Алексей Сальников
Когната

© Сальников А.Б., текст

© ООО «Яндекс Музыка», оформление

© ООО «Издательство АСТ»

⁂

Когнаты (лат. cognati, буквально «родственные») – в лингвистике: исторически однокоренные слова, которые имеют общее происхождение в двух и более языках. Звучание таких слов часто похожее, но может сильно разойтись в разных языках. В большинстве случаев значение когнат совпадает не полностью.

Когната

Дракон в городе

Почти всю ночь Константин проворочался, укладывая себя так, чтобы не болели спина и шея, и, пока не уснул, возвращался к мысли, что все эти страдания к дождю. Бессонница аукнулась после обеда в казенной столовой. Боль, которая еще давала о себе знать с восьми до двенадцати, покуда Константин разбирал корреспонденцию, отступила, сменилась сладким, как яблочный компот, чувством успокоения во всем теле. Августовское солнце добралось до окон кабинета, где Константин работал с понедельника по субботу, пробилось сквозь закрытые шторы, настольную лампу можно было выключить за ненадобностью, и стало неловко за шляпу и плащ на вешалке. Да и себя Константин застыдился, когда обнаружил, что задремал, а ведь вроде бы всего на миг отложил вечное перо и попытался расслышать слова оперной арии, доносившейся из репродуктора на улице.

Решетка на окне, сваренная в виде солнца с лучами, непосредственно само солнце, оконная рама – все это образовывало на занавеске причудливо исчерченное тенями пятно света, похожее на картину одного из абстрактных художников, о которых в последнее время только и говорили, будто других забот не было. Подвижная тень осы то пропадала среди других теней, то снова оказывалась на виду, не в силах соединиться с тенью полуоткрытой форточки и потеряться навсегда. Раздраженно вздохнув, Константин слегка извернулся, взял трость, которую привык вешать г-образной рукояткой на спинку стула, и похромал на выручку. Захватил из пачки писчей бумаги на углу столешницы один листок.

Оса забралась в пространство внутри двойной рамы. Константин посмотрел, как она шевелится там, оценил, насколько трудно будет тронуть с места закрашенные масляной краской шпингалеты, и все надеялся, что оса справится со своим освобождением сама, но все же подтащил стул. Почему-то заранее стыдясь, что кто-нибудь внезапно постучит в дверь, долго разбирался с верхним шпингалетом, затем, переживая меньше, зато взмокший от старания, отковыривал нижнюю задвижку.

Оса все это время была озабочена своим существованием, похожим на непрерывный труд. Даже когда Константин накрыл ее бумагой, сквозь лист ухватил двумя пальцами за бока, она принялась выкручиваться, будто спешила вернуться к важному делу. На ощупь оса была мускулистая, как лошадь, и твердая, как желудь. Константин выпустил ее в форточку и почувствовал себя едва ли не героем книги или фильма, который выгнал из трамвая пьяного хулигана, грубившего пассажирам.

Он отдышался и снова взялся за работу, зарегистрировал пару донесений от сознательных граждан. С без пятнадцати четыре до шести минут пятого он уже поглядывал на часы на руке, раздумывал: не зайти ли к родителям на обратном пути. А то как забежал к ним отметить свое двадцатишестилетие, получил галстук в подарок, так больше и не появлялся, почти месяц прошел, созванивались только. С другой стороны – отцу некогда, у него на заводе очередной аврал, так что и не поймать даже в воскресенье, а к одной маме заходить, так это все равно что отца обидеть, нехорошо как-то, по отдельности. Чем ближе был конец рабочего дня, тем сильнее Константин чувствовал, что становится двумя разными людьми, один работал и занимался делом, а второй прикидывал, как проведет вечер во дворе: поваляется почитает, или ввяжется в разговор с соседями, или будет сидеть на балконе после ужина (был такой плюс его комнаты в коммунальной квартире – балкон, где от прежних жильцов остались ящики для цветов, до которых у Константина не доходили руки; он не знал, то ли снова засеять их чем-нибудь, то ли вытряхнуть из них землю, наколоть из них щепы да сжечь осенью в печке).

Но тут скучно, как будильник на исходе завода, зазвонил телефон внутренней связи.

– Костик, заканчивай пока с бумажками и заскочи-ка ко мне, – попросил начальник и положил трубку, не дождавшись ответного: «Вас понял, товарищ полковник».

Константин невольно поймал себя на том, что состроил озадаченную гримасу, и решил не медлить. Торопливо перенес канцелярию в сейф и, хотя и прихватил трость, идя в другой конец здания, старался придать себе как можно менее больной вид. Наигранная бодрость, очевидно, оказалась не слишком убедительной. Адъютант полковника смерил Константина взглядом, в котором угадывалась ирония, сказал:

– Явился, герой… – и приглашающе качнул головой в сторону кабинета.

У Дмитрия Нилыча, как всегда, было сумрачно, так что в первые секунды Константин промаргивался от солнечных пятен, что наловил, пока хромал по коридорам, покрытым натертыми плашками светлого паркета.

– Здравия желаю, тащ по… – начал Константин с желанием, чтобы Дмитрий Нилыч обозначил себя голосом в этом полумраке.

– Заходи, заходи, не стесняйся, – послышалось откуда-то сбоку, оттуда же доносился запах табачного дыма. – Да ты садись. Находишься еще.

Нашарив ближайший стул, Константин уселся, скромненько пристроив трость между коленей.

Константин пытался вспомнить, где мог ошибиться в обработке писем, где мог что-нибудь упустить, не обратить должного внимания на важные сведения, но в городе вроде бы ничего важного не случалось за последние дни и даже пару недель, да и в целом все было относительно тихо. Анонимки, касавшиеся уголовщины, он перенаправлял в МВД, как обычно следуя инструкции межведомственного сотрудничества, при этом не терял бдительности и давал знать коллегам, если попадалось хоть что-то более подозрительное, вроде писем о странно тихих сборищах по такому-то такому-то адресу, запахе канифоли из квартиры соседей или просьбы отреагировать на стук печатной машинки за стенкой – мало ли, машинка не зарегистрирована, никому не хочется неприятностей.

– Ну и что там граждане пишут интересного? – спросил Дмитрий Нилович. – Не дают хоть затосковать? Радуют историями?

– Да какие истории, товарищ полковник? – развел руками Константин, пытаясь сообразить, к чему эти вопросы. – Больше всего на алкоголиков жалуются, которых по профсоюзной линии не могут пропесочить толком. На спекулянтов. На работников торговли, которые товары зажимают. Кто-то пытается соседям подкузьмить анонимкой за старые обиды. Насчет самогоноварения есть сигналы. Психов хватает, не без этого: кто-то диверсантов видит, где их нет, кто-то шифр в «классиках» на асфальте. Достает, в общем, веселья.

Дмитрий Нилович слегка прокашлялся, задумчиво сказал: «М-да, понятно».

– Но, если разобраться, куда мне еще? – продолжил Константин. – Я же все понимаю. Толку от меня сейчас немного. Делаю что могу.

– Чё-т ты нагоняешь грусти, старлей, – прокряхтел полковник, сел в кресло, включил лампу, и Константин нехотя поглядел в его наполовину обожженное лицо; оба глаза полковника: обычный и стеклянный – смотрели с одинаковой внимательностью. – Может, и мне, скажешь, на покой пора, и во мне смысла немного, раз у меня не всего хватает? М-м?

– Никак нет, товарищ полковник, – помедлив, возразил Константин.

– Ясно все с тобой, – тоже помолчав, вздохнул Дмитрий Нилович и откинулся на спинку кресла.

С минуту полковник задумчиво постукивал крепкими пальцами по столешнице. Громко тикали напольные часы позади Константина. С улицы, откуда-то издалека, доносились звуки пинков по мячу и детские крики: «Мне давай! Мне пасуй, каракатица!»

Полковник щелкнул портсигаром, дунул в папиросу, снова прошел к подоконнику, чиркнул спичкой, но курить не стал, а погасил ее несколькими взмахами и сказал словно в пустоту:

– У той чокнутой драконьей бабы, которую ты спас, дочка пропала.

Сердце Константина стукнуло невпопад, и слабая судорожная боль, привидение той, настоящей боли, которую он испытал, когда получил ранения, слегка отдалась в спине и шее. Промелькнуло воспоминание: яркая синяя лужа, похожая на разлитую краску, растекшееся по полу мороженое.

– А при чем тут, извините, я? – осторожно спросил Константин.

– Вот и я не знаю при чем, – заметил полковник. – Не я с драконами переписываюсь.

– Это нечасто происходит, – ответил Константин, стараясь, чтобы слова не звучали как оправдание. – И большинство не я прислал, а мне с той стороны Зеркала прислали. А я отвечаю согласно инструкциям. Иначе как? – В нем слишком быстро накопилось раздражение, которое он вроде бы сумел удержать, но все же ляпнул: – В конце концов, вы в курсе переписки. Можно было намекнуть, если сомневаетесь, что у вас сотрудник как-то не так себя ведет, тем более все читается, проверяется, как-нибудь цензурируется, в чем я не сомневаюсь.

– Да, блин, Костя, не кипятись ты, – зевнув, перебил его Дмитрий Нилыч. – Понятно, что не ты. Скорее всего, это их какие-то трения. У них там, это, как его, дай бог памяти. Стрийное наследование, что ли, черт их разберет. Мужчина у женщины наследует титул, если у нее он есть, а потом наоборот – женщина у мужчины, и женская линия важна при наследовании. Ну и за время войны муж у той драконихи крякнул благополучно, затем наследовала его сестра, но у нее детей не было. Затем и сестрица загнулась, потом дядя какой-то левый выплыл, но он долго не протянет, и сейчас выходит, что девочка, которая потерялась, – будущая наследная герцогиня. Так что может получиться, что это ее кто-нибудь из родственников по женской линии и потерял на всякий случай. И мы тут не при делах.

– Товарищ полковник, разрешите идти? – попросил Константин.

– …А может и оказаться, – как бы не услышал его Дмитрий Нилыч, но при этом надавил голосом, пресекая любое возражение – что ее к нам через Зеркало перекинуло. И тогда…

Глаза Константина уже привыкли к полумраку, и он увидел, что начальник сделал жест, будто некого сеятеля изображал, рисуя перед Константином какую-то еще неясную перспективу.

Как ни странно, оба глаза полковника вспыхнули живым зловещим огнем, и он обреченно произнес:

– И ее тут замочат, и опять все по новой вспыхнет. Семейка надавит, они генератор Зеркала выключат, и заново попрет: бомбардировки, танковые клинья, диверсанты, котлы…

– Так ей сколько лет? Лет семь, – перебил Константин. – Кто ж ее тронет?

Полковник блеснул металлическими зубами с той стороны, где у него был стеклянный глаз.

– Ты, видимо, не совсем в курсе, как обстоит дело, как тут с детьми драконьими получается иногда, – заметил Дмитрий Нилыч. – Про пожар в Южном слышал месяца четыре назад?

– Допустим, – неуверенно ответил Константин.

– Ну так пять трупов, не считая мелкого дракона. Граждане решили камнями закидать. Милиционер подоспел с табельным оружием, отличник ДОСААФ и ворошиловский стрелок, а так бы, может, тот и улетел бы к себе. – Дмитрий Нилыч перевел дыхание и продолжил: – Так то был пацан из их мелкого рыцарства, почти кривозубый крестьянин из драконов, практически классово близкий персонаж, навроде нас с тобой. Между ним и этой девочкой с драконьей точки зрения просто пропасть пролегает по важности. Того они почти не заметили, вроде бы на несчастный случай списали, а тут так не получится, хоть убейся.

Полковник не выдержал и все же закурил, сквозь клубы дыма бросил:

– И что обидно… – его разобрал кашель, он долго унимал его, после чего вытер рот платком, посмотрел на платок и весело поделился: – О! Уже, считай, полгода без крови! …Так вот, – продолжил Дмитрий Нилыч, – что обидно, они наших детишек не трогают. Или перевертышами делают, или обратно через границу тащат в целости и сохранности.

Из горла Константина невольно вырвался неопределенный звук, похожий на возмущение.

– Ты-то как раз этой доброты огреб по полной, – поддел его полковник, – не надо тут. Разве что только посылки со сладостями от них не получаешь. Ордена, секундомеры…

Константин проглотил этот упрек, но желание поспорить отразилось на его лице, и начальник это заметил, спрятал быструю улыбку однократным покашливанием в кулак.

– Хорошо, что не все безнадежно, – сказал полковник, и голос его смягчился, – большинство-то мы обратно отправляем, тоже в целости и сохранности, иногда даже с повязанным пионерским галстуком и подарками. Всё как в новостях. И всякую нечисть, ту, что не драконы, которая к нам из Зеркала вываливается, передаем проводнику. Тут совсем нет повода для стыда. То есть всяких там детей-оборотней, вампиров, призраков, чертей, осьминогов каких-то проводник отводит обратно в Зеркало, а потом приносит благодарности и пожелания дальнейшей успешной работы.

С папиросой, устремленной огоньком в сторону Константина, и взглядом, устремленным в пустоту, Дмитрий Нилович сожалеюще добавил:

– Но… повторюсь… тут дракон. Да еще и с молочными зубами. Как бы суеверные ребята какие-нибудь не разобрали ее на эти зубы, чтобы исполнить несколько своих желаний. Потому что, как ни гони из голов всякую дурь про черных кошек, сглаз, а по бабкам-то и гадалкам люди продолжают ходить. Да и дома раскидывают картишки. Остается еще в обществе темный элемент. И эта темнота, еще и умноженная на ненависть, которая никуда не делась… В общем, очень надеюсь, что ее сюда к нам не забросит и тебя я сюда зря вызвал и просто, как положено, попрошу тебя не трепаться, хотя ты и так не будешь, поскольку все понимаешь.

– Просто я не понимаю, при чем тут я, при чем тут драконы. Не вижу связи, товарищ полковник.

