Екатерина Каликинская
Стяжавшие свет. Рассказы о новомучениках Церкви Русской

Допущено к распространению Издательским советом

Русской Православной Церкви №

ИС Р24-409-0231

© Каликинская Е.И., 2024

© Издательство «ДАРЪ», 2024

© ООО ТД «Белый город», 2024

Серебряный колокол

Паня теперь с улыбкой вспоминала, как она когда-то боялась ехать в Москву. Хоть и несладкой была жизнь сироты в деревне Ермолкино, хоть и попрекали ее порой куском хлеба и не пускали в школу по малолетству, а все же привычно, спокойно. А тут – столичный приют для девочек при Марфо-Мариинской обители Великой Княгини Елизаветы Феодоровны… Так высоко!

Москва – какая она?

Никого, даже дальних родных, там нет.

Но теперь девочка знала, что главные ее родные здесь, в Марфо-Мариинской обители.

Особенно сильно Паня почувствовала это перед Рождеством. В запах морозца из-за мохнатых от инея дверей, в печной дымок вплетался аромат апельсинов. Голоса воспитанниц звучали хрустально-весело. Всюду попадались обрезки фольги. В кладовой высились горы новых валенок – для раздачи бедным. А уж что творилось на кухне, благоухавшей корицей, цукатами, горячим творогом, крепкими зимними яблоками!

Паня иногда огорчалась, что за всей этой суматохой отодвигалось главное торжество – в храме. Они молились в скромной больничной церкви, поскольку ждали завершения росписей и освящения своего собственного собора – Покровского. Его возводили в обители знаменитые зодчие, расписывали знаменитые художники.

В спальне младших воспитанниц, недалеко от Паниной кровати, в киоте, теплилась лампада перед большой иконой Рождества.

Раньше девочка смотрела на эту икону и вспоминала о том, что у нее-то почти нет родных, не с кем ей встретить этот праздник… Мать умерла при ее рождении, а отец оставил младенца и ушел на заработки. Поэтому девочке обычно в Рождество доставались те подарки, от которых кто-то отказался. Только один раз получила она фарфоровую куколку в пышном сборчатом платье, и долго нянчилась с нею, пока не заметила, что у куклы одна ручка отбита: вот почему она, оказывается, досталась сиротке! Горький ком в горле и крепко сведенные темные брови с тех пор стали привычны для девочки. Особенно больно обжигало ее сиротство именно на праздники, когда другие радовались теплу домашнего очага в кругу семьи. И хотя теперь, в обители Марфы и Марии, Паня почти не ощущала этой горечи, какое-то зернышко от нее осталось.

Всех девочек одели к празднику в одинаковые скромно-нарядные платья, в батистовые фартучки. Вручили корзинки с красиво завернутыми сладостями. Каждая могла рассказать стихи, потанцевать с подругами… Но Паня ждала от праздника еще чего-то – специально для себя. Для нее одной, Пани Петровой из деревни Ермолкино!

Она с замиранием слушала разговоры, что обитель на Святках посетит сам Государь. Какой он? Император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский… царь Сибирский, царь Херсонеса Таврического… Князь Эстляндский, Лифляндский и Семигальский… Представлялся ей величественный старец огромного роста.

Но царя все не было.

В один из святочных дней девочка увидела, что по коридору идет невысокий человек в военной форме. И она сразу поняла, что он из царской свиты: уж очень он был красив, по-особенному наряден: простой мундир его был очень тонкого сукна. Сестры обители делали реверансы при встрече с ним.

Человек подошел прямо к ней, наклонился и ласково спросил, какую игрушку она хотела бы получить с елки. Паня ничуть не испугалась. Она заглянула в огромные темно-голубые глаза, ласковые, внимательные, и громко выпалила:

– Колокольчик!

Сестры засуетились. Все хлынули в парадную залу, где упиралась в потолок окутанная блестящей канителью елка. Паня решительно показала пальчиком на колокольчик на самой ее верхушке – серебряный, рядом с рождественской звездой. Стоявшая возле елки Матушка приказала принести лестницу и достать колокольчик. Но удалось это не сразу – первая сестра не дотянулась: очень высоко было. Матушка спросила Паню, не хочет ли она другую игрушку, из тех, что висят ниже. Но девочка закусила губку и упрямо мотнула головой.

Волшебная рождественская метель должна была хоть раз в жизни принести ей тот самый, единственный, желанный подарок, который был предназначен именно ей. Паня была в этом уверена! Девочка старалась не слушать шепот за спиной и не замечать растерянности окружающих.

Красивый человек что-то сказал Матушке, она позвала другую сестру с крюком на палке, и колокольчик был благополучно снят и отдан ему, а он вручил его Пане.

Девочка смотрела на маленький серебряный цветок в своей руке. Неужели это ее, ее собственный подарок, первый среди многих лет детских обид и брошенности? Пане словно надели на голову царскую корону. Восторг и благодарность переполняли ее, несли на мягких волнах над застывшим в изумлении залом.

