Вадим Купцов
Дневник гардемарина

Глава 1

8 февраля 1725 года

Сегодня должен был стать днем, когда моя жизнь обрела бы смысл. Когда я, сын тульского оружейника, наконец ступил бы на палубу корабля не в мечтах, а наяву. Отец, хоть и ворчал, что «море – не кузня, там железо не сковать», продал два фамильных пистолета, чтобы оплатить мне дорогу в Петербург. «Император таких, как ты, в люди выводит, – сказал он на прощание. – Служи так, чтобы я не краснел».

Я ехал сюда неделю, закутанный в тулуп, и представлял, как вхожу в стены Морской академии – той самой, что Петр Великий создал, чтобы Россия стала морской державой. Мечтал увидеть его: царя-плотника, царя-моряка, чей портрет висел у нас в мастерской. Казалось, он из тех, кто может и корабль построить, и империю перекроить, и взглядом прожечь душу. Я хотел стать частью его дела. Хотел, чтобы он когда-нибудь кивнул мне, гардемарину, как равному…

Но Петербург встретил меня не грохотом верфей и не соленым ветром с Финского залива. Город замер. По Невскому тянулись повозки с черным сукном, колокола били так, будто хоронили само небо. Люди на улицах шептались, крестились, старухи вытирали фартуками глаза. «Царь-батюшка преставился…» – услышал я у коновязи, и сердце упало, как якорь в пучину.

Стою на набережной Невы, а в руке – письмо в Академию с отцовской печатью. Ветра нет, но слезы сами текут. Что теперь будет с его флотом? С нами, кто верил в его Россию? Всю дорогу я боялся опоздать к началу учебы. Не знал, что опоздал навек – к нему.

Но, может, это и есть испытание для моряка: выстоять, когда шторм срывает паруса. Петр не увидит моего первого выхода в море, но я буду служить так, словно он смотрит с капитанского мостика. Завтра пойду в Академию. Пусть даже небо над ней теперь черное – я буду учиться. Ради него. Ради того, чтобы его дело не умерло сегодня вместе с ним.

А пока… пока пишу эти строки и смотрю, как зажигаются первые огни в окнах Зимнего. Там, наверное, уже решают, кому держать штурвал империи. Но мне важно лишь одно: не свернуть с курса, который он нам задал.

Михайло Щепочкин,

гардемарин (пока только в мечтах)

Глава 2

9 февраля 1725 года

Сегодня я впервые вошел в Морскую академию. Не знаю, как описать это чувство – будто переступил порог не просто здания, а целого мира, который Петр Алексеевич создал для таких, как я. Но вместо ожидаемого шума и суеты меня встретила тишина, тяжелая, как свинец. Коридоры были пусты, лишь эхо моих шагов отдавалось в высоких сводах.

Портрет Петра Великого висел в галерее, где обычно собирались курсанты перед занятиями. Он был затянут черным крепом, и сквозь ткань едва проглядывали его глаза – те самые, что смотрели на меня с отцовской гравюры. Я остановился перед ним, снял шапку и почувствовал, как комок подступает к горлу.

Мне повезло – сегодня в Академии был сам директор, Александр Львович Нарышкин. Еще молодой, лет тридцати, но с таким видом, будто он уже видел всё на свете. Он вышел из кабинета, застегивая камзол, и чуть не столкнулся со мной в коридоре.

– Ты кто такой? – спросил он, окидывая меня взглядом.

– Михайло Щепочкин, из Тулы, – выпалил я, едва сдерживая волнение. – Приехал учиться.

Он нахмурился, но потом вдруг улыбнулся:

– А, это ты тот самый Щепочкин, о котором писал твой отец. Мастеровой, да? Говорит, ты упросил его продать фамильные пистолеты, лишь бы сюда попасть…

Я кивнул, не зная, что сказать. Нарышкин вздохнул и пригласил меня в кабинет. Внутри было просторно, на столе – книги, карты, чертежи. Он сел за стол и жестом предложил мне присесть.

– Петр таких, как ты, ценил, – сказал он, разглядывая мое письмо. – Самородков искал. Но теперь… теперь всё иначе. Он ушел, а мы остались.

Я сжал кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках:

– Я хочу стать гардемарином, Александр Львович. Хочу служить флоту, как он завещал.

Нарышкин посмотрел на меня долгим взглядом, будто взвешивая каждое слово:

– Учиться будешь?

– Буду, – ответил я твердо.

– Тогда завтра начнешь.

Он встал, подошел к окну и распахнул его. Ледяной ветер ворвался в комнату, закрутил бумаги на столе.

– Это он, Петр, напоминает: время не ждет.

Потом были наставники. Старший преподаватель навигации, капитан Григорьев, с лицом, обветренным балтийскими штормами, осмотрел меня с ног до головы:

– Ростом маловат, но на реях ловким быть – не великанам висеть.

А еще – француз месье Лефевр, учитель астрономии, с презрением щупавший мой тульский выговор:

– La mer не прощает невежд, мон шер. Зазубрите таблицы, или ваше место – на суше. И называйте себя впредь Михаилом, а не каким-то Михайло!

Когда стемнело, я остался один в пустом классе. На стене – карта Азовского похода, указка Петра, говорят, лежала на преподавательском столе. Прикоснулся к ней – холодная. И вдруг представил, как он здесь ходил, ругался, смеялся, ломал старые устои, как доски для корабля. Теперь его нет, но эти стены… они будто пропитаны его волей.

По дороге в казарму завернул к портрету. Отодрал уголок крепа – совсем чуть-чуть, чтобы видеть глаза. Они все так же горели.

– Выучиться успею, – прошептал я. – А вы… смотрите.