– …И тут мы снова возвращаемся к твоему «подвигу», – как бы вспомнил Дмитрий Нилыч, – и твоим сношениям с драконами, переписке с одной из них. В общем, они попросили… нет, не так! Потребовали, а с нашей стороны… – он показал пальцем наверх, – приказали, чтобы если она все же окажется на нашей территории, то обратный путь – только в твоем сопровождении. Иначе, если с ней что-нибудь произойдет на обратном пути, драконы будут считать это местью, или убийством, или убийством из мести. Честно говоря, я бы хотел в глаза ее мамашке посмотреть, когда она узнает, что дочурки больше нет, хотя и знаю, что дети за родителей не отвечают. Но я помню, что́ они с мужем тут творили, особо не церемонились. Они и там не стеснялись в средствах, так что считаю, что и кое-какие драконы тоже мое чувство разделяют…

Он говорил, а Константин опять вспомнил глаза женщины-дракона, матери потерявшейся драконьей девочки, во время их первой и единственной встречи и подумал, что Дмитрий Нилыч преувеличивает. Вряд ли он захотел бы посмотреть на нее в тот момент, когда она узнает, что ее дочь мертва. Снова волна боли прокатилась по спине, но не мимолетно, как перед этим, а слегка задержалась в районе шеи. Константин полез в карман за таблетками и вспомнил, что оставил их в плаще.

«Ничего, потерпишь», – подумал он и, стесняясь собственной торопливости и неожиданного радостного волнения, отчеканил:

– Товарищ полковник, я полностью осознаю глубину своей ответственности. Если командование считает, что я способен выполнить эту задачу…

Константин осекся под взглядом полковника.

– Старлей, – сказал Дмитрий Нилыч, – не в обиду. Никто не считает, что ты сможешь выполнить эту задачу, как бы ты что-то там ни осознавал. Если это произойдет, ты отправишься в Зеркало с проводником, на него-то одна надежда и есть. И пойдете вы втроем. Чем меньше народу знает, кто она такая и где она есть, тем лучше для нас всех. Ты просто символ того, что мы сделали все, что смогли. Они попросили, мы согласились.

– Вас понял, – только и смог ответить Константин.

– Ты не понял, – уверенно заявил полковник, – ты абсолютно ничего не понял, Костя. Будь наша воля, мы бы ее на танке через погранзаставу отправили, но всякое может быть. Любой из проверенных людей много через что прошел, и неизвестно, у кого это как аукнется. И с той стороны может быть провокация, и вообще, неизвестно с какой стороны ждать привета. Можно через Зеркало с проводником и толпой спецов, но и там – мало ли: каждому в голову не заглянешь. И целую кучу ценных людей, которые через Зеркало ходить способны, разом терять малоэффективно.

– Хорошо, – сник Константин, – от меня теперь нет толку. Буду только под ногами путаться. Но почему тогда проводника одного не отправить с ней через Зеркало? Он, судя по всему, давно подтвердил свою лояльность и гуманность. Сколько он с чужими детьми уже хороводится, нареканий не было, насколько понимаю? Что он, кстати, за человек, кто он такой? Где во время войны был? Или это секретная информация?

– Нет никакого секрета! – охотно ответил Дмитрий Нилыч, погасил окурок и сел не в свое начальственное кресло, а на стул напротив Константина, там, где обычно располагался кто-нибудь из подчиненных во время совещания.

Напольные часы пробили пять. Тело Константина поерзало силою привычки, что уже пора домой.

– Он проверен и перепроверен раз десять, – сказал полковник. – Он бывший учитель биологии. Или физики? Нет, вроде биологии. Но не суть. Его ранило в начале войны, эшелон с ним и другими драконы сожгли, жена у него тоже когда-то тогда погибла, тоже в самом начале, детей у них не было, почти всю войну он на дальнем фронтире куковал, коллеги и ученики подтверждают, а когда драконы Зеркало поставили, ему первый ребенок оттуда попался. Он его отвел обратно и вернулся. Второго ему уже подсунули, потому что у него первый раз получилось. Ну и теперь живет тут в нашем квартале, у милиции, пожарных и у нас, конечно, его номер телефона имеется. Вот, даже телефон ему провели! Все как бы чисто абсолютно. Кроме одной детали, разумеется, которая так и бросается в глаза. Если он ни разу не пересекал границу между нами и драконами, а всегда находился по нашу сторону, то какого же дьявола он может в Зеркало ходить?

– Вот тоже хотел спросить, – вмешался Константин.

– Его и спрашивали. А он говорит, что не знает, как так получается. Но, я так думаю, пока его ответ просто всех устраивает. Настанет момент, когда его спросят построже. Но пока он исправно работает, на карту Зеркала кое-что наносит, об активности драконов, бандитов и бандитского подполья докладывает, так что от него одна только польза. А кто он там был, сейчас не так и важно. Иначе его бы обязательно спросили: «Ну-ка, товарищ, доложите нам, как это понимать, что обычный ботаник с педагогическим образованием, рядовой пехтуры, почти без боевого опыта, рассекает по территории Зеркала там, где настоящие ветераны войск специального назначения пропадают бесследно? Как вы это объясните, уважаемый?»

– А он такой, – так внезапно озарило Константина, что он перебил полковника: – «А как вы объясните, что мои портреты несколько раз печатали в газетах, но не нашлось ни одного человека, который опознал бы меня как другого?»

– И отпечатков нет в архивах, – грустно добавил полковник, – но вот это как раз объяснимо. Много что горело и пропадало тогда. Вон, до сих пор детдомовцы родителей находят спустя столько лет, и родители – детей, которые в детдома попали. Голод, смерть, ужас, столько бед. Иногда супруги друг друга не с первого раза узнают. А тут фотография в газете. У меня однажды портрет сына напечатали за победу на олимпиаде по математике. Портрет, конечно, в рамочке висит, но вот так бы мне его дали, среди других портретов, я бы не узнал в этих точках родное дитя, честное слово.

– Меня соседка не узнала, когда я до дома добрался после плена и детдома, – поддакнул Константин, – да и мать с отцом, честно сказать, косились, присматривались, что ли. И от себя не отпускали, даже погулять, и в то же время поглядывали как на чужого.

Полковник понимающе кивнул, потер подбородок, словно проверяя, насколько отросла щетина за время их разговора.

Кажется, они оба вздрогнули от длинного телефонного звонка.

– Ну что, Костик, – подмигнул полковник, – вечер перестает быть томным? Сейчас выясним.

Он взял трубку и стал серьезно слушать собеседника, задумчиво потирая подбородок. Наконец спросил:

– Как ее зовут?.. Что говорите?.. Грубит? Отвечает: «Как надо!»? Ну, ладно. А одета во что?

После этих слов полковник издал несколько одобрительных «угу», поблагодарил собеседника за службу и приказал дождаться товарища Земцова.

– Надеюсь, еще раз предупреждать о секретности… – произнес Дмитрий Нилыч, – Да, да. ЗЕМ-ЦОВ. Зем. Как «земля».

Полковник положил трубку одного телефона, но тут же схватил другую, при этом глядел на Константина, но будто уже не видел его:

– Товарищ майор, она в Приречном РУВД. Давайте-ка ее сюда, ага. Только сами, шофера не дергайте, пускай сидит кукует.

Видимо, у майора возникли какие-то вопросы, потому что в живом глазу мелькнул интерес и любопытство. Дмитрий Нилыч негромко прочистил горло, кивнул:

– Разрешаю…

После того как он выслушал майора, на его лице появилось едва уловимое ироническое выражение, и он сказал:

– Да переживет как-нибудь одну ночь на диване. И тушенки поест, не облезет… Да. Выполняйте.

После телефонной беседы он некоторое время сидел, глядя в одну точку, и, казалось, совсем забыл про Константина, жевал губами, также о чем-то размышляя, потом воздел указательный палец, протянул:

– Та-а-а-а-ак.

Показал на Константина, будто выбрав его из толпы других офицеров, так что тот едва удержался, чтобы не оглянуться – мало ли кто еще тихо стоит в углу у него за спиной. Полковник же твердым голосом отчеканил:

– Ты! Марш домой. Есть. Спать. Завтра в полшестого сюда. С тревожным чемоданчиком. Форма одежды… – Дмитрий Нилыч невесело усмехнулся, – «прогулка по лесу». Батарейки для стилета проверь.

– Будет сделано, товарищ полковник, – отвечал Константин.

– Обязательно проверь, – повторил Дмитрий Нилыч, выделив голосом слово «обязательно», – а то вроде все взрослые, со званиями, а хватишься – какие-то маши-растеряши, честное слово. Можете идти, товарищ старший лейтенант.

Константин оперся на трость, осторожно поднялся, сделал несколько шагов, пытаясь казаться вполне здоровым. Дмитрий Нилыч не выдержал и окликнул его:

– Подожди секунду. Может быть, тебе лучше машину подогнать сейчас и завтра с утра? Как думаешь?

– Товарищ полковник, я справлюсь, – как можно более убедительно произнес Константин.

На это Дмитрий Нилыч только и смог, что махнуть рукой:

– Тогда убирайся с глаз моих! Или с одного глаза? В общем, убирайся, герой, чтобы я тебя сегодня больше не видел.

Вечерняя коммуналка встретила Константина привычными запахами кипятящегося на кухне белья, готовящейся еды. Дежурные по квартире соседи домыли пол в коридоре, еще не высохшие доски отдавали хлоркой. В ванной шумела вода и кто-то молча плескался под душем. Пахло табачным дымом. И все было обыденно и спокойно, однако знание того, что в город попала маленькая девочка-дракон, о которой нельзя было говорить, осознание, что он может сюда и не вернуться больше, придавало всему оттенок глупой ностальгии. Снова поверх обычных обязанностей у него возникло секретное дело, гораздо более важное, чем перебирание бумажек, отчего у симпатичного Константину мира появилось что-то вроде подложки, на которой этот самый мир и держался, как поделка из пластилина. Юная соседка болтала по телефону в прихожей, пока Константин вытирал ботинки о коврик, озорно стрельнула глазами, но это заигрывание предназначалось вовсе не Константину, а телефонному собеседнику. Ее имени Константин не успел запомнить, только был в курсе, что она поступила в институт и родители сняли ей комнату в коммуналке, чтобы студентка не отвлекалась от учебы в общежитии. Она болтала и не догадывалась, что завтра опять может начаться война. И начнется война или нет, отчасти зависело и от Константина. Девушка не имела понятия об этом и щебетала, а Константин вполне понимал, во что могут вылиться сегодняшние события, и находился в прострации, имея отчетливое представление: случись в Зеркале что-то по-настоящему опасное, требующее напряжения всех сил, внимания, быстроты, – он вряд ли вывезет и надежда только на проводника.

Как только телефон освободился, Константин позвонил родителям и сказал матери, пусть она его не теряет, друзья на работе позвали на рыбалку, а у него как раз накопились отгулы, так что примерно неделю он проваландается на природе, вдалеке от суеты и дел.

– Ну, хоть и правда отдохнешь, а то аж зеленый, – сказала мама. – То над бумажками сохнешь, то по этой…

А у Константина правда, помимо боли и канцелярской работы, имелось еще одно расстройство в жизни. Совсем недавно он расстался с некой Светланой, которую сначала привлекло то, какой он суровый, высокий да крепко сложенный, да еще и офицер МГБ, а затем разочаровало то, что за этим всем скрывалось, а именно: жилье, болячки, да что о работе своей Константин не мог разговаривать, поэтому в ответ на ее истории из жизни инженерного отдела машиностроительного завода он лишь молчал, будто и не работал вовсе, а уходил по утрам в какую-то скучную пустоту и из этой пустоты вечером и возвращался. А еще она узнала, что Константин ведет переписку с женщиной-драконом. А старшего брата Светланы во время войны драконы сожгли у нее на глазах, и поэтому к драконам она относилась очень плохо и попросила не отвечать на письмо с той стороны. «Это глупо», – возразил Светлане Константин. Глупо не глупо, но с тех пор Константин со Светланой не общались…

По стеночке, дабы не затоптать вымытый пол, он поковылял до своей комнаты. Еще от входа Константин заметил, что дверь приоткрыта, а значит, в гости снова просочилась одна из сестер Волеговых… или обе сестры – старшая и младшая. Они порой спасались у него от необходимости нянчиться с двухгодовалым братом. Чаще всего в таких случаях сам Константин уходил от непрошеных гостей на кухню либо во двор. А порой болтал с ними от нечего делать, благо, наученные родителями, в душу они не лезли, больше сами жаловались на строгих учителей, вредных одноклассников, мечтали, кем станут, когда вырастут. Брали читать книги, какие подходили им по возрасту. Иногда возвращали.

Старшая – то ли тринадцатилетняя, то ли четырнадцатилетняя Наталья – сидела за столом и с грустью изучала учебник языка, открыв раздел с тезаурусом. Младшая – десятилетняя Маша – в побледневшем от стирок платье, доставшемся ей от Натальи, пускала мыльные пузыри на балконе. Видимо, недавно выскочила туда, потому что по пути к подъезду Константин ее не заметил. То, что ей именно десять, Константин помнил, поскольку совсем недавно побывал на семейном празднике, а свечек на торт удалось найти и купить только девять; Наталья шутила над младшей сестрой, дескать, если свечек только девять, то и исполнилось ей опять только девять.

– Привет второгодникам! – шутливо обратился он к Наталье.

Она действительно сломала ногу позапрошлой зимой и осталась на второй год.

Наталья, не отводя взгляда от учебника, возмущенно фыркнула.

Константин во время войны отстал от школьной программы, а потом нагонял. Еще помнил, как сам с ненавистью сидел над тезаурусами, и в учебе наступали такие моменты, что не только новые иероглифы не запоминались, а еще и прежние, вроде бы вызубренные раз и навсегда, вылетали из головы.

– До первого сентября еще недели полторы, а ты учишься, – не смог не заметить Константин, пока вешал плащ и шляпу на крючок возле двери. – Провинилась? Мать заставляет?