Человек спросил, откуда она. Узнав, что из Чувашии, попросил прочитать что-нибудь на родном языке.

– «Отче наш» помню, – хрипло пробормотала Паня. – Эй Çÿлти Аттемĕр, Санăн яту хисеплентĕр, Санăн Патшалăху килтĕр, Санăн ирĕкÿ çĕр çинче те Çÿлти…

Выпалила все до конца без запинки.

– Умница, – похвалил человек, коснувшись ладонью ее макушки. – Не забывай свой родной язык, не забывай молитвы…

И пошел куда-то. Праздничная, шелестящая воланами и лентами толпа сомкнулась за ним. Паня осталась на месте, крепко сжимая в потной ладошке колокольчик. Вот-вот должен был появиться царь! Она покажет ему свой колокольчик, и он запомнит ее, Паню Петрову… Девочка украдкой послюнила палец и пригладила всегда выбивавшуюся прядь над ухом.

Но в зале стало пустынно и тихо: все переместились в коридор, оттуда слышался сдержанный гул. Паня обводила глазами сияющий паркетный пол, поникшую под золотом и серебром елку, кружевные занавеси на высоких окнах, за которыми медленно опускался занавес из крупных снежинок… Осторожно покачала свой колокольчик, услышала его нежный, чуть шелестящий звон. Ей почудилось, что другие колокольчики на елке отвечают ему.

– Ты что тут делаешь, Паня? – в дверь заглянула одна из старших воспитанниц.

– Жду Государя, – засмущалась девочка.

– Так он пошел в дортуары, а потом в столовую! Я слышала, Государь тебе колокольчик подарил? – девушка улыбнулась и взяла Паню за руку. – Идем, а то на праздничный завтрак опоздаешь!

Так это был он сам! И это он подарил ей колокольчик, а она еще требовала, чтобы сняли с самой вершины елки…

На несколько дней Паня стала знаменитостью в приюте. Потом все об этом случае забыли: его заслонили другие происшествия. Но сама девочка долго помнила встречу с Государем так, словно она произошла вчера.

Со своим колокольчиком Паня не расставалась. Носила в кармане форменного фартучка, пряча от всех. А ночью клала под подушку. Язычок колокольчика обмотала марлей, чтобы не звякнул и не выдал себя.

Иногда Паня, уйдя подальше от посторонних глаз, разрешала своему колокольчику позвенеть. И тогда сразу вспоминалось: елка, парадный зал, человек с темно-голубыми глазами, «Отче наш»…

Она теперь часто повторяла про себя эту молитву на родном языке, который постепенно стала забывать в голосистой, многоречивой, богатой своими звонкими словами Москве.

Однажды, гуляя по садику обители, девочка придумала подносить колокольчик к чашечкам больших лилий. Ей было приятно, что есть тайна между нею и этим садиком. Девочка замирала и прислушивалась: отвечают ли ей цветы?

И вдруг услышала знакомый мелодичный голос Великой Матушки:

– Ну что же, Зиночка, если мама не благословляет, придется еще подождать немного… Бог милостив, будешь и ты в обители, когда придет срок.

Паня высунулась из-за куста можжевельника и увидела на скамье Матушку, как всегда, в сером, и рядом с ней девочку-подростка в гимназическом платье, которая стояла рядом на коленках и целовала руку настоятельницы, обливаясь слезами:

– Матушка Великая, я с тех пор, как увидела Вас и сестер на службе, поняла: ничего мне больше не надо!

– Будешь с нами, – тихо промолвила Матушка, гладя девочку по туго заплетенным косам. – Но без родительского благословения стать монахиней нельзя, милая: Господь не примет…

Паня тогда задумалась: почему эта девочка так стремится в монастырь? Конечно, всем хочется быть поближе к Матушке Великой и ее светлому миру. Это она понимала. За оградой обители другими были и воздух, и вода, и растения, и главное – люди… Паня не раз видела, как под взглядом Великой Княгини гневные, взъерошенные, озлобленные мужчины и женщины становились тихими и смирными, на лицах их появлялись растерянные улыбки. Словно их что-то ослепило, как солнце, прорвавшееся в сумрачную и затхлую комнату. Но надолго ли это в них сохранялось? Ведь даже живущие в обители сестры иногда и ссорились между собой, и сплетничали, хотя, конечно, каялись потом. Однажды даже стали препираться, кому чистить картошку, прямо при Великой Матушке. Она тогда легко поднялась и сама пошла на кухню… Как все тогда наперегонки помчались, стараясь опередить ее!

