути праведных; чрез них и враги делаются друзьями». И ушел. Мне словно в рожу плюнули. Но платил-то он хорошо…

Лицо мясника на мгновение отразило страдания выбора, некогда разрывавшие его душу.

– Дай он вам повод, вы ушли бы от него раньше, – подсказала гувернантка.

– Ваша правда! Только повода он не давал. Я себе говорил: «Руди, ты знай делай свое дело да поменьше слушай его. Что тебе до хозяина!» А тоска-то давит, будто змея… Но тут нечистый подбил меня на грех. На ухо шепнул: мол, утащи, Руди, свежую печенку, что так славно поблескивает, будто маслом облитая, и отдай своей хозяйке, чтобы подала к ужину с тушеной картошкой.

Мясник замолчал, потирая нос.

– Тушеная картошка многих праведников вогнала в искушение, – серьезно заметила миссис Норидж.

Руди исподлобья уставился на нее.

– Вам-то смешно… Ну, видать Господу и правда был приятен Кармоди, а не я, потому как стоило мне сунуть печенку за пазуху, как меня сцапали за руку. Хозяин выставил меня быстрее, чем я успел сказать «виновен». В тот вечер я напился до чертиков. Но душа у меня все равно пела.

– Кармоди что-нибудь сказал вам напоследок? – поинтересовалась гувернантка.

– А как же! Будь он со мной один на один, может, и смолчал бы. Но вокруг собрался народ. Не мог Кармоди упустить такого случая. Протянул он руку ко мне и голосит: «Скрывающий свои преступления не будет иметь успеха; а кто сознается и оставляет их, тот будет помилован!» А чего сознаваться-то, когда вот он я, а вот она печенка? По его словам выходило, что вроде как я и до этого подворовывал. Да только это вранье. Ну, я не в обиде за то, что Кармоди малость покрасовался за мой счет. Как ни крути, печенку я и впрямь пытался украсть.

– Знаете ли вы тех, кто желал ему смерти?

Руди отогнал муху и покачал головой:

– Не слыхал о таких. Я его на дух не выносил, но в одном Джейкобу не откажешь: дела у него не расходились со словами. Кое-что он не успел сделать. Я не раз слышал от него, что он собирается перевезти в свой дом жену покойного отца. Она сварливая старуха, которая доживает свои дни в хибаре на холмах. Матерью она ему не была и не растила его, когда он был мальчишкой, но Кармоди все равно хотел позаботиться о ней. Такой уж он был человек, упокой Господь его душу! Теперь эта карга помрет в одиночестве.

6

Миссис Норидж отнесла на кухню мясо и попросила кухарку запечь его с травами. Почистила яблоко и неторопливо съела в своей комнате, глядя в окно. «Я повидалась с теми, кто был в обиде на Джейкоба. Остался человек, которого он собирался облагодетельствовать».

Чтобы добраться до тех мест, где жила Рут Кармоди, гувернантке пришлось нанять кэб. Они ехали больше часа среди полей, пока не оказались в деревушке, ютившейся у подножия горной гряды. Норидж попросила кэбмена дождаться ее в харчевне, а сама двинулась по широкой утоптанной дороге вверх, в горы.

Здесь было заметно холоднее, чем в Эксберри. На зеленых склонах, обращенных к солнцу, паслись овечьи стада. Лишь изредка можно было встретить жилье человека. Фермеры в этом краю жили обособленно, вдалеке друг от друга.

Она остановилась возле большого серого валуна и окинула взглядом окрестности. Сильный ветер трепал подол ее платья. Город лежал в долине, как на ладони, тихий и безмятежный. Свист ветра, шелест травы да редкое блеяние – больше ничто не нарушало безмолвия. Далеко внизу, в овраге, блестела быстрая река.

До жилища Рут Кармоди оставалось не больше мили. Миссис Норидж тщетно пыталась придумать повод, который заставил бы ее заглянуть к мачехе покойного лавочника с расспросами. Так ничего и не придумав, она пошла вверх, придерживая шляпку.

Домик с побеленными стенами гувернантка увидела издалека. Он ушел в землю почти по самую крышу. Вокруг бродили утки, из корыта ел поросенок. Пятнистая мелкая дворняжка выкатилась под ноги миссис Норидж, заливаясь визгливым лаем.

– А ну цыц! На место, Прорва!

От хриплого окрика собачонка послушно отбежала в сторону.

Навстречу миссис Норидж торопилась старуха. Из-под платка, покрывавшего голову, выбивались белые пряди. Светло-голубые глаза казались очень яркими на загорелом лице. Она была чрезвычайно худа и опиралась на палку, но спину держала прямо.

– Не бойтесь, милочка! Вы, должно быть, заплутали? – Хозяйка приветливо улыбнулась, не сводя глаз с нежданной гостьи. – Не хотите ли чаю?

– С удовольствием, благодарю вас!

Миссис Норидж прошла в дом. Она ожидала увидеть картину откровенной бедности, однако в комнатке, куда ее провели, было чисто и уютно. Возле окна стоял не стул, а старое, но добротное кресло, покрытое клетчатым пледом. Над очагом сушились связки трав, от которых исходил приятный аромат. Из окна открывался прекрасный вид на горы. Заварив чай, хозяйка поставила перед гостьей тарелку с печеньем.

– Я пропитываю его ромом, чтобы оно подольше сохраняло свежесть. Для людей этот способ тоже годится, если не переусердствовать. По крайней мере, так утверждает мой старый друг Билли Абнер.

Чай был вкусным и ароматным. Миссис Норидж вскоре отогрелась.

– Я слышала о вас, – неожиданно сказала Рут, когда гувернантка представилась. – Это ведь вы гуляете в любую погоду по утрам?

– Я считаю прогулки необходимыми для здоровья.

– А мне просто нравится бродить туда-сюда. Идешь себе, глядишь по сторонам, и кажется, будто бы шел и шел так целую вечность…

– Вы давно живете здесь?

– Я родилась и выросла в этом доме. – Лицо Рут озарила улыбка. – Мой отец был стригаль, наша семья всегда держала овец. Я с детства выпасала их на этих склонах. Мне пришлось вернуться, когда я овдовела. Я слышала, вы часто переезжаете?

Если миссис Норидж и удивилась такой осведомленности, она ничем этого не показала.

– Одно время я вовсе не имела своего угла, – ответила она. – После смерти мужа мне казалось, будто меня несет по свету, точно перекати-поле. Я находила в этом некоторое утешение. Не быть больше ни к чему привязанной… Что ты не имеешь, того не лишишься.

Рут Кармоди понимающе взглянула на нее и кивнула. Некоторое время обе женщины провели в молчании. Казалось, оно ничуть не беспокоит ни ту, ни другую. Миссис Норидж пила чай, Рут смотрела в окно.

– Но вы все-таки обрели дом? – наконец спросила она.

– Временное убежище, не более. Оно мне по душе.

– А что видно из вашего окна? – с каким-то тревожным любопытством спросила старуха, вглядываясь в нее.

– Река. Я люблю смотреть на воду.

Рут Кармоди закивала, словно гостья подтвердила ее ожидания.

– Вода и горы – вот что привносит спокойствие в наши сердца, не так ли? Эти места прекрасны. И когда идет дождь, и когда падает снег, и когда солнце палит так, что жарко даже овцам, я не перестаю хвалить Господа за то, что позволил мне жить среди этой красоты. Фермеры считают меня помешанной… – Она ухмыльнулась. – Пускай! Мои глаза будут впитывать эти краски до последнего вздоха, как божественную музыку. Быть может, эти холмы – колыбельная, пропетая для нас самим Господом? Да только его чада так далеки от Него, что разучились слушать.

– Этот дом принадлежал вашему отцу? – спросила миссис Норидж.

– А до него – его матери, моей бабке. Здесь я родилась, отсюда повел меня под венец мой Роджер… Соседские девчонки сплели для молоденьких овечек веночки из цветов, и те бежали за детьми, а дети бежали за нами… Колокольчики звенели, все смеялись… Ах, какой чудесный был день! Мы прожили с Роджером пятнадцать счастливых лет. Не найдется таких слов, чтобы описать, как я горевала, когда он скончался. Родители давно умерли… Что было делать? Я вернулась в свой дом. Он спас меня, миссис Норидж. – Она огляделась. – Эти стены обняли меня, его очаг согрел мое разбитое сердце. Я выхожу – и вижу овраг, склоны которого розовеют от вереска, будто облака на закате. Слышу, как бурлит река. Я давно проросла корнями в доски пола, на котором стоит ваш стул. Сколько воспоминаний, сколько жизни! Помню, я была совсем малюткой, когда отец принес в дом барашка. Какой он был милый! Я бегала с ним по всему дому, а он носился за мной. Его копытца так звонко стучали! Отец смеялся, а мать делала вид, что сердится, но я видела улыбку на ее губах. Лучи солнца падали сквозь окно, и нам было так хорошо… Ах, миссис Норидж! Я думаю, какая-то часть нас никогда не взрослеет. В глубине души я все то же дитя, бегающее с барашком наперегонки, и мой дом кажется мне просторным, как дворец.

– Надеюсь, ему не скоро понадобится ремонт.

– Что вы! – живо возразила старуха. – Он дряхлеет вместе со мной. Того гляди, крыша обвалится и похоронит меня под балками. Но я не пожалею об этом! Нет-нет, не пожалею.

За окном мелькнул силуэт, закрывший солнце. На мгновение в комнате стало темно.

– Билли, это ты? – не выказывая испуга, позвала Рут.

В дверь постучали, и в дом вошел мужчина лет пятидесяти: очень высокий, крепкого телосложения, с грубым обветренным лицом. Он вынужден был стоять сгорбившись, чтобы не задеть макушкой притолоку.

– Свежего сыра вам принес, миссис Кармоди, – буркнул он, не здороваясь. – Говорят, к завтрему ждут грозу. Не шляйтесь где попало.

Даже не взглянув на гувернантку, он вышел, тяжело топая. Миссис Норидж проводила взглядом его высокую сутулую фигуру.

– Это и есть Билли Абнер, – сказала старушка. – Мой друг и единственный сосед. У него ферма на той стороне холма. Всю жизнь Билли разводит овец.

– Мистер Абнер довольно немногословен, – заметила гувернантка.

Рут засмеялась:

– О, не обижайтесь на него. Он и правда угрюмец. Но знаете, двадцать лет назад, ранней весной я вытащила из реки его мальчонку. Малышу было годика три… Река волокла его как дохлую плотвичку. С тех самых пор Билли приглядывает за мной. То мяса принесет, то овечью шкуру подарит. Столько лет хранить благодарность в своем сердце… А ведь мое купание в ледяной воде оказалось напрасным. Сынок его умер всего годом позже, а вскоре за ним ушла и жена – от той же хвори, будь она неладна. Билли давно одинок. А вот поди ж ты, не было дня, чтобы он не проведал, жива ли я.

Она долила гостье чаю.

– Вам не страшно здесь одной, миссис Кармоди? – спросила гувернантка.

– Ох, Джейкоб полагал, что мне грозит опасность. «В городе спокойнее», – так он повторял.

– Джейкоб? – Миссис Норидж изобразила непонимание.

– Мой пасынок. Сын Роджера от первого брака. У него мясная лавка в городе… Его недавно убили.

– Сочувствую вашему горю, миссис Кармоди.

– Благодарю вас. – Рут зябко поежилась. – Роджер очень любил сына и оставил ему в наследство большую ферму. Неисповедимы пути Господни… Джейкоб надеялся, что лавка обеспечит ему процветание. Он действительно много трудился, чтобы добиться этого. И вот он мертв, а я хороню его… Вы спросили, не страшно ли мне? Нет, миссис Норидж. Сколько дикой, волнующей красоты, вы только взгляните! – Она обвела горы рукой. – И я – часть этих чудесных мест.

Гувернантка хотела поинтересоваться, были ли враги у ее пасынка. Но Рут Кармоди с отрешенной улыбкой смотрела в окно, где простирались зеленые склоны, и миссис Норидж промолчала.

Спускаясь пешком по горной дороге, гувернантка заметила широкую, уходящую в сторону тропу; она свернула на нее. Тропа вывела ее на другую сторону холма, к просторной ферме. Перед домом сидел, ощипывая гуся, Билли Абнер. В двух шагах от него на земле развалилась косматая собака, метис овчарки. При виде гостьи псина с усилием подняла голову и снова уронила в траву.