– Да я иероглифы, которые на лето задали, не выучила. Ну, выучила, но не все. Ну… то есть почти никакие не выучила, – призналась Наталья.

– А как ты литературу, заданную на лето, читала, если не выучила иероглифы?

– Никак, – просто ответила она. – Папа теперь постоянно повторяет: «Ты все пела? Это дело: так пойди же, попляши!» Надоел.

– Да это нормально, – утешил Константин. – Все как-то ничего не учат, а все равно выучиваются.

– Просто непонятно, зачем иероглифами писать, если можно слоговыми знаками, как вот в учебнике, в пояснительной части к иероглифам.

– Так уж повелось, – вздохнул Константин. – Мы это у драконов переняли, а они это придумали. Сейчас поздновато переделывать все газеты, журналы, вывески – не находишь?

– Не знаю, я драконов, по-моему, больше ненавижу не за войну, а за иероглифы.

Константин рассмеялся, аккуратно опуская себя в кресло в углу комнаты.

– Зато они и коммунизм придумали, а мы его строим, – возразил он. – А у них реакционные силы пришли к власти, и драконы откатились назад в своем общественном развитии. Мы теперь самый передовой строй на всей земной плоскости.

– Все время слышу на уроках и на политинформации «силы реакции, силы реакции», а что это вообще? – спросила Наталья.

– Ну, это те, кто пытается все вернуть как раньше. Это как если бы у нас царскую власть вернули вместо власти рабочих и крестьян. И ты бы сейчас не над иероглифами сохла, а ишачила где-нибудь прачкой за несколько рублей в месяц.

– А вы, дядя Костя? Где были бы вы?

– Не знаю, но тоже ничего хорошего.

Таблетки, которые он проглотил по дороге домой, подействовали, и отступившая боль позволила смотреть на мир чуть веселее. А попав наконец в ванную, умывшись и переодевшись, Константин так и вовсе почувствовал, что все не так плохо. Что трудного пройти с проводником по летнему лесу, ну да, с тросточкой, но на иллюстрациях в книжках про походы и путешествия персонажей часто рисовали с альпенштоками, а альпеншток отчасти трость, так что Константин получался отчасти путешественник из книжки.

Еще и Волеговы принялись кормить его борщом на общей кухне, и могло создаться впечатление, что ничего не изменилось и всё как прежде, как многие месяцы до этого.

– На рыбалку, значит, едешь, – хитро сощурился Волегов-старший.

– Вот как тут можно что-то в секрете утаить? – притворно возмутился Константин.

– А можно! – рассмеялась Волегова-мать. – Невесты тебе еще не доложили? Вроде постоянно у тебя вертятся, а молчали! Наверно, сглазить боялись. Мы ведь в новый дом переезжаем скоро. Приходи на новоселье. Трехкомнатную дают. Да и потом ждем в гости.

Константин смутился:

– Да как-то неловко.

– Да что неловко-то, господи? – возмущенно вскинулся Волегов-старший. – Не чужие люди! Таскал же ты Наташке яблоки, пока она на вытяжке лежала.

– Так я в больницу и так ходил, мне все равно нужно было на процедуры, – стал оправдываться Константин.

– Да ну тебя! – сказал Волегов-старший. – Молодой ты еще. У тебя вот до сих пор наверняка убеждение, что люди, которые рядом, никуда не денутся, потому что все вроде бы всегда под рукой. Раз люди живы, то они у тебя как бы есть постоянно, будто в кармане спрятаны, и ты их в любой момент можешь оттуда достать. А потом выходит иногда, что зря не ходил в гости без повода, что вот пары встреч, которым не придал значения, а их и не хватило для того, чтобы потом себя не чувствовать дураком. В общем, мы тебя будем вызванивать, а ты будешь появляться на пороге.

– Ну, если Ната еще чего-нибудь себе сломает, так и быть, приду, – пошутил Константин и тут же сплюнул через левое плечо и постучал по столу; добавил, обращаясь к матери девочек, потому что именно она решала, можно дочерям что-нибудь или нельзя: – Вы слышали, Мария Павловна, меня дома не будет неделю, пусть, если нужно, Наташа у меня занимается вечерами. Хоть всю ночь догоняет по иероглифам.

– Спасибо, Костик, – поблагодарила Волегова-старшая. – Будем надеяться, что ей все лето учиться не лень мешала, а то, что отдельной комнаты нет.

Только ночью, когда квартира окончательно затихла, Константин осторожно достал из шкафа рюкзак, предназначенный для экстренных случаев, и осмотрел лежавший там сухпай на три дня, смену одежды, чиркнул спичкой по одному из спрятанных в жестяную банку коробков – вдруг отсырели. Все оказалось в порядке. Константин вытащил из-под кровати спальный мешок и пенку, примотал к рюкзаку. Достал из чемодана в углу походное обмундирование. Зачем-то потратил время на то, чтобы почистить сапоги. Все это он мог сделать и при всех, но не хотел советов и лишнего внимания. А вот батарейки к драконьему стилету на людях проверять не стоило, иначе пришлось бы лишний раз врать, зачем это ему понадобилось. Ни с какими другими элементами питания перепутать их было невозможно. Вытянутые, похожие на толстые незаточенные карандаши, они не годились ни для фонариков, ни для радиоприемников, ни для игрушек. То есть можно было их как-нибудь приспособить под все эти дела, самому сделать электроприбор, что запитывался бы от них, но тут могли возникнуть вопросы, откуда у человека изделие с серийным номером, выдаваемое лишь под роспись исключительно некоторым государственным служащим, предназначенное только для того, чтобы устанавливать его в один вид оружия, – и больше ни для чего. Кроме особенных случаев, их и сдавать приходилось под ту же роспись.

Тестером Константин замерил уровень заряда батареек. Обе за месяцы лежания разрядились только самую малость, каждой хватило бы еще раза на три-четыре. «Пойдет», – решил Константин, и не смог не вспомнить, как его самого потыкали драконьим стилетом в шею и спину, и снова ощутил что-то вроде обиды при очередном осознании того факта, что расковырять его не стоило никакого труда даже без включения у стилета боевого режима.

Прокравшись на кухню, наполнил фляжку водой из-под крана.

Он завел будильник, хотя и прикинул, что теперь, взволнованный сборами и завтрашним, а по факту уже сегодняшним днем, все равно не уснет. Однако вырубился внезапно и надежно: вот только что чувствовал тоску, что вряд ли будет спать, что сон совсем не идет, хотя стоило бы, – а будильник уже звонил, и Константин поспешил его заткнуть, дабы не беспокоить соседей.

Изумляясь тому, как стремительно прошел вечер, который в ожидании следующего дня должен был тянуться минута за минутой, он хромал в сторону работы, прикидывая, каково будет идти вот так же, но только не по тротуару, а по лесу. Ни разу после ранения ему не приходилось бывать на природе с рюкзаком, если не считать нескольких пикников, куда его привозили знакомые и откуда его, опять же, увозили. Но, как ни странно, гораздо больше его донимало любопытство. Драконы умели летать и дышать огнем, но этому они научались ближе к подростковому возрасту, а иногда чуть позже, но еще Константин слышал, что у них имелось одно врожденное свойство: удивительная фотографическая память на лица. Ему было интересно – узнает ли его девочка после тех секунд, что видела его три года назад. Сам-то Константин пребывал в уверенности, что уже не смог бы опознать ее среди других маленьких драконов, если бы он очутился в их толпе. Он помнил только такое светлоголовое мелкое существо, державшее ложку с зачерпнутым из стакана мороженым, пытавшееся поднести ее ко рту и не уронить.

Движимый не чувством долга перед государством, а именно любопытством, он торопливо доложил о своем прибытии дежурному, услышал, что полковник уже ждет и что все стоят на ушах по причине внезапных учений на границе с Зеркалом. У себя в кабинете он спешно вытащил кобуру и пистолет из сейфа, оттуда же вынул два стилета и вставил в них батарейки. Когда он собрался окончательно, то есть нацепил кобуру, а в нее поместил пистолет и стилеты, то почувствовал, насколько нелеп весь его наряд. Словно со стороны он увидел, что бессмысленно и декоративно увешан оружием. В собственных глазах он был чем-то вроде стены в усадьбе киношного помещика, где висели ружья, сабли, разве что трофеев в виде голов кабана и оленя не хватало.

Но адъютант полковника встретил его без примелькавшейся Константину иронии во взгляде. Скупо поприветствовал:

– Товарищ старший лейтенант, – и качнул головой в сторону кабинета полковника.

В кабинете горел верхний свет и были распахнуты все портьеры. Утреннее солнце, пересилив электричество, яркими широкими полосами лежало поперек длинного стола для совещаний, поперек дивана у стены.

Именно на этом диване в одной из полос света сидела девочка с не донесенной до рта чайной ложкой. Девочка ждала, когда лишняя сгущенка стечет с ложки в бело-голубую консервную банку и можно будет есть и не обляпаться.

Полковник сидел в своем кресле и выглядел слегка вымотанным. Вместо ответа на приветствие он показал ворох листов, изрисованных, очевидно, двусторонним красно-черным офицерским карандашом, и пояснил:

– Она жрет как лошадь. Она неугомонная. Я и забыл, каково это. Пришлось окно открыть, чтобы холодно стало, иначе она бы и не уснула. А с утра шторы убрать, чтобы она на солнце отогрелась и проснулась.

Константин понял, что узнал бы ее. В первый момент, когда он бросил на нее взгляд, решил, что она и не изменилась вовсе, даже будто и не подросла. Все на ней: платье, колготки, туфли, заколка в виде морской звезды во взлохмаченных волосах – было такого синего цвета, словно вещи замочили в драконьей крови. Из этой синевы выделялась серебряная вышивка с левой стороны, ближе к широкой лямке платья. Три иероглифа, обозначавшие фамилию девочки, которые Константин не мог разобрать, потому что был не слишком силен в геральдической иероглифике. И четвертый иероглиф, который означал одно и то же и у людей, и у драконов, а именно: «Родная». Аристократы, считая себя наследниками древней, ими же разрушенной империи, все еще читали иероглифы на старый лад – будто врачи и ученые, тащили слова из мертвого языка к себе, но не в обозначения химических элементов и биологических видов, а в имена своих наследников. Делали это не как обычные люди и драконы, которые облюбовали ряд древних имен под свои нужды да так почти и не меняли их веками, а проявляли изобретательность. И пусть иероглиф на платье девочки и можно было понять обычным образом, однако же читался он по-другому. Константин знал, каким образом.

В отличие от людей, волосы у драконов росли не по всему телу, а только брови у них были, и прически, ресницы еще, ну и у мужчин-драконов появлялось что-то вроде шершавости на лице. Того тонкого, едва заметного пуха, который слегка сиял на человеческих лицах, когда попадал в солнечные лучи, у драконов не имелось.

То, что драконы были словно окрашены в один ровный цвет, придавало их облику мертвенности или искусственности. Если и краснели они, то разом вспыхивало все лицо. Это нельзя было спрятать никаким гримом, поэтому диверсантов драконы предпочитали набирать из коллаборационистов-людей, ведь строй человеческой речи изобразить еще могли, а вот лица и руки их, будто сплошь покрытые гримом, спрятать было нельзя. А когда шарили по человеческим тылам сами, то старались передвигаться в сумерках, когда разница не так заметна издалека. Они и загаром покрывались сразу целиком, однотонным, если Константин правильно помнил из детства. Разве что пальцы у драконов белели при попытке что-нибудь удержать или что-нибудь сжать, а так их однотонный окрас невозможно было исказить ничем.

Прямые и жесткие драконьи волосы не поддавались завивке, поскольку не боялись жара, женщины– и девочки-драконы порой заплетали косички и косы разными диковинными способами, как, впрочем, и люди, но косы были больше признаком простолюдинок.

Девочка, которую занесло к ним, носила прямые длинные волосы, спадавшие на плечи, закрывавшие ее спину чуть ниже лопаток, челка у девочки была по брови, ровная, словно срезанная одним умелым взмахом очень острой сабли (из тех, какие водились у драконов в изобилии, и те любили ими помахать по поводу и без).

Именно поэтому девочка выглядела для Константина с непривычки (он давно не общался с драконами вживую) как довольно крупная пластмассовая кукла телесного цвета. Синева ее одежды, восковой лоск ее лица заставил Константина на миг опешить, а она подняла на него глаза и без всякого удивления заметила с драконьим акцентом и драконьей расстановкой слов в предложениях:

– А-а. Ты опять пришел. Ты надолго пропал. Человек, все это время где ты был? Мне сказали, что ты не сгореть мне дал. Но ты ни разу в гости не пришел. Это обидно было.

– Здравствуй, Когната, – сказал Константин.

Танк в лесу

Константин вспомнил, где и когда видел Максима Сергеевича, еще до того, как тот произнес почти те же слова, что и при их первой встрече.

– Вы бы еще колясочника приволокли, – заметил проводник, когда увидел, как Константин выбирается из машины, путаясь в полах дождевика, достает рюкзак, вешает его на себя. – Других уродов в вашем цирке не нашлось? Кончились?

– Ну почему же кончились? – спокойно ответил полковник, улыбаясь необожженной половиной лица. – Еще надолго хватит.

Константин с любопытством смотрел на проводника, ожидая, что и Максим Сергеевич узнает его, не много времени прошло. Лет пятнадцать – довольно ничтожный срок для взрослого человека. Да, Константин вырос, но довоенные одноклассники, учителя, бывшие соседи, случайно встретив, распознавали в нем того самого, знакомого им Костю, даже после всего, что пережили во время войны, когда у них полно было своих забот, и потерь, и переживаний, чтобы думать еще и про соседа по парте, ученика, мальчика из дома дальше по улице.