Однако в обители были не только монахини, не все сестры давали обет безбрачия. Хотя они, несмотря на титулы и происхождение, трудились на самых простых и суровых послушаниях, иные собирались замуж. Если такое случалось по воле родных или сердечной склонности, Матушка давала благословение. Ведь и сама Матушка когда-то была женой Великого Князя Сергея Александровича Романова, генерал-губернатора Москвы. Видела Паня в альбоме у одной из сестер фотографии первых счастливых лет супружества Великой Княгини. Там она была как сказочная принцесса, юная и задумчивая, в облаках кружев и тафты, чуть отчужденная в своей иноземной прохладной прелести. Рядом с нею прекрасно смотрелся высокий и изящный Великий Князь в эполетах и орденах.

Из разговоров, случайно перехваченных на лестницах и в гостиной, из обмолвок старших сестер Паня узнала, что Великая Княгиня с детства, когда у нее на руках умер ее младший брат, мечтала стать монахиней. И с того времени зернышко печали всегда просматривалось в ее ясных глазах.

Но все-таки, думала Паня, и Матушка была оделена обычным земным ласковым счастьем… Как и полагалось в сказках принцессе, тем более такой прекрасной и доброй. А потом случилось небывалое, невообразимое. Паня еще в раннем детстве слышала страшные невнятные истории о гибели Великого Князя, разметанного в воротах Кремля бомбой террориста. Газеты писали о том, что Великая Княгиня Елизавета ездила в темницу к палачу, говорила с ним и простила его. А после отказалась от мира. Она распродала всю свою уникальную коллекцию драгоценностей, которыми задаривал молодую супругу Великий Князь. Не сохранила даже дорогого ее сердцу обручального кольца: возможно, оно напоминало ей об оторванной руке мужа с обручальным кольцом, найденной в снегу, смешанном с кровью. На средства от продажи украшений Елизавета Феодоровна и устроила обитель, где посвятила себя служению людям. Говорят, на сокрушения родных о ее молодой жизни она отвечала: «Я перехожу в более высокий мир: бедных, больных, убогих».

Этого детский ум никак не мог охватить. Хотя Паня ежедневно видела перед собой живое воплощение великого решения сказочной принцессы. То была еще одна загадка, связанная с Матушкой, и ее предстояло разгадать.

Так или иначе, девочка время от времени задумывалась о том, что ей надо вымолить у Бога семейное счастье – пусть маленькое и самое простое, но свое собственное. Будущий избранник представлялся ей смутно, а вот в одном она была совершенно уверена: ее дом будет полон детей, и она их всех сделает счастливыми! Им не придется жить у чужих людей, донашивать старые платья и получать отвергнутые другими подарки. Поэтому Паня решила, что монахиней ей не быть.

Великая Матушка просила своих воспитанниц прислушиваться к себе, чтобы заняться послушанием, к которому больше лежит сердце. Пане нравилось и вышивать, и петь на клиросе, и помогать в больничных палатах. А еще девочка любила потихоньку заглядывать в собор, который теперь расписывали мастера. Запах сырой штукатурки, свежего дерева, скипидара, мела казался ей очень приятным.

В соборе заправлял хрупкий человек с рыжеватыми волосами и нервным лицом, которого все беспрекословно слушались, хотя он никогда даже голоса не повышал. Паня понимала, что он – самый главный художник. Однажды она видела, с каким почтением и вниманием слушала его сама Великая Матушка. Девочка притаилась у дверей за лесами и, вытянув шею, старалась рассмотреть, что же такое он показывает на стене собора Великой Княгине. Наконец ей открылось поле и река, как у них в Ермолкино, меж невысоких плавных холмов, чуть зеленеющих весною, и Человек в белом одеянии, обращенный к людям. Там были и старички в посконных рубахах, стоящие на коленях, и забинтованный солдат в шинели внакидку, с костылем, и толпа суровых крестьян, и пригнувшаяся к земле барышня. А в самом центре стояла девочка вроде нее, в приютском синем платье и белом переднике, доверчиво сложив руки на груди. Как перед причастием…

Чуть поодаль, прижимая к груди немощного ребеночка с голыми ногами, стояла сама Матушка, скрыв за апостольником лицо. Да и другие сестры были тут: одна обнимала девочку за плечо, другая поддерживала за локоть солдата, третья возвышалась на заднем плане, словно белое изваяние. И тоненькие березки теплились повсюду, как свечи на пасхальной заутрене.

Паня очень живо представила себе, что они все вместе идут ко Христу, чтобы увидеть Его Воскресение! А она-то, как и следует, руки сложила, и впереди всех, и совсем уже близко… Рядышком и Матушка, как белый ангел, с больным мальчиком. Паня и его узнала! Она недавно ездила с Матушкой навещать одну бедную семью. Привыкшая в обители к опрятности и порядку, девочка с опаской переступила порог полуподвала, оглядывая грязные смятые тряпки, тараканов на столешнице, киснущее в чане белье. Паня боялась показать свою брезгливость, и ей помогло только то, что лицо Матушки не дрогнуло ни одной жилкой, светясь, как всегда, неподдельным участием.

