Хэйли Хоскинс
Шепчущая

Hayley Hoskins

THE WHISPERLING

Text copyright © Hayley Hoskins, 2022

Иллюстрация на обложке PRKREST

© Смирнова Д., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Маме и папе

Они окружают нас.

Они такая же часть нашей жизни, как и четыре стихии. Они в ветре, что касается твоей щеки, в первой трели птицы, в зное и жаре Солнца.

Они в пустом кресле в твоей гостиной, в пустом сиденье экипажа. Они под твоей кроватью.

То движение в сумраке? Это они.

Необъяснимые скрипы, таинственные шаги? Они.

Мурашки на твоей шее, из-за которых ты оборачиваешься?

Те моменты, когда тебе казалось, что ты не одна?

Так и было.

Они всегда здесь, совсем близко, наблюдают.

Выжидают.

Не бойся.

Элдерли
1897 год от Рождества Христова

1

Мои родители работают со смертью – в смысле, у них небольшой похоронный бизнес в деревне Элдерли, где мы живём; если взять карету, то отсюда можно за полдня добраться до Бристоля.

Мой папа, столяр по профессии, занимается простыми гробами. Мама готовит тела к погребению. «Мёртвые не могут нам навредить», – часто произносит она.

В целом она права.

Дверь в маленькую комнату редко запирается, а прагматичный образ мыслей матушки надёжно оградил меня от страха смерти. Влажный блеск тела в первые часы после кончины у многих вызывает тошноту; городские щедро платят за мази и порошки, способные заглушить вонь, когда тело начинает разлагаться. Я не понимаю, к чему вся эта бессмысленная возня. Если бы вы, как я, мыли тело и заботились о нём после смерти, то знали бы, что это всего лишь сосуд, не более того. Нечто, позволяющее духу пребывать в этом мире, чтобы он мог жить, любить, получать опыт, как хороший, так и плохой… а потом вы умираете, и остаётся только липкая окоченевшая оболочка.

Когда вы мертвы – вы мертвы.

Если вы ушли из этого мира – то вы ушли навсегда.

Или нет.

Вот тогда прихожу я.

– С изюмом? Бисквитную? Глазированную? Или с изюмом? Или со смородиной? Или с изюмом? Или…

– Ладно-ладно, нам с изюмом! – говорю я. – С изюмом, с изюмом, с изюмом!

Я смеюсь и больно тычу Салли локтем под ребро.

– Ай! Ты только глянь на них, Пегс! Это же восторг! – Она так прилипла носом к окошку пекарни, что стекло уже запотело от её дыхания. Ухмыльнувшись, Салли безуспешно пытается стереть разводы рукавом.

Она права, мистер Суитинг с женой сегодня превзошли себя. По воскресеньям их витрина всегда радует глаз, когда накопившаяся за неделю потребность в тепле, хрустящих корочках и жирных пирогах с начинкой удовлетворяется сполна самыми чудесными на свете булочками и пирожками.

Туристы часто приезжают в Элдерли: здесь красивая набережная, живописные руины и пара-тройка чайных. И в целом деревенька уютная. Вереница домов и магазинчиков тянется вдоль плавно изгибающегося русла реки и петляет меж лесистых холмов и обработанных полей. Наш дом стоит на Ботвик-Хилл: популярное местечко для прогулок у тех, у кого есть на это время. Дорога поведёт вас всё вверх и вверх, мимо школы и дома священника, пока вы, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, не окажетесь на вершине холма, откуда можно насладиться видом на деревню в тени церкви. В ясные дни видно очень далеко, и когда мне одиноко, я представляю, что вижу знаменитый особняк Клифтон и передаю привет Салли Хаббард. Она там работает горничной у леди Стэнтон. Этот дом я видела только на фотографии: красивое здание, приютившееся за дорогой, вдоль которой высажены высокие тонкие деревца, но я всё равно с лёгкостью могу вообразить, как Салли там работает и весело насвистывает несуществующие мелодии.

У Салли выходной раз в месяц, поэтому сегодняшний день мы проводим вместе, хоть и ненадолго. Мы возьмём от него всё – а значит, и булочку с изюмом тоже.

По выходным Салли продолжает ходить в своей форме, снимая лишь передник, но я не спрашиваю её об этом. Обосновавшись в особняке Клифтон, она стала держать голову выше, и я была бы плохой подругой, если бы из-за меня исчезла её улыбка. В последнее время дела Хаббардов идут не очень, и, если не считать её лучшего воскресного одеяния (которое она сегодня не наденет, потому что на дворе суббота), рабочие чёрные хлопковые платья с высоким воротником – это самая опрятная одежда, которая есть у Салли.

– Я заплачу, – говорит она и со звонким «Доброе утро, мистер Суитинг, можно мне, пожалуйста, большую булочку с изюмом?» заходит в магазин.

Выбившийся из причёски локон длинных рыжих волос ниспадает ей на лоб. Я смотрю сквозь запотевшее стекло, как она, высунув кончик языка, выбирает булочку, пока мистер Суитинг терпеливо ждёт, держа наготове раскрытый бумажный пакет.

– Вот эту, спереди… Нет… Слева… Да! Да, чудесно! Как ваша мама? Ей лучше?

– Не очень хорошо, Салли, милая, но спасибо, что спрашиваешь. Как твои? Как твой… папа? – спрашивает он осторожно, как и все остальные, когда речь заходит об отце Салли.

– Ну, как всегда, пьёт, но мама говорит, что так она хотя бы знает, где он, ведь ему даже не удаётся найти входную дверь, не упав!

– Ох. Нет худа… – говорит мистер Суитинг, с неловкой улыбкой заворачивая булочку с изюмом. Салли звонко смеётся, как будто не знает, что в том, что её отец пьяница, нет ничего смешного.

На окне пекарни плакат. Я наизусть знаю, что на нём написано: мы все знаем, потому что по закону такие должны висеть на всех зданиях администрации, магазинах, конторах, гостиницах и местах богослужения. Это было напоминание о том, что времена изменились и мы уже современные люди.

Касательно шепчущих:

Согласно королевскому указу

обо всех происшествиях следует докладывать лицу, наделённому соответствующими полномочиями. В данном округе этим лицом является преподобный О. Тейт.

Угрозы недопустимы. Пытки недопустимы.

Казни абсолютно недопустимы.

Последнее слово подчёркнуто – на случай, если кому-то текст покажется недостаточно убедительным. Видите ли, подобные происшествия уже случались, где-то в деревне к северу отсюда. Одну девочку обвинили в том, что она шепчущая. Её судили, признали виновной; она пыталась доказать свою непричастность, но в итоге её всё равно утопили.

– Салли, поторопись! – Я оглядываюсь на плакат. Шепчущие. Те, кто умеет разговаривать с мёртвыми. Кровь приливает у меня к лицу.

– Ладно-ладно, не бузи! Я взяла нам большую, самую жирную булочку! – отвечает она и хихикает. – Пег, ты снова изучаешь этот указ?

Я пожимаю плечами:

– Я всё время вспоминаю ту бедную девочку. Если бы только… ай! – от толчка Салли я буквально теряю равновесие.

– Пф! – фыркает она. – Если бы только что? Если бы только они додумались повесить пару плакатов? Боже мой, Пег, половина громил, которые на такое способны, не умеют читать, а если и умеют, то только жалуются, что святоши мешают им «следовать традиции». Сама я не вижу в этом смысла. В любом случае, – добавляет Салли, театрально подмигнув мне и помахав на прощание мистеру Суитингу, – в наших краях уже десятки лет никто слыхом не слыхивал о шепчущих – или выродках, если сказать погрубее, да, детка?

– Тихо ты, не дури – кто-нибудь услышит! – свистящим шепотом одёргиваю я подругу, и мы направляемся обратно. Розовое личико Салли буквально светится от счастья, когда мы берёмся за руки и идём дальше, кивая прохожим.

Салли четырнадцать, она на два года меня старше, но это совсем не заметно. Она совершенно бесхитростная, и от этого выглядит младше. По ней всегда всё видно: и хорошее, и плохое. Мама говорит, что она «ребёнок в душе», и это именно так.

Кое-кто в деревне, миссис Далвич например, говорит, что Салли «слегка того, как и все Хаббарды». Вот, кстати, и она, вся седая и злющая, под стать своей тощей чёрной кошке – затаилась за склянками с зельями и мазями, выставленными в окне аптеки. Это последнее здание на улице, дорога огибает его и бежит вверх по холму, к моему дому. Внутри аптеки полки уставлены стеклянными бутылочками, заткнутыми пробками, инкрустированными драгоценными камнями, и на каждой белеет написанный от руки бумажный ярлычок.

– Доброе утро, миссис Да-а-алвич, – нараспев говорим мы, специально растягивая первый слог; к такой маленькой дерзости не придерёшься, а Салли немного приободрится: деревня у нас маленькая, и она знает, что говорила про неё эта старая злобная летучая мышь.

А затем мы переходим на бег и не сбавляем темпа до тех пор, пока в груди не начинает гореть, а ноги – ломить от боли, а нам смешно, потому что мы уже обежали аптеку и завернули за угол, теперь нас никто не увидит.

– Видела, как она пялилась на меня? – кричит Салли, замедляя шаг, и я искоса смотрю на неё. Она поджала губы, а её чудесные серые глаза стали свинцовыми и мрачными. Верный признак того, что она в ярости.

– Она не пялилась на тебя, Салли, она просто смотрела в окно, вот и всё, – я игриво толкаю её локтем, надеясь развеселить. – Идём. Ты же не хочешь, чтобы у тебя были неприятности, тем более сейчас, когда у тебя новая работа и всё такое.

– Она считает, что она лучше меня, так ведь? Потому что я Хаббард, и все вокруг считают себя лучше нас.

– Салли, никто так не думает. Ну пойдём, нам ещё булочки нужно съесть, если ты их не раздавишь по дороге, – я выразительно киваю на её руки: в одной она держит бумажный пакет, а другую сжала в кулак.

Салли не обращает на меня внимания и, опустив голову, смотрит вниз, а затем вдруг приседает как в реверансе и, подняв с земли камень, бросает его вверх, ловит одной рукой и подкидывает на ладони, оценивая вес. Затем переводит взгляд на меня и, глядя мне прямо в глаза, впихивает мне пакет:

– Подержи пока булочки.

– Не буду, – я уклоняюсь и скрещиваю руки на груди. – Я в этом участия принимать не собираюсь, и, если у тебя в голове осталось хоть немного мозгов, ты сейчас же положишь этот камень обратно.

– Но она это заслужила! Она самая что ни на есть ужасная…

– И что? Если ты разобьешь ей камнем окно – как это поможет, ну как?

– Ну, какое-то время ей будет плохо, так же как мне из-за неё. – Её голос прерывается, и на миг мне хочется выхватить камень у неё из руки и запустить его самой.