Когда гувернантка приблизилась, фермер неохотно встал. Он без выражения смотрел на нее сверху вниз. В его бороде застрял пух, но это не было смешно – скорее, жутко.

Миссис Норидж не отвела взгляда.

– Мистер Абнер, я бы хотела чем-нибудь помочь Рут Кармоди. В чем она больше всего нуждается?

Фермер оттянул ворот мешковатой рубахи, словно та натирала ему шею, и поморщился.

– В покое, – буркнул он, – и больше ни в чем.

– Она живет очень стесненно, – настаивала гувернантка. – Вы ее друг, кому как не вам знать, что может ее порадовать…

– Говорю вам, она не принимает подачек!

– Вы несправедливы ко мне, мистер Абнер.

– Я вас знать не знаю, мэм.

– Но вы знали Джейкоба Кармоди?

Фермер помолчал.

– Видал пару-тройку раз, когда он сюда заглядывал, – нехотя бросил он. – Это нечасто бывало.

– Вам не известно, были ли у него враги?

Абнер с раздражением дернул подбородком и провел ладонью по широченной красной шее.

– Откуда, по-вашему, я могу об этом знать, скажите на милость?

– Может быть, миссис Кармоди упоминала об этом… – Гувернантка упорно не замечала грубости его тона.

– Да неужто я буду с вами обсуждать то, что она мне доверяла? – Абнер недобро скривился. – Странные вещи вы говорите, ей-богу. Оставьте в покое Рут, да и меня – сделайте такую милость! А теперь уж простите, мэм, но я малость занят.

С этими словами он вернулся к своему занятию. Некоторое время миссис Норидж наблюдала, как пух и перья летят в подставленную старую наволочку, и наконец ушла.

7

Рут Кармоди не добавила ничего нового к тому, что гувернантке уже было известно. И все же, трясясь в кэбе по проселочной дороге, Эмма думала, что поездка не была напрасной.

Вернувшись в Эксберри, она заглянула к портнихе и обсудила, во сколько обойдется перелицевать старое платье. Миссис Норидж жила чрезвычайно экономно и вполне могла позволить себе новую одежду. Но одной из ее немногочисленных слабостей была привычка к старым, хорошо зарекомендовавшим себя вещам. Ее отношение к ним в некотором смысле можно было назвать дружеским.

Спускаясь по улице, гувернантка заметила впереди, возле полицейского участка какое-то столпотворение. Босые мальчишки ввинчивались между прохожими, женщины приподнимались на цыпочки, чтобы лучше разглядеть происходящее.

Внезапно по толпе пронеслось: «Душегуб! Душегуб!»

Гувернантка вскинула брови.

– Сцапали голубчика, – прошамкала беззубая старуха, оборачиваясь к ней. – Плясать ему на виселице!

Эмма пробилась в толпу как раз вовремя, чтобы увидеть знакомую тощую спину Кевина Брукса.

– Сволочь, мерзавец! – Из толпы кто-то швырнул в мясника надкусанное яблоко, но промахнулся.

– Отдайте его нам! – выкрикнул какой-то толстяк тонким голосом.

Один из двух констеблей, которые вели Брукса, обернулся и гневно уставился на толпу. Взгляд его был полон такой ярости, что люди невольно отхлынули назад.

– А ну разойтись! – рявкнул констебль. – Представление закончено.

Дверь участка захлопнулась, но никто не ушел.

– Сразу было понятно, что это Брукс, – сказала женщина, державшая за руку девочку лет пяти. – Кто, кроме мясника, мог совершить такое зверство? Ох, на что только не пойдут люди от зависти!

– Почему его схватили только сейчас? – обратилась к ней миссис Норидж.

Та пожала плечами:

– Видать, сообразили, что больше некому.

Такое объяснение миссис Норидж не устраивало. Дождавшись, когда толпа понемногу разбредется, она без колебаний зашла в полицейский участок.

8

– Простите, сэр, тут какая-то женщина требует разговора с вами. – Дежурный констебль выглядел очень смущенным.

– Пошлите ее к черту, – невозмутимо отозвался инспектор. – То есть передайте, что я занят. Я допрашиваю подозреваемого.

– Я так и сказал, сэр. Она настаивает. Уверяет, что вы знакомы. И еще – что у нее есть сведения, которые касаются Душегуба.

Утверждение о сведениях инспектор пропустил мимо ушей. В этом городке не нашлось бы человека, который не знал бы хоть что-нибудь о Душегубе! А вот поди ж ты, ловить его пришлось целых пять дней, несмотря на всеобщую осведомленность. Но слова о знакомстве его заинтересовали.

– Кто она такая?

– Некая Норидж, сэр. Она заявляет, что вы ее вспомните.

По лицу начальства констебль понял, что требовательная неулыбчивая женщина оказалась права. Инспектор поднялся и почему-то проверил, все ли пуговицы у него застегнуты.

– Пусть войдет, – коротко распорядился он. – Увести пока обвиняемого.

– Прошу вас, мистер Джервис, – послышался знакомый суховатый голос. – Будет лучше, если мистер Брукс останется.

Бретт Джервис досадливо хмыкнул. Эта женщина верна себе! Он встречался с миссис Норидж, когда служил в Росдейле: она помогла ему распутать дело об убийстве, которое потянуло за собой еще несколько ниточек. Джервис получил благодарность от начальства и премию.

– Я и не знал, что вы в Эксберри! – воскликнул он.

– И я не ожидала вас увидеть. Давно ли вас перевели из Росдейла?

– Полгода тому назад. Надеялся тихо-спокойно дослужить до пенсии. И что же? Всего шесть месяцев спустя – пожалуйста, получите: зверское убийство. Зверское, – с нажимом повторил он, обращаясь к молча сидевшему в углу Кевину Бруксу.

Тот не вымолвил ни слова.

– Убийство действительно чрезвычайно жестокое, – согласилась миссис Норидж. – Однако мистер Брукс не имеет к нему никакого отношения.

Инспектор Джервис взялся за ус и подкрутил его. Это дало ему возможность проглотить все те слова, что теснились у него на языке. Взяв себя в руки, он жестом предложил миссис Норидж присесть.

Опустившись на стул, гувернантка спросила:

– На каком основании, позвольте спросить, вы задержали мистера Брукса?

– Алиби его – фальшивка, – рыкнул Джервис. – Носильщик на вокзале опознал его супругу. Она вышла из вагона в четыре утра, и было это шесть часов спустя после убийства. Миссис Брукс отпирается и твердит, что никуда не уезжала. Но мы навели справки. В Бертишире у нее живут сестра и мать. Должно быть, их-то она и навещала. Любому понятно, что стоит за ее враньем: желает выгородить своего муженька и преспокойно распродать украденное у Кармоди через годик-другой, когда все утихнет. Может, она-то его и подговорила!

Мясник вскинул голову:

– Конни здесь ни при чем!

– Признаешься – и никто ни о чем ее не спросит, – промурлыкал Джервис.

– Носильщик солгал, – вмешалась миссис Норидж.

Джервис вздрогнул и уставился на нее:

– Какого дьявола, с чего вы взяли…

– Или ошибся. – Тон гувернантки был непререкаемым. – Или хотел получить толику внимания. Как бы там ни было, мистер Брукс не отпустил бы жену. Она нужна ему здесь.

Кевин вскинул глаза на гувернантку и закусил губу.

– А вы – о чем вы думали? – холодно обратилась к нему миссис Норидж. – Полагаете, уголовное дело рассосется само, когда станет известно, что в Бертишире ваша жена не появлялась? Надеетесь на показания ее матери и сестры? Помилуйте, мистер Брукс! Их слова объявят враньем, а вы отправитесь на виселицу. Неужели ваша тайна этого стоит?

– Что за тайна? – рассерженно спросил инспектор.

Миссис Норидж выдержала паузу. Но поскольку Кевин Брукс только кусал губы, ни слова не говоря, она сказала:

– Мистер Брукс – сухорукий. Его левая рука почти обездвижена. Разделкой мяса занимается его супруга.

– Женщина рубит мясо?!

– Она также взяла на себя засолку и копчение, когда болезнь ее мужа стала прогрессировать. Мистер Брукс, вам чрезвычайно повезло с женой. Я знаю, что вы не имеете отношения к копчению, потому что когда в вашей лавке я спросила, добавляете ли вы тмин, вы ответили утвердительно. Но мне известен запах тмина. В ваших рульках его не было.

– Это не доказательство, – возразил Джервис.

– У его жены на руках желтоватые пятна, напоминающие застарелые синяки. О таких метках рассказывал мне доктор Хэддок. Они появляются при заражении паразитами от свинины, когда кровь при разделке попадает в ранки и царапины. Это профессиональная болезнь мясников. Вы не пускаете никого на задний двор, мистер Брукс, потому что стыдитесь своей болезни. И боитесь, что часть покупателей переметнется от вас, едва станет известно, что всем в лавке заправляет ваша жена.

Кевин не выдержал.

– Это все из-за Кармоди, чтоб ему гореть в аду! – бушевал он, размахивая правой рукой. – Он открыл лавку и сразу снизил цены, чтобы переманить к себе моих покупателей! Знал, сволочь, что мы с Конни не выдержим такого. Нам даже помощника нанять было не на что, приходилось справляться самим… Я заявил ему, что он хочет выжить нас, а потом драть с покупателей втридорога. Так он скорчил морду, словно вот-вот разрыдается, и заявил, что грешно возводить напраслину на ближнего. Напраслина, как же! Ровнехонько после этого рука у меня окончательно отказала. Не могу поднять ничего тяжелее монеты. Это он сглазил меня, не иначе!

Джервис, оценив жестикуляцию подозреваемого, заметно помрачнел. Встал, враскачку подошел к Кевину, который отшатнулся в испуге, и пощупал его левое плечо. Проделав то же самое с правым, он прошипел сквозь зубы ругательство.

– Какого ж черта ты мне голову морочишь, подлая твоя морда? Прошу прощения, миссис Норидж!

– Вам следует показать мистера Брукса доктору, – сказала гувернантка. – Я уверена, он подтвердит мое предположение. Человек, убивший Кармоди, расправился с жертвой так: повернул его к себе спиной, оттянул голову левой рукой, а правой полоснул по горлу. Это требует большой ловкости и силы, а главное – владения обеими руками. Вы ищете человека, отличающегося крупным телосложением. И привыкшего…

Миссис Норидж осеклась. Если бы инспектор Джервис был чуть более внимателен, он, несомненно, догадался бы, что ее осенила какая-то мысль. Но инспектор был вне себя от злости и на запинку не обратил никакого внимания.

– …привыкшего к пользованию ножом, – несколько коряво закончила свою мысль гувернантка. – Что ж, мистер Джервис, мне пора. Приятно, что теперь вы стоите на страже правосудия в Эксберри.

Она ушла быстрее, чем инспектор успел поблагодарить ее.

9

Миссис Норидж провела вечер в раздумьях. Да, теперь ей известно, кто преступник. Но что делать с этим знанием?

Стоило бы вернуться к инспектору и рассказать о своих догадках. Но что, если она ошибается? Джервис ухватится за новую жертву с тем большим азартом, что предыдущую сегодня вытащили у него из пасти целой и невредимой. Нет, обращаться в полицию преждевременно.

Миссис Норидж всегда следовала принципу «В любой непонятной ситуации ложись спать». А потому она поужинала мясом с фасолью, которое запекла для нее кухарка, недолго почитала в кровати и вскоре уже спала.

Наутро она встала с ясным пониманием, что ей следует делать.

Ветер, еще более безжалостный, чем накануне, встретил ее на горе. Овцы жались друг к другу. Казалось, даже камни дрожат под его напором.

Рут Кармоди ждала гувернантку на пороге своего дома.

– Чай готов, моя дорогая, – сказала она.

Аромат сушеных трав, тепло очага, запах печенья с ромом… У камина грелась старая косматая собака, метис овчарки.

– Откуда вы знали, что я приду? – спросила Эмма.

– Я ведь говорила, что слышала о вас. Когда Билли доложил, что после меня вы направились с расспросами прямиком к нему, я поняла, что вы обо всем догадались.

– С большим запозданием. Вы ведь откровенно рассказали мне обо всем, что случилось, в нашу первую встречу. А я этого не поняла.