Исхудалая немолодая мать прижимала к порожней груди вопящего младенца. Молока у нее не было.

Елизавета Федоровна распорядилась поставить на стол корзину с бутылочками, наполненными молоком, и сама подала одну женщине, которая принялась кормить малыша. Остальные дети, собравшись вокруг, исподлобья смотрели на него. Крестовая сестра раздала им булки. Ребята с жадностью хватали каждый свою и старались спрятаться в угол, чтобы другие не завидовали. А иные тут же прибежали обратно за новой порцией.

Вдруг из угла послышался стон. Паня, оглянувшись, увидела лежащего на постели мальчика чуть помладше нее, с прозрачным синеватым лицом. Неразборчиво мыча, он протягивал к столу тонкие руки.

– Ванюша у нас с детства не ходит, – объяснила мать. – Само собой, ему всегда меньше всех достается, не успевает он за здоровыми…

Матушка подошла к мальчику и, склонившись над ним, что-то ласково проговорила, а потом, поддев руками его худенькое тельце, подняла к груди. Сестры бросились ей помогать. Паня запомнила очень тонкие бессильные ноги мальчика, которые болтались на фоне серого платья Великой Княгини, и недоверчиво-ошеломленную улыбку, морщившую его лицо.

Елизавета Федоровна предложила забрать Ваню в приют при обители. Там его будут лечить лучшие московские врачи, приходящие работать в больницу. Бедная женщина сразу же согласилась, бросилась на шею Матушке и долго твердила на прощание:

– Вы теперь у меня самый близкий человек, дороже вас никого нет, Ваше Высочество…

– С тех пор как я стала настоятельницей, я просто сестра Елизавета, – был ответ. – Или матушка…

– Матушка дорогая, у меня ведь и матери-то не было, выросла в чужих людях! – причитала женщина. – А теперь муж пьет, под пьяную руку дерется, и никак из нищеты мы не вылезем…

Матушка велела сестре записать адрес этой семьи, сколько в ней детей и какого они возраста. Паня потом отвозила к ним вместе со старшими одежду и продукты. А Ваню она видела в больнице обители – чистенького, в белом, как ангелочка. Ему делали уколы и массаж, но ходить он так и не смог, только научился отдельные слова произносить. Паню иногда посылали принести ему еду или порошки. Она училась ухаживать за больными и тайно гордилась этим.

Ванечку-то Паня и узнала на картине. Великая Княгиня тоже обратила на него внимание и заметила:

– Это Ванечка из нашей больницы? Как трогательно сестра Варвара его держит!

Она, кажется, не поняла, что это ее изобразил художник, ей это даже в голову не пришло… Хотя Пане было немного жаль, что прекрасное лицо Матушки скрыто белой волной апостольника.

Художник возразил:

– Нет, я, скорее, себя изобразил в детстве. Я слабенький был: все время боялись, что долго не проживу. А потом положили на меня иконку святителя Тихона Задонского, и я стал поправляться.

Паня обрадовалась: ее отец тоже был Тихон, и этого святого в ее семье очень почитали…

Мастер продолжал:

– Я старался показать здесь больше людей из народа. На одной выставке ко мне подошел солдат и сделал замечание, что на моей картине «Святая Русь» нет русского солдата, который жизнь свою клал за свой народ и Отечество, Христа ради.

Матушка кивнула и снова обратилась к картине. А Паня любовалась другими стенами, на которых расцвели дивные цветы, изгибали шеи сказочные птицы, розовый миндаль осыпал лепестками темно-синее, как ночь, покрывало Марии, сидящей у ног Христа…

Когда девочка снова прислушалась, художник говорил Матушке, что с картиной на стене приключилось несчастье: по всей поверхности выползли черные пятна. В голосе мастера звучала обида, горечь, он жаловался на каких-то подрядчиков, на известь и водянистые краски…

– Может быть, все дело в том, что Воскресение – не моя тема, – наконец заключил он. – Недостоин я такого сюжета!

Матушка робко предложила подождать: может быть, пятна исчезнут сами собой? Но художник был непреклонен: картину нужно соскоблить и написать заново.

Паня так и ахнула: такую красоту – соскоблить?! А вдруг снова не получится это чудо? Или забудет художник что-нибудь изобразить – ее, например, или Ванечку? Горло у нее сдавил комок.

– А ты что тут делаешь? – раздался сбоку шепот. – Кыш отсюда…

Девочка, оглянувшись, встретилась взглядом со смуглым, жилистым молодым человеком в черной блузе, подпоясанной ремешком, с упавшей на бровь темной прядью. Его узковатые, цвета холодной воды глаза искрились усмешкой. Паня быстро ретировалась в приоткрытую дверь.