– А вдруг эта мерзкая старая карга расскажет леди Стэнтон? Ты же знаешь, какая она, Салли. Только вообрази, каким самодовольным будет её ссохшееся лицо, если по её милости ты лишишься работы. Пойдем, Салли, прошу тебя.

Салли фыркает и вытирает нос тыльной стороной ладони, и на её щеке остаётся блестящая дорожка сахарной посыпки.

– Она сказала, что в следующий раз, когда поедет на море, может взять меня с собой.

– Кто – миссис Далвич?!

– Да нет, тупица, – леди Стэнтон. Ей последнее время нездоровится, и она говорит, что морской воздух хорошо действует на её «конституцию», что бы это ни было. Такую поездку я уж точно не хочу пропустить, – она разжимает пальцы, и камень падает на землю. – Пег, ты когда-нибудь была на море?

Вот так просто тучи рассеиваются, и мне становится легче на сердце. У Салли тот ещё темперамент, но обычно мне удаётся вовремя её успокоить.

Я беру её под руку и тащу к дому, пока она не увидела, что миссис Далвич вышла из магазина и перешла дорогу, чтобы посмотреть, куда мы идём: руки упёрты в тощие бока, у ног трётся домашняя кошка.

– Нет, Салли, я никогда не была на море, – отвечаю я. – Мы поедем туда, когда разбогатеем. Я тебе обещаю.

Спустя несколько минут мы сидим на моей кровати и разворачиваем булочки: аккуратно отлепляем и разглаживаем бумагу, чтобы она заменила нам тарелку.

– Оставьте мне что-нибудь! – крикнул папа из своего кресла в гостиной, когда мы пробежали мимо, но на это у него нет ни малейшего шанса.

– Божественно, – говорит Салли, запихнув в рот большущий кусок. Это правда очень вкусно. Выпечка мягкая, с сочной сердцевиной – если её сжать, то из неё будет сочиться сладкая липкая начинка, – в ней попадаются толстенькие изюминки, а сверху хрустит корочка запечённого сахара. Салли пальцем выводит на липкой бумаге своё имя, Салли Хаббард, и я прячу улыбку: ещё совсем недавно она и слова не могла прочитать, не то что написать, а теперь не упускает возможности похвастаться своим почерком с завитушками. Мама учила её в школе и часами дополнительно занималась дома. Салли оставляет про запас половину купленных булок, мы облизываем пальцы, чтобы сладкий сироп не стёк на запястья, и идём к умывальнику в углу. Когда я подставляю руки под воду, меня внезапно бьёт энергетической волной, точно зарядом статического электричества, и отбрасывает назад. Что это было?

– Пег, с тобой всё в порядке? – спрашивает Салли.

– Да-да, всё хорошо, – отвечаю я. – Ничего страшного.

Она подскакивает ко мне и лукаво окидывает взглядом комнату:

– О-о-о, здесь призрак? Тут есть призрак? Чё говорит? Он шепчется с тобой, Пег? Он прям тут? – она на секунду замолкает и отскакивает в сторону. – Или тут?

– Салли, прекрати.

Она ухмыляется и снова прыгает:

– А может, тут?

– Салли! – теперь мне смешно, потому что она такая непосредственная, а то нечто, чем бы оно ни было, уже ушло. Но последнее время это происходит всё чаще и чаще; только я никому об этом не говорю. Я привыкла замечать рябь в воздухе или чувствовать трепет в груди: так я понимаю, что рядом дух, который почему-то задержался на мгновение, прежде чем покинуть этот мир. Пора бы мне уже привыкнуть, тем более что происходит это со мной чуть ли не с первых минут жизни. Только… на этот раз оно было не похоже на обычную рябь или трепет.

Это был щелчок кнута.

Наверное, я всё себе напридумывала. Скорее всего, я просто перенервничала из-за того объявления на стене пекарни; так всегда было с тех пор, как их стали развешивать повсюду. Теперь каждый окутан облаком подозрения, и у меня кровь в жилах стынет – потому что разве это не то же самое, что было с ведьмами? Тогда ведь подозревали всякого, кто вёл себя странно или чем-то выделялся. Безобидную старушку, которая выглядела немного чудно́. Женщин, которые выращивали целебные травы. Несчастную бездетную вдову, говорящую сама с собой. Ту упрямую девочку, которая никого не слушалась… Все они ведьмы? Во всяком случае, вердикт был такой. И от этого мне страшнее всего.

Охота на ведьм стала каким-то видом хобби, как, например, танцы или изготовление открыток. Папа говорил мне, что в те времена были убиты и несколько шепчущих, прежде чем люди пришли в себя и прекратили охоту. Неудивительно, что он наказывал мне держать рот на замке: никто не должен знать о моём секрете. Папа говорит, что так будет лучше.

Но только вот Салли знает. Знает с того времени, как мне исполнилось три года, и я рассказала ей про «милую леди, у которой вокруг радуга» и которая попросила меня напомнить её мужу «покормить эту дрянную собачонку». Салли посмеялась над ругательством, но поверила мне безоговорочно. С ней всегда просто, и именно поэтому она мой лучший друг.

В дверь комнаты постучали:

– Пегги, пока Салли не ушла домой – у нас тут лишних полдесятка яиц и кварта молока, которую мы точно не выпьем до того, как оно свернётся. Мы будем ей очень обязаны, если она их заберёт.

– СпасибомиссисДевона, – кричит в ответ Салли. Она произносит эту фразу так часто, что та превратилась в одно слово.

– И Пег, – добавляет мама, – мне скоро понадобится твоя помощь.

– Конечно, мама.

Салли выжидает, пока мамины шаги не затихнут на лестнице.

– Ты знаешь, кто на этот раз? – спрашивает она.

– Мальчик с молочной фермы, вроде Барни или как-то так. Бедняжка, сгорел от чахотки.

– Я его знаю! Ох, жалко. Он был такой красавчик, высокий такой, сильный и светловолосый.

– Я не знала, – вру я, вспомнив, как у меня горели щёки, когда я в прошлый раз смотрела на него. Сейчас я совсем не чувствую его дух. С одной стороны, это ужасное разочарование, с другой – огромное облегчение.

Салли постукивает пальцем по нижней губе:

– А ты бы… ты бы… Не, я не могу это сказать!

– Что? Что я бы?

Салли лукаво улыбается и покусывает заусенец, а в глазах притаился бесёнок.

– Ты не хочешь посидеть с ним? Подержать за руку, будто он твой возлюбленный?

– Салли!

– Что? От этого же никому хуже не будет! – она задорно перекатывается на кровати. – Пошли, а?

– Нет! – отвечаю я как можно более возмущённо, потому что, честно говоря, не могу сказать, что подобные мысли не приходили мне в голову. Я ещё не знаю, как вести себя с мальчиками. Мама говорит, что для этого вся жизнь впереди. Я смотрю на Салли – она вся раскраснелась и тихо хихикает.

– Всё нормально, – говорит она. – Ты можешь сделать это, а потом рассказать на исповеди, и тогда тебе распустят все твои грехи.

– Отпустят, неуч. И вообще – о чём это ты?

– Ну… на прошлой неделе мистер Тейт был у леди Стэнтон. Он пришёл выразить «своё почтение хозяйке дома», – тут она корчит гримаску. – Но хозяйка дома его терпеть не может. Ой, Пег, слышала бы ты, как она его называет за глаза! От леди я такого не ожидала! – Она ухмыляется, но тут же грустнеет. – Последнее время он постоянно заходит и всё что-то шепчет леди Стэнтон на ухо. – Она немного помолчала. – Он опять спрашивал про тебя.

Преподобный Отто Тейт. От одного его имени у меня мурашки по коже. Салли берёт меня за руку и крепко пожимает её:

– Пег, я понимаю. – На щеках у неё появляются два розовых, словно нарисованных, пятнышка, которые становятся только ярче, когда я поднимаю на неё глаза.

– Салли, в чём дело? – спрашиваю я.

– Он хотел знать, не вернулась ли ты к своим прежним штучкам.

– Моим прежним… Что ты сказала ему?

– Ничего, – отвечает она, резко убрав руку и засунув её под юбку.

– Салли, – кровь стучит у меня в висках, – ради всего святого, пожалуйста, Салли, скажи, что ты не…

– Я не могу врать викарию! Иначе меня могут отправить в ад или куда похуже!

Нет, Салли. Нет, нет, нет, нет, НЕТ!

– Он не может этого сделать, мы же говорили об этом! Что ты ему сказала?

– Я сказала, что не понимаю, о чём он.

Я выдохнула с облегчением:

– Тогда всё в порядке. Всё хорошо. Просто сначала ты меня напугала.

– Но потом, – выпаливает она, – он совсем меня запутал и стал задавать всякие разные вопросы, я стала нервничать и потом подумала, что если скажу, что если бы ты могла разговаривать с мёртвыми – если бы могла, заметь, – то я бы точно ему ничего не сказала, а все остальные пусть лучше не суют нос в чужие дела и не верят слухам, и к тому же если бы ты могла говорить с мёртвыми, то в этом всё равно не было бы ничего страшного, это же просто навык, как говорить на французском или вроде того. – Теперь её щёки стали уже пунцовыми, что неудивительно. Как можно быть такой глупой?!

– Да, отлично, это его точно успокоило, так ведь?

– Я. Не. Сказала. Ничего. Плохого.

– Да нет, СКАЗАЛА, Салли! С чего тебе вообще понадобилось что-то ему говорить?

– Знаешь что, мисс Безупречность, может, не надо тут панику наводить, а? – Салли с горящими от злости глазами садится на кровати и сметает на пол бумажный пакет с булочкой. – ТЕБЯ там не было, ТЫ не знаешь, какой он…

Я вскакиваю на ноги и сжимаю кулаки.

– Я прекрасно знаю, какой он! Именно поэтому держусь от него подальше! – я пинаю пакет с такой силой, что он врезается в стену; булочка, которую Салли бережно оставила на потом, разлетается по всему полу. – По крайней мере, так я не боюсь, что скажу что-то настолько ТУПОЕ! – ору я.

И в ту же минуту мне хочется забрать эти слова обратно. У Салли на глаза наворачиваются крупные слёзы, я делаю шаг к ней и протягиваю руку, но она бьёт меня по ней. Её ярость распаляется всё сильнее, и желание плакать у неё пропадает.

– Нет, – говорит она. – Не смей. – Она собирает свои вещи и хватает пальто и перчатки. – Думаешь, ты особенная, да, Пег?

– Я… о чём ты?

– О тебе и твоём даре, – она презрительно усмехается. – Но только он не делает тебя лучше других, Пегги Девона, и уж точно не делает лучше меня! Если твой папочка называет тебя особенной, это ещё не значит, что все остальные так думают. Ты ужасный друг. Может, мистер Тейт прав. Может, ты и правда омерзение.

– Омерзен… – я вижу, как Салли сжимает кулак, и прикусываю язык, чтобы по привычке не поправить её.