МихайлоМихаил Щепочкин,

гардемарин (уже почти скоро)

Глава 3

11 февраля 1725 года

Сегодня началась моя настоящая жизнь! Учеба в Морской академии. Кажется, я не спал всю ночь – то ли от страха, то ли от восторга. В казарме, где нас поселили, пахнет смолой, дегтем и юностью. Мои новые товарищи – двадцать гардемаринов, таких же, как я, с горящими глазами и сжатыми кулаками. Среди них есть и сыновья адмиралов, и простые парни из глухих углов. Но здесь мы все равны: нас объединил Он.

Перед первым уроком мы собрались в галерее у портрета Петра. Кто-то из старших курсантов – рыжий Федор с шрамом на щеке – вынес корабельный Андреевский флаг. Мы встали на колени, положили руки на «Морской устав» и поклялись:

– Служить флоту, как служил Он. Не страшиться волн, пуль и измены. Держать курс, даже если империя забудет.

Голоса дрожали, но флаг над нами не дрогнул.

Что понравилось:

– Урок навигации у капитана Григорьева. Он расстелил карту Балтики и сказал: «Здесь нет Тулы с её кузнями. Здесь – ветер, глубина и ваша голова». Учил нас прокладывать курс, будто это поэзия. Я водил циркулем по бумаге и чувствовал, как будто касаюсь самой воды.

– Экскурсия на Адмиралтейскую верфь. После занятий нас повели туда, где рождаются корабли. Нева скована льдом, но здесь, под деревянными сводами эллингов, кипела жизнь: стучали топоры, визжали пилы, пахло смолой и свежей сосной. Мы стояли у киля нового фрегата – говорят, назовут «Святой Павел». Мастер-плотник, бородатый, как леший, хлопнул меня по плечу: «Видишь, парень? Это ребро корабля. А ты однажды будешь его капитаном». Я прикоснулся к шершавому дереву и представил, как оно запоет под ветром.

Что оказалось адски сложным:

– Месье Лефевр и его астрономия. Он тыкал указкой в звездные карты и шипел: «Où est Sirius? Где, болван, Сириус?». Я путал созвездия, а он смеялся: «Русский медведь в небесах потерялся!». Но клянусь – выучу все эти альфа-центавры, даже если придется не спать.

– Латынь. Учебник Корнелия Непота – темный лес. «Fortes fortuna adiuvat» – твержу, как молитву. Тарас, мой сосед по койке, шепчет: «Судьба помогает храбрецам, Миша. Это про нас».

Вечером, вернувшись с верфи, мы грелись у печи в казарме. Артем – сын донского казака – размахивал руками, будто рубил саблей невидимых врагов: «Я на таком фрегате до Константинополя доплыву!». Тихон, тихий паренек из Архангельска, молча чинил ремень и улыбался. А я достал из сумки щепку, отколотую от киля «Святого Павла». Теперь она будет моим талисманом.

Перед сном нацарапал на стене у койки: «Корабль начинается с ребра… и с нас». Пусть корят за порчу казенного добра – не стыжусь.

Михаил Щепочкин,

гардемарин (пока не официально)

P.S. Завтра попрошу Тихона помочь с созвездиями. Или лучше подкупить Лефевра тульским пряником? Мать в дорогу дала…

Глава 4

12 февраля 1725 года

Сегодня был урок фехтования. Если бы мне сказали, что шпага тяжелее кузнечного молота – не поверил бы. Теперь верю.

Зал для упражнений – просторный, с высокими окнами, заледеневшими от мороза. На стенах – щиты с гербами, старые алебарды, и портрет Петра, наблюдающий за нами. Учитель, месье Деверо́, еще один француз, как и Лефевр, но совсем иной. Высокий, сухой, с усами в нитку и тростью вместо шпаги. Говорит по-русски, будто режет сыр: «Мсье́, вы не на балу! Здесь учатся убивать изящно!»

Перед началом он заставил нас маршировать, как солдат, крича: «Пятка к пятке! Голова – гордо! Вы же будущие офицеры, а не деревенские медведи!» Потом раздал шпаги – настоящие, не учебные. Моя оказалась непомерно тяжелой, будто выкована из свинца.

Первый поединок. Мой противник – Артем, тот самый казачий сын. Он вертел шпагой, как тростью, и ухмылялся:

– Не робей, Мишаня! Я тебя по-доброму…

Не успел он договорить, как я рванул вперед, как учили. И тут же – удар! Его клинок хлестнул меня по запястью. Шпага выпала из руки, звякнула о пол. В зале засмеялись. Месье Деверо́ поднял трость, и смех стих.

– Мсье Щепочкин! – прошипел он. – Вы уронили не шпагу. Вы уронили честь. Поднимите. Быстро.

Я наклонился, но пальцы дрожали. Артем шепнул:

– Да ладно, браток, с кем не бывает…

Но месье услышал:

– Молчать! На войне не шепчутся. Щепочкин – повторить!

Мы сошлись снова. На этот раз я не бросался, а ждал. Артем замахнулся – я парировал, как учили. Сталь скрежетала, будто злая. Вдруг – его клинок у моего горла.

– Браво! – крикнул Деверо́. – Артем – убил. Щепочкин – умер красиво. Но в следующий раз – умрите позже.

К концу урока руки горели, спина промокла, но я уже не ронял шпагу. Даже удалось оттеснить к стене Тимона, того самого архангельского тихоню. Месье хмыкнул:

– Прогресс. Из медведя – в ежа. Колючий, но живой.

После занятий Артем похлопал меня по плечу:

– Ты чего взъерепенился? У меня брат в казаки́х стременах год падал, пока седло не почуял!

А Тихон, проходя мимо, сунул в руку кусок смолы:

– Натирай рукоять. Не скользит.

Перед сном разглядывал мозоль на ладони. Похоже на морскую ракушку.

Михаил Щепочкин

P.S. Умер красиво. Завтра оживу. И спрошу Артема, как он делает тот быстрый выпад. Или лучше попросить месье о дополнительном уроке?