– И все же вы единственная, кто услышал, – возразила Рут и долила себе чай. – Люди так мало замечают других! Сплетничают о них, перемывают им кости, пишут о них книги – а все ж не видят. Возьмите Джейкоба. Все восхищались его поступком. Забрать к себе престарелую мачеху! Не позволить бедняжке закончить свои дни в одиночестве! Никто не понимал его истинных побуждений. – Она раздраженно отбросила волосы со лба. – Мой пасынок был честолюбивый сукин сын. Он хотел достичь в Эксберри многого. А для этого надо было нравиться людям. Однажды Джейкоб испугался, что кто-то скажет о нем: «Ах, это тот самый лавочник, который позволил вдове своего отца медленно погибать на заброшенной ферме! Жестокосердный тип!» И он принял как закон несказанные слова несуществующих людей и бросил мою жизнь в угоду этому закону.

– Вы просили его оставить вас в покое?

Рут скривилась:

– Ни мои желания, ни мои страхи – ничто не имело значения для Джейкоба. Я раз за разом повторяла, что не могу, не хочу покидать свой уголок, – а он твердил, что об этом не может быть и речи. «Плохо скажется на моей репутации!» – вот как он однажды выразился. Меня будто вовсе не существовало в его замысле! Меня, живого человека из плоти и крови! Меня, любившей его отца больше жизни!

Она прикрыла глаза, но тотчас отняла руку, устыдившись собственной слабости.

– Ах, миссис Норидж, это единственное, что пугает меня на пороге смерти. Не сам Джейкоб, нет. Его уже не стало. Но то, как много вокруг подобных ему. Я озираюсь – и вижу бесчисленное количество джейкобов. Людей, чьи поступки чрезвычайно нравственны. Но их нравственность – словно панцирь краба, что защищает его от врагов, в то время как внутри себя они не имеют опор. Они фальшивы до последнего слова. Джейкоб растоптал бы, не задумываясь, остаток моей жизни. Я умерла бы в чужой комнате, в холодной постели. А он упивался бы своим «благодеянием». И знаете что? Джейкоб прекрасно знал ему цену! Когда я сказала, что ни за что не покину этих стен, лицо его изменилось. «В таком случае я добьюсь, чтобы вас объявили сумасшедшей. Тогда у вас не будет выбора. Давно надо было так поступить. Не понимаю, зачем я вас слушал». А ведь я так люблю мой дом, – выдохнула старуха. – Пусть моя жизнь протекает вдали от людей, пусть многим она покажется бедной и жалкой – что с того! Я радуюсь ей. И пению реки, и голосу ветра… Меня не страшит ни суровая зима, ни весна с ее грозами – я жду их и призываю. Я – плоть от плоти этих мест. И я мечтаю о том, что когда придет мой час, я встречу свою смерть здесь, в окружении родных стен, которые помнят меня младенцем.

– Ваше желание сбудется благодаря Билли Абнеру, не так ли? – негромко сказала гувернантка. – Вы поделились своей бедой со старым другом. Рассказали ему – без всякой задней мысли, – какую жестокую участь уготовил для вас пасынок. И человек, чьего сына вы спасли много лет назад, решил спасти вас.

– Как вы догадались? – бесцветным голосом спросила Рут.

– На мистере Абнере была новая одежда. Он никак не мог к ней привыкнуть, и это было заметно. Думаю, предыдущую он носил не меньше десяти лет. Ему пришлось купить рубаху, потому что старую он сжег, – на ней остались брызги крови. Мистер Абнер беден, у него не так много запасных рубашек.

– Скажите лучше, их нет вовсе, – вздохнула Рут.

– К тому же он всегда сам режет овец, не прибегая ни к чьей помощи. Бывает, забойщики подвешивают овцу за задние ноги и протыкают ей шею, чтобы кровь стекала струей. Но есть и другой способ. Считается, что он не такой болезненный для животных. Овце запрокидывают голову назад и быстро перерезают горло. Она умирает в считанные секунды. Ваш старый друг поступает именно так, не правда ли?

Рут молчала.

– Он решил отплатить добром за добро, – сказала Эмма. – Пришел ночью в лавку Кармоди, постучался в дверь. Должно быть, заранее выведал у вас, когда тот ложится спать. Ему не составило труда расправиться с Джейкобом. Он вдвое выше и вдесятеро сильнее. Мистер Абнер зарезал его – точно так же, как резал овец в своем стаде. Лишь с той разницей, что овец он все-таки хоть немного да жалел. К вашему пасынку он не испытывал ничего, кроме ненависти. Он – верный друг, ваш Билли Абнер. И он не хотел лишаться вас. Ему хватило ума взять из дома что-то ценное для отвода глаз. Деньги спрятаны где-нибудь под камнями в окрестностях. А теперь ответьте, миссис Кармоди: когда вы узнали о том, что совершил Билли?

– Сначала в мою дверь постучалась полиция и известила меня о смерти Джейкоба, – задумчиво сказала старуха. – Им было ясно, что толку от меня немного, так что они быстро убрались отсюда. Я взяла свою палку и отправилась к Билли. Стоило мне увидеть его лицо… Видите ли, миссис Норидж, когда люди знают друг друга столько лет, они общаются не словами, а как-то иначе. Я прочла ответ в его глазах. А затем появились вы.

Две женщины помолчали.

– Вчера полиция арестовала невиновного, – наконец сказала миссис Норидж. – Его отпустили. Но это лишь вопрос времени – когда они схватят следующего.

Рут поставила чашку и доковыляла до окна.

– Кто более жесток, по-вашему, – медленно начала она, не отрывая взгляда от гор, – мой пасынок, который не колеблясь уничтожил бы мою жизнь, или мой старый друг, не позволивший ему это сделать?

– Убийство всегда остается убийством, миссис Кармоди.

Рут глубоко вздохнула.

– Этим утром Билли не заглянул ко мне, как случалось прежде. Я пошла проведать его…

Она замолчала.

Миссис Норидж уставилась на спящую овчарку. Лишь теперь она осознала, что означает ее присутствие в доме.

– Где мистер Абнер? – резко спросила она.

Старуха ответила не сразу.

– В овраге, – сказала она наконец. – Он упал, когда полез за свалившейся овцой. Полагаю, это произошло еще вчера вечером. Билли сломал себе шею. Его тело лежит в кустах. Я видела его сверху. Он мертв, миссис Норидж, мертв со вчерашнего вечера. Призывал ли он смерть, или это рука провидения? Не знаю. Я ждала кого-нибудь, чтобы сообщить эту горестную новость и попросить вытащить овцу. Она блеет не переставая. По ее жалобным воплям я и отыскала место, где лежит мой бедный друг. Хорошо, что вы решили заглянуть ко мне сегодня… Я слишком ослабла, чтобы спуститься в деревню. Не кажется ли вам странным, миссис Норидж, что к жестокости Билли привели его добрые побуждения, в то время как за добродетелью Джейкоба стояли только безжалостность и честолюбие?

И поскольку гувернантка молчала, Рут наконец-то обернулась к ней и добавила:

– Надеюсь, вы возьмете на себя труд изложить все инспектору. Не думаю, что у меня хватит сил для такого разговора.

10

Так закончилась история Душегуба из Эксберри.

Для жителей городка он навсегда остался обезумевшим фермером, спустившимся ночью с гор, чтобы убить ни в чем не повинного человека. Но к его могиле до сих пор кто-то изредка приносит веточку горного вереска. Говорят, на этом кладбище видели Сюзанну, воспитанницу миссис Норидж, но зачем девочке класть цветы на могилу убийцы? Совершенно ни к чему.

Мясник Кевин Брукс вскоре продал лавку и купил ферму, где вместе с женой разводит уток.

Инспектор Джервис, когда стали известны обстоятельства визита миссис Норидж к Рут Кармоди, попытался отчитать гувернантку за самоуправство. По слухам, он выскочил из собственного кабинета с горящими щеками и не возвращался в участок до следующего утра.

Миссис Кармоди не умерла ни в тот день, ни на следующий. Она прожила еще четыре месяца и ушла на исходе октября, когда горы оделись золотом, а ветер принес с собой ледяное дуновение зимы. К тому времени миссис Норидж уехала из Эксберри, и по ее просьбе в последний путь старуху провожала ее давняя подруга, Аманда Прю.

Отчет Аманды, отправленный Эмме после похорон, не содержит в себе ничего интересного. Церемония прошла тихо и скромно. И лишь последний абзац письма миссис Норидж отчего-то перечитала дважды и весь последующий день была непривычно молчалива.

Приведем эти строки и здесь.

«…Едва тело миссис Кармоди погрузили в катафалк, старый дом развалился. Осел и рассыпался в труху – слава богу, все успели выйти. Я была там и наблюдала все своими глазами. Вы всегда подсмеивались над моей впечатлительностью, дорогая Эмма, и были правы: она вновь сыграла со мной шутку. Я готова поклясться, что на мгновение увидела в клубящейся пыли силуэт кудрявой девочки лет четырех и бегущего за ней маленького барашка».

Три истории у камина

1

Стоял тихий осенний вечер: печальное время, когда и листья уже облетели, и птицы смолкли, и воздух напоен предчувствием близкой зимы. Особняк Стоуксов был темен, за исключением небольшой пристройки к правому крылу. Там светилось окно.

В час, когда сумерки подступают все ближе, огоньки в домах приобретают особый смысл. Чудится, будто за каждым окном уютная комната, а в ней любящая семья или давние друзья. Звенят бокалы, раздается смех, хозяйский бульдог храпит на кушетке. Эти огоньки приветливо манят уставшего путника: «Иди на свет! Здесь тебе рады! Здесь обретешь ты покой!» И чем сильнее сгущается тьма, тем ярче горят они.

В единственной комнате особняка Стоуксов, где пылал камин, сидели трое. Одной из присутствующих была миссис Норидж. Откинувшись на спинку стула, она рассматривала чашку с узором из глициний.

– Великолепный сервиз, мистер Фостер! – сказала гувернантка.

– Я сразу сказала это, как только его увидела, – согласилась Сара Берк. – Тонкая работа.

Миссис Берк служила экономкой в доме Малкоттов. Сара была владычицей обширного хозяйства. Невысокая, полноватая, с гладким, как у девушки, лицом, она имела бы успех у противоположного пола, если бы не ее взгляд. Немногие мужчины могли выдержать его! Одним-единственным взглядом миссис Берк давала понять, что пьянству, распутству, безделью, а также глупости и тщеславию нет места возле нее. С мнением экономки считалась даже Глория Малкотт. А леди Глория пользовалась славой женщины, перед которой, пожелай она того, склонялись бы армии и царства.

Собеседником Эммы Норидж и Сары Берк был дворецкий Натаниэль Фостер.

Вот уже двадцать лет Фостер занимал это место при Стоуксах. Он был немолод, грузен и носат; его маленькие глазки лукаво поблескивали. В отличие от собратьев по профессии Фостер был лишен высокомерия. В числе его слабостей числились сигары и хороший бренди; и то, и другое он беззастенчиво воровал у хозяина. Тот закрывал на это глаза. Находились злые языки, твердившие, что от Фостера пахнет духами «Козни дьявола» – теми самыми, которые мистеру Стоуксу ежегодно поставляли из Парижа. Но мы полагаем, что этот сладковатый тяжелый аромат источал сам Натаниэль.

Фостер питал слабость к интересной беседе и хорошей компании. Вот почему осенним вечером, когда Стоуксы были в отъезде, Эмма Норидж и Сара Берк пили чай в его комнате и вели неторопливый разговор с ее хозяином.

Речь шла о странных причинах, толкающих людей на убийство.

– Алчность, ревность, застарелая ненависть – эти мотивы понятны любому, – говорил Фостер. – Однако встречаются характеры, для которых и сущей мелочи будет достаточно, чтобы прикончить собрата.

– Безумцы и отъявленные преступники, – пригвоздила Сара Берк.

Фостер покачал головой.

– Боюсь, вы ошибаетесь. Таких немало среди достопочтенных джентльменов, которые не обидят и муху. Что уж говорить про прекрасный пол! – Он отвесил шутливый полупоклон экономке и гувернантке. – Женщина может изобрести такое основание для убийства, какое и вообразить невозможно! А уж если речь о ее супруге…

– Положим, для расправы с супругом разумной женщине основания и не требуются, – отрезала экономка. – Каким образом замужние дамы удерживаются от того, чтобы порешить своих мужей, – вот где для меня настоящая загадка.