– Если ты правда так думаешь, – говорю я, – то убирайся.

Салли медлит. Мне бы извиниться, тогда извинится она, и у нас опять всё будет хорошо, так уже сто раз было.

Я молчу.

Салли разворачивается, быстро выходит из комнаты и спускается по лестнице. Мама что-то кричит ей вслед, но она уже вышла из дома.

2

Прошла неделя. Из особняка Клифтон от Салли нет никаких вестей. От её мамы я тоже ничего толком не узнала, когда передавала ей яйца и молоко, которые не забрала Салли. Я думала, она оставит мне записку или попросит свою маму что-нибудь мне сказать – но нет. Ну и ладно, раз она так хочет. Отлично. Мне всё равно. Мне абсолютно наплевать. Навозом ей дорожка. Она наверняка сейчас чудесно проводит время на море вместе с леди Стэнтон. Хорошо устроилась. Чтоб ей орда голодных крабов пооткусывала пальцы на ногах.

Будь вы прокляты, преподобный Тейт! Это он виноват, что мы с Салли поссорились. Пять лет назад он не обратил внимания на меня, на маленькую девочку, когда я тянула его за рукав и говорила, что в шахте произошёл несчастный случай. Взгляд, которым дух того несчастного шахтёра посмотрел на меня, прежде чем рассеяться, будет преследовать меня вечно. Он истратил всю оставшуюся энергию, чтобы передать мне послание. «Приведи помощь», – сказал он, но викарий отмахнулся от меня, как от мухи, кружившей над его чёрной шерстяной сутаной, и с тех пор возненавидел. Если бы те минуты не были потеряны, что-нибудь бы изменилось? Удалось бы спасти несколько жизней?

Какой-то шум прерывает мои мысли, и я прячу книгу под покрывало. Сегодня утром у меня опять сводит все внутренности, и я тянусь за горячим камнем, который принесла мне мама, но он давно успел остыть. Мне бы нужно хлопотать по дому, а не читать, но завтра в любом случае пришлось бы делать всё по новой, и я подумала – какая разница? Зачем тратить время на вытирание пыли, когда я могу погрузиться в миры куда интереснее, чем мой собственный?..

И снова этот звук. Настойчивый стук в дверь и дребезжание стекла. Волчица, которая всегда поблизости, вскидывает морду и поскуливает, не сводя с меня больших глянцевых глаз. Я иду босиком на лестничную площадку, скользя по гладкому полу.

– Мама?

Мама мнётся у подножия лестницы, она поднимает на меня глаза и через силу улыбается.

– Пегги, – говорит она, – вот ты где. Я тебя везде искала.

Я готова усомниться в её словах – в нашем доме четыре комнаты, и даже тщательный поиск не занял бы много времени, – но при виде её мертвенно-бледного лица решаю промолчать. Она вытирает руки о фартук.

– Будь паинькой, откроешь дверь? – голос звучит натянуто и неестественно высоко.

– Всё в порядке? – спрашиваю я, повернув голову в ответ на новый дребезжащий стук в дверь. – Кто это?

– Мистер Блетчли, – отвечает мама.

Честно говоря, я не понимаю, как мама его терпит. Я знаю, что он наш родственник – папин брат, если быть точнее, хоть по нему никогда этого не скажешь. Я ни за что не назову его дядей, потому что мне он не родня; я скорее миссис Далвич назову тётушкой Агнес! У меня с мистером Блетчли даже фамилии разные – с тех пор как между братьями вспыхнула какая-то загадочная ссора, мистер Блетчли исчез, и его не видели в деревне вплоть до того несчастного случая в шахте. Только представьте, до какой степени нужно обидеться на брата, чтобы сменить фамилию! Мама ему явно не доверяет, а мне этого достаточно.

– Мы не можем спрятаться? – спрашиваю я шёпотом, спускаясь на цыпочках по лестнице, и заглядываю в гостиную в надежде, что папа поддержит моё предложение, но в комнате никого нет. У него тоже нет ни малейшего желания видеться с братом, поэтому он уходит каждый раз, когда тот решает нас навестить.

– Мистер Блетчли не узнает, что мы дома: лампы не горят, и в камине нет огня.

Молчание. Вздох. Поникшие плечи.

– Нет, Пегги. Проводи его на кухню и предложи чаю. Я только приведу себя в порядок и сразу же спущусь. Чем быстрее он войдёт, тем быстрее уйдёт.

Вот такая она, моя мама – слишком добрая.

Первое, что я вижу, взглянув на входную дверь, – это силуэт цилиндра за рифлёным стеклом, зловеще покачивающийся от каждого движения. Я медлю, мне вовсе не хочется впускать этого высокого мужчину экстравагантной наружности.

Рядом с ним стоит кто-то пониже и пошире, в нелепо нахлобученной шляпе. Разнервничавшись ещё сильнее, я открываю дверь, одновременно пытаясь пригладить взлохмаченные волосы.

– Мистер Блетчли, – говорю я, неохотно изобразив реверанс, хотя мужчина уже проскользнул внутрь. На вид ему лет пятьдесят, у него пышные волосы и усы, какие обычно отпускают состоятельные люди, и я готова поставить шиллинг на то, что у него есть для них специальная щёточка, чтобы причёсывать, точно любимую кошку. Широкоплечий, плотного сложения, на мой взгляд, он всегда слишком вычурно одевается. Сегодня на нём чёрный сюртук, серые твидовые брюки, небесно-синий жилет из ткани со спиральным узором и шейный платок в цвет, настолько объёмный, что я уверена: мистер Блетчли запрокидывает голову, чтобы не натереть подбородок. А может быть, он просто считает, что ему, такому шикарному и деловому, подобает смотреть на нас, мещан, свысока. На меня он всё равно не обращает никакого внимания, потому что девочка двенадцати лет уже перестала быть забавным карапузом, но ещё не стала очаровательной собеседницей.

Его низенький, пухленький и неуклюжий напарник следует за ним.

– Мистер Щупуэлл, – говорю я и отпускаю дверь так, что она сразу же захлопывается, стукнув молодого человека по ногам.

– ШИПуэлл, – сразу же поправляет он, и его бросает в краску при виде моей плохо замаскированной усмешки.

– Могу я предложить вам чаю, джентльмены? – спрашиваю я и ставлю медный чайник на плиту. Мне тяжело его поднимать, но я прилагаю все усилия, чтобы не показывать этого.

– Это было бы очень мило, мисс Девона, – отвечает мистер Блетчли. (Кто бы мог подумать! Я перестала быть невидимкой!) – Из такой способной девочки, как ты, получится отличная горничная. Может быть, тебе бы стоило уехать из деревни и посмотреть этот чудный мир, – он ненадолго умолкает. – Возможно, у меня даже найдётся для тебя работа.

Мне становится ещё тяжелее, и чайник на этот раз ни при чём. Опять он за своё. Я украдкой поглядываю на буфет, стоящий рядом с раковиной и отжимным катком. В глаза бросается картонная визитная карточка, которая опирается на маленького медного кролика. Размером она не больше спичечного коробка, золотистые тиснёные буквы поблёскивают на тёмно-синем фоне.

«Спиритический салон Джедидайи Блетчли, – значится на ней. – Прикоснитесь к Иной стороне! Вход только по приглашению».

Ещё там указан номер телефона (этот человек не может не выпендриваться), а ниже изображён знак: просто нарисованный глаз и ещё что-то, напоминающее контур короны. Видимо, глаз здесь символизирует предполагаемое «внутреннее ви́дение» его подчинённых-оракулов. А корону можно объяснить только чрезмерно раздутым самомнением того, кто выбрал себе такую эмблему.

Я искренне поражаюсь тому, как некоторые люди в каких-то десяти милях от нас делают вид, будто у них есть дар, который я вынуждена скрывать (потому что ни один из них шепчущим не является, это уж точно). Теперь разговоры с мёртвыми стали развлечением для богатых и безнадёжно тупых. И этот человек – также из рода Девона – участвует в этом фарсе. Как он может?!

Мистер Блетчли видит, куда я смотрю, и краснеет. Я не в первый раз задаюсь вопросом, уж не из-за этого ли они с отцом поссорились. Что, если папин брат предал наследие шепчущих? Я выдерживаю взгляд мистера Блетчли так долго, как только могу; он первый отводит глаза, и я мысленно праздную победу.

– А где же восхитительная миссис Девона? – жеманно спрашивает он. – Надеюсь, она не избегает меня.

При этих словах в комнату проскальзывает мама, её светло-рыжие волосы кое-как собраны в большой бесформенный пучок, из которого вертикально торчит карандаш. У неё маленький веснушчатый нос, слегка загорелая кожа, а глаза зеленее изумруда. Папа иногда зовёт её Персиком, и это прозвище ей идеально подходит, хотя настоящее её имя Лидия.

– Мистер Блетчли, прошу простить – мне нужно было срочно кое за чем приглядеть. Надеюсь, Маргарет хорошо приняла вас?

– Ах, не беспокойтесь, дорогуша. Могу заверить, что к нам были предельно внимательны. Я обратил внимание Маргарет на то, что, принимая во внимание её возраст, ей могло бы быть интересно попробовать себя в услужении. Я всегда могу замолвить словечко в одном из местных домов – или она могла бы пойти работать ко мне… как и всегда, это предложение…

– О, благодарю вас, мистер Блетчли. Это ужасно мило с вашей стороны, но Пег… но Маргарет просто незаменима в моей школе: она вместе со мной приглядывает за младшими, не говоря уж о том, что помогает мне по дому, когда наступает зима и дел становится больше.

Мистер Блетчли поджимает губы, и капля пота стекает прямо на подбородок. Я отвожу глаза, боясь, как бы мой сегодняшний завтрак не покинул желудок.

– Что ж, если вы, дорогая леди, так привержены этим современным идеям массового образования… – Он шутит, но мама выжидающе смотрит на него. Мистер Блетчли видит это, и улыбка исчезает под напускным разочарованием. Он переводит взгляд на стол и проводит холёным пальцем по поверхности, словно проверяя, насколько она пыльная. – Полагаю, что присутствующая здесь юная Маргарет хотела бы получить университетское образование.

– Конечно, хотела бы! – возмущённо говорю я. Получить такое же образование, как у мальчиков, как у него (тут я метнула убийственный взгляд на Амброуза Шипуэлла) – это же просто мечта. Он пойдёт в университет! Меня бы туда не пустили, даже будь у нас деньги, потому что я девочка. Как же я от этого злюсь! Я намного умнее, чем он.

Мистер Блетчли сочувственно смотрит на маму:

– Если бы карта легла иначе, да?

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, но мама не обращает внимания на его слова, её взгляд устремлён в сторону гостиной. Я знаю, о чём она думает. А что, если папа слышал всё это?