Глава 5

16 февраля 1725 года

Сегодня был день, когда можно было на миг забыть о картах, звёздах и шпагах. Выходной! Мы с Артемом, Тихоном и парой других гардемаринов отправились гулять по городу, который Петр вырвал у болот и ветров.

Невская перспектива встретила нас суетой, хоть и морозной. Купцы в лисьих шапках торговали санями, мальчишки-фонарщики карабкались на столбы, а из расписных дверей трактиров валил пар, словно из корабельных трюмов. Артем, как всегда, шутил: «Глянь, Мишаня, тут и твои тульские пряники затерялись бы!»

У Зимнего дворца – ахнули разом. Не зря говорили, будто Пётр строил его, как корабль: строгие линии, высокие окна, флаг с двуглавым орлом. И вдруг – скрип полозьев, звон колокольчиков. Из ворот выехала карета, запряженная шестёркой вороных. В окне мелькнуло лицо – императрица Екатерина Алексеевна! Бледная, в чёрной вуали, но с тем же стальным взглядом, как на портретах. Мы, как ошпаренные, скинули шапки. Она кивнула едва заметно, будто благословила. Артем прошептал: «Видать, к Петру спешит…»

Потом решили перейти Неву к Петропавловской крепости. Лед казался прочным, но Тихон, моряк-северянин, наступил на сугроб – хрустнуло. «Не пойдём, – сказал он тихо. – Здесь подо льдом течения, как змеи. Утянут». Мы послушались. Стояли на берегу, смотрели на шпиль крепости, а Артем бросил в реку камень: «Эх, Петропавловка, погоди! Весной до тебя доберёмся».

На рынке у Адмиралтейства ели пирожки с вишней и мясом. Тётя-торговка, узнав, что мы из Академии, сунула в рукав лишний: «На, морячок, подкрепись!». Горячие, с дымком – точь-в-точь как у матери в Туле. Тихон вдруг признался: «У нас в Архангельске с рыбой пекут. Но эти… лучше».

К вечеру забрели в Летний сад. Фонтаны молчали, закованные в ледяные панцири, зато статуи – Венеры, Аполлоны – стояли, как часовые. Артем пошутил: «Им, поди, холоднее нашего!» А я подумал: как же Петр сумел всё это создать? Будто взял топор, да и вырубил красоту из северной тьмы.

Возвращались в сумерках. Город зажигал огни – тусклые, но упрямые. В окнах Меншикова дворца горели свечи, на верфях стучали молотки (неужели и в ночь работают?), а над Невой вставала луна, словно корабельный фонарь.

Петербург – он как наша шпага. Холодный, резкий, неприступный. Но если приглядеться – в его линиях есть упрямая воля. Петр не просто город построил – он бросил вызов самой природе. И мы, его гардемарины, теперь часть этого вызова. Пусть Нева не пустила нас сегодня – весной мы пройдём. Пусть французы смеются – мы выучим их языки. А императрица… Думаю, она знает: мы не подведём.

Михаил Щепочкин

P.S. Артем украдкой взял камушек с дороги императрицыной кареты. Говорит: «На счастье». А я припрятал крошку от пирожка – пусть напоминает, что даже в чужом городе есть кусочек дома.

Глава 6

19 февраля 1725 года

Сегодня случилось то, о чём мы будем говорить ещё долго. В Академию ворвался шторм – Александр Данилович Меншиков, светлейший князь, фаворит нашей императрицы, как шепчутся в народе. И с ним – наш директор, Александр Львович, бледный, но собранный.

Смотр начался внезапно. Мы строили шеренгу в зале, когда дверь распахнулась, и в комнату вошёл Меншиков. Всё в нём било через край: алый кафтан с золотыми петлицами, сапоги со шпорами, громкий голос, будто привыкший командовать над грохотом пушек. За ним, как тень, – Нарышкин, с лицом учёного, попавшего на поле боя.

– Господа гардемарины! – прогремел Меншиков, и мы вытянулись в струнку. – Император наш, Пётр вас не увидит. Но я вижу. И спрошу за него: готовы ли вы стать теми, кто поддержит российский флот и не даст ему обратиться в пепел?

Тишина. Потом кто-то крикнул: «Готовы!», и зал взорвался голосами. Меншиков усмехнулся, будто проверяя искренность, и прошёлся вдоль строя. Его глаза, острые, как штыки, выхватывали каждого.

И вот он передо мной. Остановился. Запах дорогого табака, пудры и стали. Взгляд в упор.

– Ты чего тут торчишь, а? – спросил он, и я почувствовал, как под камзолом проступает холодный пот. – Кузнецом бы в Туле сидел, подковы ковал. А ты… гардемарин?

Сердце колотилось, но ответ вырвался сам:

– Ваша светлость, мой отец ковал оружие для армии Петра. Теперь моя очередь ковать победы для его флота!

Меншиков хмыкнул, будто услышал заезженную шутку, но уголки глаз дрогнули.

– Куй, куй, Щепочкин. Посмотрим, что выкуешь.

Он двинулся дальше, задавая вопросы другим. Одного спросил: «Сколько узлов выдерживает трос?», другого: «Как отличить шведский флаг от голландского в тумане?». Ответы оценивал короткими «ладно» или «учись».

В конце, когда мы уже думали, что всё позади, он снова подошёл ко мне.

– Держи, – он протянул книгу в кожаном переплёте. – Пётр Алексеевич сам правил этот Устав. Читай. И если что… – он наклонился так близко, что я разглядел седую щетину нащеке, – …не роняй шпагу. Он этого не любил.

Книга оказалась тяжелее железа. На титуле – «Морской устав» и пометки на полях: резкие, угловатые буквы, как рубцы. Одна фраза подчёркнута: Флот строится не кораблями, а людьми».

