Чай трех старых дам
Детективный роман
Фридрих Глаузер

Переводчик Татьяна Юрьевна Ирмияева

© Фридрих Глаузер, 2025

© Татьяна Юрьевна Ирмияева, перевод, 2025

ISBN 978-5-0065-4407-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Фридрих Глаузер
Чай трех старых дам

Детективный роман

Предисловие

Фридрих Глаузер (1896—1938) был одним из первых авторов детективных романов в немецкоязычной литературе, его называют «швейцарским Сименоном». Произведения писателя переведены на основные европейские языки, они повлияли на прозу Ф. Дюрренматта. В Швейцарии учреждена премия Фридриха Глаузера за лучший детективный роман.

«Чай трех старых дам» – литературный дебют автора. Книга была написана в 1931—1934 гг. Ф. Глаузеру удалось создать удивительную атмосферу фантасмагории, продолжающую традицию Э. Т. А. Гофмана и Н. В. Гоголя. Для российского читателя будут неожиданными поразительные параллели с творчеством и судьбой М. А. Булгакова (1891—1940), как будто два писателя независимо друг от друга отразили происходящее на их глазах крушение гуманизма. Видимо, действительно, носилось что-то такое в воздухе, когда у М. А. Булгакова возник замысел романа «Мастер и Маргарита», а Ф. Глаузер через пару лет приступил к написанию романа «Чай трех старых дам». Вспоминаются и младшие современники Ф. Глаузера – Джордж Оруэлл (1903—1950) и Уильям Голдинг (1911—1993), также травмированные наступившей эпохой расчеловечивания и объективации.

Литературные критики живо откликнулись на первое произведение Ф. Глаузера. Криста Баумбергер: «…настоящий шпионский триллер. Спектр действий варьируется от спиритических сеансов и парапсихологических феноменов до шпионского дела в дипломатических кругах Женевы». Эрхард Йест: «С помощью захватывающих исследований окружающей среды и захватывающих описаний социально-политической ситуации ему удается очаровать читателя». Харди Руос сначала выступил с острой критикой («…детективные романы Глаузера нельзя сводить к криминалистическому сюжету, так как в них нет ничего, что могло бы привлечь внимание читателя»), но затем словно заново открыл писателя как «социального критика, баснописца и художника, изображающего людей, но также и создателя самых плотных атмосфер». Интересно проанализировать составляющие этой «плотности»: реальность бреда, заключающая в том, что он оказывается естественной интеллектуальной средой; массовый психоз как результат идеологической обработки; научные и духовные поиски как опасное оружие в руках ненавистников людей; международные договоры как каналы для разграбления стран; международные институты как прикрытие для шпионов и агентов влияния. И приходится констатировать, сколь мало изменились люди, общество, за минувшие почти сто лет…

Т. Ю. Ирмияева

Глава первая

1

В два часа ночи площадь Молар пуста. Дуговая лампа освещает трамвайную будку и несколько деревьев, чьи листья блестят как лакированные. Еще полицейский, который должен охранять свое одиночество. Он скучает, этот страж порядка, страстно мечтает о стаканчике, потому что из кантона Во, и вино для него – воплощение родины. Полицейского зовут Малан, у него медно-рыжие усы и время от времени он зевает.

Внезапно перед трамвайной будкой возникает молодой человек, бог знает, откуда он появился. В элегантном сером костюме, только волосы немного растрепаны, он ведет себя странно. Сначала снимает пиджак, затем, пошатываясь, расстегивает кожаный ремень, после чего оказывается в коротких трусах, подтяжки для носков у него из синего шелка. Теперь он возится с запонками, одна звякает о мостовую… Тут полицейский Малан приходит в себя, приближается и говорит:

– Однако, господин, что вы здесь делаете?

Взгляд молодого человека неподвижен, зрачки расширены, настолько, что цвет радужной оболочки больше невозможно различить. Кроме того, черты лица странно жесткие и неподвижные. И пока полицейский Малан еще раздумывает, пьян ли человек на самом деле, полураздетый раскачивается сильнее, хватается руками за воздух, не находит опоры и падает, ударившись затылком. После чего застывает, только резиновые каблуки его коричневых туфель тихо барабанят по асфальту. Малан склоняется над молодым человеком и бормочет:

– Он вовсе не пьян, от него не пахнет ни вином, ни водкой.

Качает головой, поднимает тело и несет на полукруглую скамейку, огибающую киоск. Собирает разбросанную одежду, тщательно складывает (прекрасная серая фланель, думает он). Читает адрес портного, бормочет: «Из Лондона! Наверное, какой-то иностранный дипломат!» и вздыхает в связи с этим, потому что Лига Наций приносит одни неприятности тихому городу Женеве. И пока он еще не вполне понимает, что ему делать в таком случае, – звонить сначала в больницу или комиссару Пьеви, раздаются шаги, и в круге света от дуговой лампы появляется пожилой мужчина в широкополой черной шляпе; на его короткую белую бородку падает свет.

– Что случилось, бригадир? – спрашивает пожилой господин. У него низкий голос. – Несчастный случай? Я могу вам помочь?

Господин подходит к лежащему, большим пальцем приподнимает ему веко и говорит:

– Странно!

Затем хватает запястье, вслух считает пульс, вытащив из жилетного кармана плоские часы. Малан стоит рядом и определенно не знает, как ему себя вести. Господин, может быть, врач, и тогда все в порядке, возможно, появился в связи с посещением больного, если нет, то его присутствие глубокой ночью выглядит по меньшей мере подозрительно. «Да, можно спросить», – думает Малан и откашливается. Но прежде чем он произнес хотя бы слово, господин заявляет:

– Вы хотите знать, кто я? Вот…

Он вытащил бумажник, достал из него визитную карточку. На ней написано:

Луи Доминисé

Профессор психологии

Женевского университета

– Дорогой бригадир, это интоксикация. Лучше всего если вы немедленно позвоните в больницу.

Он выражается очень точно, сопровождая свои слова назидательными жестами:

– Вы уже обыскали одежду? Никаких документов?

Малан смутился. Похоже, он забыл о своих обязанностях. Теперь вспомнил, выворачивает карманы брюк, пиджака. Ничего.

– С какой стороны появился мужчина? – спрашивает профессор.

На этот вопрос Малан не может ответить.

– Предлагаю следующее, – говорит профессор Доминисе, – я позвоню в больницу, у меня там еще есть знакомый, к моему звонку прислушаются быстрее, чем к вашему. И пока я звоню, вы могли бы обыскать туалет позади киоска. Может, найдете там что-нибудь.

«Господин знает больше меня», – думает Малан, но не осмеливается высказать мысли вслух. Он служит в полиции недавно, и, кроме того, профессор внушает уважение простому человеку. Поэтому Малан послушно обходит трамвайную будку, спускается по лестнице и попадает в выложенное белой плиткой помещение.

Здесь очень тихо, мухи гудят вокруг единственной электрической лампочки, горящей красноватым светом. Закрытые двери с надписью: «Открывается после опускания монеты в двадцать сантимов». На всех дверях, мимо которых проходит Малан, есть еще движущаяся табличка, которая показывает, что кабинка «свободна». Лишь последняя дверь прикрыта, табличка сдвинута, зияет щель. Малан прислушивается. Только гудение мух. Ни малейшего дыхания. Он собирается осторожно толкнуть дверь, и тут она распахивается перед ним. Малан хочет произвести захват, чей-то твердый продолговатый череп таранит его в живот… позднее, гораздо позднее, когда на курсах санитаров-добровольцев проходили солнечное сплетение, он подумал про себя: «Ага!» и больше ничего… он опускается на кафель. Тем не менее его выпученные глаза отмечают картинку: две ноги, исчезающие на ступеньках.

В белых теннисных брюках.

Малан по ступенькам поднимается наверх, осматривается, площадь пуста. Также и профессор, похоже, исчез. На скамейке лежит молодой человек с полузакрытыми глазами и свистящим дыханием.

Да вот же профессор! Четко виден в телефонной будке, размахивает руками и взволнованно говорит в трубку.

– Вы никого не видели? – спрашивает Малан. Профессор отрицательно трясет головой. Свою широкополую шляпу он сдвинул на затылок, седые волосы влажно поблескивают.

– Дело в том, что со мной кто-то столкнулся, там внизу, – говорит Малан. При этом он прижимает кулаки к животу.

– Вы ранены? – обеспокоенно спрашивает профессор.

Малан отрицательно мотает головой. Потом разжимает кулаки. Из правого что-то падает на землю, сверкнув металлическим блеском. Малан наклоняется, припоминая, что после падения почувствовал что-то ладонью и непроизвольно сжал пальцами этот предмет. Теперь он разглядывает его и удивлен, потому что раньше ничего подобного никогда не видел. Это связка – около двадцати чрезвычайно тонких проволочек длиной не более мизинца. Растерянный, он протягивает связку профессору. Профессор Доминисе кивает.

– Знаю, – сухо говорит он. Вытаскивает одну из проволочек, высоко поднимает и поясняет:

– Такие нужны, чтобы чистить инъекционные иглы, когда они забиваются, и которыми пользуются морфинисты, когда вводят себе ядовитый раствор.

Полицейский Малан все-таки не настолько глуп. Взвинченность, очевидное смущение профессора кажутся ему какими-то двусмысленными. Но что же делать? Как это тяжело. Как выразить подозрение, именно подозрение, что с этим старым профессором что-то не так? К слову сказать, Доминисе вопросов не оставляет.

– Скорая, – говорит он, – заберет больного с минуты на минуту. Я устал. Вы же знаете, где меня найти. Если понадоблюсь, я всегда на связи. Спокойной ночи.

Удивительно, как дрожат пальцы профессора, когда он скручивает сигарету из крупного французского табака. Он зажигает ее, удаляется. Позади него в душном воздухе остается дымок.

– И я даже ни разу не спросил профессора, знает ли он этого человека, – недовольно бормочет Малан. – Ну, так старик должен сам разобраться с этим делом!

Он говорит не «делом», а употребляет более грубое слово. Но под «стариком» подразумевает комиссара Пьеви, человека со светлой бородой, у которого с полицейским Маланом есть по крайней мере одно общее: комиссар тоже любит вина кантона Во.

Теперь Малан снова один, потому что больной на скамейке не считается. Большая площадь тревожит, несмотря на резкий свет дуговой лампы. Злобно пялятся пустые окна торговых зданий, и Малан откашливается, чтобы прекратить это ужасающее поведение. Но дома продолжают глазеть. Наконец раздается гудение, автомобиль резко останавливается. Это закрытый зеленый фургон с несколькими матовыми окошечками. Выходит человек, шофер спрыгивает со своего места.

Носилки выкатывают из фургона, больного укладывают на них, дверь захлопывается, шофер снова садится за руль, скрежет сцепления, и Малану кажется, что красные задние огни насмехаются над ним.

2

– Сильно бредит? – спросил доктор Тевенó. Он вытащил из ушей пациента две твердые резиновые пробки, соединенные красными гибкими трубками с черным цилиндром, лежащим на его голой груди.

Сестра Аннета покачала головой.

– Собственно, нет, – сказала она. – Только время от времени бормочет непонятные слова. Почти уверена, что английские.

– Так, английские…

Доктор Тевено, мужчина лет тридцати пяти с редкими светлыми волосами, посмотрел за окно на зеленые деревья. В палате стояла только одна кровать. В стене закреплена белая раковина с двумя белыми кранами.

Пациент беспокойно метался на постели.

– Don’t sting, – стонал он, – Go to hell…

– Эй, Розеншток, разбирающийся в языках Агасфер, что означает «sting»?

Доктор Владимир Розеншток, врач-ассистент, маленький, полноватый, несмотря на свой моложавый вид, при ходьбе всегда выглядящий так, словно тренируется на катке. Таким же образом он проскользнул в палату.

– Sting? – переспросил Розеншток, – малоупотребительное слово, означает «жалить», если речь идет о пчеле, осе или еще каком насекомом.

– Ага! – доктор Тевено щелкнул пальцами, – поразительно верно. Взгляните на эту руку? Ну что? Пятно на локтевом сгибе?.. Разве не выглядит как укол? Внутривенная инъекция?.. Отравлен? Но каким ядом? Что вы подумали, мой белокурый ангел?

Последние слова относились к сестре Аннете, которая приложила усилия, чтобы не покраснеть.

– Розеншток, мой любимейший ученик, какой диагноз родит ваш мозг, облаченный в доспехи мудрости, как в свое время греческую богиню – голова ее отца, что было, кстати, удивительным видом вегетативного размножения, простите за плохую шутку! От чего страдает молодой человек? Какая отрава бушует в его жилах, если использовать выражения, свойственные писакам, зарабатывающим деньги?

Сестра Аннета скромно хихикнула, Розеншток тоже улыбнулся, ему нравилось, когда над ним подтрунивали. Но когда он захотел ответить, доктор Тевено вновь его прервал:

– Как, Розеншток, вы собираетесь выдать заключение? Не осмотрев пациента? Хотите высказаться, еще ничего не зная об анамнезе данного происшествия? Розенштокличек, учтите, вы еще не профессор, который имеет право с уверенностью лунатика нести чушь – интуитивно, понимаете? Вы врач-ассистент и в качестве такового обязаны проявлять высочайшую, строжайшую добросовестность. Я хочу вам помочь. Молодой человек здесь… Спокойно, юноша! Я собираюсь раскрыть ваш случай и настоятельно прошу не прерывать меня.

