Тайны мифологии: рождение вселенной – 1
Раскрытие древнего знания
Александр Киселёв

© Александр Киселёв, 2025

ISBN 978-5-0065-5168-8 (т. 1)

ISBN 978-5-0065-5169-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие, скрепя сердце

Мир тебе, Человек.

Я рад нашей встрече.

Входи.

Я никогда не любил читать предисловия, но и не читать было сложно, а вдруг там есть что-то важное. Полагаю, что в данном случае предисловие необходимо. Ты, несомненно, знаком с мифологией, хотя бы немного. Боги и герои древней Греции, боги Египта, герои «Ветхого завета» и многие другие, давно уже стали фундаментом мировой культуры. И даже те из нас, кто ни разу не обращался к этим образам целенаправленно, всё равно, знакомы с ними опосредованно. Задумывался ли ты хоть раз о том, что такое миф? Считаешь ли ты его просто народным творчеством? Поэтическим описанием окружающего мира древним человеком? Отображением изменений в общественном устройстве самых разных древних цивилизаций человечества? Подобное уверенно говорят нам учёные. Я тоже, сейчас, выскажу своё мнение по этому вопросу. А потом, подробно аргументирую его. Не верь мне на слово. Ты сам всё проверишь, взвесишь, обдумаешь и прочувствуешь, сам решишь.

Итак, миф, почти любой, это правда. Иначе говоря, это глубочайшее древнее знание, искажённое, зашифрованное, запутанное. В первую очередь, это знание о возникновении нашей вселенной, этот мотив в мифологии – самый распространённый, что совершенно логично, ведь это действительно главное. Вторым по распространённости в мифологии мира, мы встречаем мотив возникновения человечества на Земле. Он встречается реже гораздо, и это не странно, ведь он является, поздней и частной, вариацией первого. Причём, я имею в виду, вовсе не только те мифы, где тема его ключевая прямо указана. Чаще гораздо, это просто история некая, происходящая с кем-то, но понимая – на что нужно смотреть, вникая в смысл образов, понимаешь – о чём это всё.

Почему зашифрованное? Потому, что древние «посвящённые», древние «знающие», справедливо полагали, что слова, не есть знание, что приобретение в свой внутренний словарь новых слов, совершенно не означает познания. Они зашифровывали древние знания самыми различными способами, преобразовывали их в изображения, знаки, ключевые слова, тексты, описывающие символизированные образы, для того, чтобы человек, не любой, а удостоившийся прикосновения к знанию, будучи приведём в нужное состояние сознания, смог вдруг постичь, пережить, осознать, испытать озарение, инсайт, как сейчас любят говорить, чтобы его постижение стало действительным знанием, а не просто, новыми словами в его мышлении.

Есть и ещё одно, более простое, объяснение. Несложно заметить, что в течении веков и тысячелетий, изображения, создаваемые людьми, становятся всё более подробными, конкретными и реалистичными. Чем более ранней эпохе принадлежат те или иные изображения, тем они – проще, лаконичнее, символичнее. Порой они, по меркам современного человека, откровенно нелепы, несмотря на то, что зачастую, указывают на образы высокие, божественные. Думаю, дело в том, что человечество становится всё более и более рассудочным. Это большая проблема, ведь заменяя словами практически всё, – чувства, переживания, действия, достижения, опыт, – человек всё дальше уходит от живой жизни, в которой он, при этом, жизненно же нуждается. Так вот, в связи с этим можно заметить, что с течением времени, изображения, создаваемые людьми, всё больше и больше обращаются именно к рассудку человека, пытаясь прямо указать ему на каждый момент, на каждую деталь предлагаемого образа. Изображения прежние, причём, – чем ранее, тем более, – обращались скорее к фантазии, к сознанию человека, они были лишь указанием, знаком, в ответ на который, нужный яркий образ сам возникал в сознании человека.