После ухода Меншикова нас обступили товарищи. Артем толкнул в бок:

– Щепочкин, да Светлейший тебе в душу глянул! Теперь жди – или в адъютанты возьмёт, или на гауптвахту!

Тихон же молча потрогал переплёт, будто надеясь через кожу почувствовать руку Петра.

Вечер, сижу в казарме, листаю Устав. На полях – цифры, схемы, гневные «нет!» и «переделать!». Кажется, слышу, как он спорит с Меншиковым, чертит карты, ругает корабелов… Завтра начну переписывать эти заметки в свою тетрадь. Пусть станут моим Евангелием.

Михаил Щепочкин

P.S. Артем говорит, что Меншиков подарил мне Устав, потому что сам читать не умеет. Врёт, наверное. Но если и так… тем честь выше.

Глава 7

23 февраля 1725 года

Вчера в казарме случилось то, чего я не забуду. Не драка – нет. Сегодня я вспомнил, что значит держать в руках не только перо, но и кузнечный молот.

Спор начался из-за Устава. Я сидел на своей койке, переписывая пометки Петра из подаренного Меншиковым экземпляра. Иван Долгорукий, тот самый, что хвастался связями при дворе, швырнул на стол кружку с квасом:

– Опять в этой книжке копаешься? Зря Светлейший тебе её дал. Скоро весь этот флот на дрова пустят.

Тихон, чинивший парусиновый ранец, поднял голову:

– Не гони, Иван. Без флота мы как без рук…

– Руки? – Долгорукий фыркнул. – Да у меня отец в Сенате сидит. Он говорит, после Петра всё прахом пойдёт. И корабли ваши – игрушки для нищих!

Я не выдержал. Закрыл Устав и встал, сжав кулаки так, будто снова держал молот у наковальни:

– Ты сам-то зачем здесь? Чтоб папеньке сапоги лизать?

Иван покраснел. Он ненавидел, когда напоминали о его отце.

– А ты зачем, Щепочкин? Чтоб сдохнуть где-нибудь у шведских берегов?

Драка вспыхнула мгновенно. Иван рванулся ко мне, выхватывая Устав. Листы хрустнули в его руке. Что-то во мне щёлкнуло – словно угли в горне раздули меха. Я не стал бить наугад, как он. В кузне учишься чувствовать вес и расстояние. Отшатнулся, пропустил его кулак мимо виска, а затем вложил в удар всю силу, что ковала железо. Попал ему в бок, точно под ребро – так, как когда-то выбивал клинья из раскалённой заготовки. Иван ахнул и выпустил Устав.

Но он был не из тех, кто сдаётся. Рванул меня за воротник, пытаясь повалить. В кузне я держал на плечах мешки с углём – ноги сами врослись в пол. А потом – приём, которому научился у старых мастеров: резко наклонился, подставил бедро, и Иван, потеряв равновесие, грохнулся на койку Артема. Вещи посыпались на пол.

Капитан Григорьев вошёл как буря. Его бас перекрыл грохот:

– На корабле за драку – в трюм на хлеб и воду! Здесь – хуже будет!

Он схватил нас за воротники и выволок в коридор. Иван вытирал кровь с губы, я – разбитую кисть. В кабинете Григорьев сел, положил на стол линек – верёвку с узлами, которой на флоте наказывали провинившихся.

– Объясняйте.

Иван выпалил первым:

– Щепочкин полез драться из-за книжонки!

– Лжешь! – перебил я. – Он назвал флот Петра мусором!

Григорьев ударил кулаком по столу. Молчание. Потом спросил тихо:

– Долгорукий, ты что, в Академии ради папиной прихоти?

– Я…

– Молчать! – капитан встал. – Вы оба позорите мундир. Драка – для базара. Вы – будущие офицеры.

Он прошелся по комнате, потом вынес приговор:

– Ночной караул. Вместе. У Адмиралтейства. Неделю. И чтобы ни звука!

Стояли сегодня первую ночь. Мороз, звёзды, да ветер с Финского залива. Иван молчал три часа. Потом вдруг сказал:

– Ты… в кузне работал, да?

– Да.

– Потому и лупишь, как кузнечный пресс…

– Не лезь – не получишь.

До рассвета мы не разговаривали. Но когда сменили караул, Иван кивнул:

– Устава твоего я больше трогать не буду.

Михаил Щепочкин

P.S. Григорьев, кажется, понял, что я не просто так лупил Ивана. Сказал на прощание: «В следующий раз – бей точнее. В морском бою милосердие – роскошь».

Глава 8

28 февраля 1725 года

Свеча догорала, отбрасывая дрожащие тени на страницы Морского устава. Я водил пером по пометкам Петра, когда заметил странные символы: цифры, будто выведенные по линейке, буквы «Г.С.» и схематичный якорь, перечёркнутый шпагой. А ниже – фраза:

«Ищи там, где Нева хранит тень Гангутского слона».

– Тихон, проснись! – толкнул я соседа, едва сдерживая волнение. – Это шифр…

Он, моргнув, уставился на записи:

– Архангельские артели так лес считали… Цифры – буквы.

Артем, услышав шёпот, подкрался с краюхой хлеба:

– Гангутский слон? Может быть это «Элефант», шведский прам! Наш «дедушка» (так он зовёт Петра) взял его в плен в 14-м, а потом сжёг. Говорят, обгоревший остов до сих пор на мели у Котлина…

Тихон, дрожащим пальцем водя по цифрам, вывел координаты:

– 60°00′ с.ш., 29°44′ в.д. Где это?

Артем свистнул:

– Клад, Мишаня! Светлейший наверно не знал о нем когда тебе Устав отдал!

За окном завыл ветер, а в коридоре скрипнула дверь. Мы притихли. Чьи-то шаги замерли у нашей казармы.