Дворецкий от души рассмеялся.

– Однако ж и женщины бывают несносны, – заметила миссис Норидж. – Я знавала швею, которая болтала без умолку. Особенная разговорчивость отчего-то нападала на нее в ночные часы. Спала она мало, а вот ее супруг ложился до темноты. Заснуть ему не удавалось, потому что швея трещала над ухом. Он гнал ее, запирал дверь, но она садилась под дверью и продолжала свои рассказы.

– О чем же она болтала? – спросила Сара.

– О сущей ерунде! О том, как прошел день, о своей родне, о чужих детях, о дальних знакомых… Словом, обо всем, что приходило ей на ум. Когда привычные темы заканчивались, она принималась описывать все, что видит. Например, скрипнула половица – и она начинает: «А ведь так скрипели половицы в доме моих родителей, Джон. Бывало, идешь – а половица возьмет да скрипнет. Хочешь пройти бесшумно, ан нет – половица-то скрипнула, и вот все просыпаются, начинают спрашивать, шум поднимается… Ах, Джон, если бы ты знал, как я не люблю лишнего шума!»

– Призвал ли кто-нибудь эту болтливую даму к тишине?

– Боюсь, средство было выбрано самое кардинальное. Ее убили.

Сара всплеснула руками:

– Ах! Муж все-таки не выдержал!

– О нет, дорогая миссис Берк. Не выдержал плотник, о скрипучих половицах которого она рассказывала каждому, у кого имелись уши. Он ударил ее по голове, да так удачно, что бедная швея скончалась на месте.

– Вы хотели сказать – «неудачно»?

– Это зависит от того, с чьей стороны посмотреть. Думаю, вдовец был ему признателен.

– Что-то в этом роде я и имею в виду, – сказал дворецкий. – Не общепринятые убийства, хорошо знакомые публике, а нечто редкое, даже уникальное.

Он встал и поворошил кочергой остывающие угли в камине. Сара Берк после недолгих сомнений положила себе еще одно пирожное.

– Это из кондитерской Пьеретто, не правда ли, мистер Фостер? Они восхитительны!

– Да, он настоящий мастер. – Дворецкий отложил кочергу и вернулся к столу. – И между прочим, имеет прямое отношение к теме нашей беседы.

– Вот как?

– Не рассказывал ли я вам, что его хотели судить за убийство?

Эмма вскинула брови:

– В самом деле? Я не слышала об этом. А вы, миссис Берк?

– Я и понятия не имела, что Пьеретто в чем-то обвиняли, – удивленно отозвалась экономка. – Когда это случилось?

– Десять… нет, позвольте… двенадцать лет назад. Надо полагать, вы приехали в Эксберри позже. К тому времени шум вокруг этой истории уже утих.

– Расскажите, прошу вас!

Фостер устроился поудобнее и начал:

– В Эксберри проживал тогда Артур Босуорт. Его имя вам что-нибудь говорит? Нет? Как преходяща земная слава! А ведь Босуорт был местной знаменитостью. Люди приезжали смотреть на него из других городов… Когда все произошло, Артуру было немногим больше тридцати. Милейший человек! Добросердечный, открытый! У Босуорта имелся лишь один недостаток: он был невероятный обжора.

Фостер уважительно прищелкнул языком:

– Вы и вообразить не можете, как он объедался! Еда была страстью и смыслом жизни Артура. Он съедал десяток яиц на первый завтрак и столько же на второй – ровно два часа спустя. К обеду он уже был голоден и набрасывался на похлебку. Впрочем, Артур ел аккуратно, разве что очень быстро: ложка так и мелькала в его руке. Но утолив первый голод, он приступал к основательной трапезе. Артур умел наслаждаться! Он не пил ни бренди, ни виски, зато знал толк в вине. У него был маленький погребок… Я до сих пор храню пару бутылок оттуда.

– Вы были друзьями? – спросила Норидж.

Дворецкий покачал головой:

– Вовсе нет. Артур обладал широкой душой, ему нравилось делать подарки. Надеюсь, я убедил вас, что он был безобиднейший чудак, развлекавший весь город.

– Он действительно был тучен?

– О, невообразимо! Три человека, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его за талию – ну, или за то место, где она должна быть по замыслу Господа. Он представлял собой идеальный шар, из которого снизу торчали две короткие ножки, а сверху росла такая же идеально круглая голова с оттопыренными ушами. Да, Артур был лопоух и стеснялся этого недостатка. Разве не забавно? Самый толстый человек в Эксберри, глядя по утрам в зеркало, вздыхал о том, что у него уши приставлены к голове не под тем углом.

– Был ли он женат? – спросила миссис Норидж.

– Нет. И, боюсь, никогда не знал женской любви. Он был толст с самого детства. Однако для полноты портрета – простите мне невольный каламбур – я должен добавить, что Артур был очень подвижным. Между прочим, он замечательно танцевал!

– Многие толстяки обладают своеобразной грацией, – согласилась миссис Берк. – Но при чем же здесь Пьеретто?

– Хитрый кондитер первым сообразил, что Артура можно использовать для рекламы. В своем магазине он отгородил небольшой угол возле окна и поставил там столик и широкое кресло. Артур мог в любое время, когда бы ему ни вздумалось, зайти к Пьеретто на чай с пирожными. Первые пять – за счет заведения. На пяти «корзинках» с ягодами Пьеретто не разорился бы. Румяное добродушное лицо Артура сияло в витрине, как луна. Посмотреть, как он уписывал птифур за птифуром, – душа радовалась! Вы не смогли бы удержаться от улыбки, увидев его.

– Толстяки вовсе не кажутся мне милыми, – строго заметила Сара. – Напротив: их обжорство отталкивает. Полнота вызывает неловкость у наблюдателей. Вы так не считаете, миссис Норидж?

– Не припомню, чтобы хоть один полный человек заставил меня почувствовать себя неловко, – откликнулась гувернантка. – А что касается обжорства, полагаю, люди вольны есть что угодно и в любых количествах; я ни слова не скажу, пока они не покушаются на мой обед.

– Ну, а мне Артур нравился, – признался Фостер. – И не мне одному! Он был так забавен и мил, что многие заходили в кондитерскую переброситься с ним парой слов. И разумеется, неизбежно покупали пирожное-другое. Таким образом, союз толстяка и кондитера оказался удачным. Но однажды осенним днем Артур был найден мертвым.

– Он скончался от сердечного приступа? – предположила Сара.

– Это маловероятно, – возразила миссис Норидж. – Иначе мистер Фостер не рассказывал бы нам сейчас эту историю.

Натаниэль ухмыльнулся:

– Вы зрите в самую суть. Артура убила гаргулья, упавшая с крыши собора Святого Павла, что в южной части Эксберри. Когда-то эти монстры служили, как и повсюду, в качестве украшения водосточных желобов. Со временем собор начал разрушаться. Во время реставрации их сняли и водрузили на крышу по краю балюстрады – помните, где смотровая площадка? Там они прожили немало лет, играя лишь декоративную роль. Таким же сырым осенним днем, как этот, Артур шел мимо церкви. Гаргулья упала с балюстрады и разбила ему голову. Он умер на месте.

– Не хотите ли вы сказать, что это было убийство? – воскликнула миссис Берк.

Фостер кивнул с важным видом:

– Поначалу предполагали случайность. Однако когда полиция изучила смотровую площадку, по Эксберри пролетела ужасающая новость: они отыскали несомненные признаки, указывавшие, что кто-то столкнул каменного монстра прямо на голову несчастного Артура. Да, миссис Берк, это было преднамеренное убийство. И ни один человек во всем городе не мог ответить на вопрос, кто желал толстяку смерти. Было начато расследование. На первый взгляд Артур не имел ни единого врага. У него не было имущественных споров с соседями. Он никому не давал в долг. Да и откуда взяться деньгам, когда почти все свои доходы Артур тратил на еду! Женщины любили его, но чисто платонически. Мужья не видели в нем соперника. И тут самое время упомянуть одно имя: Клементина Тафт…

– А! Все-таки здесь замешана женщина! – торжествующе воскликнула экономка.

Фостер засмеялся:

– Не спешите, миссис Берк! Клементина Тафт жила вместе с сестрой. Описать ли вам ее? Довольно меланхоличная, с носиком-пуговкой и маленькими голубыми глазами. Когда она беззащитно взглядывала на вас, вы невольно чувствовали себя растроганным.

– На эти взгляды способны купиться лишь мужчины, – отрезала Сара. – А я, когда эдак взглядывают на меня, заранее знаю, что у меня будут просить денег. Сколько лет было вашей Клементине?

– Около двадцати пяти. О ней и об Артуре шутили, что из них получится идеальная пара. А все потому, что мисс Тафт была точно такой же обжорой и толстухой. Когда я впервые встретил ее, она весила около трехсот пятидесяти фунтов. Конечно, до Артура ей было далеко! При необходимости мисс Тафт прекрасно справилась бы со шнуровкой своих ботинок. А вот бедняга Артур на такое уже не был способен. В общем, это была милая задумчивая толстушка. Оживлялась она только во время еды. Щечки ее розовели, она просто лучилась наслаждением.

– А что ее сестра? – спросила миссис Норидж. – Она разделяла страсть Клементины?

– Ни в коем случае! Георгина Тафт, на три года старше Клементины, была тощая, как игла! Язык у нее был точно шило, а характер она имела несдержанный. Повсюду таскала, словно муфту, крохотную собачонку самого мерзкого нрава. Георгина не уставала твердить, что сестра доведет себя обжорством до могилы.

– Что не так уж далеко от истины, – вставила Сара Берк.

– Кажется, это был единственный камень преткновения между Георгиной и Клементиной, поскольку в остальном они жили душа в душу. Георгина обожала свою толстушку-сестру и трогательно заботилась о ней. Конечно, когда они прогуливались по городу, горожане посмеивались. Полагаю, это тоже задевало Георгину. Вообразите пухлый моток шерсти и спицу – и вы получите представление о сестрах.

– Была ли Клементина влюблена в Босуорта? – спросила Норидж.

Фостер развел руками:

– Кто заглянет в сердце женщины?

– А в сердце толстой женщины никто и смотреть не захочет! – съязвила Сара Берк.

– Клементина была весьма мила, хотя и не слишком умна. После гибели Артура на нее оказалось устремлено всеобщее внимание. Его убийству не находили разумных объяснений, и как всегда в таких случаях, стали хвататься за неразумные. «Могло ли случиться, что Клементина Тафт убила самого толстого человека в городе, чтобы самой стать таким человеком?» Вот о чем спрашивали себя многие. Согласитесь, это как раз то, о чем мы говорили.

Сара Берк поднялась и прикрыла окно, в которое задувал ветер.

– Бог ты мой, чего только не придумают люди, – задумчиво проговорила она. – Я совершенно уверена, что вашего бедного приятеля прикончил мальчишка – один из тех маленьких прохвостов, которые всюду носятся и творят беспричинные гадости. Не зря их называют бесенятами! Дьявол приходит в наш мир в облике десятилетнего негодяя в коротких штанишках. Нет-нет, виновен или ребенок, или безумец, одно из двух! Однако объясните же, наконец, при чем здесь Пьеретто? Ведь это его обвинили в смерти Босуорта?

– Вы догадливы, миссис Берк. Однако нечестно с моей стороны просить вас назвать убийцу, в то время как я еще не все вам поведал. На первый взгляд, союз Пьеретто с Артуром был идеален. Но когда стали наводить справки, выяснилось, что все не так безоблачно. Видите ли, Артур действительно был хорошей рекламой для кондитерской. Даже слишком! Дети не могли пройти спокойно мимо витрины, чтобы не начать выклянчивать у родителей сладости. А ведь многим не по карману его пирожные. Однажды кого-то из папаш, выложившего кругленькую сумму за коробку с розовым бантом, осенила идея. Он сказал сыну: «Если мы будем заходить к Пьеретто слишком часто, толстяк запомнит тебя в лицо. Именно для этого он там и сидит». – «И что тогда случится?» – спросил встревоженный малыш. «Он придет за тобой ночью и слопает тебя!» Миссис Норидж, как вы оцените этот воспитательный ход?