Полагаю, порой мифы создавались как сценарии для мистерий. Мистерии, в том или ином виде, были очень широко распространены в древнем мире. Это были, своего рода, театрализованные представления, включающие в себя торжественные шествия и обряды. Они совершались для того, чтобы участники, допущенные к ним, были вовлечены в события, связанные с теми или иными деяниями богов, и сознанием и подсознанием, помимо слов, помимо рассуждений. То есть, чтобы они были вовлечены в непосредственное проживание. Полагаю, что какие-то мифы возникли как описание мистерий, хотя описывать их и было запрещено.

В том числе и по этой причине, при поиске реального смысла мифа, при его трактовке, стоит отбрасывать весь драматизм, мизансцену, мотивы героев, их взаимоотношения, чувства, и даже их имена, их специализацию, которую так любили раздавать богам люди во все времена. Ты увидишь, это не просто несодержательные украшения правды, это то, что прячет от нас эту самую правду, отвлекает нас, уводит в сторону. И конечно же, я думаю, ты сам это уже понял, а если не понял, то точно поймёшь по окончании нашего пути, что конечно же, совершенно неверно воспринимать мифы буквально. Как красивую поэтичную сказку, для эстетического наслаждения – да, сколько угодно, но если тебя интересует правда, то – нет, миф – это всегда символ. И пусть, не смущают тебя те, кто, порой тысячелетиями, воспринимает свою мифологию именно прямо и буквально.

Почему запутанное и искажённое? Потому, что шло время, приходили и уходили народы, цивилизации сменяли друг друга, порой драматично. Какие-то каноны, тексты, изображения, терялись, разрушались. Их пытались собирать в целое. Зачастую, уже не зная настоящего смысла, собирали из разнородного, или наоборот, из описаний одного и того же, в разных образах, разных формах. Переводили на другие языки, трактовали, объясняли. Ведь это неизбывная потребность человека, объяснять другим, непонимающим то, что, как кажется, понял сам. Повторюсь, и собирание, и перевод, и трактовка, зачастую совершались теми, кто не знал настоящего глубинного смысла, или знал не до конца, ведь часто это были те, кому мало было быть просто хранителями знания, кто хотел нести их в ширь, хотя по-настоящему, не всегда был допущен даже для того, чтобы быть просто хранителем, соответственно, искажения множились. Знание расходилось всё шире, от малейшего меньшинства посвящённых, к людям не посвященным. В результате, великое древнее знание стало достоянием всего человечества, каждого человека, но в малодоступной для постижения форме. Возможно, в наше время, когда, как кажется, открывается всё, что было скрыто когда-то, мы сможем постичь то, настоящее древнее знание. Ты прав, ведь это тоже будут, всего лишь слова. Но, здесь всё зависит от тебя. Думай, представляй, чувствуй, проживай. Через самые разные культуры, цивилизации, миры будет пролегать наш с тобой путь. Через самые разные взгляды на мир, настроения, состояния, через разные манеры повествования. И пусть не смутит тебя то, что порою перехожу на околостихотворный стиль изложения мыслей, а также – грамматика текста и пунктуация, особенно – пунктуация. С юных лет у меня так сложилось, что запятые, скорее ритм речи моей отмеряли, чем регулировали сложность предложений. Ну что, ты готов? Пойдём же.

Это предисловие к моей первой книге, книге – «правда мифа. алгоритм творения». Книга, что ты читаешь сейчас, является её новой, отредактированной и расширенной версией. А потому, далее мы с тобой пойдём по тексту моей первой книги, куда я, по ходу движения, буду вносить дополнения, уточнения, а по необходимости, и изменения. Не взыщи, если где-то встретится повторение мысли одной и той же.

Итак. Пойдём.

Был взрыв большим, но ненадолго

Отцы и дети: Гея, Крон, Уран

Мы начнём наше с тобой путешествие с «Теогонии» Гесиода, поэта и мудреца древней Греции. В своём великом труде он рассказывает нам о начале всего, о появлении богов и героев, а значит, есть все основания предполагать, что в начале этого повествования мы сможем найти, пусть и в символической манере, описание реального возникновения нашей вселенной. Эпизод, который я предлагаю тебе, является не самым началом «Теогонии», но мы встречаем в нём именно то, что нам с тобой нужно. Начнём.