– Надо свериться с картой в кабинете Григорьева, – прошептал я.

– Ночью? Да нас вздёрнут на рее! – зашипел Артем, но уже натягивал штаны.

Мы прокрались по темным коридорам Академии на ощупь, я поддел замок гвоздём (спасибо, отец, научил). Кабинет капитана Григорьева встретил нас запахом воска, кожи и старых книг. Тихон рыскал по полкам, а Артем стоял на шухере, прислушиваясь к тишине.

– Вот! – Тихон развернул карту Балтики, придавив её ножнами. – Координаты ведут… в Кронштадт! На Котлин! Там форты строят.

Внезапно Артем присвистнул:

– Идут! Двое…

Мы замерли. За дверью послышался приглушённый голос:

– …проверить кабинет. Маркиз приказал…

Тихон задул свечу. В темноте я услышал, как Артем снял со стены абордажный топор. Сердце колотилось, как якорная цепь в шторм.

– В окно! – прошипел я, распахивая раму. Ледяной ветер хлестнул по лицам.

– Ты спятил? Тут два этажа! – Тихон вцепился в мой рукав.

– Внизу сугроб… – Артем уже перелезал через подоконник. – Лети, как на сено!

Мы прыгнули. Снег принял нас мягко, но страх сковал хуже мороза. Выбежав за ворота, обернулись: в окне кабинета мелькнул огонёк фонаря.

Утром, очищая мундир от грязного снега, я поймал взгляд Григорьева. Он молча прошёл мимо, но в его глазах читалось: «Знаю, где вы были».

Михаил Щепочкин

P.S. Артем клянётся, что слышал в темноте французскую брань. Тихон твердит: «Нас поймают, выпорют и выгонят». А я… я спрятал Устав получше.

Глава 9

8 марта 1725 года

Несколько дней назад в Академии появился новый учитель, месье Ришелье – потомок того самого кардинала, с лицом, будто высеченным из мрамора, и взглядом, пронизывающим насквозь. Новый преподаватель морской боевой тактики вошёл в класс опираясь на трость с набалдашником в виде лилии и бросил:

– Господа, война – это шахматы! А вы пока даже не пешки.

С первых минут он придирался ко всем, но особенно – ко мне.

– Мсье Щепочкин! – трость щёлкнула по карте Балтики. – Как бы вы атаковали эскадру у скал Гангута?

Я начал объяснять, но он перебил:

– Слишком прямолинейно! Петр Алексеевич побеждал хитростью, а не грубой силой. Вы вообще читали Морской устав?

Его вопросы были капканами. Когда я ошибся в расчётах скорости ветра, он усмехнулся:

– Ваша Тула славится оружейниками, но моряков там не куют. Мне жаль юноша.

После уроков ко мне подошёл Иван Долгорукий. Неожиданно – мы всё ещё как кошка с собакой.

– Щепочкин, я видел Ришелье на прошлой неделе на Троицкой площади. Он разговаривал с каким-то типом в плаще… – Иван понизил голос. – Слышал, как он сказал: «Устав – ключ. Найдите его».

– Ты уверен? – спросил я, стараясь не выдать волнения.

– Да я по-французски не хуже них щебетать умею! Два года во Франции проучился. – Иван нахмурился. – Ещё говорил что-то про «остров» и «срок до ледохода».

Мы замолчали, услышав шаги в коридоре. Ришелье прошел мимо, бросив нам ледяной взгляд.

Вечером я перелистывал Устав, пытаясь понять, что в нём ищут. На странице о сигналах флота заметил странные пометки: буквы «К.Л.П.» и цифры, которых раньше не замечал. Может, это новая загадка?

Михаил Щепочкин

P.S. Артем рвётся следить за Ришелье. Тихон советует копировать пометки и спрятать Устав. А я… будто снова в кузне: бью молотом по железу, но не вижу, что выковываю.

Глава 10

15 марта 1725 года

Артем не выдержал. Всю неделю, пока мы с Тихоном ломали голову над «К.Л.П.», он старался следить за Ришелье. Вчера вернулся поздно, с синяком на щеке, но глаза горели.

– Ришелье шёл к дому на Большой улице, – рассказывал он, разминая замёрзшие пальцы. – Споткнулся на мостовой у Почтового двора, чуть не упал. Выругался по-французски: «Русские и камни ровно класть не умеют, не то что флот строить!» А из его плаща выпало это…

Он протянул смятый листок с печатью – двуглавый орёл с мечом в лапах.

– Голштинский герб! – воскликнул Тихон. – Они же со шведами заодно…

Я сжал бумагу. На обороте виднелись буквы: К.Л.П. – те же, что в Уставе.

Сегодня на уроке тактики Ришелье, как всегда, придирался:

– Мсье Щепочкин, если противник укрылся за рифами…

Я отвечал, но мысли были о загадке. Вдруг он прервал:

– Вы словно в тумане. Не пора ли вернуться в кузню?

После занятий Иван нагнал меня у арсенала:

– Отец пишет, что в Сенате спорят о «перераспределении средств» и о «сокращении флота». Если Ришелье доберётся до Устава… если найдёт повод…

Он не договорил, но мы оба поняли: наследие Петра висит на волоске.

Ночью мы собрались в кладовой. Тихон разложил карты:

– «К.Л.П.» – это места: Котлин, Ладога, Петергоф. В Уставе Пётр связал их метками.

– Петергоф? Там же дворец Петра! – Артем засвистел и тут же осекся. – То есть теперь Екатерины Алексеевны.

– Может там есть тайный док? – предположил я.

Тихон нашёл в архиве чертёж: сеть подземных ходов под Петергофом, помеченных как «Резервный путь. 1714».

– Пётр строил их на случай осады… – прошептал он. – А ещё – упоминание о «Тайфуне». Что это?