Художник и Великая Княгиня ее не заметили, продолжая свою печальную беседу. А юноша проводил Паню за порог, словно опасался, что она тайком вернется обратно. Девочка вспомнила, что уже видела его во дворе обители: он ходил в длинном балахоне и какой-то нелепой шляпе блином. Он всегда был погружен в себя, всегда торопился и шагал, сильно размахивая руками, за что воспитанницы прозвали его «диагональ». Над ним посмеивались, глядя в окна. А вот теперь, среди пахнущих деревом лесов, ведер с кистями и растворами, «диагональ» не казался Пане смешным: сосредоточенный, решительный, он явно был на своем месте.

Девочка решилась спросить:

– Неужели все соскоблить придется? Жалость-то какая…

– Чего-чего? – фыркнул он. – Вострая какая, подслушала! Чего бы понимала…

Он говорил распевно, неторопливо, с твердым упором на «о».

– Точно сможет он так же написать? – допытывалась Паня. – Не забудет кого-нибудь, девочку там или мальчика на руках у Матушки?

– Конечно, Михаил Васильевич все повторит, – заверил молодой человек.

– Трудно ведь! – вздохнула Паня. – Откуда ты знаешь?

– Знаю. Я сам художник, учусь у мастера, – объяснил он. – С Божьей помощью восстановим… Иди-иди, шустрая!

– Я тоже люблю рисовать, – пискнула Паня, убегая, но молодой художник ее уже не слушал.

Паня не сразу ему поверила и ходила как в воду опущенная. Ей было трудно представить, как можно своими же руками уничтожить прекрасную работу, зачеркнуть то, что делалось месяцами, то, на что было возложено столько надежд… Она даже спросила на исповеди у отца Митрофана, духовника обители, почему Бог так устроил: может, Ему неугоден был художник и его картина? Отец Митрофан ответил, что Бог просто решил испытать мастера, вызвать у него чувство смирения перед великим замыслом – изобразить красками Воскресение Христово. Но если будет воля Божия, Он сам поведет руку художника…

Священник сообщил: перед тем как снова приступить к работе, Михаил Васильевич просил отца Митрофана отслужить молебен, на котором был только он, его помощник и Великая Княгиня. И Паня успокоилась.

Девочке иногда удавалось проскользнуть внутрь собора и увидеть, как пуста и сурова светло-серая стена там, где раньше была картина. Потом появились первые линии, словно следы ласточек, предвещающих весну. А через несколько месяцев новая картина, не отличишь от прежней, сияла скромным совершенством на стене собора. Ее показывали приезжавшим в обитель высоким гостям, пока сохли краски. Смотрели работу и именитые художники и архитекторы, хвалили. Паня однажды видела, как Михаил Васильевич, оставшись в одиночестве, на коленях молился у воссозданного образа.

И вот наконец всенощная после Благовещения – первая служба в соборе! В тот год Пасха и Благовещение совпали, и все были в каком-то сладостном чаду после долгих великопостных служб и пасхальной заутрени.

Сестры очень волновались: им предстояло петь в новом соборе. Паня хоть и стояла в хоре в заднем ряду, тоже переживала, что ее голос будет звучать не звонко.

Наконец появился отец Митрофан в голубом облачении. Говорили, что это Матушка прислала ему новое, из шитого серебром бархата.

Некоторое время еще шептались, готовясь, охорашивались, поправляли накрахмаленные косынки и складки на форменных фартуках. Но когда раздался взволнованный голос отца Митрофана: «Слава Святей и Единосущней и Животворящей и Нераздельней Троице всегда, ныне и присно и во веки веков…» – и хор дружно откликнулся: «А-аминь…» – Паня забыла обо всем на свете.

Плавное, могучее течение всенощной несло ее на своих волнах. В нем было важно все: и возгласы в алтаре, и стройные отклики клироса, и переливы облачений в трепещущем свете свечей, и синеватые волны ладана. Лики на стенах оживали, фигуры плыли в торжественном шествии…

Пане казалось, что даже стылый апрельский воздух, льющийся через решетку окна, даже дрожащая среди голых веток яркая звезда, даже томительно пахнущие охапки гиацинтов перед иконами – все участвует в празднике.

Когда она вышла после службы во двор, в весеннем воздухе разлился звук колокола со звонницы собора – легкий, ясный, словно пробующий свои силы. Он впервые звучал над Большой Ордынкой.

Прохожие останавливались, радостно прислушиваясь к новому звону. Теперь колокол всегда будет возвещать о службах в соборе, всегда будет рядом! – ликовала девочка. Она достала свой колокольчик из кармана передника, отошла в монастырский садик и там тихонько позвонила. Ее слушали лишь темные кусты можжевельника и голые стебли роз, серые в сумерках бордюры, черная просыпающаяся земля.