Гувернантка пожала плечами:

– К чему искать причины, по которым ребенку не купят эклер? Причины нужно искать, чтобы его купить. Таков мой подход.

– Весьма здраво! – одобрил Фостер. – Должен сказать, что изобретательный папаша добился своего. Среди детей разнесся слух о том, зачем на самом деле Артур Босуорт сидит в кондитерской. Теперь они ревели перед дверями Пьеретто уже от страха. Кроме того, начали поговаривать, что полнота Артура Босуорта – прямой результат поедания этих пирожных. Что, конечно, было неправдой: Артур растолстел задолго до того, как познакомился с кондитером. Но вы же знаете людей! Клиентам нравилось видеть тучного румяного Артура в витрине, однако им вовсе не нравилась мысль, что они могут стать такими же. Доходы Пьеретто упали, и кого он мог в этом обвинить? Ему стоило бы просто сказать Артуру, что отныне места в кондитерской для него нет. Но Пьеретто был слишком деликатен! Артур сиял, приходя к нему, и обнимал его как старого друга. Как можно было объявить, что их соглашение расторгнуто? И вот бедняга мучился, не зная, что и делать.

– Похоже, мистер Босуорт умер как раз вовремя, чтобы освободить его, – сказала миссис Норидж.

Фостер поднял к потолку указательный палец:

– И не только его! Когда полиция взялась за дело, выяснилось, что Артура на дух не выносили извозчики и местный паромщик. Лошади под толстяком выбивались из сил, а рессоры ломались.

– Мистер Босуорт, должно быть, даже не догадывался, какую бурю гнева посеял в сердцах, – сказала миссис Норидж.

– Это и заставляет задуматься! – подхватил Натаниэль. – Не так ли и мы живем, не зная, что одним фактом своего существования мешаем нашим близким? Однако вернемся к Пьеретто. Полиция задержала его и собиралась предъявить обвинение. Он имел неосторожность признаться кое-кому в истинном отношении к Босуорту. Что ж, теперь, когда я выложил все факты, спрошу: кто, по-вашему, был убийцей?

Гувернантка попросила листок бумаги и карандаш. Она что-то написала, сложила листок вчетверо и передала дворецкому. Сара Берк пожала плечами:

– Гаргулью столкнул мальчишка.

– Иными словами, вы полагаете, что гибель Артура была случайностью. Должен вас разочаровать! Это было обдуманное деяние. Но вернемся к нашему кондитеру. Пьеретто – волшебник на кухне; там он мечет молнии и громы, ему повинуются люди и взбитые яичные белки. В обыденной жизни он маленький неуверенный человечек. Под натиском инспектора он совершенно потерял душевное равновесие и мог только плакать. Мой родственник служил констеблем; от него мне известны подробности. Но на второй день страданий Пьеретто в полицию явилась – кто бы вы думали! – сестра Клементины Тафт. Георгина пылала гневом. Она отчитала полицейских и сообщила, что она и есть убийца, а они держат за решеткой невиновного. Неудержимая дама!

– Георгина Тафт? – изумленно повторила Сара. – Неужели она и в самом деле убила вашего приятеля? Но зачем? У нее был роман с Босуортом?

– Они даже не были знакомы.

– Тогда я решительно не понимаю, для чего она так поступила. А вы, миссис Норидж?

Эмма, поразмыслив, кивнула.

– Думаю, да. Георгина была в отчаянии. Сестра предавалась обжорству, не слушая уговоров. Она потеряла всякую надежду достучаться до ее разума и решила, что на Клементину можно воздействовать лишь страхом.

– Неужели Клементину должна была испугать гибель другого толстяка? – озадаченно проговорила Сара.

– Вы смотрите на происходящее с точки зрения здравого смысла. Представьте себе экзальтированную женщину, одержимую мыслью остановить сестру и заставить ее свернуть с гибельного пути. К чему она придет рано или поздно? К идее греха и возмездия. Клементина предавалась чревоугодию. То же самое делал и Артур Босуорт. Эти двое были незримо объединены общим пороком. Вот что пыталась сделать Георгина: показать младшей сестре, как выглядит гнев Господень – ни больше ни меньше.

Сара отодвинула надкушенное пирожное.

– Но это же… Бог мой, это безумие!

– И все же в ее измученном воображении замысел выглядел идеальным. Гаргулья падает с крыши. Босуорт погибает. Разве не поползут по городу слухи, что иначе как карой небесной случившееся нельзя назвать? Ведь это в буквальном смысле она!

– Клементина должна была устрашиться, – подхватил Фостер. – Но вскоре стало ясно, что падение каменного монстра – дело человеческих рук. Дальше – хуже! Из-за волнений Клементина начала есть еще больше! Это был крах всех надежд. Услышав, что арестован невиновный, Георгина сдалась в руки правосудия. А знаете, что самое поразительное? После того как ее сестру заключили в тюрьму, Клементина за каких-то полгода исхудала до неузнаваемости! Вскоре она вышла замуж. В конечном счете Георгина добилась своей цели, хоть и не совсем тем способом, на который рассчитывала.

Фостер развернул тетрадный листок, на котором гувернантка написала имя убийцы, и вслух прочел: «Георгина Тафт».

– Но как вы догадались, миссис Норидж?

Дворецкий и экономка вопросительно уставились на Эмму.

– Видите ли, – задумчиво начала та, – убийца Артура определенно не был в здравом рассудке. А из всех описанных вами людей лишь Георгина Тафт выглядела помешанной. Сумасшедший лодочник – нонсенс! Извозчики и вовсе самые здравомыслящие люди в мире. Некоторые сомнения у меня имелись насчет Пьеретто… Но его мания находит выход на кухне. Оставалась лишь мисс Тафт.

Фостер озадаченно уставился на нее.

– Но из чего вы заключили, что она душевно нездорова?

– Ни одна вменяемая женщина не станет повсюду таскать с собой на руках живое существо размером с крысу, – отрезала гувернантка. – Поверьте, мой дорогой: это первый признак тяжелой одержимости.

2

Когда в саду сгустились сумерки и сырость просочилась сквозь оконные рамы, Фостер встал, отворил дверцу шкафа и с подобающей случаю торжественностью водрузил на стол бутыль кларета, алой на просвет, как рубин. Дрова в камине почти догорели. Хозяин подбросил еще и поворошил угли. Дерево вспыхнуло, затрещало, и по стенам заметались тени.

Сара Берк сидела в задумчивости. Наконец она тряхнула головой и проговорила:

– Что ж, мистер Фостер, вы задали нам отличную загадку. Она навеяла мне воспоминания об одной любопытной истории…

И поскольку экономка сделала паузу, Норидж и Фостер не преминули ею воспользоваться.

– Расскажите же! – попросил Натаниэль, устраиваясь поудобнее.

– В Кларидже, где я провела несколько лет, жил человек по имени Генри Гибсон, – начала Сара. – Ох, до чего неприятный! Щеки в оспинах, а губы толстые, влажные; он постоянно их облизывал. Гибсон был не стар, но повадки у него были стариковские. Постоянно кряхтел, жаловался на прострелы, – а ведь ему было не больше сорока. Он купил дом-развалюху и взялся перестраивать его сам. Думаю, жадность тому виной. Не хотел платить. Дела у него шли небыстро, но Гибсон частенько повторял, что торопиться ему некуда. Вечно он грубил, и ему ничего не стоило харкнуть на землю в присутствии дамы.

Последние слова экономка произнесла таким тоном, что немедленно стало ясно, кто была эта дама.

– Какой неприятный тип, – понимающе откликнулась миссис Норидж.

– Было ли в этом мерзавце хоть что-то хорошее? – сдерживая улыбку, спросил Натаниэль.

– Удивительно, но да. У Гибсона жила дворняга по кличке Даффи. Страхолюднейший из псов! Лапы короткие и кривые, а пасть широкая, как у жабы. Но такой умница – все только диву давались. У него на ошейнике имелся специальный кармашек. Гибсон по утрам клал туда монетку, и Даффи со всех ног мчался в лавку. Продавец забирал монету, протягивал Даффи газету, и тот с газетой в зубах бежал обратно. Он и на задних лапах умел танцевать, и замирать, если скажут «умри». Бывало, крикну ему «Пой, Даффи!» – так он принимается выть. До чего ж похоже на леди Глорию, когда она начинает голосом выкручивать кренделя!

И миссис Берк покатилась со смеху.

– Неужели это Гибсон обучил его фокусам? – спросил Натаниэль.

– Да, и проявил удивительный талант. Гибсон постоянно твердил, что Даффи его обогатит. «Уж не знаю, как именно, но этот пес принесет мне кучу денег». Другого подняли бы на смех. Но не его; ведь все мы видали, каков Даффи в деле. Немного я встречала людей, которые были бы и вполовину так умны, как этот пес. Гибсон без всякой жалости лупил его палкой или ремнем, коли был не в духе. Из-за этого у него выходили ссоры с соседями.

– Видно, они были сердечными людьми, – подал голос дворецкий.

– Кори Блустайла вы вряд ли назвали бы добряком, если б узнали поближе. Он был горбун. Крепкий, точно дубовая колода! Борода черная, а зубы – чисто сахар. Вы, должно быть, думаете, что увечье озлобило его? Что ж, с мужчинами Кори и впрямь был суров. Но с женщинами… – Глаза ее затуманились. – Он знал к ним подход. Женат он не был, но всегда находилась та, что стряпала ему еду и штопала его рубахи.

Дворецкий и гувернантка переглянулись.

– Кори держал дома белую суку по кличке Альма, – продолжала Сара. – Альма была дворняга, как и Даффи, и тоже большая умница, хотя до тех фокусов, что показывал этот пес, ей было далеко. А все ж она умела ходить на задних лапах и знала счет до пяти. Мечтой Кори было свести Даффи с Альмой. «От них пойдут такие щенки, – говаривал он, – что смогут читать проповедь с амвона вместо священника!» Горбун становился сам не свой, когда садился на любимого конька. Но вот загвоздка: Гибсон не подпускал его к своему псу.

– Отчего же? – удивился Натаниэль.

– Они с горбуном в прошлом судились из-за клочка земли. Дело давнее, однако Гибсон был злопамятен. Он не отказывал, но и не соглашался, постоянно находя отговорки. Обещал, что вот-вот Даффи войдет в лучшую свою форму и уж тогда он непременно отпустит его к Альме. Горбун пытался хитрить. Только начнется у Альмы течка, он уже под воротами у Гибсона. Но тот был начеку! Приглядывал за Даффи в такие дни строже, чем богатый папаша за дочкой на выданье. Когда горбун понял, что хитростью ничего не выйдет, он принялся подлизываться. Расписывал, какое великое вырастет потомство у этих двух собак, прельщал Гибсона картинами безбедной жизни, крутил так и сяк… Без толку! Гибсон держал Даффи при себе. Горбун злился, однако ж ничего не мог поделать. Приходилось ему облизываться на Даффи издалека и ждать, когда Гибсон сменит гнев на милость.

– Вы сказали, Гибсон ссорился с соседями, – напомнила Эмма.

– Так и было. С другой стороны участок Гибсона граничил с фермерской землей. Там жила вдова Нельда Вайсон со своими пятью отпрысками. Мал-мала меньше. Они обожали возиться с псом. Если Нельде надо было призвать эту ораву к порядку, она угрожала, что больше не пустит к ним Даффи, и ее сорванцы делались шелковыми. Не раз и не два Нельда пыталась выкупить Даффи у Гибсона. Но тот лишь хохотал ей в лицо. «Дурак я буду, если избавлюсь от этого пса. Я научу его сотне новых трюков и однажды продам заезжему богачу». Нельда не скопила бы денег на Даффи, даже если бы сдала в рабство своих детей. Вот она и скандалила с Гибсоном – от бессилия да несдержанного нрава. Один из ее сыновей, любимчик Нельды, страсть как привязался к этому псу. Это был болезненный мальчуган, тихий и ласковый. Если он начинал плакать, Нельда хваталась за сердце. А когда он улыбался, она выглядела счастливей всех на свете. Ее сынок прибегал к Гибсону каждое утро, чтобы погладить пса. Однажды Гибсон не пустил мальчишку, и Нельда так разоралась, словно у них дом сгорел. Может быть, вы скажете, что все это чепуха и никакая собака не стоила эдаких войн…

Экономка с тревогой взглянула на собеседников.