План:

1. Проверить Котлин – найти связь с «Элефантом».

2. Изучить Ладожский склад – возможно там будут подсказки.

3. Петергоф – последняя точка. Но как туда попасть?

4. Узнать что такое Тайфун.

Мы уже собирались расходиться, когда в коридоре скрипнула дверь. Шаги – чьи-то тяжёлые, незнакомые. Артем притушил свечу.

– Стойте… – прошептал Тихон. – Кто-то идёт.

Мы затаились. Тени за дверью замерли, будто прислушиваясь. Потом – шёпот на ломаном русском:

– Здесь были… Надо доложить.

Михаил Щепочкин

P.S. Почему незнакомцы ходят по Академии ночью, как по своему дому? Артем рвётся в бой, Тихон советует осторожность. А я… будто вижу цепь, которую Пётр сплел из этих мест. Надо соединить звенья.

Глава 11

22 марта 1725 года

Вчера хоронили Петра Великого. Весь город стал чёрным. Даже солнце спряталось за тучами, а Нева, скованная льдом, молчала – лишь треск промёрзших досок под ногами нарушал тишину.

Траур начался на рассвете. Нас, гардемаринов, поставили у Адмиралтейства – в шеренгу с факелами белого воска. Их было больше десяти тысяч, эти огни, будто звёзды, упавшие на землю. Артем шептал: «Смотри, Мишаня, факелы-то не гаснут… Сам Пётр, наверное, ветер усмирил».

Ровно в час грянули пушки. Сердце ёкнуло – так начинался путь императора в вечность. Через Неву, скованную льдом, протянули наплавной мост, затянутый чёрным бархатом. Ледяные глыбы под ним потрескивали. Песок и рубленая ель хрустели под ногами процессии. Каждую минуту грохотали залпы с крепости, и колокола гудели по всему Петербургу, оплакивали и прощались.

Шествие двигалось как живая карта империи:

– Впереди шли гвардейцы с алебардами, обвитыми чёрным крепом. За ними – Александр Меншиков, светлейший князь, бледный, но непоколебимый, будто скала. Рядом шагал Яков Брюс, учёный и генерал, с лицом, застывшим в скорби.

– Пажи несли гербы провинций. Наш тульский – с молотом и шпагой – мелькнул вдалеке, и я вытянулся, будто отец смотрел на меня.

– Лошадь Петра, Лизетта, шла с бело-красным плюмажем. За ней, в чёрном вдовьем покрывале, ехала императрица Екатерина. Рядом – юная Елизавета, дочь Петра, с лицом, скрытым вуалью, но плечи её дрожали.

Потом несли два гроба.

Первый – цесаревны Натальи, любимой дочери Петра, умершей всего через месяц после отца. Над ним качался балдахин, а впереди несли её корону, малую, но сияющую. Люди шептались: «Она теперь с отцом, на небесах…».

А потом – Он.

Гроб Петра везли на колеснице, запряжённой восьмёркой вороных в чёрных попонах. Над ним сиял балдахин из золотой парчи. Перед гробом шли маршалы с мечами, а за ними несли регалии: скипетр, державу, короны Казанскую, Астраханскую… Александр Нарышкин, наш директор, шёл рядом, сжимая в руках «Морской устав» – будто клялся Петру продолжить дело.

Духовенство пело «Со святыми упокой», но ветер рвал слова. Я думал о том, как Пётр когда-то приезжал в нашу тульскую кузню, требовал новые пищали для армии. Тогда я, пацан, спрятался за мехами, а он кричал отцу: «Давай, Щепочкин, ковать победу!».

Когда процессия скрылась в Петропавловской крепости, грянул последний залп. Лёд на Неве глухо застонал, будто прощался. Тихон сказал: «Теперь мы – его флот».

Михаил Щепочкин

P.S. Ночью снилось: Пётр встаёт из гроба, хватает меня за плечо: «Когда, Мишка? Море ждет!». Проснулся в поту. Надо ехать в Котлин. Пока еще лед стоит.

Глава 12

27 марта 1725 года

С тех пор, как Петра перенесли в Петропавловскую крепость, город изменился. Над Зимним дворцом теперь развевается штандарт Екатерины Алексеевны – нашей новой императрицы. Говорят, Меншиков, как тень, следует за ней, убирая всех, кто шепчется против её власти и его самого. Вчера арестовали трёх офицеров Семеновского полка – «за смуту». Артем, услышав, шутил: «Теперь и Академию проверят, не завелись ли тут крамольники?»

В кладовой, где мы собрались, пахло сыростью и тревогой. Артем выложил на ящик краюхи хлеба, Тихон принёс карту, испещрённую пометками. Даже крысы притихли, будто слушали.

– Ришелье вчера ночью опять шарил по коридорам, – прошептал Тихон. – Но как он избегает караулов? Кто-то из наших ему помогает…

Я кивнул:

– В Академии есть предатель. Иначе как объяснить, что чужие свободно ходят по ночам?

Артем хмыкнул:

– Может, повар? Он вечно пялится на мою селёдку.

– Или кто-то из наставников? – добавил Тихон. – Лефевр всё время бормочет о «недостойных учениках».

План составили быстро:

1. Котлин. Под видом учебной вылазки проверим «Элефант». Артем прихватит верёвки и крючья – вдруг понадобятся.

2. Ладога. Через две недели – поездка в Шлиссельбург. Там ищем ящики с клеймом «Т», как в Уставе.

3. Петергоф. Сложнее. Через месяц дворцовые слуги будут менять зимние украшения на весенние. Артем прикинется носильщиком, я – подсобником.

– А если предатель нас сдаст? – спросил Тихон, поправляя очки.

– Тогда сыграем в слепого котёнка, – усмехнулся Артем. – Скажем, что заблудились в тумане.