Пациент и в самом деле застонал тише, повернулся, продолжая бормотать.

– Что вы говорите, молодой человек?

– У него жажда, – заметил Розеншток.

– Полагаю, мы могли бы ему…

Сестра Аннета уже со стаканом в руке поддерживала пациента, чтобы облегчить ему питье.

Доктор Тевено глубоко вздохнул:

– Хотел бы я тоже заболеть и позволить вам ухаживать за мной, вы так нежны, мой белокурый ангел, а я должен все время воевать с энергичной женщиной, которая понятия не имеет о моей деликатности.

В больнице было известно, что доктор Тевено помолвлен с коллегой, которая работала ассистенткой врача в психиатрической больнице Белэр. И к жалобам доктора тоже привыкли: дама, ее звали Мэдж Лемойн, родилась и выросла в Америке, должно быть, очень энергична.

– Да, Розеншток, жизнь тяжела. Помните, Мэдж мне сегодня утром позвонила, ей непременно нужно со мной поговорить. При этом еще вчера вечером мы с ней поругались. Только чего она хочет?

Тевено погрузился в размышления, пока Розеншток выстукивал пациента. Это было чистое тело, загорелое, жилистое, от кожи исходил слабый аромат лаванды. Беспокоило только большое красное пятно на локтевом сгибе, которое выглядело как начинающаяся сыпь.

Доктор Тевено отошел к окну, чтобы освободить место врачу-ассистенту. Оттуда доносился его голос, деловито докладывающий:

– Сегодня ночью у меня было дежурство. В два пятнадцать меня позвали к телефону. Профессор Доминисе, один из моих учителей, сообщил, что на площади Молар обнаружил молодого человека с явными признаками интоксикации. Попросил прислать скорую, случай, похоже, тяжелый, было бы хорошо, если пациент побыстрее получил квалифицированную помощь. На мой вопрос, знает ли он больного, профессор повесил трубку. По телефону говорил странно, как будто не в своей тарелке, часто повторялся. Мне пришлось напрячься, чтобы понять его. Ну вот, этот молодой человек здесь, вы что-то нашли?

– Да, – сказал Розеншток и замолчал.

– Ну же, ну, Розеншток! Вы же не хотите меня опозорить!

– Итак, мне кажется, – начал Розеншток, – что имеется причинно-следственная связь между уколом в локтевом сгибе и заражением.

Он снова замолчал и почесал свой толстый нос картошкой.

– Странный укол!

Он постучал пальцем, почесавшим нос, по воспаленному месту.

– Выглядит так, словно чья-то неумелая рука пыталась сделать инъекцию внутривенно. А именно, судя по всему, была введена существенная доза токсина. Этот яд… Ну, алкалоиды опиума – героин, кодеин, морфин – исключаем. Из-за расширенных зрачков. Следовало бы принять во внимание только группу тропинов, и у нас есть выбор между атропином, скополамином и гиосциамином.

– Гиосциамин! – повторил Розеншток, пробуя это слово на язык словно лакомство. – Звучит, как женское имя из пьесы Метерлинка. Активное вещество Hyoscyamus Niger, белены, паслёнового растения. Белена! Пользовалась большой популярностью у средневековых ведьм, их мечты о полете связаны с действием этого растения. Они брали его для внешнего применения, как мазь, насколько мне помнится. Вы когда-нибудь изучали этот вопрос, доктор Тевено? Очень интересно! Мы безнадежно лишены воображения, не находите? Рекомендую почитать «Молот ведьм», вы там найдете невероятные истории. Вещи, которые могут заинтересовать и фройляйн доктора Лемойн, поскольку она перешла к психологии.

– Прекратите! Прекратите! Пустозвон! Заметно, что вы происходите из талмудистов. Я с вами согласен. Конечно, гиосциамин. Доказать будет трудно. Изомеры и подобные истории… Если бы мы только однажды узнали, кто…

В этот момент дверь распахнулась. Женщина, одетая, несмотря на летнюю жару в темно-синее, вошла в палату. Подошла к кровати, долго смотрела на больного и положила руку ему на лоб

– Бедный мальчик!.. – сказала она.

– Кто вы? Как сюда вошли? Что это вам взбрело в голову?

Доктор Тевено забросал вопросами. Женщина коротко взглянула на него и повернулась к двери.

– Я просто услышала о несчастье. И захотела посмотреть, – тихо сказала она. После чего дверь за ней захлопнулась. Тевено хотел догнать ее, но столкнулся с медсестрой.

– Кто-то хочет поговорить с вами по телефону, – сказала та.

– Мужчина или женщина? – свирепо спросил Тевено.

– Это был мужской голос, – ответила сестра и при этом довольно дерзко улыбнулась.

– Хорошо, – кивнул Тевено. Видимо, он забыл о таинственном визите, потому что спокойно удалился.

3

– Итак, сейчас вы расскажете четко и ясно, дорогой Малан. Из вашего рапорта ничего не понятно.

Комиссар Пьеви погладил свою длинную рыжеватую бороду и откинулся на спинку стула. Полицейский Малан заикался…

– Нет, так дело не пойдет. Подождите!

Комиссар Пьеви достал бутылку из ящика письменного стола, наполнил стакан прозрачной жидкостью… подозрительно пахнущей спиртным… Малан выпил, откашлялся… и внезапно обрел дар речи.

– Ладно, резюмирую, – сказал комиссар Пьеви. – В туалете прятался мужчина, одетый в белые теннисные брюки. Высокий? Низкий? Вы этого не знаете?.. Кроме того, вы подобрали проволочки, о которых тот профессор утверждает, что они для чистки полых игл. Где эти проволочки?.. Профессор унес их с собой! Так-так… Мы поговорим с ним позже. И вы находите, что этот профессор странно себя вел?.. Словно он имел какое-то отношение к этой истории?.. нет?.. ага, словно молодой человек был ему знаком. Понимаю. И вы разрешили профессору позвонить в больницу, молодого человека забрали… подождите, я хочу срочно позвонить в больницу… Да, это городское управление полиции. Сегодня ночью был доставлен молодой человек. Мне нужна информация, кто его лечит? Так, хотите позвать его к телефону? Спасибо… Добрый день, доктор, мы знакомы, да… Да, да… Послушайте, что там у молодого человека, которого вы наблюдаете?.. Загадочное дело? Как так загадочное? Ничего загадочного. Да что вы говорите! Отравление?.. Как вы говорите?.. Дьявольское название! Никогда не запомню. Никогда не слышал о таком яде… А? Невозможно? Изощренное покушение на убийство?.. Да, я всегда говорю, с тех пор как эта проклятая Лига Наций лишила наш город безопасности, одни только передряги… От иностранной делегации? Естественно! Что я вам говорил?.. Полагаете, сможете его вытащить?.. Тем лучше. Никаких улик? Имею в виду анкетные данные? Совершенно ничего?.. Да, профессор Доминисе, знаю. Собираюсь посоветоваться с ним. Спасибо, доктор, всего наилучшего!.. Может быть, завтра?.. Хорошо, хорошо!

После этого разговора комиссар Пьеви чрезвычайно вспотел. Он нуждался в подкреплении. Так что отпустил полицейского Малана и пошел в маленький, расположенный неподалеку винный погребок, где восполнил потерю жидкости с помощью вина из кантона Во.

4

Его превосходительство сэр Авиндранатх Эрик Бойз имел цвет лица тех старых джентльменов, которые всю зиму играли в кёрлинг в Давосе или Санкт-Морице и привыкли отдыхать от усилий этой плавной игры за виски с содовой или горячим джином. Между прочим, сэр Эрик был баронетом королевства Великобритании, полномочным представителем пограничного индийского штата, небольшого, который изгнал родного великого раджу и выбрал сэра Эрика губернатором. В сущности, только для того, чтобы польстить своим подданным, его превосходительство принял диковинное имя Авиндранатх. Поскольку происходил из Суссекса и изучал политэкономию. Это было уже давно. Часто он скучал в своем провинциальном штате, поэтому для него Лига Наций оказалась желанным поводом для поездок в Европу. Особенно ему нравилась Швейцария.

Было далеко за полдень. Его превосходительство поднялся поздно, еще небритый, и этот недостаток тут же устранил камердинер Чарльз. Пока тот мягко водил кисточкой по румяным щекам господина, сэр Эрик поинтересовался:

– Чарльз, от Кроули все еще нет известий?

Чарльз отложил кисточку, вытащил бритву из верхнего кармана пиджака и начал доставать лезвие. Только после этого ответил:

– Нет, сэр.

И при этом поклонился

Сэр Эрик хотел что-то сказать, но тут лезвие повисло прямо над его верхней губой, и он воздержался.

– Больно, сэр? – осведомился Чарльз, и его превосходительство буркнул что-то отрицательное в ответ.

В дверь постучали.

– Вы позволите, сэр, узнать, что случилось? – спросил Чарльз, сложив бритву и оставив сэра Эрика сидеть с наполовину выбритым лицом. У дверей слуга тихо переговорил, вернулся назад, чтобы сообщить его превосходительству, что снаружи два врача, которые желали бы побеседовать с его превосходительством.

– Я не болен, – ворчливо заметил сэр Эрик.

– Они хотят встретиться с вами в частном порядке, – сказал Чарльз без всякого выражения.

– Пусть подождут, – распорядился сэр Эрик.

– Я позволил себе предложить им это.

– Тогда почему вы меня спрашиваете? – его превосходительство был немилостив. Он провел рукой по своим редким волосам так, словно страдал от невыносимой мигрени.

В холле отеля «Рюсси», на ресепшене – беспросветная пышность, не нуждающаяся в описании, вы уже знаете это по разным фильмам, – препирались доктор Тевено и его невеста фройляйн доктор Мэдж Лемойн. У этой Мэдж Лемойн было лицо экспрессионистской Мадонны, прическа с необычайно короткими волосами, мужская, с боковым пробором. Надо бы еще отметить, что одета она была с большим вкусом – красный джемпер без рукавов, короткая юбка изысканного коричневого цвета, который выгодно подчеркивал ее солнечный загар. Фигура у нее казалась очень нежной, может быть, причиной было то, что ей нравилось постоянно демонстрировать жесткое поведение.

– Джонни, – сказала Мэдж, она всегда называла своего спутника, доктора Тевено, Джонни, хотя его звали Жан, и уже одно это имя доводило врача до белого каления, – долго еще старый джентльмен будет заставлять нас ждать? Уверена, Ронни внизу скучает.

Ронни был эрдельтерьером Мэдж, и этот Ронни ждал внизу в маленьком двуместном «амилькаре», доставившем Мэдж и ее спутника от госпиталя до отеля «Рюсси», и лучше будем избегать слов «обрученный» или «жених», которые Мэдж ненавидела.

– Только не называй меня Джонни, – возмутился доктор Тевено, – я не хочу иметь ничего общего с Англией. Я женевец, швейцарец, ты должна называть меня Жан, понимаешь? Мэдж ухмыльнулась как школьница. У нее были крупные зубы, что, по мнению знатоков женщин, должно быть признаком интеллекта. Не мне судить.

Появился сэр Эрик. Он благоухал одеколоном, а красноту лица смягчала пудра. Это был действительно ухоженный пожилой господин, еще не оплывший, на его лице пролегали учтивые морщины, и поклонился он с достоинством. Даже удивление от присутствия дамы (разве речь шла не о двух врачах?) полностью оставалось в рамках приличий.

– Доктор Тевено, – представился врач, – и коллега, доктор Мэдж Лемойн.

Мэдж наклонила голову, его превосходительство склонился к ее руке для поцелуя. Сэр Эрик питал слабость к современным женщинам, которые хорошо одевались.

Мэдж обрушила на его превосходительство целый ворох объяснений на английском языке. Доктор Тевено стоял рядом в отчасти глупом положении. Сэр Эрик слушал с интересом, затем повернулся к Тевено:

– Ваша коллега сейчас объясняет мне, – французский сэра Эрика был несколько затрудненным, – что мой секретарь Кроули находится на излечении как ваш пациент. Он был обнаружен вчера, как говорит мадам, на площади Молар, при… при странных обстоятельствах. Отравление, так? И мы должны благодарить случай, что его узнали. Это еще не означает точного определения…

– Дело вот в чем, ваше превосходительство, – сказал доктор Тевено, и было видно, что он испытывает облегчение от того, что ему наконец-то позволили высказаться. – Фройляйн Лемойн очень часто навещает профессора Доминисе, он был также и моим учителем, но мы видимся только изредка, я очень занят. Работа в стационаре более напряженная, чем в психиатрической больнице.

Тевено явно наслаждался своим ехидством, но оно не дало результата.