– Моя дорогая миссис Берк, каждому известно: соседи – это те люди, что готовы свернуть вам шею по самому ничтожному поводу, – утешил Натаниэль. – К тому же найти хорошую собаку не легче, чем хорошую жену. Продолжайте, прошу вас!

Сара приободрилась.

– Может быть, горбуну или Нельде удалось бы добиться своего. Но в наш захудалый городок приехал бродячий цирк. Не какой-то запущенный зверинец с цыганами и грязными мартышками! Настоящий, все честь по чести: шатер, а в нем бородатая женщина, канатоходец и пудель в цилиндре. Он танцевал и бегал на передних лапах. Гибсон сходил на представление и вдруг объявил, что продаст своего Даффи хозяину цирка. «Их облезлый пудель ничего не стоит против моего пса!» Цирк остался на месяц. Гибсон пообещал, что к концу этого срока выколотит из циркачей кругленькую сумму. Может, он был прав, – задумчиво проговорила она. – Даффи умел много такого, что пуделю и не снилось.

– И все же его план не осуществился? – спросила Эмма.

– Неделю спустя Гибсон был найден мертвым. Его повесили на его же собственной веревке. Незадолго до этого он взялся укреплять изнутри стропила; с помощью веревки он собирался поднимать наверх доски. Кто-то затянул на его шее петлю да и выбил стремянку из-под ног.

Сара откинулась на спинку стула и переплела на животе пальцы, показывая, что история завершена.

– Что ж, мы должны угадать преступника… – неторопливо начал дворецкий, – но тогда я хотел бы получить кое-какие ответы…

– Извольте!

– Кто нашел тело?

– Его приятель, заглянувший тем же вечером, чтобы потребовать долг.

– Надо полагать, подозрения сразу пали на горбуна и соседку?

– Именно так. Гибсон продал бы Даффи, к гадалке не ходи. И разбил бы сердце сразу двоим: сынку Нельды и горбуну.

– Хм-хм-хм… – Натаниэль осушил свой бокал. – Подозревать могли обоих в равной степени?

Сара кивнула:

– И Нельда, и Кори в день убийства были дома. Гибсон погиб около полудня, и в это время их никто не видел.

– Еще сложнее… – пробормотал дворецкий. – Что ж, тогда скажите: как выглядела фермерша?

– Рослая крепкая женщина, – с готовностью отвечала экономка. – Она могла схватить бегущего барана за рога и уткнуть мордой в землю, чтобы он стоял смирнехонько.

– А характер, по-видимому, вспыльчивый?

– Когда Нельда впадала в ярость, ей старались не попадаться под руку, – подтвердила Сара. – К тому же она была не дура заложить за воротник.

– Мда… Вы задали непростую задачу, миссис Берк! Что скажете, миссис Норидж?

– Спрошу, сколько лет было старшему сыну фермерши.

Сара обернулась к ней:

– Двенадцать или около того.

– А тому, которого Нельда любила больше прочих?

– Не больше восьми.

Гувернантка сложила руки на груди и задумалась. Натаниэль озадаченно чесал в затылке, пока Сара, посмеиваясь, переводила взгляд с одного на другого.

– Позвольте уточнить: в каком месяце приехал цирк? – наконец спросила Эмма.

– В июле.

– Гибсон отправился туда сразу же?

– В первых рядах, – подтвердила экономка. – Трижды смотрел представление!

– И все же он не собирался продавать Даффи незамедлительно, верно?

– Так и было, – признала Сара.

Миссис Норидж негромко засмеялась.

Натаниэль озадаченно уставился на нее:

– Только не говорите, что вы разгадали загадку!

– Это не так сложно, как кажется.

– Поверить не могу!

– И все же я думаю, что знаю ответ.

– Как вы догадались?

– Ключ в том, что Гибсон не отвел своего пса в цирк сразу, – объяснила Эмма. – Он хотел дождаться конца месяца.

Дворецкий вопросительно взглянул на экономку, но та хранила непроницаемый вид. Натаниэль запустил пальцы в седеющую шевелюру.

– Нет, я отказываюсь понимать, – признался он наконец. – Объясните же, миссис Берк!

– Уступлю эту честь миссис Норидж! Вдруг она ошибается?

– Миссис Норидж, умоляю!

– Я рассуждаю так, – начала Эмма. – Задержка в месяц может объясняться лишь одной причиной: Гибсон намеревался обучить пса новым трюкам.

– Звучит разумно! – согласился Натаниэль. – И что же из этого следует?

– Несомненно, он хотел поразить владельца цирка. Даффи должен был произвести впечатление. Старых фокусов было недостаточно. Гибсон придумал другие. Уверена, он поставил настоящий цирковой номер. Даффи должен был во всем превзойти пуделя. Лишь тогда Гибсон мог получить за него кругленькую сумму.

– Однако я по-прежнему не понимаю, к чему вы клоните.

– С чего начинаются цирковые номера, мистер Фостер? – спросила гувернантка.

– М-м-м… Я не большой любитель цирка.

– И все-таки?

– Полагаю, с музыки?

– Они начинаются с того, что открывается занавес.

Натаниэль замер, сжимая в руке недопитый бокал.

– Занавес, – эхом откликнулся он и вдруг привстал. – Постойте! Уж не хотите ли вы сказать…

Лицо его озарилось догадкой.

– Все просто, – сказала миссис Норидж. – Чтобы открыть занавес, нужно потянуть за веревку, а затем закрепить ее.

– Бог ты мой!

– Обучая собаку новому трюку, его разбивают на несколько этапов. Для начала Гибсон тренировал Даффи дергать за веревку. Бедный пес так радовался, что его в кои-то веки не бьют, что старался изо всех сил. Теперь вспомните: Гибсон ремонтировал крышу. Вот он лезет по стремянке, чтобы поправить веревку, которую заело в блоке. Он не слишком-то осторожен: середина веревки обвивает его плечи, а конец лежит на земле. Что видит Даффи? Задание, которое нужно выполнить! Он хватает веревку и тянет изо всех сил. Гибсон был уже на самом верху стремянки. От рывка он потерял равновесие, свалился, а остальное довершил самозатягивающийся узел. Это дело раскрыли бы сразу, если бы Гибсон имел обыкновение запирать дверь. Но он оставил ее открытой. Стремянку Гибсон уронил, когда дергался, пытаясь достать ее ногами. Все выглядело как убийство. Надеюсь, фермерша и горбун не стали жертвами судебной ошибки?

– Не беспокойтесь на этот счет, – сказала экономка. – Пока шло расследование, Даффи жил у Нельды. Мальчишки заметили, что пес тащит каждую веревку, словно крысу за хвост из норы, и прибежали к матери. А она уж пошла в полицию. Инспектор оказался сметливым человеком. Он забрался под крышу и увидел, что веревку заело в механизме. Так и стало понятно, что произошло. В другие времена Даффи повесили бы, но слава богу, мы живем в просвещенном обществе.

Натаниэль с недоверчивым восхищением покачал головой:

– Миссис Норидж, мои аплодисменты!

Гувернантка поклонилась:

– Благодарю! Но скажите, миссис Берк, какова была дальнейшая судьба Даффи?

– Отчего вы решили, что мне она известна?

Щеки экономки слегка порозовели.

– Вы описываете подробности, которые может знать лишь близкий наблюдатель, – сказала Эмма. – Если бы вы рассказывали с чужих слов, вы не смогли бы так замечательно описать Даффи.

– Я буквально увидел этого пса! – подхватил Натаниэль.

Румянец миссис Берк стал ярче.

– Видите ли, – запинаясь, начала она, – в те годы я была знакома с Нельдой… А что это вы так смотрите на меня, миссис Норидж?

– Я лишь внимательно слушаю!

– А вы, похоже, ухмыляетесь, мистер Фостер?

– Это игра света и тени, – заверил дворецкий.

– Святые небеса! – воскликнула Сара. – Вы оба невыносимы! Да, я водила тесную дружбу с Кори Блустайлом, раз вам так угодно. Он мечтал заполучить Даффи и заслуживал этого. А все ж собака досталась Нельде. Так решил городской совет. Нельда на радостях пообещала горбуну, что он получит своих щенков, и обещание сдержала. Но что же вы думаете? У Альмы с Даффи не родилось ничего выдающегося. Неудивительно: ведь и у людей все точно так же. Альма трижды приносила помет, прежде чем Кори смирился с тем, что гениального щенка ему не получить. «Так всегда бывает, когда чего-то хочешь слишком сильно», – говорил он с тех пор. Даффи прожил много лет в семействе Нельды. Сидел с ними за обеденным столом и спал на пуховой перине. А Кори мне жаль до сих пор, – созналась она.

– Полагаю, он нашел чем утешиться, – только и сказал Натаниэль, глядя на ее цветущее гладкое лицо.

3

За окнами сгустилась темнота. Натаниэль отлучился, чтобы сварить глинтвейн, и вскоре вернулся с кувшином.

Что может быть лучше, чем выпить кружечку глинтвейна, прежде чем выходить в промозглую сырость! Мистер Фостер добавил в бузинное вино немного малинового уксуса и сушеные листья мелиссы. Чудесный аромат распространился по комнате.

Осторожно прихлебывая горячий глинтвейн, экономка сказала:

– Что ж, ваша очередь, миссис Норидж. Порадуйте нас напоследок рассказом о зловещем убийстве!

– История о плотнике была хороша, но слишком уж коротка, – поддержал ее Натаниэль.

– И потом – швея! – Экономка скривилась. – Вот если бы это была знатная леди! Или хотя бы жена священника… Ее заточили в подвале, и стенания несчастной тревожили путников долгие годы, хотя тело ее давно истлело в каменном мешке…

Сара Берк мечтательно вздохнула.

– Мне действительно доводилось слышать стоны из каменного подвала, – сказала миссис Норидж. – Это оказался бакалейщик. Он спускался за свиной лопаткой, поскользнулся на лестнице и сломал ногу. Правда никогда не бывает столь же романтична, как вымысел. Однако, – подумав, продолжала она, – у меня и впрямь есть история, которая подходит к теме нынешнего вечера. Прекрасного – благодаря вашему гостеприимству, мистер Фостер.

Сара Берк согласилась, что ужин был выше всяких похвал.

– Преступление, о котором я хочу поведать, произошло на благотворительном балу. Раз в году его устраивала леди Оделия Бауэр-Александер. Не могу сказать, чем руководствовалась леди Оделия, приглашая в тот год на свой бал супругов Пиксетт. О Дункане Пиксетте не было известно ровным счетом ничего. Нет-нет, его положение в обществе, имена его родственников, количество унаследованных акров – все это вы могли бы узнать без труда. Но что собой представлял характер Дункана? Загадка! Это был полный мужчина с усами, похожими на сапожную щетку, и невыразительным лицом. Где бы он ни оказывался, всегда рассказывал анекдотический случай о некоем англичанине. Тот рыбачил на берегу Темзы, когда к нему подошел констебль, сообщил, что рыбалка в этом месте запрещена, и потребовал выплатить штраф. Джентльмен, однако, отвечал, что он вовсе не рыбачит – он купает своего червяка. Констебль вынужден был отойти, но через некоторое время вернулся. «Вы купаете своего червяка, сэр?» – спросил он. – «Да, я купаю своего червяка», – был ответ. – «Позвольте мне взглянуть на него, сэр». – «Прошу вас, констебль», – сказал джентльмен, вытаскивая крючок из воды. – «Благодарю! С вас два фунта штрафа». – «За что?!» – «Вы нарушили общественный порядок, купая его в публичном месте без купального костюма». Завершив свой рассказ, Дункан Пиксетт разражался громким смехом и больше на протяжении всего вечера не произносил ни слова.

– Каждому из нас знаком такой джентльмен, – с ухмылкой сказал Натаниэль.

– Его супругу звали Шерил, – продолжала миссис Норидж. – Шерил Пиксетт была, несомненно, добропорядочной женщиной. Она посещала церковь и помогала сиротскому приюту. Однако нелепо было бы отрицать, что везде, где бы ни появлялась Шерил, вспыхивали склоки. Шерил ничего особенного для этого не делала. Да, она перевирала чужие слова, сплетничала и говорила чрезвычайно неприятные вещи с самой милой улыбкой. Однако многие люди ведут себя схожим образом. И все же только вокруг Шерил постоянно существовало нечто вроде смерча из скандалов и ссор.