Город живёт в страхе и надежде. Екатерина щедро раздаёт милости сторонникам, а Меншиков, как паук, плетёт сети. Вчера видел, как из Академии увели профессора астрономии – старика Вольфа. Говорят, он критиковал «женское правление».

Михаил Щепочкин

P.S. Ночью слышал шаги за дверью. Выглянул – никого.

Глава 13

6 апреля 1725 года

Вчера капитан Григорьев ворвался в нашу казарму на самом рассвете, стуча сапогами по половицам:

– Подъём! Щепочкин, Ломоносов, Булавин, Долгорукий! Четверть часа на сборы. Во дворе, в полном костюме!

Мы метались, натягивая мундиры. Артем просыпал порох на Тихона, тот чихал всю дорогу до двора.

Раннее утро встретило нас ледяным ветром. Капитан Григорьев, закутанный в медвежью шубу, крикнул: «Стройся!»

Мы встали в ряд: я, Артем, Тихон и… Иван Долгорукий. Его присутствие резало глаза, будто ржавый гвоздь в новом парусе.

– Апрель уже. Скоро лёд сойдёт. Вам нужна практика. Сегодня – ледовая навигация на Финском заливе – рявкнул капитан.

Мичман Свешников, стоявший рядом с капитаном, раздал нам буравы, сухо добавил:

– Каждые пятьдесят шагов – замер. Синий лёд держит, белый – смерть. Трещины у торосов – обходите полукругом.

На льду залива нас разделили. Григорьев указал на юг, в сторону Петергофа:

– Свешников, возьмите Ломоносова и Булавина. Идите к южным фортам. Мы с Щепочкиным и Долгоруким останемся у Кроншлота.

Лёд под ногами скрипел и трещал, словно предупреждая об опасности. Григорьев шёл впереди, объясняя на ходу:

– Ледовая навигация – не детская забава! Толщину замеряй каждые пятьдесят шагов, смотри на цвет – синеватый крепче. И не вздумайте отставать!

Долгорукий шагал рядом со мной, лицо скрыто ворохом шарфа. Я ждал колкостей, но он молчал. Лишь раз обернулся:

– Щепочкин, не провались. В Туле льда-то не видел?

– А ты в Париже по Сене катался? – огрызнулся я.

Он фыркнул, но продолжил идти.

К полудню на горизонте вырос силуэт форта Кроншлот. Григорьев указал тростью:

– Здесь Пётр шведов громил. Теперь здесь гарнизон. Работать!

Мы подошли к ржавым обломкам «Элефанта», торчавшим из снега, как кости великана. Лёд у затонувшего корабля был толще, синеватый, с трещинами.

Я сверлил буравом, Иван записывал:

– Шесть футов… Хватит, чтобы выдержать пушку.

– Не пушки ищем, – пробормотал я.

– Знаю что вы ищите, – он внезапно наклонился, смахнув снег с обледенелой доски.

– Смотри!

– Что? – я наклонился.

– Это латынь. Taurus Navigatio Imperii – «Императорский корабль-бык». Первый в серии…

Под слоем льда виднелась железная скоба с клеймом: «TNI». Сердце ёкнуло. Долгорукий вытащил лом:

– Держи бурав. Будем долбить.

Лом ударил о лёд.

– Ты вообще понимаешь, что мы делаем? – спросил Иван, вытирая пот. – Если это измена…

– Пётр не изменял, – резко оборвал я. – Он строил будущее. А ты? Твой отец в Сенате только и делает, что пирует.

Долгорукий стиснул зубы:

– Отец… Отец считает Петра безумцем. А я… – Лом снова вонзился в лёд. – Хочу понять кем он был.

Лёд треснул, открыв люк с заржавевшим замком. Иван выругался:

– Без пороха не открыть.

– А если так? – я достал из кармана кузнечный гвоздь, подарок отца.

– Кузнечное отродье… – усмехнулся он, но помог поддеть замок.

Люк скрипнул. Внизу зияла чернота. Внезапно Иван схватил меня за плечо:

– Глянь туда, где капитан стоит!

Я заметил силуэт в плаще далеко за спиной Григорьева. Незнакомец опирался на трость, будто наблюдая.

– Капитан! – закричал я, но ветер заглушил голос.

Вьюга налетела белой стеной. Григорьев рванул нас к форту:

– Бегом! К форту, живо!

На полпути к нам присоединились Свешников, Артем и Тихон. Мичман волок Тихона, споткнувшегося о торос:

– Держись, гардемарин!

У ворот форта часовой в медвежьей шапке поднял пистолет, в другой руке – саблю:

– Стой! Пароль?

– Чёрт с паролем! – Григорьев протянул ему бумагу с печатью. – Капитан Григорьев из Морской академии, с гардемаринами. Впустите на ночь!

– Без приказа коменданта не велено, – буркнул часовой, но разглядев печать, кивнул. – Ладно. Только в караулке ночевать будете.

Форт гудел, как улей. Солдаты таскали ядра, чистили пушки. В караулке, пропахшей дымом и сапогами, нам указали на лавки. Артем тут же завалился спать, Тихон дрожал у печки.

Григорьев ушел к коменданту, а я подошёл к узкому окну. Вьюга усиливалась.

– Тот силуэт… – Иван встал рядом. – Он шёл за нами от «Элефанта».

– Шпион?

– Или убийца.

Ночью вьюга выла, как зверь. Мы с Долгоруким дежурили у окна.

– Почему ты здесь? – спросил я. – Мог бы в Париже пиры устраивать.

Он помолчал:

– Пётр взял меня в Академию против воли отца. Сказал: «Ты либо станешь человеком, либо сгниешь».

– И?