Я беру в руки чайник (такой горячий, что чувствуется даже через прихватку) и представляю, какое у мистера Блетчли было бы лицо, урони я эту посудину ему на лакированные туфли.

Но я не делаю этого. Мама говорит, что недавно мистер Блетчли помог нам в каком-то деловом вопросе, и именно поэтому она терпит его посещения. Вместо этого я говорю:

– Мистер Блетчли, вы бы хотели пить чай здесь, на кухне, или вам будет удобнее в гостиной? Сегодня у нас только один труп, и он относительно свежий. Я добавила камфоры в масло для лампы, и, если я зажгу её, вы вряд ли что-нибудь почувствуете. – И я улыбаюсь ему своей самой невинной улыбкой, пока его красное лицо сереет и он хватается за край стола рукой, костяшки на которой становятся совершенно белыми.

– А ты, я погляжу, та ещё штучка, – говорит Амброуз Шипуэлл, оттягивая вниз свой ярко-синий галстук. Улыбка, играющая у него на губах, выводит меня из себя.

– Давит? – спрашиваю я.

Он искоса смотрит на меня.

– Нет, – говорит он, – просто сел немного.

– Возможно, тебе не стоит налегать на пироги с мясом, Амброуз, – говорю я, кивнув на его круглый живот, выпирающий из фланелевых брюк. В нашем дворике Амброуз выглядит как нечто чужеродное: весь такой плотный, округлый и румяный, в таких роскошных синих и вишнёвых одеждах – яркое, кричащее пятно среди бледных, тихих мазков серых каменных дорожек и заросших сорняками грядок, с которых давно-давно собрали урожай.

– Чего хочет мистер Блетчли? – спрашиваю я.

– Думаю, всё по стандарту, – отвечает Амброуз. – Чтобы тело заключённого привели в порядок для каких-нибудь учёных докторов, которые будут его изучать и резать. Тело, за которое не возьмётся ни одно приличное похоронное бюро.

Сжав кулаки, я налетаю на него:

– А мы, значит, неприличные, правильно я поняла?! Как ты…

– Пегги, перестань, я не это имел в виду! – Амброуз вскидывает руки и пятится. – Ты же знаешь, какие бывают городские. Бизнес пострадает, если клиенты узнают, что их любимые лежали на одном столе с преступниками, которых приговорили к повешению. У тебя семья скромная и благоразумная, а деньги хорошие. Я знаю, мистер Блетчли хорошо относится к твоей матери… Не дуйся, Пегги, он хочет вам помочь.

– Я всё равно не могу поверить, что он инвестирует в городское похоронное бюро. Он как будто всё делает нарочно для того, чтобы показать, насколько он лучше нас. Лучше папы.

– Он всего лишь владелец помещения, которое сдаёт им в аренду. Точно так же это могла бы быть кондитерская или парикмахерская. Не надо во всём видеть заговор, Пег. А после того случая в шахте стало очевидно, что он хочет вам помочь. Вы с ним одна семья, нравится тебе это или нет. Твоя мама ни за что не примет деньги просто так, и ему остаётся только это. – Он пожимает плечами и ухмыляется. – Знаешь, они думают, что могут определить, был ли человек злым от рождения, по его внутренностям или по числу наростов внутри черепа. Слышала когда-нибудь про такую гнилую теорию? Прости за каламбур, – он хихикает. – Как по мне, их всех надо бросать в глубокую яму. Кто в здравом уме станет копаться во внутренностях мёртвых преступников! Меня тошнит от одной мысли об этом.

Положа руку на сердце, не могу сказать, что виню его за это, хотя у меня другие причины согласиться с его точкой зрения. Если бы он только знал.

– Однако… – продолжает он, – труп – это всего лишь труп, согласна? – Он смотрит на меня, ожидая, как я отреагирую. – Я хочу сказать, они же не могут ничего сделать после того, как умерли, верно?

– Я не совсем понимаю, о чём ты, – говорю я.

Амброуз деловито поправляет шляпу:

– Я слышал, что иногда мёртвые говорят, когда поблизости есть уши, готовые их услышать.

– Звучит неправдоподобно, – отвечаю я, разглаживая юбку. Теперь в дополнение к пульсирующей боли в спине и животе у меня ноют ещё и ноги. Когда уже эти двое уйдут, чтобы я могла нагреть свой камень и снова забраться в постель вместе с ним! А ещё лучше было бы поменяться с Амброузом Шипуэллом местами, чтобы он мучился невыносимыми ежемесячными болями, выполнял мою работу, помогал с неблагодарными крысёнышами в школе и чтобы ему говорили, что в будущем ему только и остаётся, что пойти в услужение.

– Не будь такой скрытной, Пегги, – продолжает он. – В наше время нет ничего страшного в том, чтобы быть шепчущим. Людей вроде тебя в городе даже любят. Все знают, что у тебя есть дар. Готов поспорить, что именно поэтому Блетчли отправляет тебе интересные тела – на случай, если они захотят поболтать!

– Значит, все – идиоты, а ты в особенности! – Я вижу, как Амброуз ухмыляется из-за того, что я вспылила, и показываю ему язык.

Я знаю Амброуза целую вечность. У него нет родителей, но мистер Шипуэлл взял его к себе, и Амброуз вырос в большом доме с видом на реку. Когда мы были младше, то летом целыми днями плавали там и качались на верёвочных качелях над самым глубоким местом рядом с причалом. Странно, что тот, кого ты видел в трусах, теперь стал таким лощёным, напыщенным и строит из себя взрослого. Амброуз давно догадывался о моих способностях, но папа и так с ума сходил оттого, что Салли всё знает, поэтому я держала язык за зубами, и в конце концов Амброуз перестал спрашивать. К тому же он мальчик, причём надоедливый, и я не хотела с ним говорить об этом, но всё-таки очень тяжело держать свой дар втайне от него. А теперь, когда Амброуз работает на Блетчли, всё стало ещё хуже, но ради спокойствия папы я продолжаю изображать полнейшее неведение.

– Как идут дела в вашем заведении? – спрашиваю я. – Так и обводите вокруг пальца ничего не подозревающих людей, предлагая им свои тонко продуманные шарады?

– Твоё нежелание признаться, что у тебя есть дар – это одно, Пегги, но твоя уверенность в том, что все остальные – шарлатаны, это уже просто поразительное тщеславие, – он ухмыляется. – Даже для тебя.

– Я тебя умоляю! – отмахиваюсь я.

– Я серьёзно, Пегги! Я собственными глазами видел то, во что ни за что бы не поверил! – Его глаза горят идиотским восторгом. – Я видел, как духи мёртвых обретают материальную форму, слышал голоса из другого мира, видел, как призраки вселяются в живого человека и говорят его устами!

Я не перебиваю его. Не похоже, чтобы он пытался обмануть меня.

– В салоне? О чём это ты?

– Спиритуалистка, мисс Ричмонд – она может предоставлять своё тело тем, кто уже покинул этот мир, чтобы их близкие вновь ощутили их присутствие или услышали их голос.

– Звучит… странно. И ты своими глазами видел, как она обращалась в мёртвого человека?

Амброуз медлит:

– Ну… нет. Этого она не делает, иначе бы это точно были происки Дьявола.

– Логично.

– Она не обращается, нет – но самая сущность того человека говорит через неё.

– Да неужели!

– Очевидно, что ты ничего в этом не понимаешь, живя в своей захолустной деревушке, – огрызается он. – А мы понимаем. На идиотов мы не похожи, верно?

Я вскидываю бровь. Раньше я не обращала на это внимания, но если какое-то время молчать, то можно услышать дребезжание чужого возмущения. Амброуз – то ещё бессовестное трепло: ему только подавай новые сплетни. Неужели он и правда думает, что таким образом может заставить меня признаться, что у меня есть дар?

С другой стороны, ничто не мешает мне немного повеселиться.

– Амброуз, я когда-нибудь рассказывала тебе про один из первых трупов, который нам доставили из тюрьмы? – спрашиваю я.

– Нет. А что?

Я киваю на перевёрнутое ведро рядом с курятником.

– Садись, и я тебе расскажу, – предлагаю я, и Амброуз повинуется; он подтаскивает ведро поближе ко мне, пока я устраиваюсь на ящике из-под молока и расправляю юбку.

– Как на исповеди в церкви! – говорит Амброуз, усаживаясь на ведро.

Я морщусь при упоминании церкви, неприятная мысль о мистере Тейте невольно проскальзывает в мой разум. Я скорее доверю свою бессмертную душу крысам, которые бегают возле корыта для свиней, чем нашему викарию с неприятным лицом, но только это к делу не относится. Я театрально набираю в грудь воздуха и начинаю:

– Я знала, что нам доставят тело, – повозка проехала мимо, когда я возвращалась из деревни. Я купила ириски, которые так любит папа, и как раз собиралась взять себе одну, но при виде того ящика, подпрыгивающего на ухабах… в общем, меня затошнило от одной мысли о том, что болтается там, внутри. Я бы не очень удивилась, если бы труп вывалился на дорогу прямо передо мной.

– А они были от Бейлис?

– Что?

– Ириски. Они были из лавки Бейлис – такие с коричневой полоской? Я считаю, это самые лучшие…

– Ты хочешь обсудить конфеты?! Серьезно, Амброуз? Это тебе интересно?

– Прошу прощения, мисс Девона. Пожалуйста, расскажите мне подробнее об этом негодяе.

Я цокаю языком на его сарказм.

– В ту ночь я не могла спать, зная, какой злодей лежит у нас в гостиной, менее чем в десяти футах подо мной. Я слышала, что говорили маме люди, которые его привезли. Они сказали, что это было бессердечное чудовище, что он смеялся, когда ему накинули петлю на шею. Ты только представь себе!

– Лучше не буду, – поморщился Амброуз, потирая собственную шею.

– Должно быть, я всё-таки задремала, потому что с криком проснулась. Я посмотрела на щель под дверью моей спальни и успокоилась, увидев тёплый свет от лампы. Но потом я заметила кое-что ещё. В центре жёлтого круга было маленькое чёрное пятно, и оно медленно разрасталось: сначала оно было размером со зрачок, потом с кулак… со ступню. Я хотела закричать, но из горла не вырывалось ни звука, и я беспомощно смотрела, как нечто скользнуло под мою дверь и… исчезло. Я затаила дыхание. Это был кошмар? Но потом я почувствовала какое-то движение. В ногах кровати. Под одеялом. Амброуз, оно было В МОЕЙ КРОВАТИ! – Я искоса поглядываю на Амброуза. Он закрывает лицо галстуком, глупый жирдяй. – Рассказать тебе, как я спаслась от этого отвратительного существа, Амброуз?

Он кивает, причём нижняя губа у него дрожит.

Я тихо постукиваю по ящику, и Волчица, услышав мой тайный сигнал, трётся боком о ногу Амброуза.

Амброуз взвизгивает Он заваливается назад и, растеряв всю свою напыщенность, кучей плюхается на землю; Волчица радостно скачет рядом, а я заливаюсь смехом.