– Как она выглядела? – заинтересовалась Сара.

– О, Шерил была очаровательна. Такой тип называют цветущим. Невысокая, улыбчивая, румяная… У нее были густые черные волосы и ярко-синие глаза. В то время ей было около пятидесяти, но выглядела она значительно моложе. Шерил отличалась чрезвычайной энергичностью. Она напоминала щенка терьера, который ни минуты не способен побыть в покое. Поручите ей какое-нибудь дело – и она справится с ним вдвое быстрее, чем любой другой. Она никогда не сидела сложа руки. У нее был талант к рисованию, и она чудесно пела.

– Какая милая дама! – воскликнул Натаниэль. – Не верится, что она могла обижать людей.

– О, постоянно, – заверила миссис Норидж. – Когда ее племянница выходила замуж, Шерил сказала: «Дорогая, как я счастлива за тебя! Надеюсь, твой муж не умрет так же рано, как его отец». Боюсь, именно из-за этих слов лицо невесты на церемонии выражало противоречивые чувства. Однажды Шерил вошла в комнату, где ожидали ее подруги. Она радостно засмеялась и воскликнула: «Бог мой, какое счастье: наконец-то я не самая толстая из присутствующих».

– Миссис Пиксетт была женщиной небольшого ума, – поморщилась Сара.

– Я бы так не сказала, – возразила гувернантка. – Видите ли, Шерил попросту не имела обыкновения задумываться, прежде чем открыть рот. В этом отношении она была непосредственна, как дитя. Она легко приходила в возбуждение. Когда начался благотворительный бал, ее супруг, стоя в кругу незнакомых джентльменов, завел свою традиционную историю о рыбаке и констебле. Шерил подбежала и прервала его на полуслове. «Леди Оделия приказала запускать фейерверки! – выпалила она. – Пойдемте скорее в сад! Это будет невообразимо прекрасно!» Фейерверки и впрямь были изумительны. В темнеющем небе распускались золотые и алые цветы, а в завершение на гостей обрушился звездный дождь.

Миссис Норидж осушила кружку и тщательно промокнула губы салфеткой.

– Во время фейерверка всё и произошло, – сказала она. – На балу присутствовала Камилла Фортингейл, кузина хозяйки. Пока ее супруг, майор Фортингейл, наслаждался видами, Камилла уединилась в оранжерее с неким эсквайром по имени Редклифф Тулье. Надо думать, они спасались от шума. Как бы там ни было, Редклиффа и Камиллу застигла врасплох Шерил Пиксетт. Ей вздумалось обежать дом, чтобы предупредить всех о фейерверке и вытащить в сад даже самых нелюдимых. Женщина большой доброты! Положение этих двоих можно было назвать… довольно двусмысленным.

Натаниэль явственно хмыкнул.

– Полагаю, довольно недвусмысленным.

– Естественно, слуги все видели, – добавила гувернантка. – Слуги всегда все видят, не правда ли?

Дворецкий и экономка согласно кивнули.

– Майор был очень ревнив. Быть может, поцелуй – не самый страшный грех. Но ни мистеру Тулье, ни миссис Фортингейл не удалось бы убедить в этом своих супругов. Шерил узнала тайну, способную разрушить две жизни. Был ли хоть один шанс, что она удержит секрет при себе?

– Им следовало всё отрицать, – категорично заявил Натаниэль. – Я бы так и поступил.

– Им следовало применить подкуп, – возразила Сара. – Джентльмен, разумеется, взял бы расходы на себя.

– Это не понадобилось. Полчаса спустя Шерил Пиксетт была найдена задушенной в библиотеке.

Сара приглушенно ахнула.

– Ее удавили шелковым шнуром от портьеры, – добавила миссис Норидж. – Кто-то зашел вслед за Шерил в комнату, выдернул шнур и накинул ей на шею.

– Кто обнаружил тело? – деловито спросил Натаниэль.

– Один из слуг. Ваш практичный ум сразу начинает искать ответы… Но скажите, мистер Фостер: могла ли Шерил избежать печальной участи?

– Что вы имеете в виду?

– Эта женщина так упивалась собой, что ни разу не задумалась о чувствах других. Она удивлялась, отчего невеста бледна, при том, что сама напугала бедняжку. Она недоумевала, отчего мрачны ее подруги, хотя уязвила их всего минутой ранее. Шерил Пиксетт была не просто слоном в посудной лавке. Слон – умное животное: он способен осознать хрупкость фарфора. Шерил же вела себя так, словно люди вокруг были лишь декорациями к ее жизни. Как будто, стоило ей выйти из комнаты, они замирали, точно куклы, и оставались неподвижными до ее возвращения. И вот я спрашиваю: долго ли могла прожить Шерил Пиксетт в окружении тех, кому она бессознательно отказывала в том, что они – живые и способны страдать?

Наступила тишина.

– Люди подобного склада встречаются не так уж редко… – наконец прервал молчание Натаниэль.

– Ваша бедная Шерил была всего лишь обделена тактом, – упрямо сказала экономка. – Разве это преступление?

– Вы оба правы, – согласилась миссис Норидж. – Однако, миссис Берк, час уже поздний. Нам пора!

С этими словами она встала и принялась обматывать шею длинным шарфом.

– Постойте! – запротестовал дворецкий. – Но кто же убил ее? Изменница или эсквайр? Я ставлю на мужчину.

– Вы не можете оставить нас в неведении! – вторила экономка. – Они провернули это дельце вдвоем! Я права? Один держал, второй душил.

– Рассудите же нас, миссис Норидж! Или убийца остался безнаказанным?

Гувернантка обернулась к Натаниэлю, и глаза ее блеснули в полумраке.

– Ни в коем случае, – сказала она. – Он сам сдался полиции.

– «Он»! Значит, это Тулье! Я так и знал!

– Ну что вы! Двое влюбленных здесь ни при чем. Это был Дункан Пиксетт.

– Что?! – в один голос вскричали экономка и дворецкий. – Но как? Почему?

– Шерил не позволила ему закончить историю о рыбаке и констебле. А ведь это было единственное, что придавало ему уверенности. Он чувствовал себя остроумным и неотразимым. Но его лишили даже этого удовольствия. Мало того, когда Дункан утешался созерцанием фейерверка, Шерил вновь подбежала к нему, схватила за руку и, не слушая возражений, повлекла за собой. «Я тебе такое расскажу! – приговаривала она. – Ты не поверишь! Я узнала кое-что поразительное!» Когда они оказались в библиотеке, Шерил выпалила свою новость. «И ради этого ты притащила меня сюда? – возмутился Дункан. – Я хотел посмотреть фейерверк, черт возьми!» И что же ответила ему Шерил Пиксетт?

– Что же ответила Шерил Пиксетт? – как зачарованная, повторила Сара Берк.

– «Какая разница, чего ты хотел». И тогда он взял шелковый шнур и задушил ее.

Некоторое время все хранили молчание. Тихо и размеренно стучал по подоконнику дождь, да вдалеке выла собака.

– Возможно, я недооценивала значение деликатности в браке, – сказала наконец экономка. – Однако разве она не была ему заботливой женой все эти годы?

– О, несомненно! – сказала миссис Норидж и надела шляпку. – Но ведь это и впрямь была довольно забавная шутка. Существует ли грех серьезнее, чем не позволить собственному мужу рассказать до конца историю о констебле и рыбаке?

Земляника для сэра Кристофера

1

Стеклянная дверь, ведущая из сада в гостиную, распахнулась, и в комнату ввалился майор Харрингтон. Смуглое лицо блестело от пота, а теннисный костюм промок насквозь.

Даже человек, начисто лишенный проницательности, догадался бы, что майор охвачен гневом. С губ его срывались ругательства. Крепко сжатым правым кулаком он бил по раскрытой левой ладони, словно раз за разом ставя печать. Проходя мимо декоративного постамента, на котором стояла прелестная двуручная амфора с изображением греческих танцовщиц, майор Харрингтон задел его локтем. Если бы не дворецкий, вовремя подхвативший амфору, танцовщиц постигла бы незавидная участь.

Миссис Норидж негромко покашляла. Она сидела в углу комнаты с книгой. Майор, чьи глаза не успели привыкнуть к сумраку комнаты после яркого солнечного утра, вздрогнул и неприязненно уставился на нее.

– Доброе утро, мистер Харрингтон, – невозмутимо сказала гувернантка. – Надеюсь, вас можно поздравить?

– Боюсь, сегодня удача была на стороне мистера Питмана, – процедил майор.

– О! – только и сказала миссис Норидж.

Не больше и не меньше. Однако человек, проигравший в четвертом по счету теннисном матче, склонен в каждом сдержанном «О!» слышать издевательский хохот. Майор испепелил гувернантку взглядом. Прихрамывая, он вышел из гостиной и сорвал гнев на входной двери, хлопнув ею с такой силой, что гул прокатился по всему дому.

Дворецкий осмотрел амфору, сокрушенно качая головой.

– Иной раз мне кажется, миссис Норидж, что вы делаете это нарочно.

– Не понимаю, о чем вы, мистер Диксон.

– Дразните майора Харрингтона. Любому ясно, что ему пришлось уступить первенство.

– Первенство только завтра после обеда, – возразила гувернантка. – Надеюсь, ваш драгоценный сосуд не пострадал?

Вместо ответа дворецкий со вздохом предъявил ей амфору. Тот бок, на котором были изображены танцующие гречанки, не выдержал соприкосновения со стеной: по нему пошла трещина и краска облупилась.

– Любимая амфора сэра Кристофера, – с глубоким сожалением проговорил Диксон.

Его густые моржовые усы печально обвисли. Многочисленные складки обрюзгшего лица, казалось, таили в себе скорбь и молчаливое страдание.

Французское окно вновь отворилось. Мужчина лет сорока, кудрявый, румяный и толстый, вошел в гостиную, весело насвистывая под нос.

Трой Питман соединял в себе очарование Купидона и легкомыслие Гермеса. Вместе со своим немалым состоянием он привез из родной Америки ту непринужденность манер, которую редко встретишь у чопорных англичан.

– Что наш майор? Уже кого-нибудь покусал? – развязно осведомился он. – Разгромный счет, представьте себе! Не знаю, на что он рассчитывает завтра. Ей-богу, я бы на его месте сдался, чтобы не позориться.

Остановившись посреди комнаты, мистер Питман выстучал начало победного марша кулаками по своей надутой груди.

– «Где ты ни на что не способен, там ты не должен ничего хотеть», как сказал кто-то из этих древних арабов – позабыл имя! Этот девиз наш майор должен разместить на своем гербе. Подскажи ему, Диксон! Норидж, вы согласны?

Гувернантка оторвала взгляд от книги.

– С Луцием Аннеем Сенекой? Пожалуй. С тем, что майор должен разместить надпись этого выдающегося римского философа на своем гербе? Боюсь, что нет, мистер Питман.

– Вы скучны, как скисшее молоко! Кстати, оно скисает в вашем присутствии? Я бы не удивился! – Трой Питман усмехнулся собственной шутке и обернулся к дворецкому. – Ну а ты, Диксон? Давай! Тебя, старую морщинистую жабу, он точно послушает!

– С вашего разрешения, мистер Питман, я воздержусь от советов джентльменам! – Возмущению дворецкого не было предела. – Сэр Кристофер этого не одобряет.

– Твоему сэру Кристоферу, дружище, недолго осталось что-либо одобрять или нет! Пора бы тебе начать жить своим умом!

Миссис Норидж была крайне сдержанна в изъявлении чувств. Услышав заявление Троя Питмана, она лишь слегка нахмурилась. Однако любой, кто хорошо ее знал, понял бы, что Эмма не на шутку рассержена.

Толстяк ушел, весело насвистывая. По пути ему встретились две молоденькие горничные: одну он ущипнул за щечку, а другой отвесил шлепок чуть ниже спины. Мистер Питман отличался чрезвычайной доброжелательностью к юным девушкам.

Диксон оцепенел с амфорой в руках.

Будь на его месте ребенок, миссис Норидж отыскала бы слова утешения. Но когда дело касалось взрослых, она полагала, что лучший способ утешить – это отвлечь.