– Так вот, профессор Доминисе вспомнил сегодня утром, что он все-таки узнал молодого человека, которого направил ко мне на излечение. Это должен быть секретарь вашего превосходительства, Кроули, который, как мне сообщила доктор Лемойн, был частым гостем в доме профессора. Поскольку профессор теперь не вполне хорошо себя чувствует, он попросил фройляйн Лемойн разыскать ваше превосходительство и просить вас проехать с нами в больницу.

– Я поеду, конечно, поеду сейчас же.

Сэр Эрик пришел в сильное возбуждение. Ходил по холлу отеля взад и вперед, наматывая на указательный палец широкую черную шелковую ленту монокля в роговой оправе.

– Чарльз! – внезапно позвал он. Повторять не было необходимости. Камердинер уже стоял в дверях, поклонился и спросил:

– Сэр Эрик?

– Скажите, Чарльз, не забрал ли вчера вечером Кроули с собой тот… проект договора… для списания, как он говорил. Вы, Чарльз… этот проект важен, бесконечно важен, если он в… в… впрочем, вас это не должно интересовать, он взял его с собой?

– Мистер Кроули нес портфель, так точно, сэр. Он сказал, что хочет подиктовать кому-то еще, это могло бы продлиться долго. Вчера вечером у меня были дела, в противном случае я последовал бы за ним. Должен ли я поискать?

– Нет, оставьте, я посмотрю.

Сэр Эрик был откровенно встревожен. Мэдж и Тевено изумленно смотрели на него.

– Машину, Чарльз! Мне нужно в больницу! Похоже, Кроули был помещен туда. Я должен позаботиться о нем, мне было бы жаль, если с мальчиком что-то случилось. Чего вы ждете, Чарльз? Идите!

Чарльз остался невозмутим.

– Панама или фетровая шляпа, сэр? Я бы посоветовал панаму. Жарко.

– Несите что хотите, но быстро, быстро…

5

Молодой человек, который по вердикту двух врачей страдал от отравления гиосциамином, все еще лежал в белом изоляторе под надзором сестры Аннеты. Сэр Эрик вошел в палату первым, за ним следовал доктор Тевено. Мэдж появилась позднее, ее двухместный автомобиль задержался в дороге.

– Хэлло, малыш, – сказал он. – Что с тобой случилось?

Но «малыш» ничего не ответил. Только закатывал глаза.

– Да, это мой секретарь, – сказал его превосходительство и беспомощно огляделся вокруг.

– Имя, фамилия, место рождения, возраст? – строго спросил Тевено, не обращая внимания на укоризненные взгляды Мэдж. После чего фройляйн Лемойн потрудилась извиниться перед его превосходительством за резкую постановку вопросов. Но сэр Эрик изобразил снисходительную улыбку и с готовностью ответил:

– Молодого человека зовут Уолтер Кроули, родился в Бомбее 5 марта 1902 года у родителей-англичан, позднее переехал в Англию, был студентом. Его родители рано умерли. Кто-то из их друзей порекомендовал мне Кроули. Он был мне очень полезен, потому что оказался надежным парнем, до последнего времени. Не знаю, что с ним вдруг приключилось. Он стал рассеянным, подавленным, я всегда думал, что это пройдет. Если вы захотите передать мою информацию полиции, пожалуйста. Кстати, я и сам всегда в вашем распоряжении…

Тевено кивнул и покинул палату, оставшиеся молчали. Только Кроули время от времени бормотал на кровати, но на это бормотание никто не обращал внимания. Иногда можно было различить «старик», а также «профессор». Потом, казалось, что больной чему-то сопротивляется, говорит о «полете», на что его превосходительство качал головой.

– Мальчик никогда не увлекался аэропланами, редкий случай среди нашей сегодняшней молодежи, он всегда утверждал, что заболеет морской болезнью, если в исключительном случае нам придется воспользоваться самолетом.

Его превосходительство предложил тщательно осмотреть одежду больного. Но сестра Аннета отклонила это предложение. Она считала, что надо было дождаться возвращения врача. Когда доктор Тевено вскоре после этого вернулся, принесли одежду Кроули. Но карманы оказались пусты. Наконец, сэр Эрик обнаружил, нащупав через дырку в подкладке пиджака, визитную карточку. Она была похожа на ту, которую профессор Доминисе вручил полицейскому Малану в два часа ночи. На ней все еще можно было прочитать написанное крошечными буквами. Мэдж Лемойн смогла разобрать следующее: «Дорогой Кроули, буду рад видеть Вас у себя сегодня вечером около восьми часов. С дружеским приветом Ваш Д.».

– В высшей… в высшей степени скверно, – высказался сэр Эрик. Он держал монокль перед глазом как лупу и прочел сообщение во второй раз.

– Почему скверно? – Тевено захотел поумничать. – Объяснение, которое профессор сможет предоставить, разумеется, будет простейшим.

– Увидим, – сказал сэр Эрик и сунул карточку к себе. – Я сам передам ее полиции.

Сначала Тевено хотел возразить против захвата карточки, но ему помешало поведение позабытого пациента. Уолтер Кроули вел себя крайне странно. Он шумно дышал, издавая хрипы, его лицо стало бледно-серым, на лбу выступили капли пота. Владимир Розеншток, вошедший незадолго перед этим, занимался им.

– Давай, давай сюда, сестра! – взволнованно прошептал он. Доктор Тевено тоже подошел к кровати. Шепотом передал сестре распоряжение. Та выбежала из палаты и вернулась со шприцем.

Но тут тело Кроули вытянулось так, что образовало дугу: на постели остались только пятки и затылок. Затем послышался хруст, как от ломающегося дерева, и Уолтер Кроули из Бомбея (Индия), секретарь его превосходительства сэра Авиндранатха Эрика Бойза, остался лежать – расслабленный и позабывший о дыхании. На его губах медленно проступила гнусно-издевательская улыбка, такая, словно он хотел сказать: «Несомненно, я теперь мертв, но на этом дело мое далеко не закончено. Все вы еще поломаете голову над моим уходом». Фактически это должно было произойти. Но пока что Тевено выглядел удивленным, тряс головой, выгоняя присутствующих из палаты и оставшись наедине с умершим.

6

Существуют люди, которые предпочитают возбуждающие средства продуктам питания. Когда они голодны и не имеют денег, то променяют кусок хлеба на сигарету. Доктор Тевено был склонен к нечто похожему. По мнению знакомых, он был бы совершенно счастлив с какой-нибудь простой, по-матерински заботливой женщиной. Но, как было сказано, предпочел сигарету ржаному хлебу и влюбился во фройляйн доктора Мэдж Лемойн. Отношения с Мэдж были такими трудными, что он похудел на пять килограммов и до сих пор не мог возместить потерю.

Да, совместная жизнь с Мэдж действовала на нервы. Шотландский душ – струя горячей воды и сразу следом ледяной – способен, при умеренном использовании, вызвать приятное расслабление. Но если это повторяется слишком часто, то может превратиться в пытку. Мэдж могла быть нежной, но вдруг после какого-нибудь слова, показавшегося ей неподобающим, становилась грубой, разыгрывала обиду, чтобы снова без видимой причины сменить гнев на милость. Странно, что она вела себя так лишь с Тевено. Другие люди превозносили ее добродушие и уравновешенный характер. Иногда казалось, что она все еще в поиске подходящего партнера и приняла Тевено лишь для того, чтобы провести время, может быть, из-за страха перед одиночеством, чувством собственной ненужности, которое угнетает работающих женщин наподобие угрызений совести.

Уолтер Кроули умер в половине пятого. У Тевено был свободный вечер, и он попросил Мэдж просто поужинать вместе. Но фройляйн доктор Лемойн хотела потом еще потанцевать.

Тевено, не обладающий достаточной подвижностью, вздыхал, когда речь заходила о танцах, но смирялся со своей судьбой. Он попытался изобразить веселость и уклониться от разговора о кончине Кроули. Только сидя в машине (перед этим он еще выдержал небольшое сражение с Ронни, эрдельтерьером Мэдж, который с огромной неохотой уступил место антипатичному захватчику, песик вдобавок ревновал), только в машине, после долгого гнетущего молчания, Тевено сказал:

– Каким же образом мастер замешан в этой истории?

Мэдж тут же прицепилась:

– Не понимаю, почему ты всегда называешь Доминисе мастером. Хотя… И потом: какое отношение старик должен иметь к этой истории с отравлением? Я тебя умоляю! Мне известно, что Кроули посещал его курсы. И помимо них он иногда бывал у профессора. Но то, что пожилой господин имеет какое-то отношение к убийству секретаря, это же смехотворно.

– А карточка? Вчера Кроули все-таки был у мастера. У мастера! Я так его называю! Ты не чувствуешь важности этого человека. Ты вообще в курсе, что он единственная наша женевская знаменитость? В оккультных вопросах? Я же дал тебе почитать его книгу.

– Да, – примирительно сказала Мэдж, – книга хорошая, но устаревшая. Когда он ее написал? Двадцать лет назад? Между тем много воды утекло через Женевское озеро и много крови пролито на земле.

– Устаревшая? Его книга? Ее цитирует Дессуар, Шренк-Нотцинг, Остеррайхер. Даже Фламмарион. И ты утверждаешь, что она устарела?

Мэдж была так изумлена этой речью, что машина сделала зигзаг. Она коротко взглянула на приятеля.

– С каких пор ты занимаешься такими вопросами? Я полагала, что ты вообще-то интересуешься только оседанием эритроцитов и анализами мочи. С какого времени ты читаешь протоколы сеансов?

Тевено покраснел, как пойманный с поличным школяр. Но ловко вывернулся:

– С момента, как у меня появилась подруга-психиатр.

Мэдж промолчала. После небольшой паузы она спросила:

– Кто эта ужасная женщина, которая служит экономкой у мастера, как ты выражаешься?

– А, ты имеешь в виду Джейн Пошон? Почему ужасная? Она некрасивая, Джейн, и старая. Да, бывшая медиум. Эта Джейн играет главную роль в его книге. Мастер познакомился с ней в спиритическом кружке. Потом проводил с ней сеансы наедине. Позднее она вышла замуж, муж был пьяницей, умер и оставил ее одну с мальчонкой. Тут профессор и взял ее к себе, сначала жила у него, сейчас, полагаю, обставила маленькую квартирку и сдает комнаты. Но, как я слышал, при этом она несчастлива. Ее последний квартирант был банковским служащим, ты должна его знать, он ведь сейчас с вами наверху, в Белэр, внезапно сошел с ума, она рассказывала, постой-ка, его разве зовут не Кротáз, Кроссá или что-то в этом роде?

– Ты имеешь в виду Корбаз. Да, теперь припоминаю. Это Джейн Пошон в то время его привела, тогда-то я и увидела ее в первый раз, мы посчитали, что белая горячка, но потом оказалась простая шизофрения. Мания преследования, голоса, кстати, он тоже всегда говорил об «уколах», как Кроули, сейчас успокоился и работает в саду.

– Примерно, он говорил «жалить», – уточнил Тевено. И молчал, пока они не остановились в Жюсси перед деревенским рестораном, где собирались поесть. Во время ужина Тевено был необычайно возбужден, время от времени гладил руку Мэдж, лежащую на столе, он, сама корректность, который в другое время стыдливо избегал бы показывать на людях свою нежность. Мэдж разрешала ему, только Ронни такое выражение чувств не понравилось. Он лаял, но потом утешился куском хлеба с маслом.

7

Бар «Лейтем» на Рю-дю-Рон каждый вечер переполнен. В нем хороший бармен, привлекающий американцев, небольшой оркестр, иногда исполняющий даже классику, что ценится англичанами; немецкие дипломаты посещают его из-за французских песен, потому что своим громким смехом могут показывать понимание, в чем их соль и двусмысленность, и, следовательно, как они разбираются во французском остроумии. Его посещает международная публика, среди которой нет недостатка даже в русских и итальянцах.

Тевено танцевал неважно. Во-первых, место для пар среди множества стульев было слишком маленьким. Нужно было протискиваться мимо других, не обращая внимания на болезненные тычки острыми локтями или чей-то каблук на ноге, что особенно неприятно, когда носишь туфли. И потом, ужасная жара. Мэдж раздражало, что у ее спутника влажные ладони, и Тевено после каждого танца должен был мыть руки. Атмосфера за их столиком создалась неуютная, Мэдж покинула его и часто танцевала с молодым человеком, каким-то балканцем, с черными, как смоль, волосами и лицом цвета тильзитского сыра.

Пока Тевено переживал свое разочарование, потому что и в самом деле радовался, что проведет время наедине с Мэдж, а вышло нечто совершенно иное, пока он безуспешно пытался подружиться с Ронни, который лежал под столом, положив голову на лапы, и неприветливо косился, на его плечо легла чья-то рука.

– Могу я присесть? – спросил профессор Доминисе. Он был похож на апостола Петра, может быть, такое впечатление создавал широкий плащ-крылатка из тонкого серого сукна, напоминающий облачение библейских персонажей.

Тевено вскочил:

– Мастер, – сказал он, – какой добрый дух привел вас сюда?