– Волчица, ты так меня напугала! Мисс Девона, ну вы и горазды рассказывать истории! – Он смотрит на меня, развалившись на камнях, и, кажется, подобное положение его совсем не смущает, потому что он спокойно чешет пса под подбородком. Меня раздражает, что Волчица любит этого дурака. Я-то думала, что собаки хорошо разбираются в людях. – Ты решила подшутить надо мной, Пегги? – спрашивает Амброуз.

– Конечно нет! Как ты мог такое подумать?! – негодую я и, предоставив его самому себе, отворачиваюсь и только тогда улыбаюсь. На самом деле я ничего не имею против Амброуза, но, разумеется, не собираюсь ему об этом рассказывать. Очень приятно, когда у тебя есть человек, которого можно помучить, и он всему верит – вот дятел-то.

Но, если уж начистоту, я не до конца выдумала всю историю: это был не первый из наших покойников – но он был последним.

– Каждый имеет право на достойные похороны, – сказала мама после того случая, – но больше никаких тел из тюрьмы.

То же самое она без обиняков заявила мистеру Блетчли, поэтому мне очень любопытно, зачем он пожаловал сегодня. Без веской причины Блетчли не заявится – много лет назад отец ясно дал ему понять, что в нашем доме ему не рады.

На звон опрокидываемого ведра во двор вышли мама и мистер Блетчли, причём последний с нарочито бесстрастным лицом. Обычно он выглядит так, словно хочет всем угодить, поэтому видеть его таким раздражённым непривычно.

– Приятно, что вы, молодые люди, в кои-то веки решили зарыть топор войны. – Его взгляд останавливается на уличном туалете, и он похлопывает себя по животу. – Миссис Девона, не соблаговолите ли вы позволить мне воспользоваться вашими… кхм… удобствами?

– Конечно, – кивает мама. – Это такая честь для нас.

Услышав этот неприкрытый сарказм, я вскидываю бровь. Не знаю, о чём они говорили в доме, но ей явно было неприятно, о чём свидетельствует яркий румянец.

Коллективно устыдившись того, что такой человек, как мистер Блетчли, сейчас будет справлять нужду, мы втроём уходим обратно на кухню. Мама наливает нам с Амброузом по чашке молока, подталкивает к Амброузу бутерброд с салом и беззвучно, одними губами говорит мне: «Веди себя прилично».

Вдруг мне в голову приходит ужасная мысль:

– Ой, мама!

– Что такое, дитя? – спрашивает она. – Ты так побледнела. Пей молоко и успокойся.

– Мои… мои… – я оглядываюсь на Амброуза, но он набивает рот хлебом так, как будто до самого Рождества другой еды не увидит. – Мои тряпки, мама!

– Ты замочила их в ведре и ничем не накрыла? – спрашивает она, и я беспомощно пожимаю плечами. Я действительно не могу вспомнить, а теперь у меня буквально голова кружится от стыда. Через несколько секунд на кухню влетает мистер Блетчли, щёки у него горят, и он с ненужной силой хватает Амброуза за круглое ухо:

– Идём, парень, хватить брюхо набивать. Скоро ты перестанешь помещаться в экипаж. Быстрее, быстрее, нечего рассиживаться. Доброго дня, миссис Девона, мисс Маргарет, – он приподнимает шляпу, даже не взглянув на нас.

– Да, до свидания, милые леди, – говорит Амброуз. – Надеюсь, мы скоро вновь увидимся, может быть…

Но Блетчли не даёт ему договорить, он хватает его за руку и тащит за собой по тропинке за калитку. Он так торопится уйти, что я уверена – будь он в лучшей физической форме, он бы просто перепрыгнул через забор.

– О мама, мне очень жаль, мне так стыдно! Что он подумал?!

Мама хватает меня за плечи, прикосновение её пальцев возвращает меня к реальности. Я ощущаю её дыхание на своей щеке и чувствую слабый, нежный запах фиалковой туалетной воды. Когда я успокаиваюсь, она отпускает мои плечи и обнимает.

– Ну вот, – говорит она, поглаживая меня по волосам. – Он бы всё равно не понял, для чего они. У него никогда не было миссис Блетчли, а если бы и была, ей бы не пришлось каждый месяц заготавливать тряпки. Не тревожься из-за этого.

– Обещаю, это больше не повторится. Я буду аккуратнее…

– Я не это имела в виду, – мама тщательно подбирает слова. – Я хочу сказать, Пегги, что мы не в последний раз доставляем неудобство мужчинам просто потому, что мы женщины.

3

После визита мистера Блетчли прошло несколько дней. От Салли тоже ничего не слышно, и, честно говоря, я места себе не нахожу. Мы никогда не ссорились так надолго. Если бы всё было как обычно, то к этому времени Салли бы уже поняла, что не права, извинилась, и всё бы было как раньше. Только сейчас я знаю, что она не виновата. Она почти никогда не виновата. Ну, изредка – но характер у неё отвратительный.

Прошлой ночью мама слышала, как я плачу. Она пришла ко мне в комнату, легла рядом и обняла меня, а я уткнулась лицом ей в щёку, как маленький ребёнок. Мамочка вкусно пахнет холодными сливками, пудрой и туалетной водой, которую продают в маленьких синих бутылочках – они стоят у неё на прикроватном столике и отражают свет, точно стёклышки в калейдоскопе. Мы лежали в темноте, мама гладила мои волосы, её ногти нежно касались моей головы, и приятные мурашки бежали у меня по спине; мама предложила написать Салли письмо.

Хорошая мысль. Надеюсь, это поможет.

Дорогая Салли,

Я и вправду кошмарный друг. Ты была права: ты ни в чём не виновата. Мистер Тейт – злой старый гоблин, у которого изо рта несёт, как у мясника из подмышки. Пожалуйста, можно мы обо всём забудем? Ты права (ещё раз!) – я повела себя совершенно несносно, и мне очень стыдно, что я испортила твою булочку, это было мерзко с моей стороны.

С наилучшими пожеланиями,

твой лучший (даже если иногда УЖАСНЫЙ) друг

Пегги Девона.

P.S. На прошлой неделе видела Амброуза. Он всё такой же вредный зазнайка.

Я складываю письмо вчетверо, аккуратно запечатываю конверт с надписью: «Салли Хаббард, особняк Клифтон, Бристоль» и убираю его подальше, зная, что я буду дёргаться, как лягушка на сковороде, пока не получу ответа.

Признаюсь: последнее время я стала беспокойнее, чем обычно. Что-то тёмное таилось на самой границе моего ви́дения, пугало меня, тревожило, как будто играло со мной в какую-то жуткую версию «Море волнуется раз…». Размолвка с Салли расстроила меня, в этом нет никаких сомнений, но тут примешивалось что-то ещё. Может, всё дело в том странном визите мистера Блетчли? Или… в чём-то ещё? В чём-то глобальном. Что, если это связано с моим даром? Будь Салли рядом, она бы сказала мне не беспокоиться, пока оно само не найдёт меня, потому что беспокойство ничего не меняет, и громы небесные могут обрушиться на любого, не важно, улыбается он при этом во весь рот или ноет сутками напролёт, а это значит, что нужно радоваться, пока можешь. Из-за того, что теперь некому меня образумить, я скучаю по Салли ещё сильнее.

Но Салли здесь нет, а нечто, что бы это ни было, надвигается. Я должна справляться в одиночку. Нравится мне или нет, но я шепчущая, и я не могу сбежать от себя, да и не хочу, потому что на самом деле это замечательный дар, даже привилегия – быть рядом с духом, когда он уходит. Я не всегда их вижу. Иногда я слышу их, а иногда они не задерживаются в этом мире ни на секунду. Но стоит им пожелать – и я буду рядом, когда они будут сгорать.

Горение. Его шепчущие узнают в первую очередь. Когда человек оказывается на пороге смерти, его дух обретает наибольшую силу. Он сияет ярче, точно пламя только что зажжённой спички.

Вот это время и называется горением. Гори ярко, гори быстро, сгорай.

Сегодня учебный день, поэтому времени на мрачные мысли почти не остаётся. Я знаю, что уже слишком взрослая для школы. По закону учиться нужно лишь до одиннадцати лет, и я училась, хотя большинство местных жителей плевать хотели на это, ведь их больше заботило, когда добывать уголь и собирать урожай. Мы почти не обсуждали мою будущую профессию – за исключением того, что я точно не пойду работать на мистера Блетчли, – но если я вовремя не спохвачусь, то рискую пойти по стопам мамы. Я и так уже помогаю ей с младшими: учу читать, наполнять чернильницы и присматриваю за ними, когда они обедают или играют во дворе. Наверное, могло быть и хуже, но я точно знаю, что могло бы быть намного, намного лучше.

Школа находится на полпути до вершины Ботвик-Хилл, выше остальной деревни и в тени церкви Святой Марии. В ясные дни протекающая через Элдерли река очень красива, она сверкает, переливается, и жизнь в ней не останавливается ни на минуту – даже в сумерках рыбаки при свете фонарей ловят угрей, – а за пределами нашей деревни она, бурлящая, обмелевшая и грязная, впадает в устье реки Северн неподалёку от Чепстоу.

Здание школы – самое обычное: каменное, с пятью высокими окнами и соломенной крышей; выглядит красиво, но мама говорит, что это крайне непрактично и требует постоянных финансовых вложений. Школа такая маленькая, что детям всех возрастов приходится учиться в одном классе, а туалет вообще во дворе, и это просто деревянная кабинка с вонючей дырой посередине. И внутри всегда – всегда – холодно. Зимой нам разрешают не снимать варежки без пальцев и брать из дома одеяла, чтобы не попасться в ледяные, колючие сети Мороза.

Сейчас полпервого; кое-кто из детей уже ушёл домой, кто-то сидит со мной на школьном дворе, скрестив ноги и жуя бутерброд с маслом, чтобы восстановить силы и опять играть в догонялки, футбол или классики.

Я вытираю руки о передник, оставив на нём следы мела; в висках стучит тупая боль. Сегодня было долгое утро: мама конфисковала три рогатки, а помимо них ещё несколько мешочков с каштанами и – вот это уже необычно – одну белую мышь. Недовольный грызун теперь сидит на виду у всего класса в стеклянном аквариуме, где обычно разводят головастиков. Сверху он накрыт пледом в бело-синюю клетку, прижатым несколькими книгами, так что побег исключается.

Не только дети не могут усидеть на месте: даже если не брать в расчёт мою личную тревогу, у нас дома стало как-то неуютно после последнего визита мистера Блетчли. Всё как будто не на своём месте, словно накренившаяся картина, которую вечно хочется поправить. Мама непривычно тиха, а папа, обычно такой сдержанный и спокойный, то и дело хлопает дверями и стучит по столу, как будто его схватили и трясут как снежный шар. От этого мама лишь сильнее погружается в безмолвное смятение.