Вдруг девочка заметила согнувшуюся у кустов фигуру садовника. Паня вспомнила, что этого человека, пьяницу и картежника, Великая Княгиня встретила на Хитровом рынке. Матушка попросила его помочь ей нести мешок с деньгами и продуктами, хотя спутницы уговаривали ее не верить ему. Однако обитатель Хитровки, пораженный доверием Елизаветы Феодоровны, не только выполнил ее поручение, но покаялся, переменился, бросил играть и пить. Матушка предложила ему работу в обители. И теперь на заскорузлом лице его застыла улыбка, когда он следил за белой вереницей сестер, вытекающих из собора под мерные звуки колокола.

Паня спрятала колокольчик в передник и побежала догонять остальных. Но у нее осталось ощущение огромной тайны, повисшей над притихшей обителью с теплившимися в сумерках окошками.

А на следующий день была литургия и освящение собора митрополитом Московским Владимиром. Утро потонуло в золоте и лазури, в алых всполохах солнца на пасхальных облачениях духовенства, в волнах бархатного баса великого архидьякона Константина Розова.

Девчонки из приюта, молившиеся у левой стены, следили, как клонились вниз огоньки свечей и тихонько спорили: погасит их его мощный голос или нет? А когда архидьякон проникновенно читал Евангелие, многие из них украдкой всхлипывали: до чего же трогательно!

На этот раз Паню в хор не взяли: на митрополичьей службе пели лучшие голоса Москвы. Тесно было в храме от кружевных шляп и воланов, слепил блеск драгоценностей на руках и шеях дам. Облако французских ароматов заглушало нежное благоухание лилий, которые так любила Великая Матушка. А где же она сама?

Паня, как ни вытягивала шею, не смогла найти. И лишь когда владыка вынес крест, увидела, как она тихо скользнула от Феодоровской иконы Матери Божией, где незаметно молилась всю службу. Была она в простом белом одеянии. Паня подумала о том, как бессмысленны весь этот блеск и пышность на фоне изящной и строгой ее красоты.

Девочке вспомнился портрет Великой Княгини в каскадах кружев и жемчуга, фотографию с которого она увидела в альбоме у одной из сестер. Она не узнала бы Матушку в важной цветущей даме, если бы ей не сказали, чей это портрет. Здесь не было ничего, что она знала и любила, а главное, того нежного, полного чистоты и небесной печали взгляда Великой Княгини…

На ее недоумение сестра улыбнулась:

– Матушка не любит эту картину! Увидев ее, она сказала: «Я, конечно, очень дурная, но не настолько, как изобразил меня этот немецкий господин»…

Паня так и всколыхнулась: да кто же может быть лучше и прекраснее их Матушки?

– Ну что, теперь не сомневаешься, что все повторили в точности? – шепнул кто-то сбоку.

Обернувшись, Паня увидела ученика художника, с озорством смотревшего на нее из толпы. Девочка вспыхнула и коротко кивнула, вспоминая свои препирательства с ним. Но он догнал ее потом во дворе и спросил:

– Тебя как зовут-то?

– Паня. Паша, – прошептала она в смущении.

– Запомню. Ведь и я Паша, Павел. Павел Дмитриевич то есть! – Он улыбнулся и скрылся меж нарядными гостями, заполнявшими двор обители.

Вскоре после этого Матушка позвала к себе Паню с несколькими воспитанницами и стала их расспрашивать, чему они хотели бы обучаться. Девочка выпалила:

– Я еще… рисовать люблю! Но этого нельзя… наверное? Иконы ведь святые пишут. Или Михаил Васильевич!

Матушка улыбнулась и сказала, что постарается помочь. А через несколько дней Паню позвали в пустую классную комнату, где ждал, раскладывая кисти и баночки с красками, тот самый насмешливый молодой человек из собора, прозванный девчонками «диагональю». На этот раз он был без шляпы и очень серьезен. Взял из стоящей на подоконнике корзинки сырое яйцо, аккуратно расколол его и стал показывать, как нужно «творить краски».

«Творить», – подумала девочка, это что-то совсем особенное… Все у этих мастеров было свое, непривычное, даже как будто священное.

Но оказалось, что это искусство складывается из реальных вещей: разметки листа, выдерживания наклона линий и углов, пропорции распределения красок. Кусочки тонкого заточенного угля, гипсовые головы и фрукты, краски масляные, краски водяные, пастель…

Паня обучалась усердно, помня, что она мало достойна такого труда. Утешала себя тем, что Павел Дмитриевич тоже ведь не святой, хотя и из семьи иконописцев знаменитого Палеха.

Когда она немного привыкла и перестала его дичиться, он рассказал ей о своем родном селе. О том, как по волнистым просторам разливается колокольный звон, как спешат в храм нарядные крестьяне… Много говорил и об учителе своем, Михаиле Васильевиче Нестерове, но еще больше об умершем давно художнике Александре Иванове, которого считал великим мастером. Однажды он отвел Паню в отдельный зал Румянцевского музея, где хранилась картина «Явление Христа народу».

– Иванов тридцать три года работал над этим полотном! – восхищался молодой художник. – Посвятил этому всю свою жизнь, все лучшие творческие годы… А его не поняли!