Если бы Максим Сергеевич потолстел или, наоборот, похудел, облысел, покрылся бы морщинами – Константин все равно не смог бы не узнать этого равнодушного взгляда. Даже странно было, что глазные яблоки Максима Сергеевича шевелились: стеклянный глаз полковника выглядел живее. Проводник если и смотрел на Константина, то с неудовольствием, как на чемодан, который ему предстояло тащить.

Автомобиль, на котором они прибыли на границу с Зеркалом, остановился недалеко от леса. В нескольких километрах с севера, востока и запада двигалась тяжелая бронетехника, репетируя быстрое занятие огневых рубежей, а заодно отвлекая случайных и неслучайных зевак от их небольшой компании.

Попробовав тростью землю, Константин предложил:

– Пойдем уже? Чего тянуть?

Он осмотрелся в поисках Когнаты, а та не спешила покидать переднее сиденье автомобиля: сидела, свесив ноги в приоткрытую дверцу, и, казалось, играла в гляделки с проводником. Тот на миг растерял куда-то зловредную ироничность, не только выражаемую словами, а изначально написанную на его небритой морде.

– Ну да, ну да, – сказал полковник, от которого не ускользнуло выражение лица проводника. – Максим Сергеевич, мы вас не предупредили, что дракон будет непростой.

Это вернуло Максима Сергеевича в прежнее ядовитое состояние, и он, медленно моргнув, когда отводил взгляд от Когнаты, с ленивой хрипотцой произнес:

– А то я по оцеплению и танкам повсюду не понял, что дракон особенный. И по тому, что нужно по Зеркалу петлю сделать, чтобы выйти хрен знает где через несколько дней. Не надо меня за идиота держать.

– Как хорошо, что вы такой умный, – похвалил его Дмитрий Нилыч и тут же, будто забыв про Максима Сергеевича, обратился к Константину: – Костя, не спеши, еще пара дел у нас.

Полковник залез во внутренний карман плаща и вынул пару оранжевых, похожих на елочные шарики хлопушек-огнетушителей:

– На, не расколоти раньше времени.

– Да зачем? – не понял Константин. – Не думаю, что в лесу прямо все так и кишит каракатицами.

Незаметно возникшая рядом Когната сунула руку к хлопушкам, но полковник шлепнул ее по пальцам: «Ку-у-уда?» Она машинально шикнула в его сторону, инстинктивно пытаясь выдохнуть пламя, отступила и зачем-то взялась за рукав Константина.

Проводник рассмеялся:

– Будь она года на четыре старше, ходить бы тебе, полкан, без второго глаза.

Дмитрий Нилович пропустил эту насмешку мимо ушей и приказал:

– Не обсуждается.

Константин принял хлопушки, стал прицеплять их к кобуре. Между делом поинтересовался:

– Еще что-то, товарищ полковник?

Опять сунув руку в карман, Дмитрий Нилыч вынул конверт:

– Потом прочитаешь. Там приглашение от твоей этой…

– Волитары, – подсказал Константин.

– От нее, да. И от нас инструкция, – полковник замялся. – Инструкцию сожги. Приглашение, понятно, не сжигай. – И улыбнулся: – Не перепутай инструкцию с приглашением… И постарайся все же вернуться, что бы там ни было написано. Постарайся к нам обратно, если что. Понятно, мы люди подневольные, но…

Они пожали руки.

– И это все? – снова вмешался проводник. – Товарищ хромой шпион, товарищ полковник… и кто там еще за операцию отвечает? А девку вы в таком виде планируете в лес тащить? Вот так? При полном параде?

– А в чем дело? – с легким неудовольствием обернулся к нему Дмитрий Нилыч. – Комары ей не страшны, паек ей выделили, что еще-то?

– Ну, хоть бы не поленились нитки серебряные спороть. Ими такая фамилия вышита, извините. Ей мишень на лбу нарисовать, и то было бы менее дебильно, чем с этими иероглифами разгуливать. Как ее, пока она в городе была, кто-нибудь кирпичом не приголубил, не понимаю.

В неорганизованной мешанине человеческой речи Когната разобрала понятные ей слова, дотронулась до лба и закатила глаза в попытке посмотреть, нет ли у нее там мишени. В этом ее движении было что-то такое простое, но милое, бытовое, вроде растоптанных до состояния шлепанцев сандалет соседских девочек, в которых они рассекали по квартире. Константин подавил улыбку, потому что она была не к месту.

– Это, конечно, не ваше дело, – обратился к проводнику полковник, – но идея спороть иероглифы номена приходила в голову руководству. Как и идея одеть девочку в платье без иероглифов номена. Но драконы были против.

– А руководству приходила в голову идея соврать? «Извините, какое платье? Она попала к нам уже такая!»

– Есть приказ, Максим Сергеевич, – невозмутимым, тихим до сиплости голосом возразил полковник. Он разглядывал проводника, слегка наклонив голову в некоем странном любопытстве.

Не такие уж и старые они были. Каждому едва за пятьдесят, а может и меньше. Оба смахивали на тренеров по боксу, бывших спортсменов в полутяжелом весе, не утративших форму. Ощущение, что они похожи на тренеров, происходило из уверенности в собственном авторитете, которую они невольно излучали. Или Константину просто виделось, что они ее излучают. И отец Константина походил на них этой крепостью тела, твердостью в словах, непоколебимым убеждением в своей правоте. И вот проводник и полковник смотрели друг на друга, и оба их лица: розовое, выбритое – Дмитрия Нилыча и бородатое, с сединой – Максима Сергеевича, выражали эту уверенность в правоте. Впрочем, правота полковника пересилила правду проводника, и Максим Сергеевич снисходительно вздохнул:

– Приказ так приказ. Пойдем, чучело, – обратился он непонятно к кому: то ли к Константину, то ли к Когнате.

Услышав эти слова, Когната зачем-то взяла Константина за руку холодной ладонью, да так неожиданно, что Константин вздрогнул.

Граница Зеркала отчетливо выделялась среди растительности. Поле, небо и лес внутри Зеркала находились словно в огромном аквариуме, стеклу которого не было конца и края. Проводник в ожидании, когда приблизятся девочка и Константин, несколько раз ступал внутрь Зеркала и обратно, отчего Когната в нерешительности задерживала шаг. Когда настал момент шагнуть внутрь, она осторожно погрузила в Зеркало свободную руку, пытаясь нащупать разницу между этим миром и тем. Проводник пробубнил что-то изнутри и приглашающе помахал им. Когната задержала дыхание, смешно надув щеки, закрыла глаза и пересекла границу, увлекая Константина за собой.

– Ты здесь когда-нибудь ходил, шпион? Или только через заставу? – спросил проводник у Константина, как только все они оказались в Зеркале.

– Только через заставу, – ответил Константин.

– Там скучно, – неизвестно к чему поделился Максим Сергеевич. – В том месте всегда полдень. Ночного неба и не видать совсем.

– А что там ночью разглядывать? – не смог не усмехнуться Константин.

– Ну, здесь тоже особенно нечего, – признался проводник. – А вот по пути, где пойдем…

Зеркало отрезало от них шум учений. Здесь, во внезапно наступившей тишине, можно было почувствовать себя оглохшим. Наверное, поэтому Когната издала крик, который эхом отразился от близкого леса. Вопреки ожиданию, что проводник пристрожит девочку, тот лишь посмотрел на нее с насмешкой и поднял на Константина взгляд, в котором мелькнуло сочувствие.

– Как тебя зовут-то хоть?.. – осведомился проводник, явно упустив слово «бедолага» в конце предложения.

– Константин, – внезапно ответила за него Когната, чем перебила «Костя», которое он уже начал было произносить.

– Вы знакомы? – шутливо обратился Максим Сергеевич к Когнате. – Он твоя учительница танцев?

Пальцы Когнаты чуть сжались на руке Константина в сдержанном порыве, видимо, гнева.

– Глупая обезьяна, это не твое дело есть, – сказала она.

– А ты кто такая тогда есть? – передразнил ее Максим Сергеевич. – Ты глупая каракатица есть?

– Ее Когната зовут, – сказал Константин примирительно. – Никто здесь не каракатица, никто не обезьяна.

Он скосил глаза на девочку. Вроде бы насчет того, что никто не каракатица, она не возражала, а вот насчет обезьяны имела другое мнение.

В лесу, куда они дошли, проводник нашел что-то похожее на тропинку, неутоптанную, всю в корнях, изгибавшуюся так и эдак, но Константин, который ожидал худшего, немного обрадовался. Неудобно было толкаться с девочкой на узкой дорожке, но она отпустила его руку и словно совсем забыла про Константина, когда мимо ее лица пролетела жужелица, а Когната прихлопнула ее ладонями на лету и как ни в чем не бывало съела. Константин и охнуть не успел, только услышал хруст хитина на зубах.

– Я и запамятовал, что у драконов дети жуков едят, как ягоды, – обратился он к рюкзаку проводника, метрах в пяти впереди.

– Они и мышкуют, – бросил через плечо Максим Сергеевич. – Об этом ты мог даже и не знать. Они и сами некоторые не в курсе, потому что в мегаполисе живут.

А девочка сначала двинулась вперед обычной походкой, потом же, все ускоряя шаг, перешла на странную, покачивающуюся трусцу, запрыгала с корня на корень и обогнала проводника.

– Э! – окликнул Максим Сергеевич. – Далеко не убегай!

Она, будто не слыша его, скользнула в кусты. Слегка встревоженный Константин различил бесшумный, довольно высокий для человека прыжок по тому, как мелькнули среди зелени синее платье и светлая голова. Посыпались листья, затрещали мелкие ветки, раздался звук падения и мышиный писк.

– О чем я и говорил, – сказал Максим Сергеевич. – Ей тут раздолье. Есть вариант, что она и домой не захочет.

Когната вернулась на тропинку, и воображение нарисовало Константину мышиный хвостик, исчезающий во рту девочки, подобно всасываемой макаронине, но та сначала показала добычу Максиму Сергеевичу, а затем приблизилась к нему и протянула аккуратно зажатого в кулаке мелкого грызуна, который был еще жив и бодр настолько, что пытался прокусить складку кожи между ее большим и указательным пальцами.

Они и километра не успели пройти, а у Когнаты уже была грязь и под ногтями, и почему-то на лице, а глаза горели восторгом и хищным огнем одичавшей кошки.

– Надеюсь, ты не будешь есть бедную зве… – опасливо начал Константин.

Когната, странно улыбаясь, сунула мышиную голову в открытый рот и сделала вид, что кусает. Лицо Константина невольно перекосило, а девочка рассмеялась своей шутке и снисходительно объяснила:

– Мышей много тут находится!

И отпустила зверушку. Только притопнула на нее ногой, чтобы мышь убегала быстрее.

– Вот и правильно, – похвалил Константин и, чувствуя себя идиотом, добавил: – У мышки, может быть, детки есть, которые ее ждут.

Проводник только крякнул, когда услышал такие слова. Когната снова скрылась в зарослях.

– Ей тут не опасно расхаживать? – спросил Константин, косясь на синее пятно, которое двигалось параллельно тропе.

– Было бы опасно, мы бы ее не отпустили, – успокоил проводник.

– Надеюсь. Вам виднее, Максим Сергеевич, – сказал Константин.

– Можно просто Максим, можно на «ты», – предложил проводник.

Константин отказался:

– Наверно, это не особо нужно нам обоим, это тыканье в вашу сторону.

– Ну, не нужно так не нужно, – скучно согласился Максим Сергеевич и прихлопнул комара на лице.

Константин тоже хлопнул себя по щеке, а затем и по руке, а там и по загривку. С каждым шагом комары становились назойливее. Константин понял, что давно уже вспотел, а с бровей капает влага.

– Тут низина, – зачем-то объяснил проводник. – Дальше река, там полегче будет.

– Надо было одеколон какой-нибудь захватить, – упрекнул себя Константин.

– Вот как раз одеколон не надо, тут на одеколон такое слетается, что без огнемета не пройти, а на огнемет приходит такое, что хоть ложись и помирай. Вон, гляди.

Проводник показал на сторону тропы, противоположную той, по которой шла Когната, и Константин увидел прогалину, покрытую вспаханным и запекшимся от пламени суглинком. Среди редких травинок, пробившихся наружу сквозь прошлогоднюю листву и трещины в черной поверхности, что-то рыжело металлической окисью, отчетливо белели кости.

– Кого смог, достал и похоронил, – опережая вопрос Константина, заявил Максим Сергеевич, – а кого-то так вплавило, что все, привет.

На время оставленная без внимания Когната бесшумно вышагнула из кустов, вопросительно посмотрела на взрослых, точно спрашивала разрешения, и подалась на сожженную поляну. Обратно она двигалась уже медленнее, поскольку сначала волокла по земле, а затем закинула на плечо что-то увесистое. Только когда она оказалась совсем близко, Константин различил, что штука в ее руках – покрытая ржавчиной прямая драконья сабля с оплавленной рукоятью.

– Ты моим оруженосцем будешь, – сообщила Когната Константину.

– Нет уж, спасибо, давай как-нибудь сама, – возразил он и чуть не добавил: «Мне одного раза вполне хватило».

Когната повернулась к Максиму Сергеевичу, а он с легкостью отобрал саблю и забросил ржавую железку в кусты.

– Никаких тут оруженосцев тебе не будет. Если надо, вот… – проводник одним движением стремительно вынутого неизвестно откуда ножа срезал ближайшую ветку, на ходу соскоблил кору с нее и протянул девочке. – Такая сабля подойдет? Только сама ее таскай.

Когната приняла импровизированное оружие, машинально облизнула сок с еще сырой древесины, заметила в пустоту:

– Это не сабля есть. Гарда не присутствует.

Но сделала несколько пробных взмахов, изображая, что стряхивает на землю с клинка кровь убитого врага, и вроде бы осталась довольна, а там уже опять забыла про обоих мужчин и снова зашагала подпрыгивающей походкой параллельно им.