– Не добрый, – дух беспокойства и страха…

Профессор произнес это настолько громко, что люди за другими столиками прислушались. Тевено был подавлен, внезапно он отчетливо увидел перед собой обнаженный торс Кроули, секретаря, и воспаление вокруг укола на сгибе локтя… это был укол?

– Садитесь, мастер, снимайте плащ, здесь жарко, я должен спросить вас кое о чем. Что будете пить?

– Мне холодно, – сказал профессор и громко крикнул, перекрывая шум:

– Казимир!

Официант в белой курточке пробрался, словно вплавь, сквозь толпу танцующих. Профессор молча поздоровался с ним за руку.

– Мне холодно, Казимир, – повторил он, – один мокко двойной или тройной, лучше тройной, мне нужно взбодриться.

– С вишневой водкой, профессор? – спросил Казимир по-свойски, словно равный. Профессор покачал головой:

– Нет, просто крепкий, очень крепкий!

После чего Доминисе погрузился в молчание, которое казалось каким-то зловещим, и Тевено не мешал ему. Флюиды носились в воздухе, сером от табачного дыма, они создавали пеструю неупорядоченную паутину, накрывшую их обоих. Потом пришла Мэдж и разорвала сеть.

Профессор Доминисе встал, его вежливость выглядела щемящей, словно стул эпохи рококо среди металлической мебели.

– Милое дитя, – сказал он, – как я рад видеть вас. Вы разгорячились, но ваша рука осталась прохладной. Мне кажется это приятным.

Официант принес кофе. Профессор со вздохом снял плащ, положил его на стул. На нем был длинный серый сюртук, в вырезе жилета виднелся пластроновый галстук из серого шелка.

– Мне было одиноко, сегодня вечером, это беспокоит меня уже много дней, – он сел основательно, подобрав полы сюртука, чтобы на них не образовались нежелательные складки.

Мэдж положила сложенные руки на стол, это были маленькие девичьи руки с пальцами конической формы и коротко остриженными и не очень ухоженными ногтями.

Тевено начал первым:

– Что это за история с Кроули, вы и в самом деле не знали его, мастер?

Доминисе прервал зевок, который не потрудился прикрыть тыльной стороной ладони, цвет его лица был нездорового серого оттенка, он пил горячий кофе маленькими глотками. Его глаза были усталыми и невыразительными, без блеска.

– Извините, я на минутку, – сказал он, встал, пошарил у себя в карманах, словно желая удостовериться, что при нем есть все необходимое, и шаркающей походкой прошел пустую в этот момент танцевальную площадку. Через несколько минут он вернулся, по движениям и походке казалось, что гнетущая усталость сброшена как пыльная тяжелая одежда.

– Да, история с Кроули, – сказал он, – странная. Загадочная для непрофессионалов, но не для меня. Наша способность воспринимать…

И он пустился в длинное психологическое объяснение, которое с помощью множества иностранных терминов должно было доказать, что неузнавание даже знакомого человека – дело обыденное и повсеместное.

Профессор был настолько поглощен своим толкованием, что слегка испугался, когда проходящий мимо человек задел его. Это был мужчина с толстыми губами и бросающимися в глаза крупными порами на лице. Он извинился в многословной манере. Рядом с ним шла женщина, при взгляде на которую Тевено подскочил. Пока мужчина рьяно извинялся перед профессором и при этом пялился на Мэдж, Тевено шепнул своей спутнице:

– Это женщина, которая сегодня утром приходила к Кроули. Я должен с ней поговорить. Узнать ее имя… она должна мне сказать, чего хотела.

Но Мэдж удержала его. Она поступила как ревнивица… правда ли это, установить не удалось… довольно и того, что она схватила Тевено за руку:

– Ты останешься сидеть, – и ее голос прозвучал так угрожающе, что Тевено повиновался, потому что сцена в публичном месте была не в его стиле.

Мужчина с пористой кожей лица закончил разговор с профессором, поклонился Мэдж и представился:

– Баранов, – с ударением на втором слоге. Затем удалился с высокой женщиной, вызвавшей интерес у Тевено.

– Кто это был? – спросила Мэдж.

Профессор шумно и глубоко вздохнул. Его лицо, искаженное страхом, посерело еще больше.

– Темная личность, – сказал он. – Русский, по фамилии Баранов, который, как я полагаю, каким-то образом связан с советской дипломатической миссией, но официальная делегация не хочет иметь с ним ничего общего. Похоже, правительствам сегодня нужны такие субъекты, – Доминисе в бессильной ярости сжал кулаки на столе. – Чтобы улаживать свои гадкие делишки. Если что-то пойдет не так, они бросят их и умоют руки, сняв с себя всякую ответственность. Мы живет в грязное время.

– А женщина, которая была с ним? – спросила Мэдж. – Тевено интересуется ею, хотел с ней поговорить, но я такого не потерплю.

– Женщина? Его секретарша. Красавица. Однажды меня познакомили с ней. Наверное, пожалела меня. Ее зовут Наталья Ивановна Кулигина.

– Она знала Кроули, секретаря, – выпалил Тевено. – Сегодня утром приходила к нему, назвала бедным мальчиком. Она кажется сострадательной. Я хотел спросить ее, чего она, собственно, хотела в госпитале, хотя если Мэдж стукнуло в голову…

– Но Джонни, – с чувством сказала Мэдж. – Ты должен гордиться, что я ревную. – И положила руку на плечо Тевено, которого удивила неожиданная нежность.

– Она знала Кроули, – сказал профессор, подперев голову рукой. – Уверен, что была с ним знакома.

Но когда Тевено и Мэдж подступили к нему, чтобы он выразился немного конкретнее, Доминисе только покачал головой. Так что в конце концов они оставили его сидеть в одиночестве.

Глава вторая

1

На следующий день утренние газеты сообщили о смерти секретаря Кроули. Серьезная «Журналь де Женев», чья политика сдержанности заключалась в том, чтобы даже шестилетний ребенок мог читать ее новости без ущерба для душевного здоровья, в прочувствованных словах поведала о кончине подающего надежды молодого дипломата, которого настигла загадочная смерть. В заключение статьи делался намек, не стоят ли за этим преступлением происки заклятого врага западной культуры. Этот, казалось бы, невинный вопрос вызвал решительный протест советской делегации, напечатанный затем самым мелким шрифтом в вечернем выпуске сразу после редакционной части, и не привлекший внимания. «Трибюн де Женев» обратилась к токсикологу, который мог замечательно и с воодушевлением распространяться о почтенном возрасте ядов, на этот раз он рассказал о белене и белладонне, которые также необходимы для приворотных зелий. Социалистическая «Травай» связала, как обычно, отравление молодого дипломата с коррупцией буржуазного общества и тем самым нашла новый повод поговорить о банковских скандалах последнего времени, которые случались не менее шести раз в неделю, потому что именно с такой периодичностью выходила эта газета.

Но и за рубежом загадочное происшествие привлекло должное внимание. Особенно на родине детективов, а Королевство Великобритания может спокойно претендовать на этот титул, новостная пресса наслаждалась крупными заголовками с буквами шириной в палец: «Таинственная смерть секретаря сэра Эрика Бойза!» (заголовок в «Глоб») – был самым скромным. Но, как уже сказано, сообщать особо нечего. Тем не менее, извещение возымело не совсем обычное действие, которое выразилось в следующем.

Около двух часов дня (утром появились сообщения о смерти Кроули) двое господ встретились возле телеграфного окошечка женевского главпочтамта. Оба торопились и вежливо настаивали на своей первоочередности. Одного служащий знал как шустрого клиента (его спортивные замашки, брюки для гольфа, пестрая рубашка не подходили к нездоровому цвету его лица), он был корреспондентом газеты Лиги Наций «Глоб», утверждавшим, что доклады конференции по разоружению вызывают у него хроническое расстройство желудка, и что он стал мучеником своей профессии. Этот господин чуть было не одержал победу за преимущество перед окошечком. Но другой господин, неброско одетый в темное и, несмотря на жару, в жесткой шляпе имел такой неприятный взгляд, что в итоге запуганный корреспондент освободил место.

Господин с отталкивающим взглядом протянул в окошко записку, которая хотя и была краткой, но сбила с толку служащего. Он почувствовал себя обязанным тихо задать вопрос, на который господин ответил, предъявив карточку.

– Разумеется, месье, – с готовностью сказал служащий, – в таком случае я могу передать шифрованную телеграмму, естественно, без лишних церемоний. Но и вы поймите, такое не каждому может быть позволено. Мы в Швейцарии тоже имеем свои военные секреты…

Но господина в жесткой шляпе, похоже, мало интересовала обороноспособность Швейцарии, он грубо отмахнулся, его вопрос об оплате свелся к единственному слову, он заплатил и в качестве прощания приложил два пальца к краю шляпы. Но служащий встал и поклонился, что для почтового работника, даже если он женевец, все-таки не совсем обычно.

– Кстати, прошу прощения, – спросил корреспондент «Глоб», – кто был господин передо мной? Мне кажется, я его уже как будто видел пару раз…

– Может быть, – отозвался служащий, радуясь развеять разговором послеобеденную скуку жаркого дня. – Он уже был несколько раз, но только чтобы отправить безобидные телеграммы, чаще всего поздравления и другие несущественные дела. Я всегда думал, что он всего лишь камердинер.

Корреспондент так громкого свистнул, что служащий обеспокоенно посмотрел на него.

– Ну конечно! – сказал господин с больным желудком. – Это должно быть Чарльз, Чарльз сэра Эрика Бойза… что известно не всем! Я понятия не имел, что он наряду с… Но вы не должны это раскрывать, понимаете, служебная тайна, могут быть серьезнейшие последствия. Так, сколько за телеграмму?

Уже через два часа обе эти телеграммы произвели свой разрушительный эффект. Высокий, выглядящий моложе своих лет мужчина, рыжеволосый, ростом метр восемьдесят девять, по имени Симпсон Сирилл О'Кей, должен был прервать отпуск, который проводил в Кольюре, маленьком рыбацком поселке на берегу Средиземного моря, прямо у французско-испанской границы. Маленькая почтальонка, которая вручила ему телеграмму, напрасно ожидала преувеличенно томного взгляда, которым молодой человек всегда смешил ее. Он только недовольно сморщил нос (тоже забавно), кивнул и к вечеру исчез. Местные скучали по нему, он был популярен, потому что каждую ночь выходил в море с кем-нибудь из рыбаков на ловлю сардин. Знали только, что он отправился в Порт-Вандр, чтобы сесть там на ночной скоростной поезд, который на следующее утро прибывает в Женеву.

В половине десятого утра Симпсон Сирилл О'Кей вошел в отель «Рюсси» и подождал, пока его зарегистрируют. Наконец ему разрешили подняться на второй этаж, где в коридоре его встретил камердинер Эрика Бойза.

– Его превосходительство сейчас же примет вас, – громко сказал Чарльз, проводил О'Кея в комнату в уже известном нам стиле (безнадежная роскошь, декорации к фильму), осторожно закрыл двери и сказал совершенно изменившимся голосом:

– Садись, Симп, можешь курить, старик еще спит, нам не помешают. Прекрасно, что ты прибыл немедленно. Я сыт по горло этим делом и больше не могу проворачивать его в одиночку, а с тех пор как мальчик умер, я потерял покой. Ты должен мне помочь. Большой босс в Лондоне знает о сообщении, которым я тебя вызвал. Итак, Баранов, похоже, замешан в происшествии, а через Баранова – старый профессор. В последнее время я не мог присматривать за мальчиком, Кроули, однако старик говорит, что планы исчезли, и один проект союза, кроме того, проект, о котором я ничего не знаю, по которому феодал так сильно горюет, что удвоил вечернюю порцию джина, чтобы заснуть… только и это бесполезно. Итак, посмотрим, что ты можешь сделать. Большой босс дал мне рекомендацию для Государственного совета, имеющего в подчинении департамент полиции и юстиции. Ты можешь ее взять. Она носит общий характер. Какое прикрытие ты хочешь?

«Глоб» телеграфировал мне, чтобы я взял на себя спецрепортажи. Случай секретаря поднял много пыли. Этого достаточно, или вы так не думаете, полковник?

Чарльз приложил к губам указательный палец:

– Никаких званий и титулов, здесь, если мне будет позволено попросить. Никогда не знаешь…

Он задумался.

– Кажется, в этом деле замешан какой-то старый профессор, он знает Баранова, этот профессор, кстати, его фамилия Доминисе. Может быть, не стоит упускать из виду его экономку. Ну, ты уж разберешься. Потом пришлю тебе рекомендацию. Ты ведь не будешь жить в отеле, снимешь, как всегда, квартирку, не так ли?

О'Кей попрощался. Чарльз провождал его по коридору. Он изобразил преданную улыбку камердинера, когда прощался с О'Кеем у лестницы. Затем ему встретился официант, обслуживающий этаж, которого он попридержал:

– Эти журналисты, – сказал Чарльз, – во все должны сунуть свой нос и всегда воображают, что могут выжать из меня, старого человека, какие-то важные новости. Этот юный простак подарил двадцать франков, при этом я уже владею загородным домом и уж конечно побогаче его.

– Да, да, – вздохнул официант, обслуживающий этаж, – вы, камердинеры, неплохо устроились.