– Как жаль, – пробормотала Паня, подавленная и масштабами картины, и гулкостью огромного пустого зала, и воодушевлением своего учителя. Казалось, он в этот момент переместился туда, на берег Иордана, стоял между закутанными в плащи и шкуры иудеями, упорно пробирался к небольшой группе апостолов под вознесшейся в небо рукой Иоанна Крестителя…

Девочка вздохнула и зачем-то добавила:

– Вот несчастный!

– Несчастный? О, нет! – сверкнул глазами Павел Дмитриевич. – Разве это не высшее счастье: посвятить всю жизнь великому замыслу, «кости свои положить во славу Отечества», как говорил Александр Андреевич? Отечества – не только России, которую он прославил этим полотном, но и Отечества небесного! Он проповедь Христа явил в красках на холсте… Это и есть счастье!

Паня смотрела на юношу и не узнавала ее: его словно сжигал внутренний огонь. Таким она его не знала…

Она привыкла думать о нем как о сироте, который был очень одинок в Москве, куда приехал работать в иконописных мастерских Донского монастыря. Знакомство с Михаилом Васильевичем Нестеровым помогло ему поступить в училище живописи, зодчества и ваяния. Из обмолвок молодого учителя Паня постепенно узнавала о его скудной жизни, о тесной комнатке в переполненном жильцами доходном доме Солодовникова на Мещанской. Она поняла, что ему все время приходится экономить, добираясь до Училища пешком, на завтрак и ужин ограничиваться французской булкой, а в обед – гарниром, радуясь, что нарезанный крупными ломтями ржаной хлеб подается бесплатно…

Поэтому Пане было приятно принести Павлу Дмитриевичу что-нибудь вкусненькое с пятичасового, на английский манер, чаепития в обители. Она под столом заворачивала в салфетку то пирожок, то кусочек пастилы, отсыпала в карман засахаренных орешков или изюма. Он сначала смущался, возражал, что в обители его и так кормят до отвала, но потом постепенно привык к ее заботам. Ей нравилось, что его строгость и деловитость, его превосходство во всем, что касалось красок, бумаги, холста, сменялись в эти минуты какой-то беззащитностью и почти детской благодарностью.

Но сейчас, перед картиной Иванова, она видела его совсем иным. У этого юноши была какая-то другая биография, ей неведомая… Это пугало Паню. Словно скрытый в недрах земли огонь полыхнул неистовым светом, готовясь опалить и преобразить все вокруг.

Она была потом даже рада, что он пропустил несколько занятий, выполняя какое-то задание Михаила Васильевича. Ей было приятно снова погрузиться в разумно устроенный мир сестринских забот: утренних и вечерних молитв, душеполезных бесед и клиросного пения. Матушка благословила ей послушание в аптеке, и Паня с удовольствием вникала в химические премудрости, училась отвешивать крошечные порции порошков на весах с миниатюрными гирьками, разбирать аккуратные латинские надписи на бумажных наклейках.

На Родину тем временем надвинулась беда: началась война с немцами.

Однажды Павел Дмитриевич пришел на занятие взбудораженный и долго рассказывал о разгроме немецких магазинов и контор на Мясницкой рядом с училищем. Пане трудно было представить эту шикарную улицу – с разбитыми стеклами, с дырами вместо дверей и окон, с размахивающим плакатами народом. Митинги продолжались: глухо доносились вести о разгроме Мытищинского вагоностроительного завода, венской булочной, о взрыве на Охтен-ском заводе…

Вскоре эта грозная волна коснулась и их обители. В конце мая 1915 года пришли в комитет Великой Княгини женщины и, когда им не хватило подработки, устроили митинг у дома генерал-губернатора Москвы. Они кричали о немецком засилье в Российской империи, обвиняя во всем «немку», – так они осмелились называть Матушку!

Сестры узнали об этом на следующий день, когда в обитель с Дербеневской набережной прибежала знакомая им сестра милосердия, дочь директора мануфактуры Карлсена.

Рыдая, она рассказала, как ворвались во двор фабрики рабочие и стали избивать ее отца, а потом на глазах дочери утопили его.

С фронта в это время приходили тяжелые вести: русские войска отступали. Продукты резко подорожали, и на улицах раздавались крики о том, что во всем виноваты немцы, нужно изгнать из Москвы, из России. Однажды на рынке Паня слышала сплетню о том, что Великая Княгиня собирается вернуться в Германию, где за ней ухаживал кайзер, возвратиться к вере отцов и своему народу.

Она хотела вмешаться, возразить, защитить Матушку… Но, видя распаленное ненавистью лицо торговки, повторявшей эту ложь, слушая одобрительные поддакивания ее соседок, промолчала.

– И хорошо сделала, – сказала ей потом сестра Валентина, с которой она поделилась. – Тебя саму могли избить или растерзать!