Когда заблестела вода впереди, Когната без спросу ускорилась, быстрее зашагал и проводник. Из гордости Константин не стал просить подождать, а когда приблизился к реке, Максим Сергеевич уже полоскал в воде ладони Когнаты и, зачерпывая из реки, умывал ее лицо. Они о чем-то разговаривали, Когната смеялась. Константин бросил на границу между песком и травой рюкзак, сел, опершись на него спиной, стараясь быть незаметным, достал таблетки из кармана дождевика, запил их водой из фляжки.

Находясь в движении, Константин чувствовал себя еще ничего, пусть спина и шея беспокоили, но в меру, достаточную для иллюзии, что и дальше будет так. Стоило же добраться до привала, тут-то боль и обняла, навалилась и на спину, и на ногу, захотелось одновременно упасть, уползти куда-нибудь, закопаться по самую шею в прохладную землю – или без остановки идти дальше, не давая боли взять верх.

– Эй, товарищ шпион, ты что-то все зеленее и зеленее, – слегка обеспокоился Максим Сергеевич, сидевший на своем рюкзаке, как на табурете.

Когната, которая к тому времени уже бодро орудовала столовой ложкой в открытой банке с тушенкой, одобрительно рассмеялась словам, что человек зеленеет. Она с любопытством окинула взглядом Константина, увидела, что речь Максима Сергеевича больше преувеличение, нежели правда, и отвернулась.

– Сейчас пройдет, – ответил Константин, стараясь, чтобы голос не соскользнул в болезненное кряхтение.

– Пройти-то пройдет, лишь бы ты тоже не отошел, – возмутился Максим Сергеевич. – Понятно, что без тебя мы до места быстрее допрыгаем…

– Да, – не отвлекаясь от еды, согласилась Когната, потому что это была правда.

– …но какого дьявола они все же тебя на это подписали? – продолжил фразу Максим Сергеевич. – Ты провинился, что ли, или как?

Константин, разозленный переживаемой болью, хотел ответить, что это не столько секрет, сколько вовсе не собачье дело проводника, но тут Когната сказала консервной банке:

– Константин мою настоящую маму поймал, и полиция мою настоящую маму в тюрьму посадила. Я сейчас с мамой-опекуном и папой-опекуном живу. Они мои регенты есть. Их двое есть, потому что кого-нибудь одного убить могут. Хотя бы одного нужно, чтобы моим воспитателем являлся.

– Погоди-погоди, Когната, – прервал Максим Сергеевич. – Твоя мама драконом является?

– Да, все так, – охотно откликнулась Когната. – Она кем же еще являться может? Я же дракон есть.

– Как ты, интересно, такой пышущий здоровьем, исхитрился поймать дракона? – удивленно, при этом насмешливо и недоверчиво поднял бровь проводник.

– Он мою настоящую маму действительно поймал, – повторила Когната. – И Константину теперь все верят. Я вчера Дмитрия в кабинете, когда сидела, услышала.

Константин только и смог, что махнуть рукой в сторону Когнаты:

– Вот у нее и спрашивайте, Максим Сергеевич, раз она все знает, а от меня отстаньте. Это глупая и совершенно неинтересная история.

А сам подумал: «Я бы тебе лучше историю про нашу с тобой, Максим Сергеевич, встречу рассказал, только хочется дожить до конца похода».

Или смотрел Константин на проводника как-то по-особенному, или еще что, но тот заявил:

– Просто у меня такое чувство, что я тебя где-то видел. Почему-то вспоминается, что вокруг тебя блестки от хлопушки летят.

«Ну, это как раз не удивительно, что ты меня так мог запомнить», – подумалось Константину.

– Я тоже так Константина помню! – в свою очередь ляпнула Когната.

«И это тоже как раз неудивительно», – подумалось Константину еще раз.

– Ладно, – снисходительно крякнул Максим Сергеевич, – давай не пререкайся сейчас, я тебя разгружу слегка, пока ты окончательно не загнулся в первый же день…

Он поднялся, развязал рюкзак Константина и перекинул в песок несколько консервных банок, комментируя:

– Возражения не принимаются. Найди место для героической смерти от радикулита где-нибудь не со мной. Мне эта проблема не нужна.

– И мне тоже не нужна, – сказала Когната.

– Господи, да ты-то куда лезешь? – упрекнул ее Константин. – Сейчас повешу на тебя рюкзак, а сам пойду налегке.

– Нет. Я рюкзак не понесу, – отказалась Когната. – Но я тросточку твою можно возьму, пока ты лежишь?

Константин в знак согласия рукой подтолкнул трость в ее сторону, и она сразу же схватила ее и стала ходить, пытаясь прихрамывать.

– Я будто как ты, старая есть, – пояснила она.

Константин припомнил ей эти слова, когда они двинулись дальше: где-то часа через полтора после привала и еды ее разморило, и Когната заспотыкалась на ровном месте, уже не скакала, как прежде, и оставляла без внимания летавших рядом стрекоз.

– Теперь ТЫ будто старая есть, – сказал он.

Когната смерила Константина равнодушным, но при этом обиженным взглядом.

– Ну-ка, – заметил на это проводник, подхватил Когнату и посадил себе на шею. А Константина поддел: – Извини, тебя не могу, ты уже большой.

– Но было бы неплохо прокатиться, – с шутливой претензией буркнул Константин.

– Терпение! – обернулся к нему проводник. – Видишь там мост? Там перейдем, легче будет. Понравитесь местным жителям, авось и подбросят.

– А что там? – полюбопытствовал Константин.

– Там такие ребята, что до прошлого года я эти места за мостом обходил крюком в несколько дней. Видишь, там лес реже. Он там не просто так редкий.

– Он там не просто так редкий, – подтвердил Константин. – Мне кажется или деревья на том берегу как будто одного размера? Там парк какой-то?

Когната, обняв лоб Максима Сергеевича обеими руками, прикорнула головой на его макушке и не в силах была дать хоть какой-нибудь комментарий. Про обтесанную проводником палку она, впрочем, не забыла, а еще до того, как они выступили, настояла на том, чтобы Максим Сергеевич прикрепил деревянную саблю к своему спальному мешку. «Вот ты крыса упрямая», – плюнул проводник, когда она отказалась идти без палки и даже отбежала от них подальше, когда ее попытались (проводник попытался) потащить за руку. Почему она сама ее не понесла? Сказала: «Я пока не хочу. Но, может быть, потом я поиграть пожелаю».

Поскольку солнце миновало полуденную отметку и стало клониться к горизонту, а еще со стороны реки не слишком сильно, однако безостановочно дуло прохладой, идти и правда стало намного легче. Константин переставлял трость и ноги, посматривал на то, как ветер колышет и прилизывает на одну сторону волосы Когнаты, и благодушно слушал историю проводника:

– С теми, кто за мостом, интересно получилось. Сначала два дела подряд, где я еле ноги унес, а потом эти ребята. Я уже думал, что все, судьба, видно, помереть, но пронесло. Там буквально две недели сумасшедшие были. Сначала оборотни, которым я их волчицу притащил в полнолуние, пришлось даже пострелять. Благо пули не серебряные, я особо и не стеснялся. Возвращаюсь в родной город, а меня уже что-то такое ждет… как объяснить… по факту покойник, только для себя он вполне живой, а мы для него покойники. Но это я упрощаю. Там сложная штука. Это какое-то такое дитё, которое не существует для нас, но и мы для него тоже не существуем. Но договорились.

– Как? – спросил Константин.

– Как-то, – ответил Максим Сергеевич. – Ты бы еще спросил, как я знаю, куда того или иного ребенка вести по всем этим тропам. Тут же, если не туда свернешь, – можно так выйти… Иногда проще бывает доставить, чем обратно выковыриваться. И вот довел его до своих и перестал существовать на несколько дней. А это очень притягательное состояние. Тебя нет, но нет и голода, жажды, того, что всю жизнь тебя беспокоило. Ничего хорошего, но, опять же, ничего плохого тоже. Ну так вот. А на третий раз появляется железный мальчик, а у него внутри термоядерный заряд. И если мальчик испытывает сильные эмоции, не только испуг, а, например, смешно ему, тут обратный отсчет до детонации тикает у него в животе. И вот так вот я вел его, отвлекая от всего, что могло вызывать у него восторг, страх, веселье. Спал вполглаза трое суток, кружил тут, все прикидывал, как лучше к этим ребятам сунуться, чтобы не грохнули. Но, как можешь судить, довел до этого леса, а там его уже встретили родственники, они со своими детьми умеют справляться. Но с тех пор я стал к ним вхож. А раньше там без следа народ терялся.

Когната, не поднимая головы, что-то тихо сказала.

– Увы, рыцари-драконы тоже там пропадали, так же как люди, – со вздохом ответил ей Максим Сергеевич. – Есть на свете что-то сильнее людей и драконов. Да много чего есть такого, перед чем мы ничто.

Возле моста торчал обычный дорожный знак «Въезд запрещен», разве что выглядел как только что поставленный: алый цвет основного фона, белизна «кирпича», белым покрашенный столб – все это разве что не светилось от свежести. Мост был такой же: казалось, что буквально вчера положили над рекой бетонные плиты, чуть ли не час назад произведенные на заводе. С этой стороны лежала грунтовка, а с другой стороны моста начиналась черная асфальтовая дорога, слева и справа от которой зеленела подстриженная трава и одинаковые лиственные деревья, выстроенные рядами, видными до такого ровного горизонта, что от этой ровности невольно кружилась голова, как при взгляде с высокого здания.

– Мне, что я шахмата есть, кажется, – сказала Когната отчетливо.

– Надеюсь, не королева? – поддел ее Максим Сергеевич.

– Королева, – подтвердила Когната уверенно.

– Сейчас, главное, не пугайтесь, – предупредил проводник. – У здешних жителей есть свойство очень быстро приближаться, это поначалу очень впечатляет, может возникнуть желание схватиться за оружие, но делать этого не надо. Во-первых, это бесполезно. – Максим Сергеевич подумал и ухмыльнулся: – Да и во-вторых бесполезно. И в-третьих. В общем, смотрите.

Он шагнул на бетонную плиту моста. Огромная тень тут же мелькнула среди деревьев, метнулась в их сторону, Константин и ахнуть не успел, а его уже обдало горячим воздухом с запахом литола и машинного масла. Пускай Константина и предостерегли, но он моргнул от неожиданности, а когда открыл глаза, обнаружил, что смотрит прямо в дуло танкового орудия – или оно на него смотрит. Услышал коротко прошипевшую от невольного испуга Когнату.

Странно было в таких обстоятельствах огорчаться или завидовать, но Константин почувствовал огорчение по отношению к себе и что-то вроде зависти по отношению к Максиму Сергеевичу, потому что к проводнику никакой танк не подъехал и пушкой в него не тыкал.

Танк заговорил, и создалось впечатление, что начался митинг – молодой мужской голос звучал будто через жестяной мегафон:

– Интересно девки пляшут! У тебя, Максим Сергеевич, делегация все разрастается и разрастается. И дракон-то у него тут. И хромоножка какая-то. Это ты ему ноги переломал или его тебе сразу такого выдали? А дракона ты тащишь, потому что он тоже неходячий или что?

– Вадик, хорош, – слегка осадил его Максим Сергеевич, – сами все идут, просто кто-то устал, а кто-то хромает.

– А тот, кто хромает, мутный какой-то, и рожа у него бюрократская, – продолжил наседать танк Вадик.

– Ну, есть такое, – признал его правоту Максим Сергеевич. – Не слишком разговорчивый персонаж, не скрою. Не хотелось бы с ним попасть на станцию за Полярным кругом, конечно.

Константин решил заступиться за себя, поэтому ответил, обращаясь в пространство между направленной на него пушкой и Максимом Сергеевичем:

– Ну так я и не рвусь в собеседники.

– А куда рвешься? – тут же спросил Вадик. – В министры?

– Нет, – ответил Константин и показал подбородком в сторону леса за танком, – видимо, туда.

– Подбросишь? – спросил Вадика Максим Сергеевич.

– Не, а чё бы и нет? – откликнулся танк. – Как говорится, кидайте кости на броню, да поехали, чего тянуть?

Танк стремительно развернулся к ним кормой.

Через несколько минут они уже бесшумно – только встречный воздух шумел да иногда звучал голос Вадика – мчали по шоссе. Константин сел боком по ходу движения, уперев здоровую ногу в металлическую скобу непонятного назначения, Когната стояла, вцепившись в выступы на башне, и смотрела вперед, Максим Сергеевич развалился, уложив рядом с собой рюкзаки, придерживал Когнату за туфлю и болтал с Вадиком.

Танк рассказывал о том, что машины продолжают закапываться в землю все глубже, а поверхность оставляют за собой на всякий случай. Максим Сергеевич шутил, что они дороются до того, что придется, не дай боже, отбиваться от чего-нибудь, лезущего из глубин. Слушая их болтовню, Константин облокотился на корпус танка и незаметно для себя задремал.

Проснулся от неожиданной тишины и обнаружил, что уже нет никакого шоссе и стремительного движения.

Судя по тому, что проводник уже разжег костер, остановились они давно. Танк припарковался в обычном, не выстроенном по линейке лесу среди очень высоких сосен и молчал. Небо еще не потемнело, хотя солнце почти ушло. Константин спустился на камни, покрытые мхом, стал озираться в поисках Когнаты. Максим Сергеевич заметил, что он сполз с танка, заметил и его беспокойство, сказал:

– Мне тоже странно, что она не скачет и не ест всю живность в округе. Она на Луну смотрит. Вон там. И ты посмотри.

– Да что я, Луны не видел? – проворчал еще не до конца отошедший от сна Константин и оглянулся в сторону, куда указывал Максим Сергеевич.

– Не знаю, не знаю. Лично я, когда первый раз… – услышал Константин произносимое ему в спину – и замер.

Да, он видел Луну, как и все, жившие на Земле. В известной Константину реальности вне Зеркала это была огромная гора, которая обычно высилась на краю видимого мира, ее склоны так и эдак освещались солнцем: когда полностью, когда частично, драконы и люди пытались отправиться в экспедицию к ней, но не в силах были преодолеть ледяных полей и радиоактивной пустыни, отделявших Землю от ближайшего спутника.