– Не решил ещё…

Михаил Щепочкин

P.S. Чертежи под «Элефантом». Завтра вернёмся. Если успеем до Ришелье…

Глава 14

22 апреля 1725 года

Вьюга заперла нас в форте на целую неделю. Кроншлот, деревянный страж залива, скрипел под напором ветра, погружаясь с снежную пучину. Солдаты ворчали: «Не шведы, так метель – всё одно война», но мы, гардемарины, понимали – для нас это испытание.

Форт, построенный на рукотворном острове, был прост и грозен:

– Стены из дубовых брёвен, почерневших от времени, стянутых железными обручами. На бастионах – 12-фунтовые пушки с клеймом «Олонец, 1710». Артем, погладив холодный ствол, пробормотал: «Из таких Пётр по шведам лупил».

– Гавань, выстроенная в прошлом году, теперь вмёрзла в лёд. У причалов – две рыбацкие лодки и бот коменданта, закованный в ледяной панцирь, будто древний драккар.

– Казармы с низкими потолками. На стене – углём начертано: «Здесь ночевал Пётр. 1704». Солдаты играли в кости, но при нашем входе вскочили, как натянутые струны.

Вечером 12 апреля комендант форта, майор Игнат Греков (коренастый, с лицом, изрубленным шрамами), позвал нас в свою светёлку. На дубовом столе – уха из судака, ржаной хлеб и глиняный кувшин с мёдом.

– Садитесь, орлы! – Греков разлил мёд по кружкам. – Расскажу, как мы тут Карлу XII зубы ломали!

Его голос оживил прошлое:

– 1704 год. Мне тогда едва двадцать стукнуло, – начал он, погладив шрам на щеке. – Шведы, как крысы, нагрянули – 5 фрегатов! Всего больше 10 кораблей пришло. А у нас – деревянные стены да пушки, что Пётр из глухих заводов приволок. Сам царь примчался, кричит: «Дайте им жару, братцы!»

Он стукнул кулаком по столу:

– Первым залпом флагману мачту снесло! Шведы в панике, а мы картечью по палубам… Залив вокруг алый стал, чайки мясо клевали.

Тихон, бледнея, спросил:

– А в 1705-м? Говорят, они Котлин почти захватили.

– Да, в тот раз очень жарко было! – Греков усмехнулся. – Шведы большой десант на остров высадили, но Федот Толбухин им не дал опомнится. Разбил всех прямо на берегу косы.

После ужина мы поднялись на бастион. Ветер немного стих и нам удалось немного осмотреться. Греков указал на темнеющий горизонт:

– Вон их «Элефант». Пётр велел не трогать: «Пусть лежит тут – пусть все помнят».

То, что произошло дальше я помню как в бреду…

Бой начался с предательства. Свешников, наш мичман, оказался змеёй под камнем. Когда мы поднимались на бастион, он ускользнул и открыл ворота форта. Мы увидели его в свете факелов – стоял среди нападавших.

– Артем! – заревел я, хватая лом. – Нас предали!

Один из нападавших метнулся к арсеналу. Тихон попытался преградить путь, но незнакомец ударил его эфесом шпаги в живот. Артем, как рысь, прыгнул на него сзади, сбил на лед. Они катались, ломая друг другу пальцы, пока я не всадил лом в щель между доспехами нападавшего.

– Тихон схватился с двумя громилами, зажав их в угол у казармы. – Григорьев рубил саблей, прикрывая нас: «К стене, щенки! Не дать прорваться!»

– Иван Долгорукий… да, он бился как дьявол, оттесняя врагов обратно к воротам форта.

Внезапно из вьюги вынырнул Ришелье. Его трость сверкнула клинком:

– Мсье Щепочкин, вы опоздали. Вам конец!

Я бросился вперёд, но француз ловко парировал мою шпагу. Его удар скользнул по рукаву, оставив кровавую полосу.

– Мсье Щепочкин, вы упрямы как мул. Отдайте книгу, и я оставлю вам жизнь.

– Тула кузнецов не сдаёт! – я рванул вперёд, но его шпага вонзилась мне в грудь.

Боль ослепила. Я упал на колени, зажимая рану. Ришелье наклонился, вырывая сумку с Уставом:

– Прощайте, глупец…

Выстрел грянул как гром. Пуля пробила руку Ришелье. Он закричал, выпустив мою сумку. За его спиной стоял Иван с дымящимся пистолетом:

– Не смей трогать моих товарищей, тварь!

Наёмники отступили, унося раненого Ришелье. Свешников лежал мёртвый у ворот – Артем проломил ему череп ломом.

Вьюга стихла на утро после нападения. Лёд трещал, но хорошо держал. Григорьев сам вёз меня на санях в Петербург, прикрывая тулупом:

– Держись, кузнец. Ты ещё корабли ковать будешь.

В госпитале монахиня промыла и зашила обе мои раны. Говорит, повезло – на полсантиметра левее, и сердце бы проткнул.

Артем принёс весточку:

– Мы вернулись к «Элефанту». В трюме лежит железный ящик. Тихон говорит, там могут быть чертежи. Ящик со странными знаками на крышке. Но вытащить его не смогли. Наверно и Ришелье не смог…

Иван заходил сегодня. Стоял у двери, мялся:

– Щепочкин… я…

– Спасибо, – перебил я. – Долг верну.

Он кивнул и ушёл, оставив на столе ключ с гравировкой "Ладога. Шлюз №5".

– Нашел в кармане Свешникова.

Михаил Щепочкин

P.S. Неделя после ранения, а рука еще дрожит. Чернила растекаются по бумаге, как кровь тогда на снегу. Но я жив – и это главное.

Глава 15

6 мая 1725 года

Возвращение в казармы после госпиталя напомнило мне, как в детстве я забегал в отцовскую кузню после долгой болезни – тот же запах металла, смолы и чего-то родного.

Артем, завидев меня, чуть не снес дверь:

– Ж

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.