Гувернантка отложила книгу и поднялась.

– Вы позволите, мистер Диксон?

Старик передал ей амфору. Эмма заметила, что после замечания Троя Питмана руки у него трясутся.

– Ради всего святого, осторожнее! – взмолился он.

– Дайте мне час. Я постараюсь что-нибудь сделать.

Диксон не позволил гувернантке остаться с бесценным сосудом наедине. Сопроводив ее на кухню, где в это время дня было тихо, он принес клей, краски и стал наблюдать, как миссис Норидж реставрирует амфору.

– Вы же знаете, что это современная подделка, а вовсе не произведение древних греков? – между делом спросила она. – Если амфора разобьется, сэр Кристофер купит такую же.

– Но именно эта напоминает ему о покойной леди Кларенс, – возразил дворецкий. – Однако же ловко у вас получается! Где вы этому научились, если мне будет позволено спросить?

Самое время пояснить, что стояло за этим вопросом.

Миссис Норидж прибыла в Частервидж-холл две недели назад. Она сопровождала свою воспитанницу, десятилетнюю Альму, и ее родную тетушку – Доротею Крауд. Сама Доротея приходилась владельцу Частервидж-холла дальней родственницей.

На третий день утром, когда Доротея повела племянницу в церковь, гувернантка занялась неотложной работой. Дверь в ее комнату была приоткрыта. Долгое время она трудилась, не замечая, что за ней наблюдают. Наконец вскинула голову и обнаружила сэра Кристофера; ничуть не смущенный, тот знаком испросил позволения зайти.

Это был высокий, очень худой старик с чисто выбритым морщинистым лицом и коротко стриженными волосами. Узкие плечи заворачивались внутрь, как у выпи. Сэр Кристофер одевался щегольски, и одежда его, благодаря помощи дворецкого, всегда была в идеальном порядке. Диксон играл при хозяине роль и камердинера, и мажордома, и экономки. За две недели в поместье гувернантка успела заметить, что слуги в Частервидж-холле обожают своего хозяина. Для этого имелись все основания. Сэр Кристофер не приобрел к своим семидесяти восьми годам ни одной из тех черт характера, которые зачастую делают жизнь подле дряхлеющих мужчин невыносимыми. Он был добр, великодушен и щедр.

И крайне любопытен.

– Чем вы занимаетесь, миссис Норидж?

Колени гувернантки были покрыты одеялом, на одну сторону которого Эмма нашивала мешочки. У ног ее стояло ведро с сухим горохом.

– Это для Альмы, сэр. – Гувернантка насыпала пригоршню гороха в один из мешочков и затянула шнуром горловину. – Ей часто снятся кошмары. Этому способу научил меня доктор Хэддок. Некоторым его пациентам, которые жалуются на тревожность, очень тяжелое одеяло помогает приблизиться к душевному равновесию.

На длинном умном лице сэра Кристофера отразилось веселое изумление.

– Хм-хм! Занятно! И на чем же, вы полагаете, основано воздействие этого странного способа?

– Возможно, когда пациентов накрывает нечто, по тяжести сравнимое с могильной плитой, они невольно приходят к мысли, что уже умерли, похоронены и им можно ни о чем больше не беспокоиться, – предположила гувернантка.

Несколько мгновений сэр Кристофер недоверчиво взирал на нее, а затем разразился хрипловатым хохотом.

– Возможно, мне следует подумать о таком же и для себя, – сказал он. – Значит, у Альмы кошмары… Что вы в целом о ней скажете?

– Девочка сообразительна, любознательна и хорошо воспитана, – спокойно ответила миссис Норидж. – Но она скучает по родителям. Я стараюсь занимать ее ум, чтобы у нее оставалось меньше времени на грусть.

– Джереми и Маргарет вернутся только через полгода. Целых полгода с Доротеей! Впрочем, сейчас я спокойнее за малютку Альму, чем прежде.

С этими словами сэр Кристофер поднялся и вышел, не сказав ни слова больше.

Эмма полагала, что у их короткой беседы не будет последствий. Однако к вечеру хозяин Частервидж-холла распорядился, чтобы отныне миссис Норидж принимала еду в столовой, с дамами и джентльменами, а не со слугами, как это принято повсеместно.

Как известно, гувернантки – существа по большей части чрезвычайно одинокие. Всегда и везде тяжелее всего приходится тем, кто занимает на социальной лестнице промежуточное положение. Гувернантки далеко ушли от слуг и потому не могут водить с ними ни дружбы, ни приятельства. Однако так же далеко они отстоят и от господ. Одни презирают их за высокомерие, другие в грош не ставят за низкое происхождение. Что остается бедняжкам? Лишь срывать злость и досаду на тех, кто полностью в их власти.

Миссис Норидж была исключением из правила. Строгая и даже сухая на вид, она обладала способностью заводить друзей, где бы ни оказывалась. И никогда не срывала дурное настроение на детях – возможно, по той причине, что дурного настроения у нее не случалось.

В другом доме гувернантку, удостоенную чести обедать с хозяином, слуги приняли бы в штыки. «Выскочка» – вот самое малое, чего она удостоилась бы. Однако в Частервидж-холле все, от конюха до судомойки, были убеждены, что сэр Кристофер имеет право на любые чудачества. Каждый радовался, если мог услужить ему. Даже Диксон, высокомерный чопорный Диксон, увидев, что хозяин одарил своим расположением гувернантку, не возненавидел ее, как мог бы старый пес возненавидеть кошку, новую любимицу главы семейства, а молчаливо признал за свою. Вот почему он снизошел до неприкрытого интереса.

– Я обучаю воспитанниц и лепить, и рисовать, – объяснила миссис Норидж. – За это время я и сама кое-что освоила.

Обмакнув кисточку в черную краску, Эмма нанесла завершающий штрих на лицо танцовщицы и отодвинула амфору от себя.

– Что ж, осталось покрыть лаком. Нужно лишь немного времени, чтобы краска подсохла.

– Благодарю, миссис Норидж, – с чувством произнес дворецкий.

2

Ко второму завтраку в столовой собрались все обитатели Частервидж-холла. Альма, темноволосая девочка с некрасивым, но живым лицом, пристроилась возле гувернантки и вполголоса рассказывала об утренней прогулке.

Доротея время от времени спохватывалась, что у ее племянницы могли завестись секреты, о которых она как опекунша непременно должна знать. В таких случаях она брала ее на прогулку, чтобы Альма по дороге излила душу. Однако девочка по большей части болтала о ерунде. Взволнованная тетушка ждала сердечных тайн, а получала рассуждения о скорости роста хвоста у боа-констриктора (миссис Норидж заразила Альму пылким интересом к животному миру).

В этот час Доротея со своей мальтийской болонкой по кличке Зазетта расположилась на диване. Белоснежную шейку Зазетты обхватывал ошейник из красной шерстяной тесьмы, украшенный синими помпонами.

– Если сшить Зазетте юбочку, она будет очаровательна! – громко сказала Доротея. – Вы согласны, Трой?

Трой Питман фыркнул и скривился.

– Обряжать псину в юбчонки – это выше моего понимания! Юбчонки должны быть на девчонках!

– Фи, Трой! Как вы вульгарны.

Доротея, которой недавно исполнилось сорок, являла собой тип женщины, который любят художники и от которого быстро устают мужья. Пышная, с великолепными темными волосами, уже начинающими седеть, она могла бы позировать великому Рубенсу для образа вакханки. Доротея была натура страстная, увлекающаяся. Однако она не имела привычки глубоко вглядываться в предмет своего увлечения. За Альму, оставленную на ее попечение, она поначалу ухватилась, будто дитя за новую игрушку. Но быстро охладела к совместным занятиям. К чести Доротеи следует сказать, что она приложила большие усилия, чтобы найти подходящую гувернантку.

Так миссис Норидж оказалась в ее доме.

Майор Харрингтон, как всегда, чисто выбритый и подтянутый, сидел на стуле, поглощенный чтением газеты. Правая нога подвернута, левая вытянута. Миссис Норидж догадывалась, что утренний теннис дался майору нелегко.

Вильям Харрингтон охромел восемь лет назад, когда его отряд в Индии попал в засаду вооруженных повстанцев. Будь эта рана нанесена человеком, удар по самолюбию Харрингтона не был бы так силен. Однако майор вырвался из окружения цел и невредим. Он уводил своих людей через джунгли – и, сойдя с тропы, не заметил капкан.

Будучи человеком железной воли и дисциплины, он поклялся, что перебитое сухожилие не изменит его жизнь. С тех пор как Харрингтон ушел в отставку, он занимался своим здоровьем даже больше, чем прежде. Майор плавал, много ходил пешком, ездил верхом и играл в теннис.

Все восхищались его стойкостью. Миссис Норидж была единственной, кто считал, что в попытках победить увечье майор всю свою жизнь подчинил собственному недугу и стал его заложником. Другой человек на его месте хромал бы – и при этом ни секунды не думал о поврежденной ноге. Харрингтон думал о ней ежечасно.

Миссис Норидж держала свое мнение при себе. И с интересом наблюдала, как майор вот уже целую неделю раз за разом проигрывал Трою Питману.

Сам Трой расхаживал по столовой, с нетерпением облизываясь на великолепный порезанный ростбиф, внесенный дворецким.

Наконец появился хозяин. Его сопровождал Марвин Фицрой – пожилой джентльмен, давний приятель сэра Кристофера, соратник по проделкам в Абердинском университете, где оба когда-то учились.

Седовласый, растрепанный, несколько неряшливый, Марвин обладал мягким обаянием человека, которому все по душе. Вряд ли нашелся бы на свете хоть кто-нибудь, назвавший Марвина эрудированным или умным. Но зато о нем часто говорили: «Славный друг».

Именно из-за Марвина Трой Питман оказался в поместье сэра Кристофера. Трой подыскивал себе дом, а Марвин надеялся продать ему свой бессмысленно огромный особняк.

– Прошу к столу! – провозгласил дворецкий.

Зазвенело серебро, полился неторопливый застольный разговор.

– Позвольте налить вам чаю, миссис Норидж, – галантно предложил Марвин.

– Благодарю, мистер Фицрой.

Старик завел с Эммой беседу о тех местах, где ей доводилось бывать. Майор Харрингтон притворялся, будто не слышит их. Гувернантка за общим столом! И имеет наглость поддерживать разговор на равных с джентльменами! Похоже, из присутствующих лишь у него одного есть представления о приличиях.

Однако майор держал свое мнение при себе. Как и все остальные, Харрингтон полагал, что сэр Кристофер имеет право на любые чудачества. Старику не стали бы возражать, даже вздумай он посадить за стол свинью в жилетке.

Кристофер Оуэнс был смертельно болен.

Это было видно не только по его изможденности, но и по той ласковой отрешенности, которая появляется иногда у людей на пороге смерти.

Пациента пользовал доктор Хэддок. Болезнь хозяина не была секретом ни для кого в поместье, и миссис Норидж даже не могла вспомнить точно, от кого узнала о ней. Неделю назад, после очередного визита доктора Хэддока в Частервидж-холл, она дождалась, когда доктор освободится после осмотра, и завела с ним беседу.

– Да, он очень плох. – Доктор Хэддок шел неторопливо, и гувернантке приходилось прилаживать свой быстрый шаг к его ходьбе. – У него то, что Гиппократ называл карциномой, а греческий врач Гален – oncos. Раковый яд распространился по всему организму. Его месяцы сочтены. Господь милостив: старик слабеет, но не страдает. Я приготовил морфий, однако он пока ни разу не понадобился.

3

Стоило сэру Кристоферу оказаться в комнате, его окружили заботой. Миссис Норидж оценила и температуру масла, подогретого ровно настолько, чтобы его было удобно намазывать на хлеб, и свежесть ростбифа, и белизну фарфоровой чашки. Дворецкий дирижировал невидимым хором, и каждая его скрипка, каждая флейта звучала во славу хозяина дома.

Старик сделал глоток и отставил чашку.

Возле него тотчас возник Диксон с чайником. Сэр Кристофер, слабо улыбнувшись, покачал головой. Дворецкий предложил половинку яйца, крошечный птифур, сыр, овсяную кашу – однако ничего из перечисленного не вызвало у его хозяина энтузиазма. Наконец, углядев на тарелке последний ломтик ростбифа, он негромко сказал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.