В небе, обычно, за исключением солнца, абсолютно пустом, висел красноватый шар, отчасти похожий на медную монету, обращенную к ним аверсом, и на этой лицевой стороне монеты можно было разглядеть едва уловимое изображение печального женского лица. Мурашки побежали у Константина по спине. С трудом отведя глаза от мягко светившегося шара, Константин заметил, что танк тоже смотрит на Луну, обратив к ней пушку.

– В этом месте и дальше, куда мы пойдем, – попытался объяснить Максим Сергеевич, – вселенная расширяется не как у нас, в плоскости, а вообще во все стороны. И это выглядит более здраво, чем у нас. Потому что как мы в нашем мире живем – непонятно. Мы живем на бесконечном теле с бесконечной массой, которая только прирастает с каждой секундой. Как нас не разрывает и не плющит силой тяготения, трудно представить. Как вообще у нас какой-то свет существует. По всей физической логике, ни один фотон не смог бы отлипнуть от поверхности при наших условиях.

– А их как не разрывает, если бесконечная масса со всех сторон и все прибавляется?

– А этот мир разрывает. Вот окончательно стемнеет, и увидишь этот фейерверк, если тучи не набегут.

– А можно не умничать, а просто любоваться этой красотой? – сказал танк. – Тучи не набегут.

Возле костра незаметно появилась Когната, села на землю и принялась смотреть то на огонь, то на Луну («Если они не издеваются и это действительно Луна», – подумал Константин, но подумал неуверенно).

Когната имела притихший вид, однако ела с прежним аппетитом. Всего за один день она так изгваздала одежду, что даже серебряное шитье иероглифов потускнело до состояния обычных захватанных ниток. Заколка, морская звезда – Константин только теперь обратил внимание, – покрытая мелкими гранеными камешками, оказалась к вечеру самым чистым предметом ее туалета, и потому выглядело это так, будто Когната ее у кого-то свистнула.

Небо постепенно темнело, на нем стали возникать редкие мелкие искры. Чем дальше, тем больше их становилось. В какой-то момент Константин вслед за Когнатой поднял глаза вверх и замер. Абсолютная бездна, полная теплого огня, дружелюбно смотрела на него сверху вниз, притом что по сравнению с ней Константин был чем-то вроде молекулы – не больше.

– Наверно, если в этом мире и воюют, то только днем, – сказал Константин, – потому что, ну, как это здесь делать ночью, если такое…

– Увы, – разочаровал Максим Сергеевич. – Еще как воевали, еще похлеще нас. Пока успокоились, но неизвестно, надолго ли. Сейчас, так посмотришь, вроде бы ничего такого не намечается, но до этого-то боже упаси что творили. Если я тебе рассказывать начну, ты и не поверишь, до чего они додумывались, до чего дошли, как выковыривались из той бездны, куда попали… Это как говорить, что, если бы на Земле остались бы только люди или только драконы, все войны разом бы прекратились, потому что воевать стало бы не с кем. А меж тем история показывает, что мы и друг с другом горазды сцепиться. Но что это ты о войне? Ты ее вообще видел? Сколько тебе было тогда? Лет десять? Ты ж в эвакуации был.

– Да, – подтвердил Константин, не отводя взгляда от неба, – в эвакуации.

Мальчик в замке

Когда Косте исполнилось семь, его отправили в пионерский лагерь. В восемь он поехал на каникулы к бабушке с дедушкой, и такое лето понравилось ему больше: он мог есть когда хотел, купаться, когда придет в голову, а еще в деревне ни о каком сон-часе не было и речи. Приходилось помогать в огороде, ну так и что? Зато не нужно было участвовать в соревнованиях отряд на отряд или ходить парами на завтрак, обед, ужин. Много чего можно было не делать. Именно по этой причине девятилетний Костя загодя, еще в марте, стал проситься в деревню на все лето. Бабушка с дедушкой, судя по письмам, лишь обрадовались, что внук на целых три месяца окажется у них. Да и родители не сильно противились: им теперь не требовалось готовить сына к летнему отдыху, собирать ему всякую мелочевку в чемодан, как то: мыло, расческу, зубную щетку и прочее, что Костя мог потерять в первые дни лагерного отдыха среди оболтусов, похожих на него. Любая одежда подходила для жизни в колхозе, парадную форму не стали складывать в чемодан, а оставили отвисать в шкафу. Родители не скрывали, что рады не ездить каждые выходные с гостинцами черт знает куда, вместо отдыха дома и городских развлечений, положенных им после трудовой недели.

Мама самую малость выражала беспокойство:

– Новости вот только тревожные, не началось бы чего.

Папа успокаивал:

– До границы сто километров, чего ты волнуешься? Да и, если что, так врежем в ответ, что мигом до мегаполиса укатятся. Такого пинка дадим, что забудут, как летать! Это раньше, когда у них аристократы полную власть имели, могли ужас на нас наводить, а сейчас, думаю, драконы – те, что из рабочего класса, – вмиг на нашу сторону перейдут, и покончим мы с этими империалистическими гадами раз и навсегда!

Словом, Костя поехал в деревню, через неделю началась война, и деревню, где он гостил, стремительно оккупировали драконы, дедушку с бабушкой сожгли за сотрудничество с партизанами, сожгли бы и Костю, но один из рыцарей-драконов попросил остановить казнь:

– Моя сестра крайне своим оруженосцем из баронов недовольна, – объяснил он. – Мне, что традиция разбавлять кровь тут не помешает, кажется. Если ей дракон-оруженосец не нравится, то, как она на мартышку в своей части дома отреагирует, я посмотреть желаю.

Другие рыцари-драконы встретили эту идею одобрительным смехом, один из них заметил:

– Я, если твоя сестра обезьяну перевертышем сделает, а потом замуж за него выйдет, не удивлюсь. Это браком сочетаться ее единственный шанс есть.

Рыцарь-дракон, что предложил не казнить Костю, рассмеялся этой шутке вместе со всеми и, также смеясь, бросил:

– Сударь Кардуус, я сегодня вечером за тем холмом встретиться нам предлагаю. Вы что предпочитаете? Сабли? Пистолеты?

– Господа, – спокойно вмешался еще один, – указ императора гласит, что дуэли до окончания войны запрещены. Так что или вы в другом месте и в другое время встречаетесь, или вы вовсе для задуманного не встречаетесь. Я, в ином случае, военному трибуналу сообщить вынужден буду.

Костя стоял тут же во дворе бабушкиного-дедушкиного дома, их обгорелые тела лежали в трех шагах от него. По щелчку пальцев одного из рыцарей простые солдаты-драконы в скучной серой форме принялись оттаскивать мертвых людей в сторону телеги, запряженной лошадью. А Костя не мог поверить, что это происходит с ним, потому что это просто не могло происходить.

Не водилось среди драконов никаких товарищей. Простые драконы были с виду обычными людьми. Скорее всего, они могли поднять чуть больше, чем человек, ножи и пули их не всегда брали, но летать и дышать огнем они не умели, поэтому относились к рыцарям-драконам со страхом и подобострастием, от которого даже Костю коробило. Когда папа рассказывал, что высокородные драконы делают доспехи из спрессованной кожи умерших подданных, что у них есть такой налог, последняя дань эксплуататору от безропотного крестьянина или пролетария, Костя ему не верил, хотя и был ребенком. И вот он видел эти доспехи, сделанные из полосок кожи. Некоторые рыцари вообще носили покрытые лаком и росписью маски, сделанные из лиц простолюдинов. Это вызывало не страх даже, а что-то вроде беспомощной оторопи: если они своих не жалели, то что же они способны сделать с людьми?

Костю отдали на время под надзор какого-то солдата, и тот отнесся к поручению со всей ответственностью. Несколько дней кормил, поил, не отпускал от себя. Пресекал все попытки Кости улизнуть, не бил за это, но не по доброте душевной, а потому, что не получил такого приказа. В сопровождении солдата и рыцаря, предложившего не предавать Костю сожжению, он совершил путешествие сначала на поезде, потом в автомобиле и оказался в окрестностях драконьего мегаполиса, очень далеко от людей, но очень близко к драконам, в доме, похожем на замок. Там его отмыли, переодели, и рыцарь представил Костю своей сестре.

Это была очень молодая женщина-дракон, вроде школьницы из выпускного класса, такая же злая, как большинство старшеклассников по отношению к мелкоте вроде Кости.

Первое, что она сделала, увидев Костю, – спросила брата:

– Ты, дорогой братец, за каким же дьяволом обезьяну в дом притащил? Дом ею провоняет. Если ты, что я ему доспехи и саблю доверю, думаешь, то ошибаешься. Они только всё портить умеют. Ты лучше его своей невесте подари. Они и похожи есть. Твоя невеста разве что шерстью не покрыта, ну так это дело наживное есть.

Дракон не обиделся:

– Я тогда его по старой традиции к столу подать велю.

– Ты что хочешь делай, я только его видеть не хочу.

То, что Костю могли съесть, не было ни угрозой, ни шуткой. Драконы издавна ели людей. Для первобытного человечества, да и гораздо позже, драконы являлись настоящим кошмаром. Впрочем, люди тоже не отставали. Если в теплых областях Земли драконы истребили людей полностью, то в умеренных широтах и севернее драконы впадали в зимнюю спячку, и уцелевшие люди отыгрывались на драконьих лежбищах, на их потомстве. Времена постепенно изменились, до взаимного поедания в последние несколько веков скатывались редко, но происходило и такое.

– Однако, – сказала девушка-дракон в спину своему брату и Косте, – все тут горелой обезьяной пахнуть будет. Ты где-нибудь бросить его не можешь?

– Я могу, но я не собираюсь, – ответил брат. – Ты сама его куда-нибудь в ущелье кинуть можешь.

– Ты, в таком случае, его здесь оставь, – решила сестра.

Брат удалился. Сестра смотрела на Костю с отвращением.

– Ты здесь находись, – приказала она после нескольких минут и пропала в соседней комнате.

Вернулась она уже в полном боевом облачении, в доспехе, с длинноствольным пистолетом на боку, саблей в ножнах слева, объявила:

– Я тебе честь оказываю. Ты не как пища умрешь.

При этих словах Костя не почувствовал ничего, а только подумал: «Ну вот и все». Ему было обидно, что он не смог никак помочь своим, ни одного дракона не убил, не подсыпал какого-нибудь яда им в еду, не зарезал никого во сне, потому что под рукой не нашлось подходящих предметов: яда там, стилета, какого-нибудь оружия. Единожды он попробовал схватить винтовку солдата, который его сторожил, но тот просто отстранил Костю, при этом усмехнулся одобрительно. Непонятно было только, в чем крылась причина этого одобрения: то ли беспомощная храбрость Кости его порадовала, то ли собственная сила, перед которой меркли любые героические Костины порывы.

Девушка-дракон за шиворот выволокла Костю на широкий балкон, примыкавший к ее комнате, перехватила его поперек туловища и с легкостью взмыла в воздух. То, как опора исчезла из-под ног, как вся земля, крутясь, подобно воде в сливе раковины, становилась меньше и покрывалась дымкой и одновременно не переставала быть бескрайней, заставило Костю рассмеяться от неожиданности. Он никогда еще не попадал на такую высоту так быстро. На парашютную вышку его еще не пускали в силу возраста, колесо обозрения в городе поднимало медленно, да и то на уровень, едва превышающий верхушки деревьев парка культуры и отдыха.

Некоторое время сестра рыцаря-дракона летела вперед и набирала высоту, а Костя смотрел на белые небоскребы мегаполиса вдалеке, на очертания Луны, что возвышалась на горизонте, превосходя размерами все земные горы.

Наконец девушка-дракон решила, что степени поднебесья, на которую она забралась, достаточно для казни, остановилась, обдумывая что-то, а затем отпустила Костю. Он стал падать на казавшуюся игрушечной землю и, чтобы это падение так и осталось игрой до самого конца, закрыл глаза. Его удивило, что воздух, всегда просто прозрачный и пустой, служивший опорой разве что для бумажных самолетиков и далеких, казавшихся игрушечными самолетов, приобрел такую упругость и даже жесткость. Если бы не ремень, штаны слетели бы с Кости в один миг, а так он лишился только одного ботинка, но не стал открывать глаза и смотреть, как он там. Было холодно, но струи ветра, бившие снизу, как тысячи направленных на Костю вентиляторов, развернули его так, что он не мог съежиться, – валялся на спине с раскинутыми руками и ногами.

Он ждал, что случится удар, а потом наступит темнота, поэтому вздрогнул и чуть не заорал, когда его крепко схватили за плечи, распахнул глаза, увидел перед собой лакированную драконью маску, из смотровых отверстий которой оценивающе глядели на него два зрачка, и Костя почему-то навсегда запомнил эти синие глаза с зеленью по краю радужки. Костя ощутил рывок, потерял второй ботинок, вместе с остановкой падения почувствовал, что они медленно спускаются с небес на землю.

От пережитого ли, от холода ли, которым Костя буквально пропитался, но, ощутив почву под ногами, он повалился в траву, его заколотило, и он долго не мог унять дрожь. Девушка-дракон, подняв маску на шлеме, смотрела на него, лицо у нее было и злорадным, и в то же время растерянным.

– Я тебя пощадила, – с неуверенной требовательностью сказала она, когда Костя все же поднялся и принялся ходить кругами, пытаясь согреться. Зубы у него стучали, Костя растирал ничего не чувствующие руки и ноги. – Я слов благодарности и почтения от тебя жду.

Костя зыркнул на нее злобно и не придумал ничего лучше, чем ответить:

– Д-д-дура.

Она, словно не услышав, отметила:

– У тебя ногти синие и губы стали, будто туда драконья кровь прилила.

Они приземлились на поляне в горах. В траве лежало несколько больших камней, ярко светило солнце. Вместо того чтобы огрызнуться на ее слова, Костя подался к одному из валунов и стал греть ладони на его боку.