2

Комиссар Пьеви был раздосадован. Ему пришлось бегать все утро: сначала «судейские» в составе прокурора Филиппа де Морсье, судебного следователя Деспина, секретаря судебного заседания и полицейского сопровождения захотели осмотреть место преступления. Пьеви должен был запросить десять человек, чтобы разгонять толпу зевак, он кричал до хрипоты, изнывая от жажды, а результат этого инспектирования был конгруэнтным и симметричным нулю, как он любил выражаться. Спустились в туалет, Малан должен был показать дверь, за которой прятался человек в теннисных брюках, господин де Морсье, прокурор, пробормотал: «Ага, да… очень интересно…» и судебный следователь с ним согласился. Они ничего не нашли. Прокурор де Морсье, поджарый господин с седыми китайскими усами (его тайным пристрастием было сочинение сонетов, и он достиг в этом определенных успехов – журналы для семейного чтения публиковали их под псевдонимом), похлопал комиссара по плечу:

– Уж вы-то разберетесь до конца с этим делом, мой дорогой Пьеви, но с осторожностью, никакой спешки, обуздывайте ваш молодой темперамент! – При том, что Пьеви было за сорок. – Я вам доверяю. Господин судебный следователь Деспин, сопровождающий нас, охотно поможет вам советом и делом, не правда ли? У вас уже есть протокол вскрытия, сегодня утром я его просмотрел, он весьма замысловат, не находите? Яд, о котором толкует врач, называя его то скополамином, то гиосциамином, не поддается обнаружению, насколько я понял, поскольку легко разлагается. Поэтому речь не идет о достоверном химическом подтверждении, как с мышьяком. Я припоминаю в связи с этим случай из моей практики, уже двадцать лет назад…

И господин прокурор де Морсье подробно рассказал о совершенно пустяковой истории об отравлении собак, в то время как слушатели, опустив глаза, подавляли приступы гримасничанья и судорожных подергиваний. Публика, сдерживаемая полицейскими, с завистью и восхищением следила издали за ораторскими жестами прокурора.

– Вопрос, который мне представляется важным решить, – господин де Морсье наконец вернулся к исходной точке, – заключается в окружающей среде. – Он сделал удивительно выразительное округлое движение своей очень белой и очень жилистой старческой рукой. – Установить окружение, атмосферу, в которой вращался молодой человек. Кто говорит об атмосфере, тот говорит о психологии. У вас есть, господа, с одной стороны, – зачерпывающее движение левой рукой с искривленными пальцами, – дипломатическая среда, те посланцы отдаленных мест, вокруг которых плетется интрига международной политики. С другой, – такое же движение правой, – с другой стороны – наука. Этот молодой человек, похоже, обладал двойственной натурой. Реальность политических конфигураций не удовлетворяла его. Его влекло царство духа, темное царство, – здесь старикан процитировал строфу собственного сочинения, не поддающуюся адекватной передаче, – и в нем он отыскал истинного лидера. Я назвал профессора Доминисе. Но осторожно, господа, вы имеете дело с человеком, пользующимся международной известностью, с представителем духовной Женевы, которая была, есть и будет богата выдающимися людьми.

Комиссар Пьеви застонал, но даже такое выражение отчаяния не смогло остановить господина де Морсье. Только у судебного следователя Деспина Пьеви нашел взаимопонимание: тот вздохнул.

– Итак, я посоветовал бы вам, господа, обратить внимание на местонахождение тех личностей, с которыми был связан этот молодой секретарь Кроули. Прежде всего: кем был человек в белых теннисных брюках, сбежавший от полицейского Малана? Где находился профессор Доминисе перед появлением здесь на площади? Где была его экономка? А также в другом окружении, а именно в дипломатическом, было бы уместно провести расследование. Камердинер, знакомые… имелись ли у молодого человека враги? Нуждался ли он в деньгах? Уверен, что нашему энергичному и находчивому комиссару Пьеви удастся решить все эти вопросы к всеобщему удовлетворению. Благодарю вас, господа.

Господин де Морсье поклонился. Он не мог снять шляпу, потому что носил берет. Его лысая голова была очень чувствительной.

– Да, еще, – вспомнил прокурор, – к вам, комиссар, сегодня придет молодой человек, которого мне горячо рекомендовали, мне и моему другу государственному советнику. Талантливый английский журналист. Не сомневаюсь, вам придется ко двору криминалистический опыт этого молодого человека. Не правда ли, присутствие международной политики в нашем тихом городе настолько осложнило обстановку, что нам может понадобиться иностранная помощь.

На этом прокурор окончательно откланялся, оставив позади маленького бородатого комиссара, похожего на гнома, который готов был взорваться от ярости.

3

У фройляйн доктора Мэдж Лемойн было дежурство. После обеда она отправилась в свой кабинет, расположенный в маленьком павильоне в стороне от больницы Белэр. Там ей никто не мешал, потому что в отдельной постройке, кроме гостиной и спальни, имелось лишь еще одно большое помещение, служившее складом. В гостиной был граммофон (важнейший предмет обстановки), мягкое кожаное кресло, письменный стол, несколько стульев и низкий диван для сна. Собственно, и зеркало было важным, – старинное, с красноватой золотой кромкой, которое Мэдж выудила у антиквара. Она бросилась на диван, поставила граммофон рядом с собой, завела пластинку «Дайна» и погрузилась в шестой том французской серии романов под названием «Фантомас», чрезвычайно захватывающих и чудовищно неправдоподобных. Ронни, эрдельтерьер, восторженно приветствовал хозяйку, после чего занялся шкуркой окорока, а когда она была съедена, все внимание обратил на шмеля. Но шмель тоже не хотел играть, вылетел в окно и скрылся в зелени, стоящей за окном трепещущей стеной. Мэдж как раз добралась до места, где рассказывалось, как Фантомас, величайший преступник, удерживает в плену под фонтаном на Вандомской площади немецкого принца кайзеровских кровей, и тут позвонил телефон, Ронни залаял. Он ненавидел телефон, вероятно, был настроен консервативно и не доверял технике.

– Да, – сказала Мэдж, – иду. Из приемного покоя, Ронни, – пожаловалась она, – неудивительно, что так много людей сходит с ума. При такой жаре! И множество речей, которые здесь произносятся, порождены отравленным воздухом города.

И вздохнула еще раз, потому что должна была надеть белый халат. Медицинская униформа огорчала ее. Делала толстой и неуклюжей, как она утверждала. Но теперь халат был частью профессии, и Мэдж старалась сгладить неблагоприятное впечатление красивой обувью и шелковыми чулками.

В приемном отделении у окошечка стояла очень полная женщина, одетая в черное, а ее юбка доставала до земли. Она была прямо-таки толстухой, особенно поражал необъятный бюст, краем глаза она следила за невзрачным мужчиной, сидевшим на стуле возле стола с потерянным и отчаявшимся видом. Мэдж узнала женщину, ту самую Джейн Пошон, экономку профессора Доминисе, ее лицо изменилось. Оно стало строгим, серые глаза потемнели, и она сказала:

– Вы снова привели к нам пациента?

Джейн Пошон молча кивнула и протянула Мэдж запечатанный конверт. Помедлила и сказала:

– Медицинское заключение

– Не везет вам с квартирантами, госпожа Пошон, – заметила Мэдж, открыв конверт и читая письмо.

4

Выписка из истории болезни: «Имя больного: Найдеккер Пьер Эмиль, род. 4.03.1899 в Женеве. Родители: Н. Фредерик Пьер и Мария, урожд. Кетáн. Профессия: конторский служащий. Не женат. Вероисповедание: кальвинист».

Далее сведения о различных рефлексах, не имеющих ничего достойного упоминания, дата и пометки Мэдж следующего содержания.

«25 июня. На приеме больной стоит у окна и выглядит беззаботным. На вопрос, откуда он, отвечает со странно равнодушной улыбкой: «Месье Пьер боится». На вопрос врача, чего он боится, отвечает таинственным шепотом: «Они не хотят, чтобы я летал». – Кто они? – «Старик с белой бородой и толстая женщина. В воздухе приятно пахнет, но он слишком слабый, чтобы выдержать месье Пьера». Пациента привезла госпожа Джейн Пошон, экономка профессора Доминисе, которая сообщает следующее.

Найдеккер жил у нее три месяца, однако оставил место службы под предлогом поиска более высокооплачиваемой работы. С того времени по вечерам его часто посещал некий молодой человек. Этот человек утверждал, что он личный секретарь одного иностранного дипломата, завален работой и нуждается в помощи. Госпожа Пошон уверяет, что вечерами часто слышала доносящийся из комнаты квартиранта громкий монотонный голос, похожий на диктовку. С этого времени с Найдеккером произошли непонятные изменения: от него часто пахло спиртным, домой возвращался за полночь и целый день оставался в постели, плату за жилье вносил точно в срок. Взял напрокат пишущую машинку. По мнению госпожа Пошон, стала бросаться в глаза его недоверчивость. Она очень страдала от его шпиономании, иногда он крался за ней по всем комнатам, однажды она поймала его в гостиной при попытке взломать ящик ее письменного стола. На требование объяснить, что означают его странные действия, Найдеккер заявил о преследовании, но сначала ему нужно найти доказательства, что он должен быть убит. В предпоследнюю ночь вернулся в испачканной одежде около шести утра, прежде всего его теннисные брюки находились в плачевном состоянии. На обеспокоенный вопрос, где же он был, в конце концов, не ответил, разделся и лег в постель, где и проспал до вечера. Потом вышел, очевидно, чтобы кого-то навестить, потому что переоделся в другой костюм и чистую рубашку. Вернулся около двенадцати часов ночи и как будто пьяным, поскольку шумел и передвигался нетвердой походкой. Проспал до позднего утра. «Когда я около десяти часов принесла ему завтрак, он казался совершенно спятившим, угрожал мне и нес несусветную чушь. Я подумала, что у него приступ лихорадки, – продолжала госпожа Пошон. – И попросила вызвать врача. Врач посоветовал мне привезти больного сюда, он сделал ему укол, что успокоить. Мой сын не мог помочь, потому что уже ушел на работу. Найдеккер без лишних слов последовал за мной в ожидающую машину, и я привезла его сюда». Пациент все еще стоит у окна. Он уклонился от рукопожатия с госпожой Пошон на прощанье. Но с готовностью пошел за старшим санитаром в отделение.

Ниже даты следующего дня можно было прочесть следующее: «Во время вечернего обхода пациент сидит у окна в стороне от других больных. Санитар Г. сообщает, что Найдеккер по прибытию в отделение подошел к пациенту Корбазу, долго молча смотрел на него и затем произнес: „Теперь мы оба на небесах?“ Корбаз узнал Найдеккера, пожал ему руку и с улыбкой спросил: „Как поживает ведьма?“ В ответ Найдеккер замолчал и в страхе забился в угол. С этой минуты он больше не разговаривал. (Пациента привезла также госпожа Пошон. – Примечание врача.) На вопрос, как он теперь себя чувствует, пациент слезливым голосом отвечает: „Месье Пьер боится“. На вопрос, чего же он боится, повторяет стереотипное: „Месье Пьер боится“. Иногда, когда с ним разговаривают, он словно уходит в себя, прислушиваясь к чему-то. На вопрос, что он слышит, заявляет лишь о страхе. Застывшая мимика, неадекватное возбуждение. После настойчивых расспросов, запинаясь, объясняет, что некий пожилой господин с белой бородой, „апостол Петр“, стоит позади него и говорит ему, что он виновен, потому что убил. (Как убил?) Он не предотвратил убийство, поэтому виновен в убийстве. Сильный тремор рук, сухие рыдания. На заверения, что здесь он находится в безопасности, заметно успокаивается».

Отчет ночного санитара: «Согласно предписанию пациент в девять часов получил два грамма хлорала. После чего спокойно спал до половины второго. Проснулся внезапно с громким криком. Будто кто-то за дверью хочет его схватить. Следует запереть дверь. В противном случае приедет полиция и заберет его. Пациент бросается к двери и держит ее. Когда второй ночной санитар хочет удержать его сзади, пациент принимает стойку боксера. Его силой возвращают в постель».

Фройляйн Лемойн продолжает:

«Вызванный дежурный врач (больничный) сначала пытается воздействовать на пациента силой убеждения. Теперь мужчины и женщины, преследующие его. Прежде всего один, преследующий, которого он называет „мастер золотых небес“. На вопрос, идентичен ли этот мастер апостолу Петру, пациент долго смотрит в пустоту и не отвечает. Поскольку возбуждение возвращается, он получает один кубик подкожно. Во время укола пациент кричит, что его хотят убить, как убили его друга. На вопрос, кто был этот друг, не отвечает. Пациент засыпает. Утром снова встревожен. Получил продолжительную ванну».

Вот все, что касается записей в истории болезни.

5

– Джонни, как замечательно, что ты сразу пришел. Ты мог бы освободиться? Не знаю, с чего начать. Должен мне посоветовать. Я совершенно разбита, всю ночь не спала. Ты в курсе, что эта ужасная Джейн Пошон опять привезла квартиранта?