Мимо с головокружительной скоростью пробегают Брайди и Берти Фишер.

– Хотитепоигратьвпятнашкимисс? – выпаливает Берти и, не дожидаясь ответа, проносится мимо – краснолицый, улыбающийся и с ямочками на щеках.

Мама говорит, что у меня не должно быть любимчиков, но я ничего не могу поделать. В Берти Фишере есть что-то такое, отчего мне хочется задушить его в объятиях. Этот ребёнок так и сияет: когда он входит в комнату, то озаряет её своим присутствием, как будто зажгли ещё одну лампу. Белую мышь извлекли именно из стола Берти – наряду с рогаткой и кучкой маленьких коричневых шариков в качестве снарядов. Мышиное дерьмо, кто бы мог подумать! Мальчики отвратительны.

Берти оглядывается через плечо и вопит:

– Брайди, давай! Будем играть в шахту! Я найду самые большие залежи угля во всём мир-р-ре, и мы будем самыми богатыми!

Он с ума сходит по шахтам, глупый мальчик.

Как раз в этот момент вдалеке дважды свистит свисток, звук разносится по всей долине, от шахт до детской площадки. Шахта находится в глубине долины, в рощице за излучиной реки, примерно в двадцати минутах ходьбы от берега и в тридцати – от центра деревни.

Мальчики бросают игру и прислушиваются, отвлекшись на сигнал для шахтёров. Он будет звать их вплоть до того дня, когда они отложат перья, возьмут кирки и вслед за отцами скроются в чёрной дыре.

Несчастные, обречённые бедняки.

Я поплотнее запахиваю кофту и обхватываю себя руками: мне вдруг стало холодно.

По своей воле я никогда не приближаюсь к шахте: слишком много наваливается на меня в том месте. Я не знаю, в чём причина – в моём даре или во мне самой, – но груз печали после того происшествия так тяжёл, что даже с такого расстояния давит на меня, словно огромное тёмное облако.

На небольшой медной табличке высечены имена тех, кто сгинул. Шесть душ погребены под завалами, шестеро отцов уже никогда не сядут за обеденный стол. На табличке нет ни слова о бесконечной эмоциональной пытке тех, кто стал свидетелем несчастного случая. Они видят его вновь, вновь и вновь – и каждый раз спрашивают себя, могли ли они сделать ещё что-нибудь, прийти на помощь быстрее, спасти кого-нибудь. До чего со временем могут довести подобные терзания?

Мой отец был одним из тех, кого смогли вытащить. Он спускался в шахту, чтобы просто помочь с тележками и перевозкой – лишняя пара рук. Когда свод обрушился, он был на уровень выше, в безопасности, но кабина соскользнула и застряла в шахте, намертво зацепившись за выступ, и папа решил подвинуть её, а для этого нужно было запрыгнуть внутрь через запасной люк наверху. Под грудой чёрной осыпи был динамитный детонатор, прочный, тяжёлый и металлический, и папа приземлился прямо на него. В тот же миг его ногу пронзила боль: он чувствовал, как ломались кости и рвалась плоть. Но прежде чем потерять сознание, он успел сдвинуть кабину с выступа. Чтобы его спасти, пришлось ампутировать ногу.

Я смотрю на Берти, на нимб его светлых волос и безоблачную, радостную, невинную улыбку, и представляю его там, внизу – дитя вечной ночи, лёгкие полны угольной пыли, из глаз текут чёрные слёзы, – и мне кажется, что моё сердце сейчас в самом деле разорвётся.

– И это заняло всего одну неделю, Пегги? – спрашивает крошечный хрупкий мальчик с искривлёнными ногами и большими печальными глазами. Мы не каждый день видим Джорджа. Точнее, может пройти несколько недель, прежде чем мама зайдёт к ним в гости и напомнит, что Джорджа очень ждут в школе.

Джордж Хаббард – младший брат Салли, и в те дни, когда мальчик не грызёт гранит науки, его за скудное вознаграждение запихивают в дымоходы, где он дышит чёрной пылью, затыкает щели, смотрит, не свили ли там птицы гнёзда, и вытаскивает застрявшие щётки. Официально это уже незаконно – отправлять на работы такого маленького ребёнка, – но столько людей закрывают на это глаза, что я удивляюсь, как они не натыкаются друг на друга, пока игнорируют всё то зло, что творят.

Хаббарды живут в двух комнатах, спят где потеплее и едят всё, что удаётся достать: мучнистый суп с кусочками сала или мясо белок, воробьёв и голубей в те дни, когда мистер Хаббард не слишком пьян и в состоянии поставить ловушки. Мистер Хаббард работал в шахте до того происшествия. После несчастного случая выпивка стала для него важнее всего на свете, и его семья скатилась в нищету быстрее, чем камешек скатывается по склону горы.

Салли, конечно же, работает у леди Стэнтон. И это неплохо, хотя трудиться приходится весь день, а работа тяжёлая, и от неё грубеют руки. Я смотрю на свои ладони, гладкие и белые, и прячу их под передником. По дороге в школу я отправила Салли письмо, а сейчас спросила Джорджа, не получал ли он от неё весточки. Ему ничего такого не передавали, и его мама грустит оттого, что редко видит единственную дочь, которая теперь работает в большом доме. Вчера после школы мама как раз заглядывала к Хаббардам, и когда я спросила у неё, как они там, она посмотрела на меня своим фирменным взглядом, пресекающим любые расспросы, и у меня внутри всё сжалось от беспокойства.

– Извини, Джордж, – говорю я, вернувшись в настоящее, – что заняло всего одну неделю?

– Сотворение. Оно правда заняло всего неделю?

Я думаю, как ему ответить. Для меня это непростой вопрос, хоть и очень любопытный; мама говорит, что нужно учиться грамотно сопоставлять то, что ты хочешь сказать, с тем, что другие люди способны воспринять.

– Ну знаете, мисс, когда Бог создал весь мир, людей и животных, как сказано в Писании.

– Я знаю, что такое Сотворение, Джордж, – говорю я и сажусь на корточки перед ним. К тому же на классной доске всё подробно расписано. Должно быть, сегодня мама хотела, чтобы они заскучали и присмирели во время урока чистописания.

– Семь дней – кажется, что это очень мало по сравнению со всей той работой, которую нужно было выполнить, да? Представь: создать всё и вся за семь дней! Это похоже на…

– …магию? – договаривает Джордж, широко распахнув глаза.

– Как в волшебной сказке? – спрашивает Берти с заднего ряда.

Я закрываю глаза, поднимаюсь и перекатываюсь с пятки на носок и обратно.

– Ну…

– Значит, это не совсем правда, – авторитетно заявляет Берти.

– Неправда?! – кричит Джордж. – По-твоему, Библия – это ложь?!

– Нет-нет, конечно нет! – говорю я. О чём я только думала! Все смотрят на меня, вопрос Джорджа всех заинтересовал. – Я неправильно выразилась, Джордж. Извини. Конечно же это правда – только правда.

– Вы просто придумали это, Пегги? – спрашивает он, с надеждой глядя на меня. Белки его больших глаз отдают в желтизну.

– Да, извини, я перемудрила на свою голову. Прости меня, Джордж.

– Да, мисс, конечно. Просто в Библии сказано: «Блаженны кроткие», и мама говорит, что мы кроткие, и что Небеса будут к нам очень добры, и что всё будет хорошо, когда мы уйдём туда. А если это неправда, то значит… – он всхлипывает и вытирает нос истрёпанным рукавом.

Я такая дура.

– Тебе не о чем беспокоиться, Джордж. Конечно, это всё правда. Мне жаль, что из-за меня ты усомнился в этом.

Джордж улыбается, и мне становится легче, я даже немного горжусь тем, что так хорошо сгладила неловкую ситуацию.

– Можно спросить у шепчущего, мисс Пегги, – говорит Берти.

У меня внутри всё холодеет:

– Ч-что?

– Спросить у шепчущего. Про Бога и прочее. Они точно знают, они собаку на всём таком съели, – он поспешно крестится и смотрит вверх. – Прости, Господи, я не имел в виду, что ты собака. Покойся с миром. Аминь.

В моей голове что-то свистит, и в следующую секунду я как будто смотрю на саму себя сверху вниз, с потолка.

– Я… я не уверена, что шепчущие на это способны.

– Разве? Почему, мисс? – спрашивает Берти.

Действительно, почему? Честно говоря, раньше я никогда не задавалась этим вопросом. От внутреннего напряжения у меня начинает болеть затылок. У меня были бы ответы на все эти вопросы, если бы я только могла заполучить одну вещь: Книгу рода Девона. Это скорее дневник, собрание заметок, который передаётся из поколения в поколение, точно фамильная драгоценность, причём более ценная, чем нитка жемчуга или карманные часы. Каждая женщина из рода Девона оставляет в этой книге свою запись, чтобы передать свои знания тем, кто придёт после. Папа держит её под замком, он говорит, что я ещё слишком маленькая, что надо подождать, когда я стану старше. Папа говорит, что делает это, чтобы защитить меня. Пф! Папа не прав, ох как не прав! Кроме меня, здесь нет других шепчущих, мне очень одиноко, и мне необходимо прочитать эту книгу: я столько всего не понимаю.

Я никогда не говорю об этом папе, но было бы намного проще, если бы из рода Девона происходила мама, а не он. Папе главное, чтобы я была в безопасности, – конечно, это замечательно и благородно, но, думаю, мама понимает, что защищать и ограждать от правды совсем не одно и то же. «Знание – это сила, Пегги», – часто говорит она, и я уверена, что эти слова предназначены папе в той же степени, что и мне, потому что в эти моменты она всегда переводит взгляд туда, где сидит он. Но мама никогда не станет противоречить папе, особенно сейчас. Эти двое меня с ума сведут, честное слово.

– Я не знаю, Берти… Я хотела сказать, что, насколько мне известно, такие темы обычно не обсуждают. Возможно, есть какие-то правила на этот счёт.

– Вы думаете, что Бог станет говорить с шепчущим? – хмыкает преподобный Отто Тейт.

Мне сразу же открывается зловещий смысл сегодняшних упражнений на доске.

– Ну разумеется! Только вы, мисс Девона, могли изречь подобное богохульство, – его ледяной взгляд останавливается на мне. – Библия – вот единственная истина, юная леди. Печально, что с возрастом вы не избавились от детских выдумок и фантазий. Вам следует быть осторожнее. – Он тычет скрюченным пальцем мне в лицо, на кончике его орлиного носа поблёскивают очки-половинки. – Вы же не хотите, чтобы вас сочли прислужницей Дьявола, верно?

– Я бы вообще не хотела быть ничьей прислужницей, честно говоря. – Я вытираю со своей шеи брызги его слюны. – Чарльз Дарвин точно согласился бы со мной насчёт Сотворения, – шепчу я в пол, потому что не могу сдержаться.