…зародилась

широкогрудая Гея

всеобщий приют

безопасный…

…Гея же прежде всего

родила себе равное ширью

Звёздное небо, Урана,

чтоб точно покрыл её всюду,

и чтобы прочным жилищем

служил для Богов всеблаженных…

Что же мы видим в описанном здесь? Вспомни о том, что уже говорил тебе. Прочь убираем мотивы героев, чувства и драматизм, так же как и слова их. Вообще, пытаемся отстраниться от масок, фигур, типажей, ведь мы понимаем, что речь идёт не о людях. Попробуй представить всё описанное пространственно. Попробуй, время от времени закрывать глаза, чтобы видеть перед собой то, что видело «первое Я» нашей вселенной. Под этим наименованием я подразумеваю самое первое сознание, самое первое ощущение – «Я есть», а соответственно, именно – самое первое во вселенной «Я». Так вот, я полагаю, что закрыв глаза, ты видишь именно то, что видело, пробудившись, это самое, «первое Я». Ты сам понимаешь, сам видишь, что видело оно – ничего. Так же, можно почувствовать и понять, чем оно чувствовало себя. Думаю, ты согласишься со мной в том, что чувствовало оно себя, практически – ничем, лишь точкой зрения, лишь сознанием – «Я», «Я есть». Этот несложный метод, – периодическое закрывание глаз, – поможет тебе прочувствовать то, что происходило в той глубочайшей древности, при самом начале нашей вселенной, непосредственно, от первого лица.

«Гея широкогрудая», конечно же, здесь не «земля», а лишь, раскинувшееся, разлившееся пространство пустое, что видит перед собою это самое «первое Я», об этом – подробнее, дальше. Станет оно, вся пустота эта, вместилищем всей нашей вселенной позже немного.

Уран же, вовсе не «звёздное небо», а тот самый взрыв, что собою заполнить пытался её. Ты спросишь меня – о каком это взрыве я говорю? О том ли, что «большим взрывом» мы называем? И – да, ведь был он первым, «из ничего», и всеохватным, и – нет, ведь недолго пробудет, а схлопнется он, и только потом, вселенная, уже настоящая наша начнёт появляться.

…Дети рождённые

Геей-Землёю и Небом-Ураном,

были ужасны, и стали

отцу своему ненавистны

с первого взгляда.

Едва лишь на свет

кто из них появился,

каждого в недрах Земли

незамедлительно прятал родитель,

не выпуская на свет,

и злодейством своим наслаждался.

С полной утробою,

тяжко стонала Земля-великанша…

Каждый «ребёнок», Ураном и Геей рождённый – это лишь символ того, что взрыв расширенье своё в пустоте продолжает. То есть, это его составляющие. Заметил ты странность в тексте у Гесиода? Этих «детей», их «отец» в «мать» помещает. Задумайся, ведь это же всё меняет. Будь она «матерью», в более нам смысле привычном, она бы их, породив, помещала куда-то. Здесь же «супруг», детьми её наполняет, отягощая, всё больше и больше. В появлении этих «детей», помещаемых в «мать», и, её «наполняющих», больше и больше, видим мы символ достаточно ясный. Он говорит нам о взрыве вселенском большом, пустоту наполняющем, пытаясь всю бездну её собою заполнить. Идея же «детей ужасных», «отцу ненавистных» объясняется всё тем же бесконечным расширением взрыва в пространстве, ведь в этом при желании можно увидеть, и разрушение, и разрыв, и отторжение. В дальнейшем мы с тобой встретим множество самых разных примеров подтверждающих эту идею.

…Злое пришло ей на ум

и коварно-искусное дело.