Мэдж схватила доктора Тевено за руку, потащила к мягкому креслу, усадила в него, все еще возбужденно болтая, устроилась поудобнее у него на коленях и обвила руками за шею. Ее светлые мальчишеские волосы топорщились в беспорядке, что придавало ей вид взъерошенной птицы. Глаза смотрели устало.

– У тебя и в самом деле милое лицо, – сказала она и погладила доктора Тевено по волосам. – Такое успокаивающее. В сущности, я хорошо понимаю, что все в больнице тебя любят. И знаешь, когда я резка с тобой иногда, то это не со зла. Но твоя вечная мягкость и постоянная уступчивость могут сводить меня с ума. Тебя надо встряхнуть, вот так… – и она схватила его за уши и повертела головой. На лице доктора Тевено появилась вымученная улыбка, приметные морщинки у глаз и в уголках рта затрепетали, он высвободил уши, бережно взял голову Мэдж и поцеловал ее глаза. Мэдж глубоко вздохнула, расслабилось, положила голову на плечо мужчины и заговорила как во сне:

– Видит Бог, воображаешь себе, что закален, наблюдая так много страданий и понимая свою беспомощность. Но к этому просто нельзя привыкнуть. Потом вдруг приходит такой несчастный, в душу которого влезли и похозяйничали другие, все его существо расстроено и требуется помощь. Вот, например, мужчина, которого вчера привезла эта Пошон, выглядит трогательным, хотя у него красный нос, а я терпеть не могу алкоголиков. Но этот вызывает у меня жалость. Его страх, его слезы. Сегодня утром я видела его еще в ванной, мы должны были заставить его принять ванну, там он схватил меня за руку и не хотел отпускать.

– Ах, – вздохнула Мэдж, почему я не родилась часовщиком. Тогда я могла бы разобрать механизм, здесь подкрутить винтик, там смазать маслом ось, и часы пошли бы вновь. Но с человеком… уколы, снотворное, ванна… и ждать, ждать, когда он либо решится выздороветь самостоятельно, либо полностью растворится в том мире, на пороге которого стоит. С этим Найдеккером, я тебе говорила, что его фамилия Найдеккер, мужчина с мышиным личиком? – полное впечатление, что он заблудился. Кто-то захватил его душу и сделал мишенью в стране, где ей все чуждо. И душа заболела, потому что совершенно простая, обывательская, малоподвижная, не перенесла подобной смены климата. Я знаю, знаю, что выражаюсь абсолютно ненаучно, все, что я говорю, прямо противоположно написанному в великих книгах. Но человек страдает в мире, в котором заперт, и теперь я должна вернуть его к действительности.

Мэдж открыла глаза и только тут заметила, что Тевено тоже выглядит подавленным.

– Что случилось, Джонни? Ты тоже обеспокоен?

Тевено провел рукой по глазам.

– Знаешь, как тебя занимает малозаметный человечек, так и я не могу забыть Кроули. Все время думаю, что упустил что-то. Разве ты не заметила… ах, нет, ты не могла заметить, ты же видела его лишь за мгновение до смерти… Но я был твердо убежден, что он выкарабкается. И тут – внезапное ухудшение. Это меня немного озадачивает. Как и его смерть. Которая совершенно не соответствует диагнозу, поставленному нами с Розенштоком. Начать с того, что мы предположили гиосциамин или нечто похожее. Но разве тебе не бросилось в глаза, что его смерть на самом деле совсем не соответствовала клинической картине? Уже понимаю, что опыта маловато. Но это выгнувшееся дугой тело, сведенные судорогой челюсти, словно столбняк, ты не находишь? Можно быть почти уверенным – в больнице ему дали еще один яд, полагая, что ничего не заметят. Но кто? Женщина, которую мы видели вчера в баре «Лейтем»? Она была в палате. И я припоминаю, сразу после того, как она ушла, ему снова дали пить. А я точно помню, что женщина положила свою сумочку рядом с кружкой, в которой был чай. Потом я ушел и вновь увидел Кроули, когда мы пришли вместе с индийским дипломатом. И тогда началась агония. Я не отважился рассказать полицейскому, потому что, в конце концов, вскрытие проводил не я, а судмедэксперт. И совсем не знаю того господина, а он также не счел нужным меня расспрашивать.

Но теперь меня мучает, что я что-то пропустил. Мы просто не привыкли к таким вещам.

– Ты думаешь, я тоже должна рассказать полиции об этом Найдеккере? – спросила Мэдж.

Они говорили на разных языках, каждый о том, что его угнетало.

– Найдеккер? – Тевено пришлось прийти в себя. – Не знаю. История и так уже довольно сложная, достаточно того, что мужчина у вас, где его хорошо охраняют.

Резко зазвонил телефон, Ронни сердито залаял, его сон потревожили. Мэдж сняла трубку:

– Лемойн, – представилась она. Потом:

– Да, он здесь… Кстати, добрый день, Розеншток, как дела? Плохо? Почему? Что случилось? Да, да, я сейчас же позову Тевено… Секундочку… Джонни, Розеншток хочет с тобой поговорить, тревога в Сионе…

И рассмеялась.

Тевено ответил, потом замолчал, слышалось отдаленное покашливание, голос на другом конце провода срывался.

– Иду, – сказал Тевено.

Его лицо постарело, он вытер пот со лба, горячий ветер ворвался в комнату, снаружи было темно.

– Случай номер два, – сказал Тевено. – Аптекарь. Такие же симптомы, как у Кроули. Только что это значит?

Глава третья

1

Рю-де-Каруж очень длинная и тянется почти до окраины города. Там, где домов становится меньше, от нее ответвляется боковая улица с большими доходными домами – «казармами». В нижнем этаже одной из таких «казарм» имеется простенькая аптека, управляемая господином Эльтестером, старым горбуном с длинными седыми усами на гладко выбритом лице. У господина Эльтестера умные, с хитринкой, глаза. Он добродушен и легко помогает там, где закон, в сущности, запрещает помощь. В определенных кругах он широко известен, потому что держит язык за зубами. Его знание людей превосходно, он помогает только людям надежным, о которых знает, что они не втравят его в историю с полицией неосторожными речами. Он никогда не хотел нанять помощника. Несмотря на его всем известное одиночество (даже обе свои жилые комнаты он убирает сам и обычно принимает в них подозрительных клиентов), несмотря на то, что имеет дело с темными личностями – поставщиками наркотиков и наркоманами, содержанками и аферистами – с ним никогда ничего не случалось. Никто и никогда не пытался вломиться к нему, лишь однажды была совершена попытка ограбления, но полиция ничего не узнала, это стало известно только посвященным. Происшествие заключалось в следующем.

В аптеке господина Эльтестера было ночное дежурство. В одиннадцать часов позвонили, Эльтестер, маленький, горбатый, неказистый, открывает. Какой-то паренек, уже махнувший на себя рукой, стоит за дверью, протягивает Эльтестеру рецепт, протискивается в аптеку, захлопывает дверь. И пока господин Эльтестер читает рецепт, сразу отметив, что тот фальшивый, паренек вытаскивает из кармана револьвер и со словами: «Руки вверх!» направляет его господину Эльтестеру прямо в нос.

Господин Эльтестер спокойно надевает пенсне в роговой оправе, выпячивает нижнюю губу, похожую на ложку для яиц, пристально смотрит на молодого человека и сухо говорит:

– Прибыл прямо из фильма про гангстеров, а? Не занимайся такими делами, навлечешь на себя несчастье. Если тебе что-то нужно, скажи. Опусти ствол, он может выстрелить.

Паренек не желает образумиться, требует денег, всю кассу.

– Воля человека – его царствие небесное, – говорит господин Эльтестер, и слова звучат раздраженно, потому что он предпочел бы что-нибудь более выразительное. Идет к прилавку, выдвигает ящик (господин Эльтестер не любит кассовые аппараты). – Обслужите себя сами, – говорит он, останавливается рядом и насвистывает. Всем известный мотивчик, и он исполняет его чудовищно фальшиво.

Глаза молодого человека мечутся по сторонам, словно шарики ртути на листе бумаги, только вся его настороженность пользы не принесла. Внезапно рядом с ним вырастают два элегантных господина, блокируют и деловито спрашивают в сторону господина Эльтестера:

– Выпороть?

Господин Эльтестер насвистывает дальше, должно быть, он кивнул, потому что один из господ говорит с иностранным акцентом:

– Дай уже здесь пистолет.

Молодой человек живо отдает «пистолет» и бледнеет.

– Однако заряжен, – определяет господин пониже ростом. Затем молодого человека хватают, нахлобучивают на голову мешок, прижимают грудью к прилавку и, какое бесчестье, устраивают порку выбивалкой для ковра. Никакого зверства, особых страданий они не доставили, не более чем позорная экзекуция. После чего мешок снимают, рядом стоит господин Эльтестер, засовывая ему двадцатифранковую банкноту.

– Если тебе опять что-нибудь понадобится, конечно же, заходи, – говорит он и нагло ухмыляется.

Юноша сваливает.

– Благодарю вас, господин Баранов, – говорит господин Эльтестер невысокому, после чего все трое возвращаются к своим делам, которые обсуждали в задней комнате.

К слову сказать, полиция довольно много знала о господине Эльтестере, но никогда не имела повода вмешаться. Пару раз устраивала обыски в доме, ничего не нашла. Каждый раз господин Эльтестер скалился, у него были желтые лошадиные зубы, и поэтому его улыбка казалась еще более вызывающей. Полиция подкарауливала его сомнительных клиентов, и тоже безрезультатно. Наконец она оставила господина Эльтестера в покое. Однако сегодня ей пришлось им заняться.

Была половина одиннадцатого, комиссар Пьеви только что вернулся с перерыва на ланч.

(«Между прочим, этот проклятый английский журналист до сих пор не представился» – как раз размышлял Пьеви.) Тут ему сообщили, что дважды звонили из полицейского поста в верхней части Рю-де-Каруж, пять минут назад и только что. Пьеви запросил номер, расслабленно назвал свое имя.

– Минутку, – раздалось в ответ. – Малан отошел, он стоял на перекрестке, хочет поговорить с вами лично.

– Добряк Малан, – проворчал Пьеви.

Мы еще помним Малана, крепкого уроженца кантона Во, с медно-рыжими усами, который обнаружил секретаря Кроули на площади Молар. Малан сообщает голосом, по которому заметно, что его обладатель взволнован:

– Такое же, комиссар, такое же, как тогда, – заикается он.

– Малан, – по-отечески обратился к нему Пьеви, – я не могу налить вам по проводам вишневой водки для успокоения, но скажите начальнику поста, пусть даст вам коньяк за мой счет. Может быть, тогда вам полегчает.

– Уже, комиссар, два раза, – раздалось в ответ. Пьеви еще посмеивался, однако потом ему стало не до смеха. Похоже, Малан обрел способность дышать, и его речь стала связной, потому что комиссара охватило беспокойство, он перекинул через плечо бороду, так что она повисла за спиной, словно конец некрасивого шерстяного шарфа, его палец искал кнопку («Тревога!»), двое мужчин с треском распахнули дверь. Пьеви еще слушал, он прикрыл трубку рукой и скомандовал:

– Две машины, четыре человека, фотограф, эксперт по отпечаткам пальцев, «судейским» я сообщу сам!

Малан завершил отчет, Пьеви нажал на рычаг телефонного аппарата, набрал новый номер, коротко переговорил, новый номер, новый разговор. Через две минуты уехали заказанные машины. Появился бледный прокурор Филипп де Морсье, тонко чувствующий автор сонетов, с красными пятнами на щеках и каплями пота над бровями – настолько он спешил.

Потом они стояли в маленькой аптеке. Жалюзи на витринах были опущены, в помещении полумрак, тяжелый запах реагентов. Единственный солнечный луч проникал через дырку в гофрированном стальном листе и падал прямо на посеревший лоб господина Эльтестера. Господин Эльтестер был еще жив. Им занимался судебный врач.

– Отравление, – сказал он, – необходимо в больницу.

Правый рукав господина Эльтестера закатан, на локтевом сгибе – красное пятно.

Везде царил страшный беспорядок. Разбитые бутылки валялись на полу, белый порошок смешался с коричневым, шкаф, где хранились яды, взломан. Тело аптекаря лежало перед прилавком. После того как доктор отошел, Пьеви наклонился еще ниже, потому что в тусклом свете увидел что-то блестящее. Двумя пальцами он поднял блестящий предмет и поднес к глазам. Это была связка коротких проводков.

– Визитная карточка номер два, – сказал Пьеви. – У Кроули было найдено нечто подобное, не правда ли?

Затем Пьеви обшарил всю аптеку, указывая на дверь здесь, на бутылку там: «Сфотографировать», – коротко бросал он. Фотограф и эксперт по отпечаткам пальцев следовали за ним словно пара гончих.

Подъехала скорая, которая увезла задыхающегося господина Эльтестера. И едва только вдали затих звук мотора, в аптеку вошел молодой господин, чье появление вызвало разную реакцию у присутствующих. Прокурор де Морсье воспрянул духом, сердечная улыбка заиграла под его белоснежными усами, и он сказал:

– Мой дорогой О’Кей, вы пришли словно по зову, мы не знаем, что делать дальше, и наш комиссар Пьеви будет рад приветствовать такого экстраординарного сотрудника.