– Имя мое Волитара есть, – объявила девушка-дракон.

– Костя, – представился Костя.

– Костя? – не поняла она и нарисовала в воздухе иероглиф, в прямых углах которого угадывалось значение «кость».

Он разровнял рукой почву у камня, вырвал несколько травинок и попытался начертить пальцем два иероглифа своего имени.

– А! «Постоянный». Константин, – каким-то образом разобрала она его каракули.

Костя кивнул.

Волитара подождала, когда Костя придет в себя и отогреется, и так же по воздуху, таща Костю, как сверток, под мышкой, вернулась на балкон своего дома. Там их ждал сюрприз. Костю уж точно. В комнате Волитары сидел высокий старый дракон, худой, в черном костюме. Косте показалось, что морщины на лице дракона только вертикальные. Это выглядело очень зловеще и ничего хорошего не предвещало. Было заметно, насколько смешалась девушка-дракон.

– Надо же! – нараспев произнес дракон глубоким низким голосом. – Я в приятном удивлении нахожусь. Я уже, что ты на поводу своего придурочного братца пошла, решил. Я, что наш гость жив и здоров есть, видеть рад. Что случилось?

– Я его бросила, после чего передумала, – ответила Волитара буднично. – Он не кричал. Оруженосец, когда я его летать учила, кричал. Я, когда ты меня летать учил, кричала. А он не кричал.

– Возможно, он немой есть, – предположил старый дракон, спокойно переводя взгляд с носков Кости на лицо девушки-дракона.

– Нет, – сказала Волитара, – мы затем поговорили. Его Костя зовут.

Костя решил, что опять придется писать иероглифы, но старый дракон только вздохнул:

– А-а, Константин, значит.

– Верно, – подтвердила Волитара, слегка наклонив голову в знак согласия.

Старый дракон облокотился на колени и устало произнес, иногда задумчиво закатывая глаза, чтобы вернее попадать в человеческий порядок слов:

– Вот что, Костя. Как только станет возможно, мы тебя отправим к твоим, а пока живи тут, раз уж оказался в нашем доме. Никто тебя здесь не обидит.

– Интересно, как это возможно станет, – вмешалась Волитара, – если мы победим? Мы уже их столицу почти заняли.

– Лето заканчивается, осень наступает, а мы еще никакую столицу не заняли, – с хищной мягкостью напомнил старый дракон. – За осенью зима наступает.

– Папа, это дело нескольких месяцев есть. Да если все и до зимы продлится. Тысячи мобильных обогревателей произведены. В этот раз мы хорошо подготовились.

– Ну, подготовились и подготовились, молодцы, – с совершенно человеческой интонацией сказал дракон и зачем-то подмигнул Косте. – Чего тогда кипятиться, если подготовились?

За ужином Костя обнаружил, что ему сварили овсяную кашу. Поскольку, находясь с драконами, он пока питался одним только мясом в разных его видах, скромничать не стал. При виде того, как Костя орудует ложкой, не смолчал и рыцарь-дракон, который притащил его на драконью территорию.

– Какая мерзость есть, – сказал он. – Это что есть? Вареный лошадиный корм есть?

За столом, как понял Костя, собралось все драконье семейство. Дочь, сын, отец. Не было только матери, зато слуги ошивались возле стен, что-то там подкладывали в тарелки сидящим за столом, отчего условный кусок хлеба слегка застревал у Кости в горле.

– Привыкай, – сказал старший дракон младшему. – Это каша есть. Я, когда в твоем возрасте был, в человеческом плену очень много каши съел. И я тебе попробовать советую. Вероятность имеется, что тебе раньше, чем ты думаешь, ее попробовать придется. Хотя, я о чем это говорю? Какая речь о плене быть может? Ты же из армии изгнан. Повод у дуэли какой был? Или это секрет есть?

Младший дракон посмотрел на Костю, будто тот мог разболтать, что за перепалка случилась у этого дракона с другим рыцарем над обгорелыми телами Костиных бабушки и дедушки.

– Все просто есть, – вызывающе ответил молодой дракон старому. – Мне его поганая рожа и шутки не понравились. Пускай он теперь продырявленный ходит и о длине своего языка побольше думает. Это ему вовсе не повредит.

– Значит, ты свою честь защитил, – откликнулся старый дракон саркастически и насмешливо. – Какой ты молодец есть!

– Я ее дважды защитил, – лениво заметил молодой дракон. – Когда я на дуэли Кардууса порезал и когда я из армии оказался изгнан. Наша семья полудохлому императору служить не должна.

– О! – воскликнул старый дракон слегка устало. – Так мы по материнской дорожке пошли? Надо ли мне тебе, чем все это закончилось, напоминать?

– Ты ничего говорить и напоминать не должен, – сказал молодой дракон с вызовом. – Ты сам живым напоминанием того, что любой дракон смерть выбрать обязан, чем существование длить, являешься.

– Эти слова и идеи справедливы и оригинальны были бы, – горько улыбнулся старый дракон, – если бы я, откуда ты их нахватался, не знал бы.

– Я откуда же их нахватался? Мне услышать интересно, – сильнее оживился молодой дракон.

– Ты от Фумуса этого наслушался.

Волитара вскочила, но старый дракон хлопнул по столу и спокойно приказал:

– Сидеть.

И девушка-дракон брякнулась обратно на стул. Костя не знал до этого, краснеют драконы или нет. А тут узнал, что да, краснеют.

– Ты наслушался и на войну снарядился, да что это не твое есть, вовремя понял. Ты наслушалась, и, что он после войны женится, поверила, и на расторжение помолвки безропотно согласилась. И вы его слушать продолжаете. Вы во все его слова про освежение крови верите, речам про то, каким настоящий дракон быть должен, внимаете. А истинность драконья, если ее, как он понимает, только через долгие полеты и дыхание огнем рассматривать, как и много лет назад, в том же самом заключена. Она всего лишь в диете состоит. Если ты конину, дичь, человечину, драконье мясо, прости господи, ешь, то ты и летаешь, и огнем дышишь. А если ты есть это прекращаешь, то и летать, и дышать огнем перестаешь. Секрета тут не имеется. Как столь сложная сословная система, как у нас, со всеми этими правилами, дуэлями, наследованием на таком пустом месте возникла, я ума не приложу. Но нынешний господин, который государя императора за горло держит и молодежи вроде Фумуса в уши яд льет, еще более все усложнил, так что многие от собственной тени шарахаются, в собственной драконьей сущности сомневаются. Это просто глупо. «Ты, насколько полезен империи, настолько дракон есть!» Так ведь? Хорошо, что драконы и люди общих детей иметь не могут. Этим гибридам ой как несладко, когда бы мы в очередной раз друг с другом схлестнулись, пришлось бы. Кто-нибудь вроде нынешних соглядатаев выяснять стал бы, сколько процентов драконьей и человеческой крови внутри организма вообще право на существование дают. Ты только слегка человек есть, как анализы показывают, – тогда живи. А если пятьдесят на пятьдесят есть, – господин такой-то, извините, не обессудьте, к стенке становитесь.

Старый дракон помолчал, отдышался и добавил с печалью:

– Я только одного не пойму. Я же вас совсем по-другому воспитывал. Где вы этой избранности драконьей расы нахватались? Как вы Фумуса пересказанными идеями прониклись?

– Папа, ты болтаешь, – сказал молодой дракон, – а он делает.

– А результат какой есть? – устало спросил старый дракон. – Он за это время что сделал? Он почем зря людей и драконов поубивал. Он по традиции себе оруженосца из людей, какую-то несчастную девочку, завел. Ты людей поубивал, ты дракона едва не убил. Ты человеческого ребенка сюда притащил, твоя сестра оруженосца из людей завела. Результат такой получился. Я так вижу. Если эти итоги тебя восхищают и радуют, то мне тебя жаль есть.

– Мы хотя бы это сделали, а что ты делаешь? – поинтересовался дракон-сын.

– Я тайной полиции не попасться пытаюсь, – едва улыбнувшись, ответил отец.

– Ты, чтобы это успешно получилось, хотя бы в присутствии посторонних перестать делиться своими мыслями должен, – тоже не скрывая улыбки, посоветовал молодой дракон и слегка шевельнул головой, намекая на окружающих слуг.

– Мне, в таком случае, несколько лет молчать придется. Я так не могу.

Как позже Костя узнал от Волитары, ее отец симпатизировал коммунистам. Вообще, он был дипломатом и редко появлялся дома, хотя дипломатии между людьми и драконами после начала войны почти пришел конец и работать ему по основному виду деятельности вроде бы было не над чем. Он не делился с детьми, чем занимается. Насколько понял Костя, отец Волитары пытался убедить чиновников империи смягчить жестокость по отношению к военнопленным или хотя бы прекратить их уничтожение. Положение в обществе, которое отчасти одобряло причуды аристократии, позволяло ему вольнодумство до поры до времени. Драконы попроще, позволившие себе высказывать коммунистические лозунги, еще до войны отправились кто в психушки, кто в концлагеря, а кто в психушки, а затем уже в концлагеря.

– Но ты ведь тоже большевик есть, – сказала Константину Волитара в одном из первых разговоров. – Все люди большевики есть. Вы за то, чтобы все машины покрашены в красный цвет были, в каждой комнате портрет Ленина находился, а всех детей отнимать у родителей нужно и в военные училища отдавать. И чтобы от вашей тайной полиции секретов не было, шторы во всех комнатах убраны должны быть. И все каждое утро гимн страны исполнять должны, а кто не исполняет, тот в тюрьму отправляется.

Вроде бы не до шуток было, а Костя засмеялся над тем, с какой уверенностью она произносила это, однако переубеждать не стал, потому что как-то угадал, что бесполезно. Только отец молодых драконов в полной мере считал его разумным существом. Для остальных он был чем-то вроде собаки, только говорящей. Даже не собакой считали, а щенком, что ли. Каким-нибудь золотистым ретривером. Волитаре он был интересен только тем, что мог превратиться в дракона при ее правильном воспитании. Она не стеснялась его настолько, насколько не испытывала неловкости при служанке. Могла выйти из душа и спокойно ошиваться в комнате голая как ни в чем не бывало, и это было неловко до такой степени, что Костя начинал разглядывать узоры на ковре.

Так же неловко было Косте, когда он увидел, как Волитара рыдает.

Это случилось спустя несколько месяцев жизни Кости в драконьем доме, когда там узнали, что отца молодых драконов все же арестовали и расстреляли или сожгли, словом, убили за его убеждения. Косте даже захотелось попытаться утешить Волитару – да что там, он и брату ее едва не сказал, что их отец был хорошим драконом, когда увидел его пустые от горя глаза. Косте помешало только то, что он продолжал ненавидеть драконов, особенно высокородных, ведь они, после всего, что произошло, не перестали жадно слушать радио по вечерам, не прекратили радоваться успехам своих, будто победы являлись доказательством их правоты по отношению к людям и драконам других взглядов.

Он и себя недолюбливал за то, что оказался этаким мальчишом-плохишом, которого кормили, одевали враги, а он ничего не мог с этим поделать и даже ловил себя на том, что некоторые вещи у драконов ему нравятся. Например, тут у него имелась своя комната, и она была больше, чем у него в городе, в этой комнате целую стену занимал книжный шкаф, слова в предложениях на страницах этих книг стояли так, будто их писали люди с травмой мозга, но все равно их можно было читать, переиначивая предложения на человеческий лад. Дверь из его комнаты вела на огромный, в половину школьного спортивного зала балкон, откуда в моменты бессилия и тоски Костя хотел сигануть вниз головой, а часть времени занимался тем, что то и дело захаживал туда и смотрел на небоскребы мегаполиса, торчавшие на горизонте, на снежные вершины гор, на далекую долину внизу. Ему нравилось, когда Волитара брала его в полеты, чтобы он привык и полюбил скорость и высоту. У девушки-дракона нашлись специальные крепления, чтобы возить Костю на спине. «Когда импринтинг случится, ты так же летать сможешь», – говорила она, нисколько не сомневаясь, что Костя рано или поздно превратится в дракона и станет перевертышем. Он и упражнения по стрельбе и фехтованию с ней любил, правда, кажется, не по той причине, по которой она думала. Она вроде бы считала, что он заинтересован этим, как и все мальчики, а он надеялся когда-нибудь применить пистолет и меч на практике, на ком-нибудь из рыцарей-драконов. Именно рыцарей, по той причине, что обычных драконов ему не столько было жаль, сколько он не знал, как к ним относиться.

За исключением упражнений с Волитарой, Костя был предоставлен сам себе. Он пытался помочь слугам просто потому, что привык помогать старшим. Слуги шарахались от него, и Костя не понимал почему, пока Волитара не объяснила:

– Они тебе друзьями не станут. И ты им другом не станешь. У вас разная жизнь будет. Ты стараться можешь, но теперь между тобой и ими пропасть пролегает. Я и ты ближе находимся, чем между тобой и дворней дистанция существует и существовать будет. Ты будущий рыцарь есть. А они навсегда служить остаются.

Костя не понимал, как при таком замечательном, в кавычках, раскладе слуги еще не подмешали яда ему в овсянку, но их, получается, все устраивало.

Брат Волитары увидел попытки Кости вмешаться в дела слуг и неожиданно заступился за него перед сестрой:

– А кто из нас причуд не имеет? – сказал он. – Одна по жениху, который ее бросил, страдает. Другой, что он философ, думает. Третья императорскую власть получить пыталась. Четвертый с людьми связался и то, что все равны, пропагандировал. Насколько я судить могу, он в полной мере членом нашей семьи растет.

После этих слов от Кости отстал слуга, который пытался следить за порядком в его комнате, Костя смог мыть за собой посуду, и горничные прекратили захлопывать дверь перед его носом, прежде чем начать уборку в очередной из комнат.