Что-то менялось в мире: сдвигались прежде незыблемые пласты, копились на горизонте грозовые тучи, иным стал даже воздух: резким, дымным, раздражающим…

Только Матушка не менялась. Она была все так же ровна и приветлива, все так же входила во все мелочи жизни своей обители. Задумала в нижнем ярусе собора сделать храм-усыпальницу, и сестры спускались туда вместе с ней в гулкое сумеречное помещение. А однажды в шутку стали выбирать себе места.

И вдруг, опомнившись, оглянулись на настоятельницу:

– Матушка дорогая, а Ваше-то место где?

Она задумчиво повела головой и словно бы указала на квадрат под узким окошком, а потом отдернула руку и уронила:

– Я бы хотела упокоиться в Иерусалиме…

– Как же мы там окажемся? – всколыхнулись сестры. – Или Вы нас… покинете?

– Нет, конечно! Я всегда буду с вами. В небесном Иерусалиме и встретимся все, – улыбнулась Матушка.

Паня этот разговор запомнила и пересказала его Павлу Дмитриевичу. Она уже привыкла делиться с ним всем важным, так же как и он с нею.

– В Иерусалиме на Елеонской горе Августейшая Семья воздвигла храм в честь Марии Магдалины в память о царице Марии Александровне, матери супруга Елизаветы Феодоровны, – объяснил учитель. – Матушка была там с мужем на освящении храма. Вот бы туда попасть, полюбоваться, изучить все… Да куда мне! Многое хочется. И в Рим надо, и во Флоренцию…

Он смотрел куда-то поверх Паниной головы, и строгие глаза его как будто видели все это – дальнее, недоступное. Таким она его побаивалась. Робко возразила, хотя понимала, что это напрасно:

– Далеко это как, ужасть… У нас, что ли, красоты, мало?

– Эх ты, разумница! – усмехнулся он и упрямо встряхнул головой, словно норовистый жеребенок, натягивающий уздечку. – А мне вот Рафаэля увидеть надо… Художник Степанов, который преподавал в мастерских Донского монастыря, говорил мне: «Учись, милый, Рафаэлем будешь». Да если бы хоть на пять минут оказаться рядом с его картинами! Мне бы и этого на всю жизнь хватило…

Паня знала, кто такой Рафаэль, видела репродукции его картин у Великой Княгини в кабинете. Девочка насупилась и напомнила, что пора начинать урок.

Павел Дмитриевич на этот раз задал ей написать этюд маслом на пленэре и выбрал угол сада напротив часовенки. Ловко, деловито, как всегда, расставил мольберт, подставку с тюбиками, палитру, дал несколько коротких объяснений и отошел. Возвращался, смотрел на ее работу, что-то поправлял.

Но Паня чувствовала, что душой он далеко – где-то там, в далеком Риме и неведомой Венеции, в Иерусалиме на Елеонской горе… А может быть, и в небесах. Горькое чувство постепенно овладевало ею.

Вокруг источал тепло июльский полдень, цвели и осыпались сливочно-белые розы, столь любимые Матушкой, прошивали густой воздух пчелы и шмели. А она поглядывала на отстранившегося, потемневшего лицом молодого учителя, расхаживавшего по дорожке садика, словно по какому-то чужеземному парку, и не понимала, что с нею. Неотвратимо осознавала, как ей дорого его присутствие, и каждый жест, и глуховатый голос с милым оканьем, и эта упрямая прядь над синими суровыми глазами…

– Твоя беда, Паша, в том, что ты все время мельчишь, зализываешь, – услышала она голос Павла Дмитриевича, который подошел посмотреть на ее рисунок и резкими движениями кисти стал поправлять его. – Не старайся повторить все в точности, скопировать – стежок за стежком, как в вышивании. В живописи нужны смелость, размах! Если хочешь, даже самонравие, без этого нет художника… Знаешь, как мой преподаватель, Константин Алексеевич Коровин, дает эти розы? Два-три мазка с математической точностью наносятся на полотно – и вот они, пахнут и дышат! А у тебя все пока получается миленько и кругленько, это не то…

Паня исподлобья взглянула на него, и теплые слезы защекотали ресницы. Он удивился:

– Что я такого сказал? Эх ты, щекастенькая… Ну, не надо огорчаться, все получится!

Тут его окликнули, и он отошел. Паня размазала слезы по лицу и уныло посмотрела на свою работу. Да, она знала, что мало способна к великим трудам. Большим талантом ее Бог не наделил. Но не от этого разрывалось на куски ее сердце, и ныло, и падало в предчувствии. Она вдруг поняла, как ей будет трудно без этого странного и ни на кого не похожего человека, как он стал ей дорог, как прикипело к нему сердце… А он ничего не понимал, все рвался куда-то! Что ему смешная глупенькая девчонка? Вон он какой – красивый, смелый, Рафаэлем хочет стать…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.