Его гадкое лицо скривилось от гнева и непонимания: так морщится кошка, которая пытается ухватить лапой солнечный зайчик.

– Не знаю, что за игру вы затеяли на этот раз, дитя…

– Мистер Тейт, какой приятный сюрприз, – вмешивается моя мама. Она входит в класс и протягивает руку, которую викарий быстро пожимает. Женщине того социального положения, которое занимает моя мама, полагается сделать реверанс или хотя бы склонить голову. Мама не делает ни того ни другого, за это я её и люблю.

– Так вот чему вы учите этих детей, миссис Девона? Богохульству? Мне определённо следует не спускать с вас глаз. Плохое образование – это ужасное бремя для ребёнка, – говорит он, бросив на меня косой взгляд.

Мерзкий лицемер. Ему это только на руку – чтобы дети не ходили в школу и вместо этого заправляли ему постель, готовили еду и мыли ночной горшок. Салли какое-то время прислуживала викарию, прежде чем поступить к леди Стэнтон. Она ненавидела эту работу, говорила, что он «капризный вредный хозяин», а одна из его служанок – просто злобная мегера, которая не упускала случая поиздеваться над ней. Салли с радостью приняла другое предложение, хотя ради этого ей и пришлось уехать из деревни.

– Важно, чтобы дети учились мыслить самостоятельно, разве нет? – говорит мама. – В будущем это принесёт им лишь благо, неужели вы не согласны – вы же прогрессивный человек, мистер Тейт?

– Да, конечно, – кивает викарий. – Однако Писание следует чтить, и боюсь, что если я доложу, что его попирают в заведении, которое так сильно полагается на щедроты церкви… – он не заканчивает фразу: очевидно, не видит смысла договаривать угрозу.

– Мы все крепко полагаемся на милость церкви, викарий, – голос мамы холоден как лёд. – Ваша паства сократилась за последнее время, и я спрашиваю себя: что же будет с вашим прекрасным поместьем? Я полагаю, требуется немало вложений, чтобы поддерживать его в порядке?

Священник буквально бурлит от гнева, у него дрожат ноги, а лицо наливается краснотой. Мама задела его больную мозоль.

– Везде есть свои пределы, мадам, даже у такого прогрессивного человека, как я, а неуважение к слову Божьему подлежит наказанию. – Он слизывает с уголка рта след слюны. – Может быть, в данном случае необходимо непродолжительное уединение и время на размышление?

– Нет, не думаю, что в этом есть нужда, – отвечает моя мама, побелев.

Я хватаюсь за спинку стула Джорджа, чтобы удержаться на ногах.

– Боюсь, миссис Девона, что как управляющий этой школы и провозвестник слова Божьего в этом приходе, – рычит он, – я настаиваю. – Он резко протягивает руку и хватает Джорджа. Его сутана задирается, когда он выходит к доске, мёртвой хваткой сжимая плечо маленького скулящего мальчика.

– Нет! – вскрикивает мама.

– Ну-ну, только без истерик, милая леди! – говорит викарий, опускается на колени, как будто собираясь молиться, и тянет за маленькую круглую медную ручку. Крышка люка откидывается, и внизу виден сырой тесный подвал: раньше в нём, скорее всего, хранили уголь. Сейчас там стоит какой-то странный стул, а рядом лежат доски для письма, чернила и перья. Внутри ужасно холодно и настолько тихо, что слышно, как журчит подземный ручей, бегущий буквально в нескольких дюймах от стен подвала. Маленький ребёнок едва-едва может там выпрямиться, а если закрыть люк, то он точно ничего не увидит, потому что свет туда совсем не проникает.

– Иди же вниз, мальчик!

На брюках Джорджа я вижу мокрое пятно. Я выхожу вперёд:

– Нет. Туда пойду я. Вина моя, а не Джорджа. Пойду я.

– Это ещё что такое? Благородная жертва мисс Девоны? – прищуривается мистер Тейт.

– Пегги, нет, – протестует мама. – Мистер Тейт, неужели в этом есть необходимость?

– Вы бы предпочли, чтобы наказанию подвергся весь класс, мадам?

– Я спущусь туда, мама, всё хорошо, – говорю я.

Викарий бросает Джорджа на пол, и он, словно ёжик, сворачивается в клубок.

– Очень хорошо, мисс Девона, – кивает мистер Тейт. Самодовольная улыбка скользит по его губам, и в этот миг я понимаю, что именно этого он хотел уже очень давно. Не знаю почему, но он хочет сжить меня со свету, в этом я не сомневаюсь. Бросить меня в подвал – это только начало.

На лестнице в подвал всего пять перекладин, и когда я ступаю на четвёртую, люк закрывается, вокруг лишь чернота. Последним, что я видела, было лицо викария: глаза поблёскивают за стёклами очков, на губах играет еле заметная надменная улыбка. Я его ненавижу. Это неправильно, это плохое чувство, но мне всё равно. Как вообще это чудовище может быть провозвестником слова Бога?!

В этом подвале темнее, чем в гробу. Здесь нет ни света, ни дуновения воздуха; за этими стенами лишь земля и вода. Я слышу пронзительное журчание подземного ручья. Дети говорят, что в подвале живут призраки, и это, конечно, чепуха, но всё-таки…

Какой-то шум.

Я точно слышала какой-то шум. Я и так стою сгорбившись в этой крошечной каморке, но теперь сгибаюсь еще ниже, закрыв глаза и заткнув пальцами уши, чтобы не слышать его, что бы это ни было… Ох, нет, опять! Это не шум. Это голос.

Пегги.

Температура падает. По голове бегут мурашки.

Вместе.

О-ох! Я не могу дышать. Усилием воли я заставляю себя открыть глаза и щурюсь, потому что передо мной, как картинки в калейдоскопе, мелькают огни и силуэты. Эта штука прыгает и мерцает так часто, что мне далеко не сразу удаётся разобрать, что я вижу.

Это девочка.

От страха мне холодно в груди. Девочка почти прозрачная, но при этом настолько же осязаемая, как дыхание на морозе. Пыль кружится в воздухе, потревоженная паутина и грязь взметается вверх и затеняет её, а когда девочка бросается ко мне, нимб её волос колышется вокруг головы, словно в воде. Я вижу саму себя. Крик замирает у меня в горле, в панике я спотыкаюсь и… Ай, моя голова… и ничего.

«Она выглядела в точности как я», – думаю я.

Я прижимаю ладонь к виску, чтобы унять пульсирующую боль, и морщусь, задев шишку размером с монету, которая уже красуется на лбу. Я пытаюсь встать, придерживаясь рукой за то, обо что ударилась головой, – кажется, это стул, который стоит у стены.

Она выглядела в точности как я.

Нужно выбираться отсюда. Сердце бешено колотится, трясущимися руками я молочу по крышке люка. Пожалуйста, кто-нибудь, услышьте меня! Мне необходимо найти эту мёртвую девочку. Должно быть, где-то рядом произошёл несчастный случай! Ей надо помочь! От тревоги у меня мурашки бегут по затылку. Однако… она так сильно отличалась от всех других духов, которых я видела раньше. Почему так? Духи в момент горения в целом выглядят как обычные люди. Порывистые движения этой девочки, полыхающие огни, нелепая одежда – бесформенная чёрная туника и мужские сапоги, как будто снятые с рабочего, – всё это странно и непонятно.

И почему она выглядит в точности как я?

Мне надо выбраться отсюда. Я изо всех сил стучу по крышке люка, сдирая в кровь костяшки. Наконец она со скрипом открывается, и в подвал льётся свет и свежий воздух.

– Ох, Пегги, твоя голова! – мама хватает меня за руку и помогает вылезти.

– Где она?

– Кто? Ты о чём? Ты сильно ударилась, у тебя был обморок? О боже, Пег! – Мама обнимает меня за плечи. Я вытягиваю шею, чтобы заглянуть ей за спину.

– Девочка, – говорю я. – Где она?

Мама на секунду замирает, затем кладёт мне руки на плечи и склоняет голову набок.

– Здесь нет никакой девочки, Пегги, – осторожно произносит она. – У тебя шок и огромная шишка на лбу. Неудивительно, что ты слегка сбита с толку.

Я киваю. Сбита с толку, именно так.

– А мистер Тейт? Где он?

– Ушёл, – как-то неуверенно отвечает мама. – У нас был… инцидент.

– Я хотел напугать его, – подаёт голос Берти, на его лице горит яркий след от пощёчины. – Он злой.

Берти сидит по-турецки на полу рядом с Джорджем, напротив доски. Оба держат плед в сине-белую клетку, который летом берут на пикники, зимой – греться, а сегодня им накрыли банку с белой мышкой.

Я перевожу взгляд с Берти на плед, на пустую банку – и всё понимаю.

– Ох, Берти, – качаю я головой, в то время как он захлёбывается горячими яростными слезами.

Мама стоит с каменным лицом. Я вижу, что она смотрит куда-то в сторону вешалки с одеждой. На полу выделяется красно-белое пятно: кровь и шерсть. Мышь. Только длинный хвост остался целым – похожим на ниточку, которой завязывают воздушный шарик… Шарик, в остервенении раздавленный тяжёлым сапогом.

4

Прошла неделя, и нервы мои немного успокоились, хоть тревога всё ещё висит надо мной чёрным облаком. Преподобный Отто Тейт больше не показывался, как и моя темноволосая призрачная знакомая. За это я благодарна им обоим. Но та девочка… кто она? И почему так внезапно появилась? Почему она выглядела… так? В точности как я? И её послание – если это было послание. «Вместе», – сказала она. Вместе с кем? Хотела бы я это знать.

Как будто прочих неприятностей мне было мало, ответное письмо от Салли так и не пришло, и от этого моё мрачное настроение только усугубляется. Каждые пару дней мама тайком относит Хаббардам свёртки с едой; я подслушала, как она говорила папе, что отец Салли беснуется в их крошечном домике, потому что уже две недели не получал денег от дочери.

Сейчас суббота, и мы по традиции идём в «Чайную Винни» – небольшое популярное кафе в тени разрушенного аббатства Элдерли, в двадцати минутах езды от нашего дома. После визита мистера Блетчли атмосфера в доме стала несколько холодной, и я до сих пор не могу уразуметь, по какой причине. Надеюсь, что сегодняшний день улучшит нам настроение и мы все придём в хорошее расположение духа.

– Как тебе поссет[1]? – спрашиваю я, набив полный рот бархатистым лимонным десертом. «Поссет» – странное название для напитка, и я знаю, что, когда так спрашиваю, это звучит глупо и по-детски, но нас всех это веселит. Обычно.

Мама улыбается, но через силу.

Папа переводит взгляд с белой фарфоровой сахарницы в центре стола на моё лицо, уголок его губ едва заметно дёргается, и волна облегчения накрывает меня, словно ванильный крем, которым поливают пудинг.