Столь совершенная форма представления заставила комиссара Пьеви натянуть на лицо вежливую улыбку, хотя все это ему было совсем не по душе.

2

У О’Кея было тонкое чутье, он отчетливо видел, что неугоден комиссару, но ему было не так уж тяжело переубедить разгневанного карлика. Сирилл Симпсон О’Кей, специальный корреспондент лондонской «Глоб», сотрудник IS – «Интеллидженс сервис» (разведка и контрразведка Великобритании), вот об этом знали немногие, понимал, как завоевать расположение, подобно тому, как старый морской разбойник – взять корабль на абордаж. В его способе вызывать к себе симпатию было много сходного с этим старинным промыслом. Образно говоря, он забрасывал абордажные крюки один за другим, и они были так надежны, что атакованный уже не мог освободиться.

Итак, О’Кей, мы уже описывали его: рыжий, жесткие волосы, усыпанное веснушками лицо, высокий, очень высокий, поджарый, неожиданно изящное телосложение, нос острый и подвижный, как у кролика, красивые рот и подбородок. Так что О’Кей подошел к комиссару, приобнял его за мягкие плечи своей длинной рукой и потащил в угол, где проникновенно зашептал:

– Послушайте, дорогой комиссар, я знаю, вы не в восторге от моего присутствия. Вероятно, вы думаете, что я один из тех нудных англичан, которые вечно чем-то недовольны. Вы заблуждаетесь: во-первых, я ирландец, во-вторых, не пью не только чай, но и крепкие веселящие напитки, а в третьих… – взгляд на безымянный палец комиссара, – я вижу, вы тоже холостяк. Давайте уладим это дело так: мы здесь немного осмотримся, вы можете обойтись без опроса соседей, я с этим уже покончил, потом вместе поужинаем и все обсудим в тишине и покое. Выбор ресторана оставляю за вами, я еще незнаком со швейцарскими винами, тут вы должны меня просветить. Теперь я буду вести себя совсем незаметно, пока высокое начальство не уберется. Которое все равно ничего не понимает в этом деле, как и все шишки. Разве я не прав?

Комиссар Пьеви был потрясен, настолько, что стоял с открытым ртом в обрамлении светлой бороды, и это выглядело не совсем эстетично. Но затем он похлопал своего нового знакомого по плечам (для этого ему пришлось встать на цыпочки):

– Договорились, – прокаркал он, – вы мне нравитесь.

И вдвоем они дружно начали обход помещений позади аптеки, которые до сих пор не подвергались тщательному обыску.

Но обнаружили, что ничего не обнаружили, так сказать. Пустая гостиная – два старых деревенских кресла, топорно сделанный обеденный стол, невысокий диван, в углу изящный письменный стол, который совершенно не вписывался в окружающую обстановку – казалась холодной, потому что на плиточном полу не было ковра. В остальном комната находилась в исключительном для холостяка без домработницы порядке. В черной железной печи жгли бумагу. Пьеви, постанывая от того, что жировые отложения на теле мешали ему опуститься на колени, тщательно все вычистил. Безрезультатно. Обугленная бумага рассыпалась под опытными руками Пьеви. В письменном столе лежали старые счета. Средний ящик открывался с трудом, создавалось впечатление, что там застрял какой-то предмет. С пыхтеньем и одышкой комиссару удалось, наконец, выдвинуть ящик, и тут что-то с глухим стуком упало на пол. О’Кей наклонился и положил вещь на стол. Это была шелковая лента, шириной в четыре пальца, ярко-желтая и заботливо свернутая. При развертывании на стол выпала монета. Должно быть, она была старинной, эта почерневшая монета, серебряная. Оба склонились еще ниже. На ней был изображен человек, обнаженный, с расправленными крыльями, вырастающими из плеч, и маской на лице. По краю бежали крошечные буквы, похожие на букашек.

– Это греческий, – сказал Пьеви. – Вы знаете греческий, господин ирокез?

Тот кивнул.

– Каулакау, сауласау, – с трудом расшифровал он, поднял глаза и продолжил:

– Гнозис Василида, второй-третий век, Александрия.

– Ого! – Пьеви вытаращил глаза.

– Амулет, – терпеливо объяснил О’Кей, – гнозис Василида уже содержит признаки деградации этого религиозного знания, занятого лишь магией, черной или белой, как пожелаете. Этот человек с расправленными крыльями, должно быть, Абраксэс, враг Создателя, предок нашего Люцифера. Переверните монету. Видите? Пентаграмма с вершиной внизу. Следовательно, черная магия. А лента?

Он поднял ее. Она была обшита с трех сторон, кроме того, на обоих концах по три кнопки. На длинной неосыпающейся кромке – около двенадцати маленьких прорезей, словно крошечные петлицы. О’Кей приложил ленту ко лбу, застегнул кнопки на затылке, теперь она выглядела как широкая золотая повязка на голову.

– Понимаете? – спросил О’Кей.

Пьеви отрицательно покачал головой.

– Часть облачения, скорее всего. Петлицы здесь служат, наверное, для пристегивания ткани, маски, скрывающей лицо, может быть, даже легкой ткани, ниспадающей до земли. И – видите? – он снял ленту, – на другой боковой стороне вы найдете дырочки поменьше, чем внизу, но достаточные, чтобы прикрепить сетку, удерживающую все одеяние. Еще кое-что: направьте на ткань луч света под углом, видите, вот так, ну что?

Показалась тускло мерцающая пентаграмма, магический знак монеты, в переплетениях линий заключающая призрачное тело. Слева и справа от пятиконечной звезды в том же матово мерцающем стиле вытканы изображения насекомых – пчел и шмелей, ос и комаров, хоть и в самых общих чертах, силуэтами, но четко узнаваемых.

Пьеви громко рассмеялся своим жирным голосом.

– Извините, – сказал он, когда отдышался, – не смог удержаться. Когда я представляю себе этого подлеца Эльтестера, помилуй Бог его душу, потому что много людей он погубил, этого старого негодяя в образе первосвященника, мне ужасно смешно. О’Кей промолчал, и они без лишних слов приступили к обыску на кухне.

Но на одном из кухонных табуретов сидел господин прокурор де Морсье и сочинял. Он зажал карандаш зубами и уставился отсутствующим взглядом на верхнюю часть буфета. Пьеви невольно проследил за направлением взгляда, и его охватила необыкновенная жажда деятельности: он схватил табурет, поставил возле буфета и выудил что-то черное, чей краешек выглядывал наверху.

– Шерстяная шаль! – возвестил он, – черная шерстяная шаль! Он понюхал ее, чихнул, передернулся. – Пахнет старухой. Камфарный спирт. Вот. – О’Кей тоже должен был понюхать, и подтвердил заключение комиссара.

– Очень интересно, – раздался голос позади них. Прокурор покинул ниву творчества.

В аптеке продолжали суетиться, яркий луч свет сквозь дырку ослеплял.

– Когда закончите, заходите сюда! – крикнул Пьеви. Фотограф и эксперт появились в дверях.

– Мы мало что нашли, – пожаловался фотограф. – Все отпечатки стерты, только здесь, он поднял бутылку с широким горлышком и шлифованной стеклянной пробкой (с этикеткой: «Folla Hyoscyamii»), можно увидеть четкий отпечаток большого пальца. Потом в больнице мы снимем отпечаток у аптекаря. Может быть, это его. Хотя здесь отпечаток маленького большого пальца, женского, я бы сказал. Ну, Эльтестер тоже некрупный мужчина. Эксперт кивнул (по натуре он был молчалив) и церемонно раскурил короткую сигару. Вытащил из кармана листок и протянул его Пьеви. О’Кей мягко забрал его. Тот казался пергаментом, очень старым, покрытым темными трещинками, с размытыми словами. Выглядел как яростно разорванный документ. Буквы, которые еще можно было разглядеть, складывались в слова, и О’Кей расшифровал их:

Имя…

Рецеп…

Дур…

Атропа белла…

Мандраг…

Асафет…

Смешать под знак…

с маслом миндал…

– Кое-что понимаю. Определенно, речь идет о рецепте из какой-нибудь книги заклинаний. Но человек, написавший это, должен быть аптекарем. Кстати, вам повезло, что одно время я занимался химией, прежде чем ухватился за прибыльную профессию корреспондента. Первое слово понять легко – обращение к какому-то божеству: «Во имя», вероятно, нашего друга с расправленными крыльями, с которым мы познакомились на монете. Называемого Бахамота или Абраксэс, либо как-то иначе. Затем «Рецеп…» – начало рецепта. «Дур…» полностью – «дурман», следующее – «Атропа белла…» – красавка, но древний автор не уточняет, о листьях идет речь или о корнях, то есть все равно. «Мандраг…» вы и сами знаете – корень мандрагоры, растущий под виселицами и похожий на тело человека. Но он содержит тропеин, как и предыдущие два растения. Далее самое изысканное из всего – «Асафет…», асафетида, тухлое мясо, все эти ингредиенты смешать с маслом горького миндаля, и смешивать под знаком какого-то астрологического знака, вероятнее всего, когда старина Юпитер находится в особо влиятельном доме. Между прочим, великий врач Парацельс, вы же слышали о нем, комиссар? – тоже прописывал подобные рецепты. Это ведьмина мазь, комиссар, и то, что рецепт этой колдовской мази хранился прямо в пуританском городе Женеве, есть тонкая ирония судьбы. Потому что, и тут я, возможно, не скажу ничего нового, если напомню, ведьмина мазь одновременно была очень действенным афродизиаком, мазью, пробуждающей любовь, и когда я говорю «любовь», то имею в виду половое влечение.

– Прекратите, О’Кей, имейте сострадание.

На лбу комиссара выступили крупные капли пота. Но прокурор поднялся, казалось, роли поменялись, поскольку теперь господин де Морсье, словно репортер с карандашом наготове и изнывающей от нетерпения записной книжкой, стоял перед О’Кеем и говорил:

– Дорогой господин, ваше выступление было интересным, особенно имена, которые вы назвали, – лекарственных средств, звучащие так благозвучно. Могу ли я попросить дать точные сведения о них, я собираюсь использовать их в сонете, который посвящу вам.

Польщенный О’Кей поклонился.

3

Была уже половина третьего, четырнадцать часов тридцать минут – для любителей современного времяисчисления, когда комиссар и корреспондент наконец-то отправились пообедать. Перед этим они заезжали в больницу: доктор Тевено не принимал, но Владимир Розеншток был в восторге от того, что получил возможность выступить в качестве медицинского светила. «Определенно, – заявил он, – симптомы точно такие же, как у скончавшегося Кроули. Подавление всех секреторных систем, отсутствие пото- и слюноотделения, сухость во рту и носоглотке, затрудненность речи и глотания, паралич ауэрбахового сплетения, багрово-красная горячая и сухая кожа, периодические состояния возбуждения. Испробовали всё: промывание желудка, комбинацию уколов камфары и морфия. Но человек стар, мало надежд на то, что он преодолеет кризис».

– А когда примерно была предпринята попытка убийства? – оба хотели это узнать. Розеншток сделал несколько скользящих шагов по палате.

– Трудно сказать, – заметил он, – когда аптекарь был найден? В половине одиннадцатого? И около двенадцати доставлен? Острые симптомы уже значительно сгладились… Нет ли у вас, господа, какой-нибудь зацепки?

Тут О’Кей взял слово и сообщил, что один свидетель слышал крики и грохот в аптеке около шести утра.

– Тогда сходится, – сказал Розеншток. – Отравление случилось пять или шесть часов назад, но это не более чем предположение.

Затем Пьеви еще захотел узнать, где его знакомый, доктор Тевено. Но на этот счет Розеншток таинственно замолчал.

– Он должен был нанести визит, срочный.

– Посещение больного? – не отставал любопытный О’Кей.

– Можно и так сказать, – сдержанно ответил Розеншток. – Кстати, у меня дела, вы должны меня извинить.

Казалось, он вскочил на одну из тех детских игрушек, которые называются самокатами, и скрылся из палаты на этом невидимом средстве передвижения.

Итак, теперь они сидели в какой-то забегаловке на одной из тех маленьких улочек в окрестностях Дворца правосудия, которые живут своей тихой жизнью, избавленные от современных веяний. Хозяином был француз, бывший шеф-повар, готовил он великолепно, лично покупал вино для своего заведения. О закусочной мало кто знал.

– Ваше здоровье! – сказал комиссар Пьеви и чокнулся со своим новым другом. О’Кей кивнул. Вино было славное. Потом они молча поели, и мне, к сожалению, не удастся описать, что было в меню. Потому что это были известные лишь рестораторам блюда, а поскольку первые находятся на грани исчезновения, то и смысла нет обращать на них внимание.

В низко расположенные окна стучал дождь, разразилась гроза, в маленьком помещении было темно, хозяин зажег свет, потом принес густой турецкий кофе в маленьких медных джезвах. После чего в комнате повисла тишина, пока Пьеви, наконец, не спросил:

– Так что?