Таким образом Костя обнаружил, что, несмотря на красивую оболочку, хозяйство в доме велось не всегда идеально, и между ним и слугами установилось что-то вроде молчаливого согласия: они могли переглядываться если не улыбаясь друг другу, то с хитринкой в глазах. Одна из пожилых горничных подрядила Костю выбрасывать выметенную пыль и менять воду в ведре для мытья пола. Залезать с тряпкой, куда ей уже трудно было вскарабкаться или протиснуться. Выяснилось, например, что под кроватью брата Волитары пыль убирали только там, где ее можно было разглядеть не нагибаясь, а дальше там просто хлопья лежали, но каждый раз поднимать дубовое сооружение мало у кого хватило бы сил. Когда горничная отправила Костю туда, потому что лишь он мог проскользнуть под низкий каркас, ему пришлось несколько раз нырять под кровать и обратно и менять тряпку, вытаскивая оттуда, кроме пыли, разные предметы: пуговицу, два карандаша, несколько листов смятой бумаги с частично вымаранными текстами. Под конец этой уборки Костя обнаружил прилегшую у самого плинтуса длинную батарейку для стилета. Ее он сунул за пояс, спрятал под рубашку, а когда остался один, укрыл тем же надежным способом – закатил подальше под кровать, но уже под свою.

У него появилась надежда не превратиться в дракона и если и не вернуться к маме с папой, то хотя бы отомстить за смерть бабушки и дедушки. Он помнил их крики во время сожжения, и подчас среди возни по дому, чтения, тренировок память возвращала ему эти ужасные звуки человеческого страдания, и тогда Костя замирал от ужаса и ненависти, в том числе к себе тоже. Он будто просыпался от царящего вокруг покоя и благополучия и понимал, что вокруг него вовсе не друзья, вовсе не безобидные существа, желающие ему добра, хотя порой очень хотелось думать, что все это навсегда, что так оно и будет всю жизнь: замок, Волитара, полеты, книги, фехтование, стрельба, комната, вид, открывавшийся с огромного балкона.

В нижнем ящике письменного стола, доставшегося ему вместе с комнатой, лежало несколько пустых стилетов и тестер. Еще пустые длинные гильзы от пистолета, в которые можно было свистеть (вот бы появиться во дворе с карманами, полными таких). Но толк от них был, видно, только для брата Волитары: они густо покрывали дно ящика, а уже на дне лежали цветные журналы с женщинами в нижнем белье и без белья и маска, видимо от детского доспеха, которая нагоняла жути не только на Костю, но в свое время и на хозяина стола, раз он убрал ее подальше.

Дождавшись, когда дом затихнет, Костя проверил уровень заряда в батарейке. Не тестере высветились зеленые лампочки. Три из пяти. Костя не был твердо уверен, что это означает, но сделал вывод, что заряд в батарейке еще есть.

Когда-то такими стилетами, способными пробивать броню, и огнестрельным оружием со специальными патронами буржуазия ненадолго сместила власть феодалов, но слишком расслабилась – ее порядком проредили, и некоторые аристократы в результате этой реакции стали не только владельцами титулов, но и хозяевами заводов, газет, пароходов. Об этом Косте постоянно рассказывали в школе. «Вот поэтому, ребята, драконий пролетариат попал в более угнетенное положение, чем наш когда-то. Вот почему он заслуживает сочувствия. Трудно было бы нам расстрелять нашего царя, если бы его пули не брали».

Костя уже насмотрелся и на аристократию, и на пролетариат, наслушался новостей. Пришла зима, а драконы продолжали наступление, хоть оно и затормозилось. Московский район планировали захватить до начала холодов, но и в холода драконы не уснули, а приближались к столичной части города, так что передним частям уже были видны башни Кремля.

В конце каждого из таких выпусков новостей Волитара не забывала сообщить Косте:

– Ты видишь, ты никуда вернуться не можешь, – и зачем-то оглядывала слуг, словно ища одобрения своих слов.

Костя мог ответить, что успехи успехами, а брат Волитары все чаще улетал куда-то, неделями пропадал и возвращался с лицом, в котором читались тревога и усталость. К следующей весне и Волитара стала подолгу пропадать, хотя новости по радио, как и прежде, звучали бодрые, но о видимых в бинокль и с высоты башнях Кремля больше не было ни слова.

Как на грех, и совместные полеты Волитары и Кости прекратились, стоило ему найти батарейку к стилету. Он решил, что как-то выдал себя, ведь действительно замечал в отражении собственных глаз что-то недоброе, этакое злорадство. Как его еще не приперли с расспросами, он не понимал. На лице чуть ли не иероглифами проступали Костины мысли.

Он хотел убить дракона, но после этого ему не улыбалось сгореть, а в том, что после такого поступка умереть быстро ему не дадут, Костя не сомневался. Поэтому он собирался воспользоваться стилетом в воздухе, на максимально большой высоте и при максимальной драконьей скорости, тогда его вместе с драконом мгновенно размажет по земле. «Только бы не струсить», – думал он, ведь уже трусил, боясь огня, ударить Волитару стилетом, пока она спала.

Но вот возможность представилась.

Случилось это после нескольких дней отсутствия обоих молодых драконов. После ужина в гнетущей тишине Костя сидел у себя и пытался читать, когда на балкон к нему чуть ли не упала Волитара с маской, опущенной на лицо; открыла дверь, не дожидаясь, пока откроет Костя, просто сорвав задвижку. Войдя, приказала:

– Собирайся, – и махнула мечом, прежде чем вставить его в ножны.

Костя знал: это драконья привычка, чтобы убрать лишнюю кровь с клинка, – но на мече вроде бы не было никакой крови, а вот доспех Волитары был забрызган слабыми синими пятнами частично сдутой с пластин во время полета драконьей крови.

– Ты теплые вещи бери, – добавила она.

Пока он одевался и собирал вещи в рюкзачок, она, устало сгорбившись, сидела на кровати, вытащив пистолет, сняв его с предохранителя и держа обеими руками, будто душила рукоятку.

Как раз когда Костя прятал стилет в рукаве, в дверь сунулся один из слуг.

– Прочь, – сказала Волитара слуге, и тот, низко поклонившись, исчез.

Через секунду она решила, что Костя готов, забросила его на спину, он обхватил ее шею руками, а она пристегнула его к себе несколькими ремнями на карабинах, так что он и сам стал чем-то вроде рюкзака. В несколько шагов Волитара преодолела расстояние до балконного ограждения и ухнулась вниз солдатиком. Костя решил уже, что никакого стилета не понадобится, а оба они окажутся трупами на скалистом склоне под балконом, но Волитара извернулась в воздухе и полетела низко над землей, все менее различимой во все более наступающей темноте. Взявшийся из ниоткуда брат Волитары присоединился к их полету. Сквозь маску он громко, чтобы перекрыть шум воздуха, упрекнул сестру:

– Возвращение твое за оруженосцем – это плохая идея есть. Он ничего не знает. Он тайной полиции ничего рассказать не может. Нам в таком случае всех слуг забрать нужно. Ты всех их на спине перетаскать сможешь?

– Они не семья есть, – крикнула в ответ Волитара.

– Он тоже семьей не является, – напомнил брат, – он в дракона еще не превратился.

– Он твой подарок есть, и он моя вещь есть, – ответила Волитара. – Теперь весь дом пускай сгорит, у меня мое оружие и мой оруженосец имеются, все остальное я забрать обратно когда-нибудь смогу.

Они стали обсуждать, как император мог предать множество драконьих семей, приравнять их к большевикам, в то время как простолюдины воспользовались ситуацией, спелись с людьми и хозяйничают в тылу, и правильнее было бы сначала разобраться с внутренней коммунистической угрозой, а уже затем заниматься династическими дрязгами. Костя, в свою очередь, ждал, когда брат Волитары отвлечется и отлетит подальше, чтобы успеть достать стилет и исполнить задуманное. Резать Волитару, когда дракон находился рядом, не имело никакого смысла. Костя на примере Волитары знал, с какой скоростью аристократы доставали оружие и оформляли отверстие в мишени.

Удобный момент представился только часа через два. Насколько Костя мог прикинуть по горным вершинам в стороне и отблеску слегка светившей с одного боку луны в реке, забрались они достаточно высоко и летели достаточно быстро. Брат Волитары чуть снизился, чтобы что-то там разглядеть, и вот тогда Костя трясущимися от волнения пальцами выковырнул стилет из рукава, поток воздуха едва не выхватил у него оружие. «Вот и все», – с тоской подумал Костя. Он активировал клинок, и вибрация болезненно передалась по руке до самого локтя, так что Костя чуть не выронил стилет во второй раз. Волитара услышала гудение, попыталась обернуться.

Костя сунул стилет ей в бок, стараясь угодить между пластинами доспеха, но не понял – попал, куда хотел, или нет: лезвие почти без усилий воткнулось по самый ограничитель. Волитара гневно и растерянно вскрикнула, силясь сбросить Костю с себя, а он воткнул стилет еще раз, понял, что оружие разрядилось, попробовал дотянуться хотя бы до одного карабина, чтобы расстегнуть сбрую, которой был прицеплен к дракону, не дотянулся и принялся спешно перепиливать стилетом крепившие его ремни.

Волитара стала терять высоту. Ее брат, оглянувшись на вскрик и увидев стилет в руках Кости, без промедления вынул меч и стремительно приблизился к сестре, очевидно намереваясь отмахнуть Косте руку или голову, что Костя считал неплохим вариантом в сложившихся обстоятельствах, но Волитара развернулась к брату лицом и все время, пока они падали, вращалась так, чтобы ее брат не мог зацепить Костю мечом и не мог выстрелить по нему из пистолета, если бы захотел. Болезненно застонав, она между прочим успела схватить Костю за руку, вырвала стилет у него из кулака и выбросила оружие куда-то в темноту. Волитара как-то угадала близость земли и замедлила падение за пару секунд до того, как они рухнули и покатились по земле. Карабины не выдержали, Костю отбросило от Волитары, и на него тут же обрушился ее брат. По ощущениям это было, наверное, как если бы на него упала бетонная плита. И так было темно, а от того, что дракон прижал его коленом к земле, стало еще темнее. Но даже и в этой темноте Костя увидел, что дракон поднял маску, сквозь звон в ушах он расслышал, как брат Волитары вдыхает воздух для того, чтобы выдохнуть пламя.

Но страха почему-то не было, неожиданно для себя Костя злорадно улыбнулся месту, где угадывалось драконье лицо. В этот миг Костя сообразил, что руки у него свободны, а одна из них недалеко от набедренной кобуры драконьего пистолета, и попытался вытащить его. Вряд ли бы у него хватило быстроты сделать это до того, как дракон обдаст его пламенем, но после мог бы пострелять, прежде чем сгорит.

И тут темнота осветилась короткой вспышкой и хлопком выстрела позади брата Волитары.

– Дорогой братец, от него отойди, – сказала Волитара таким голосом, будто ей дали под дых, а она еще не отдышалась. И добавила: – Я в себя выстрелю, если ты это сделаешь. Отойди.

Брат Волитары отпихнул руку Кости от кобуры и, судя по характерному короткому скрипу доспехов, обернулся к сестре. В этом движении читалось раздражение и разочарование.

– Оруженосец правильно сделал, – сказала Волитара. – Я с Фумусом переписывалась. Я ему про отца писала, я, что стариковские причуды отца описываю, думала. Я думала, что так быстрее его себе верну, если честной с ним буду, как раньше было. Он, похоже, тайной полиции отца нашего выдал.

От того места, где она лежала, послышались звуки, похожие на быстрое икание и в то же время на смех. Так еще совсем маленькая сестра одного из дворовых друзей Кости, если шлепалась на землю, начинала плакать.

Брат Волитары шепотом сказал слово, которое Косте было неизвестно, скорее всего какое-то драконье ругательство, и решительно поднялся. Подобрал Костю с земли, донес до Волитары, кинул рядом с ней, как мешок, принялся молча потрошить Костин рюкзак. Дыхание у него было таким же, как у Костиного отца после какой-нибудь долгой работы на огороде у бабушки. Дракон расстегнул доспехи Волитары, отбросил часть пластин в сторону, осмотрел место уколов, досадливо цыкнул и отвесил Косте молниеносную, очень сильную затрещину, которая чувствовалась не как удар, а скорее как вспышка света и звон кассового аппарата, а севший уже было Костя снова лежал на земле. Брат Волитары скомкал одну из выброшенных из рюкзака Костиных рубашек, прижал к двум близко расположенным ранам, бросил Косте:

– Держи, – а сам уже метался, соображая, как плотнее перевязать рану.

Волитара, как могла, помогала Косте останавливать кровь, но по большей части просто укрывала одну из его рук ладонью, проводила большим пальцем по его костяшкам. Краем глаза Костя невольно видел спокойный блеск ее глаз.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но сверху зашумело, и с неба спустились несколько драконов.

– Мы на всякий случай навстречу вылетели, – объяснил один из них, деловито освещая фонариком Волитару, ее брата, Костино лицо. – По радио уже сообщили, что вы, ребята, убиты при сопротивлении властям, когда вас пытались задержать за измену императору. А вы, смотрите-ка!

Голос дракона, его способ по-человечески расставлять слова, заставили Костино сердце счастливо екнуть, хотя оно выбрало для этого, конечно, неподходящее время и место.

– Санитар срочно нужен, и бинты очень требуются, – сказал сквозь зубы брат Волитары.

Дракон посветил внимательнее и присвистнул:

– Кто это ее так?

– Оруженосец, – с оттенком яда в голосе ответил брат Волитары.

Костю оттеснили от раненой, торопливо завозились с перевязкой.

– А чего это он так? – спросил дракон с фонариком.

– Как я понял, – сказал брат Волитары, – он драконом не хочет быть.

– В настоящее время я его вполне понимаю, – признался дракон.

Еще один, занятый перевязкой, с одобрением хмыкнул.

– …Просто зная тебя, – добавил дракон с фонариком, слепя Костю, – странно видеть сейчас пацана, а не угольки на его месте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.