– Что ж, Пег, это и вправду замечательный поссет. Кажется, ты думаешь, что он слишком… жидкий?

Я улыбаюсь папиной шутке, но мама по-прежнему молчит.

– Мама, всё хорошо? – осторожно спрашиваю я.

Мама вздыхает:

– Ничего страшного, Пегс, – судя по тому, как она меня назвала, на самом деле всё как раз наоборот. – Ты, наверное, знаешь, что мистер Блетчли хочет от нас ещё одного… чтобы…

Я знаю, что она хочет сказать, и знаю, почему ей это так трудно. Сегодня великолепный осенний вечер. Солнце хоть и низкое, но яркое и тёплое, особенно когда его лучи струятся в поблёскивающие окна чайной. Здесь чисто и уютно. На белых льняных скатертях в белых как снег фарфоровых вазочках стоят перевязанные лентами маленькие букетики, рядом – кубики сахара с крошечными щипцами, накрахмаленные салфетки и десертные вилки с отполированными ручками слоновой кости – как будто пьёшь чай с тортом на свадебном торжестве.

Поэтому говорить о том, о чём говорить необходимо, – всё равно что опрокинуть ночной горшок на чистую постель.

– Я знаю, мама, – киваю я. – Я думала, что после того, что случилось в прошлый раз, мы больше не будем брать тела из тюрьмы…

– Тогда почему он попросил нас взять ещё одно?!

Тяжёлое молчание повисает в воздухе. Папа играет с кубиками сахара, пытаясь поставить один на другой, но щипцы для его рук слишком маленькие. Они со звоном падают на стол. Мама грозно смотрит на папу, потом переводит взгляд на меня.

– Это ребёнок, – тихо говорит мама.

– Ребёнок? Я не понимаю.

Солнце ускользает за развалины аббатства, погружая его в тень, и теперь оно нависает над нами тёмной и зловещей громадой, а зазубренные верхушки башен угрожают пронзить наливающееся красным небо. Ледяные мурашки бегут у меня от затылка к плечам и по спине. Ребёнок?!

– Поэтому он пришёл к нам, Пегги. Потому что он знает, что мы позаботимся о нём, – говорит мой отец, добрый до мозга костей.

– Мы не могли отказать, – добавляет мама, добрая, сильная и благородная.

Поставить в такое положение моих родителей! Будь Блетчли сейчас здесь, я не уверена, что не ударила бы его, и не важно, что он мне дядя.

– Сколько ему лет? – еле выговариваю я.

– Я не уверена, – отвечает мама, – но не больше шестнадцати, Пег.

Они повесили ребёнка, который ненамного старше меня. Как они могли?! Ужас! Почему Салли нет рядом, чтобы поговорить с ней об этом!

– Что вообще такого он мог натворить? – вечером того же дня спрашивает Дора Суитинг.

– Понятия не имею.

Я плотнее закутываюсь в кофту и грею руки, спрятав их в рукава. Здесь, на лестничной площадке, холоднее, чем в остальном доме; я сижу на верхней ступеньке, а Дора – в маленьком кресле-качалке слева от лестницы.

– Это должно быть что-то совсем ужасное, раз они решили его вздёрнуть, – скривившись, говорит Дора. – Неужели ребёнок может такое совершить?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю, Дора, я правда не знаю. Но нужно ли обращать внимание на возраст, если человек совершил что-то по-настоящему отвратительное?

Мы не произносим вслух, что этот ребёнок, видимо, кого-то убил. Обычно именно за такие преступления назначают повешение, но эта мысль кажется слишком отвратительной, чтобы её развивать. Поэтому какое-то время мы сидим молча.

– Вам нужно позаботиться о нём, – наконец говорит Дора.

– Согласна, – киваю я. Потому что если не мы, то кто? Что бы этот ребёнок ни сделал, каким бы ужасным ни было это преступление, сейчас ему необходимы забота и сострадание. Я не позволю себе думать, что будет потом, когда за него примутся те, кто называет себя учёными. Я сглатываю ком в горле.

– Думаю, мне уже пора, – говорит Дора. – Не забудь сказать ему, хорошо?

Я улыбаюсь и машу перед ней листком бумаги:

– У меня всё записано, обещаю, что не забуду. Спасибо, что заглянула.

– Ты хорошая девочка, Пегги. Может быть, мы когда-нибудь встретимся снова.

– Я бы с радостью, – соглашаюсь я, но знаю, что это маловероятно. По крайней мере, в обозримом будущем.

Легкое сияние, похожее на ореол вокруг свечи, растворяет контур невесомого облика Доры, и медленно-медленно свет усиливается, сжигая невесомую, словно паутинка, оболочку, пока от неё не остаётся лишь прекрасная золотистая эссенция, чистый свет и любовь. Дора смотрит куда-то поверх моей головы, а когда снова переводит взгляд на меня и улыбается, моё сердце трепещет: слегка от грусти, но гораздо сильнее от всепоглощающей радости. А в следующий миг её больше нет.

Я встаю, потягиваюсь и спускаюсь вниз, где тело Доры Суитинг покоилось с тех пор, как родня принесла его сегодня утром. Дора болела некоторое время, её некогда светлый ум медленно угасал. Я глажу её по щеке тыльной стороной ладони, её кожа на ощупь сухая и прохладная, выражение лица спокойное и умиротворённое.

– Спи с миром, Дора, – шепчу я. – Это было чудеснейшее горение.

Я нахожусь в странной пустоте между сном и бодрствованием. Маслянистый запах недавно заправленной лампы наполняет комнату, и что-то проникает ко мне в сознание и тянет за собой.

– Дора? – спрашиваю я, зная, что это не она. Меня до сих пор преследует беспокойство, появившееся после последнего визита Салли: тогда я ощутила что-то, какую-то энергию, она вдруг возникла – и исчезла. Только… исчезла не совсем. Не целиком.

Встревожившись, я сажусь. В лучах луны на выбеленные стены ложатся грозные тени, а шероховатая штукатурка придаёт им глубину и форму: кукла становится чудовищем, стакан с карандашами – рядом острых зубов, стул – виселицей. У меня перехватывает дыхание, и я задерживаю его, пока не перестаю дрожать. Что происходит? Почему меня так трясёт? Отбросив одеяло, я иду к умывальнику и брызгаю холодной водой в лицо; это придаёт уверенности. Просто разыгралось воображение, ничего больше. Мои родители постоянно на взводе, и это не выходит у меня из головы, а ещё мистер Тейт и… что-то… что-то статическое… трещит в воздухе.

Ох!

Всё вокруг сверкает и содрогается, как картинка калейдоскопа, в который попала молния, и чуть поодаль, в центре комнаты… чёрная туника сползает с одного плеча, длинные тёмные волосы – точно такие же, как у меня!.. Это та девочка. Она с шипением летит ко мне, рот распахивается в безмолвном крике… И я поворачиваюсь и бегу, вылетаю на площадку, мчусь вниз по лестнице и на кухню. Там я прячусь под подстилкой Волчицы перед очагом, чувствуя тепло верного друга. Только когда водянистые лучи осеннего солнца начинают сочиться сквозь занавески, я осмеливаюсь вернуться в свою комнату, взяв с собой собаку. Я осторожно приоткрываю дверь. Девочка исчезла. Бледные оштукатуренные стены и окно, завешанное муслиновыми занавесками, выглядят совершенно нормально.

Хотела бы я сказать то же самое о себе.

5

Мучаясь от пульсирующей головной боли, я переписываю записку Доры, чтобы она стала читабельной, и выхожу из дома на рассвете, до того, как все остальные в доме встретят новый день.

Мистер Суитинг, пекарь, приходится Доре сыном, поэтому эту задачу нужно выполнить ещё раньше, чем обычно: он разжигает свои печи чуть ли не на заре. Волчица с трудом приоткрывает сонный глаз, когда я выскальзываю из задней двери; я открываю садовую калитку и, зевая, иду по дорожке.

Иногда – в тех случаях, когда послание духа для своих любимых не несёт ничего конкретного, – записка не требуется, и я могу отделаться беглым пересказом. Честно говоря, бывает очень непросто передать слова духа в обычной беседе, особенно если мы с покойником не были близко знакомы. «Я уверена, он всегда вас любил» или «Она хочет, чтобы вы были счастливы» – всё это правильно и трогательно, но послания вроде «Всегда стоит заглядывать под ведро с углём, если не можешь найти свою вставную челюсть, согласен?» передать гораздо сложнее, уж поверьте мне. Даже если жители деревни не заподозрят во мне шепчущую, они как минимум решат, что я немного странная.

Утро сегодня ясное, но довольно зябкое: не то чтобы мороз, но под ногами определённо слышится характерный хруст. Сейчас чудесное время года: из зелёного лес становится тёпло-оранжевым, чтобы вскоре вспыхнуть всеми оттенками золотого и красного. Я иду по дороге от дома в деревню с необыкновенной прытью: без верхней одежды уже холодно, особенно не погуляешь. Мысленно я представляю своё пальто, которое висит в чулане под лестницей, – но дверца скрипит, и я бы себя выдала, если бы попыталась взять его.

Я люблю это время суток, когда почти все ещё спят. Река впереди чернильно-чёрная, припорошенная туманом и буквально застывшая. В самой деревне тоже тихо: ставни большого магазина и лавок мясника и зеленщика распахнутся только через несколько часов. Шахтёрский домик с низкими выбеленными стенами отмечает конец деревни, и многие местные жители никогда не ходили дальше этого рубежа, да и не имеют никакого желания это делать.

Просунуть записку под дверь пекарни нетрудно, и обратно я иду более расслабленным шагом и даже останавливаюсь посмотреть на птичек, которые ещё спят на берегу реки, спрятав головы под крыло и уютно устроившись на подстилках из ила и спутанных стеблей камыша.

И тут я вижу её – под водой, тёмные волосы колышутся в чёрной ряске, а лицо подёргивается рябью, когда она приподнимается и тянется ко мне, беспрестанно мерцая, точно мечущийся огонёк пламени… Ужас пронизывает меня, и я пронзительно кричу. Я разворачиваюсь и бегу, бегу и…

– О-ох! – Я утыкаюсь в чьё-то плотное твидовое пальто.

– Юная леди, с вами всё хорошо?.. Пегги?! Что ты здесь забыла в такой час?

– Амброуз! А что ты здесь забыл в такой час?

Хотя это уже не важно. Я могу выдохнуть. Я в безопасности. Я…

– Эй, ты! Это ты подсовываешь записки мне под дверь? Это твоё?

– Доброе утро, мистер Суитинг, – говорю я. Он в брюках, но без рубашки, подтяжки натянуты поверх лёгкого свитера; на ногах подбитые гвоздями ботинки. В спешке он явно в последнюю очередь думал об одеянии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Десертный напиток на основе молока, часто с пряностями (прим. пер.).

Вернуться