– Свидетельские показания, – сказал О’Кей. – Торговка овощами Мальвида Туреттини, вдова, бездетная, открыла свою лавку в пять часов утра. Поскольку она живет наискосок от аптеки и Эльтестер уже давно ее интересовал, потому что принимал странных посетителей, каждое утро при открытии своего магазинчика она бросает взгляд на аптеку. Жалюзи были опущены, но сквозь щели пробивался свет, что ее удивило, потому как сейчас лето и в четыре утра уже светло. В половине шестого она выходит, чтобы привести в порядок раскладку овощей возле двери, и слышит шум в аптеке. В это время переулок почти безлюден, только на Рю-де-Каруж виднелась группа рабочих. Госпожа Туреттини больше ничего не может добавить. Ее сожитель, Гастон Файета, механик на автозаводе, когда накануне вечером, около десяти часов, шел из пивной, слышал пение за уже закрытыми ставнями аптеки. Он охарактеризовал шум как пение, а когда я спросил его, что он понимает под пением, народную песню или граммофонную пластинку, то он покачал головой: «Как если бы проходить мимо католической церкви, вот как звучало», – твердил он. Продавец газет Андре Гатино уже…

– Стоп! – воскликнул Пьеви, – у меня вопрос. Как получилось, что вы что-то знали о покушении на убийство? Вы как будто уже закончили свое предварительное расследование, когда мы обнаружили полуживого Эльтестера?

Тот поиграл серебряной цепочкой у себя на запястье.

– Просто я встал пораньше, – с улыбкой сказал он, – И я вам больше ничего не могу рассказать, иначе вы сделаете неправильные выводы. Лучше позвольте мне продолжить. Продавец газет Гатино уже в пять часов должен быть в «Трибюн», чтобы успеть к выходу утреннего выпуска, который продает в пригороде, в половине пятого он видел пожилого господина с кудрявой белой бородой, который вместе с очень толстой женщиной шел вниз по улице. На углу Рю-де-Каруж эти двое исчезли. Гатино полагает, что они взяли такси. Подходит ли это описание к кому-либо из тех, кого вы знаете, комиссар?

– О’Кей! Замечательно! – комиссар подскакивал, как мяч для регби во время матча. – Профессор! Всегда знал, что он замешан в этом деле. Кто направил Кроули в больницу? Я вас спрашиваю, кто…

– Любите вы риторические вопросы, комиссар, – строго заметил О’Кей. – Мы знаем, что профессор играет определенную роль в деле, которое мы расследуем. Но какую? Кто была та женщина, которая сопровождала его сегодня утром? Вы знаете?

– Я? Нет.

– Но вы должны знать. В противном случае, зачем вы поставили своего человека перед домом профессора? А? Да еще и никуда не годного? Вы спросили меня, как бы я мог узнать о попытке убийства здесь? Потому что со вчерашнего вечера я следил за профессором. Машина забрала его в девять часов. Остановилась перед домом, постояла едва ли десять секунд, посигналила, профессор вышел из парадной двери, молниеносно запрыгнул в машину и был таков. Ваш полицейский как раз имел важный разговор с официанткой в пивнушке напротив. Я поехал за ним, славным профессором, он вел себя очень таинственно, когда скрылся в аптеке. Я ждал до полуночи. В одиннадцать пришла толстая дама, которая сегодня утром ушла вместе с ним, постучала, ее впустили. Потом я пошел спать. Но утром я вернулся вовремя. Кстати, полицейский Малан вам говорил обо мне?

– Малан? Говорил? О вас? – Пьеви недоуменно покачал головой. – Нет, он говорил про мальчика, взволнованно сообщившего, что аптека все еще закрыта и за дверью слышны стоны. И он тут же пошел туда. Двери были открыты, то есть дверь, ведущая из подъезда в квартиру, и дверь в аптеку. Затем он сразу позвонил мне, когда увидел тело.

– Видите ли, комиссар, не сердитесь, но ваши люди работают спустя рукава. Малан убежал, а вы можете себе представить, какое возбуждение в маленьком переулке вызвало то, что полицейский в форме выскакивает из подъезда? Зеленщица тут же захотела пойти посмотреть, что случилось, она позвала соседок, на улице играли дети. Вся эта гопкомпания хотела штурмовать аптеку. Тут я встал перед входом, сказал «полиция» и показал значок своего теннисного клуба, который ношу вот здесь, под лацканом пиджака. Так что я спас девственную неприкосновенность данного случая, и вы должны быть мне благодарны.

– О’Кей… – глаза Пьеви повлажнели, была ли это растроганность, следствие выпитого или то и другое вместе? – О’Кей, вы настоящий друг. Что я теперь должен делать?

Корреспондент с радостью убедился, что все заброшенные крючки проглочены. Но когда он собрался ответить, Пьеви снова перебил его:

– Нет, вы не должны думать, что я уж совсем тупой. Попытаюсь подвести итог. Итак, у нас два загадочных случая отравления – иностранного секретаря и женевского аптекаря. Обоих, как представляется, пытались убить одним и тем же ядом. Следовательно, между ними должно быть найдено связующее звено. Здесь мы имеем профессора Доминисе, он знаком с Кроули, знаком, как вы утверждаете, и с аптекарем. Оба раза он был поблизости, когда совершилось преступление. В обоих случаях мы находим связку проводков, которые идут в комплекте с каждым проданным правацовским шприцем. Далее мы устанавливаем, что молодой секретарь в вечер его… его несчастья получил приглашение от профессора. Далее мы находим у аптекаря вещи, которые указывают на их определенную роль в оккультной секте. Далее мы знаем, что профессор изучал спиритизм, что его экономка ранее была медиумом… Черт возьми, – прервал себя Пьеви, – толстая дама, которая выходила с профессором из дома аптекаря, это она?..

– Конечно это она, давайте дальше, комиссар.

– Что ж, дальше я не знаю. Потому что, с одной стороны, индийский его превосходительство настаивает, что у него украдены ценные документы, и эти документы были у Кроули. Таким образом, одно убийство с четкой политической подоплекой. Но с аптекарем, похоже, имеет значение нечто другое. Этот колдовской рецепт, монета, желтая повязка на лоб. Скажите, О’Кей, что, собственно, представляют собой эти ведьминские мази?

– Ведьминские мази? Опьяняющие наркотические средства, мой дорогой. У бедных женщин были галлюцинации, им казалось, что они летают. Они натирались мазью, обычно там, где кожа была тоньше всего, – подмышки и тому подобное, потом зажимали метлу между ног, ложились на кровать со словами: «Улетаю, улетаю, ни за что не задеваю!» и затем через дымоход камина летели на гору Блоксберг или еще куда-нибудь, в Фессалию, откуда мне знать, и предавались там блуду с дьяволом, Абраксэсом, Бахамотом, Вельзевулом и другими гадами. Да. Вот так все и происходило. За это сжигали. Точнее, когда обнаруживали на их телах дьявольские знаки. Позволю себе заметить, и аптекарь, и молодой человек имели на локтевых сгибах как бы укол с краснотой вокруг, что выглядит, как неумелая внутривенная инъекция. Может быть, так и есть, а может, что-то другое.

Наверняка вы уже видели сено, которому не повезло. Оно высохло наполовину, потом на него пролился дождь, высохло снова, опять намокло, потом его скормили, все еще наполовину влажное. Точно так же, как это сено, выглядела борода Пьеви. Она была серой и непривлекательной, больше не развевающейся гордо, словно стяг.

4

Мэдж Лемойн спешно завершила обход. Хотела съездить в город, была встревожена. Кому рассказать о странном пациенте? Она решила навестить профессора Доминисе и поговорить с ним о Джейн Пошон. Когда на своем двухместном автомобиле она остановилась перед домом профессора около пяти часов дня, Ронни первым выпрыгнул из машины. Он с лаем подбежал к мужчине, который стоял на углу улицы, уставившись в одну точку. Молодой человек (высокий, очень высокий, с жесткой рыжей щетиной на веснушчатом лице) необычным образом пощелкал языком, издал звуки, похожие на сдавленный лай, и Ронни ответил танцем радости, извиваясь всем телом и бурно приветствуя мужчину. На призывы хозяйки он не откликался. Мэдж вынуждена была подойти и схватить собаку за ошейник, что не очень помогло. Ронни чуть не задыхался от радости.

Незнакомец поклонился Мэдж (шляпу он не снял, потому что был без нее):

– Простите, – сказал он. – Сирилл Симпсон О’Кей.

– О, вы англичанин? – спросила Мэдж и покраснела. Это разозлило ее, потому что она, в конце концов, трудящаяся женщина, а не девочка-подросток, которая заливается краской, когда к ней обращается джентльмен. Дальше разговор шел на английском.

– Я ирландец, – сказал О’Кей и потрепал Ронни, который от восторга нового знакомства дошел почти до остервенения.

– Вы как будто знаете Ронни? – спросила Мэдж.

– Нет, – О’Кей изобразил легкое принюхивание, чем насмешил Мэдж. – Я знаю только язык эрдельтерьеров и понимаю, как сделать комплимент собаке.

После чего наступило молчание. Ронни лаял вслед какому-то велосипедисту с большой корзиной на спине. Неприязнь Ронни к современной технике распространялась и на велосипеды.

– Да, мне пора, – вздохнула Мэдж и сама ощутила безосновательность своего вздоха. – Совершать визиты.

– О, – сказал О’Кей, – вы направляетесь в этот дом? К профессору? Берегитесь, мисс Лемойн, за профессором следят.

– Следят? – испугалась Мэдж, – Кто же?

Прежде всего я. Потому что мне тоже нужно с ним поговорить и я не представляю, как это сделать. Просто прийти к нему не получится, перехватить на улице мне не нравится. Не знаю, что делать. Вы не посоветуете мне?

– Конечно, почему вы хотите с ним поговорить? А вы, собственно, кто? – поинтересовалась Мэдж.

Это довольно трудно объяснить, ответил О’Кей, и смутно ощутил, как ему сложно лгать женщине рядом. Они прогуливались взад и вперед, в то время как Ронни пытался проверить психологическую реакцию у дворняжки, печально сидящей на углу, деловито цапнув ее за хвост, – недаром Ронни был собакой психиатра.

Да, еще раз подчеркнул О’Кей, а так он, в общем-то, корреспондент и направлен газетой, чтобы освещать одно темное дело. Молодой англичанин, дипломат, довольно таинственным образом перенесен в обитель мертвых.

При этих словах Мэдж на мгновение вскинула глаза, но промолчала.

…английскую публику захватывают мистические истории. Как будто смерть китайского кули не столь же загадочна. Но кули миллионы, а количество дипломатических секретарей ограниченно, и это отчасти объясняет интерес изголодавшейся публики. Если коротко, то профессор Доминисе, похоже, что-то знает о смерти этого секретаря Кроули, а тут еще история с аптекарем, тоже темная, и в ней также не обошлось без ценного ученого, поэтому рекомендация – отважиться на интервью, не так ли?

– Смейтесь, – неожиданно строго приказал О’Кей и сам изобразил что-то вроде ржания, показав зубы.

– Почему?

Перед Мэдж сумасшедший? Однако предполагаемый безумец не дал ей времени даже на попытку это выяснить, схватив за руку.

– Смейтесь, – приказал он снова, – нужно выглядеть так, словно мы старые знакомые, и вы должны представить, будто я прямо сейчас рассказываю вам ужасно смешной анекдот. Ха-ха-ха, – и Мэдж испуганно рассмеялась вместе с ним. – Еще раз, – и Мэдж рассмеялась опять.

– Объясню вам, почему. С той стороны на углу стоит более чем несимпатичный двуногий с лоснящимися усами, засаленным галстуком и брюками, пузырящимися на коленях. Это господин Дерья, который только что получил по телефону нагоняй, а именно – от моего друга комиссара Пьеви. Потому что упомянутый детектив Дерья вчера вечером показал себя растяпой. И теперь господину нет никакого дела, кто вы и в каких отношениях с профессором. Итак, мы вместе зайдем к профессору, а Дерья может потом рассказывать начальству, что какие-то господин и дама… ну ладно, уж с этим он справится.

Глава четвертая

1

Профессор Доминисе придерживался неправильного образа жизни. Однако это никому не мешало, поскольку у него не было ни семьи, ни заботливой жены. Возможно, ему досаждала экономка, та самая Джейн Пошон, чей вид столь угнетающе подействовал на психиатра Мэдж Лемойн, но профессор был выше этой тирании. Он едва замечал ее.

Он вел беспорядочную жизнь, сказали мы. То есть мог превратить ночь в день, поздно вставал, где-то ближе к полудню, затем тратил два-три часа на то, чтобы приспособиться к трудностям еще одного начавшегося дня, почему и перенес часы своих лекций на послеобеденное время. Он читал в университете между пятью и шестью часами, причем лишь три раза в неделю, это была больше почетная должность, чем преподавательская деятельность. Хотя следует заметить, что профессор Доминисе в эти три еженедельных часа, вероятнее всего, излагал более важные вещи, чем его коллеги на пространных лекциях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.