Тотчас породу создавши

седого железа, огромный

сделала серп и его показала

возлюбленным детям,

и, возбуждая в них смелость,

сказала с печальной душою:

«Дети мои и отца нечестивого!

Если хотите быть мне послушными,

сможем отцу мы

воздать за злодейство

вашему; ибо он первый

ужасные вещи замыслил».

Так говорила. Но, страхом

объятые, дети молчали.

И ни один, не ответил.

Великий же Крон хитроумный,

смелости полный, немедля

ответствовал матери милой:

«Мать! С величайшей охотой

за дело такое возьмусь я.

Мало меня огорчает

отца злоимянного жребий

нашего, ибо он первый

ужасные вещи замыслил.

Так он сказал. Взвеселилась

душой исполинская Гея.

В место укромное сына

запрятав, дала ему в руки

серп острозубый, и всяким

коварствам его обучила.

Ночь за собою ведя,

появился Уран и возлег он

около Геи, пылая

любовным желаньем, и всюду

распространился кругом…

«Всюду распространился кругом», – новое указание на стремление первого взрыва большого к расширению бесконечному. Всё же остальное в вышеприведённом отрывке, это драматургия, украшающая повествование, но лишь отвлекающая от настоящего его смысла.

…Неожиданно левую руку

Сын протянул из засады,

а правой, схвативши огромный

серп острозубый, отсёк

у родителя милого быстро

член детородный и бросил

назад его сильным размахом…

Кастрация – символ совершенно ясный. Это лишение силы, лишение возможности воспроизводства, возможности роста, прекращение этого роста. То есть, речь идёт о прекращении расширения взрыва. Но, что же дальше? А дальше – движение назад, к источнику, к центру, сжатие, схлопывание. На это же, на возвращение назад, на схлопывание взрыва ясно указывает символ, что мы видим в строках – «бросил назад его сильным размахом».

Важно отметить, что Крон здесь не является силою внешней. Это всё та же среда, первая сверхтончайшая материя, что перестала расширяться как взрыв и стала сжиматься к центру себя, вновь собираться к бывшему центру взрыва, к его истоку. Что подтверждает нам эту идею? Послушаем вновь Гесиода;

…Рея, поятая Кроном,

детей родила ему светлых —

деву-Гестию, Деметру

и златообутую Геру,

славного мощью Аида,

который живёт под землёю,

жалости в сердце не зная,

и шумного Энносигея,

и промыслителя Зевса,

отца и бессмертных и смертных,

громы которого в трепет

приводят широкую землю.

каждого Крон пожирал,

лишь к нему попадал на колени

новорождённый младенец

из матери чрево святого:

сильно боялся он,

как бы из славных потомков Урана

царская власть над богами

другому кому не досталась.

Знал он от Геи-Земли

и от звёздного Неба-Урана,

что суждено ему свергнутым быть

его собственным сыном,

как он сам ни могуч —

умышленьем великого Зевса.

вечно на страже, ребёнка,

едва только на свет являлся,

тотчас глотал он. А Рею

брало неизбывное горе…

И вновь, что мы здесь видим? «Дети Урана», это само наполнение взрыва, его вещество, первоматерия, его составляющая. То, что она описывается, как символически состоящая из различных богов, богинь, а точнее – титанов, из различных имён братьев и сестёр Крона, что я не стал приводить здесь, указывает нам на то, что она не является однородной. Эта среда действительно состоит из различных аспектов, о чём мы подробно поговорим позже. Появление их и «помещение» в «мать» означало, что взрыв расширяется, наполняя её, заполняя собой пространство пустоты. Теперь, та же среда, составлявшая взрыв, схлопывается, вбирается в центр, к источнику взрыва, к началу былому его, и называется теми «детьми», которых «пожирает» Крон, то есть, центр взрыва, его бывший источник. В общем, совершенно не важно, что в случае с «детьми» Крона, детьми пожираемыми им, речь идёт уже о других титанах, точнее – богах-олимпийцах, о других именах, это всё равно, всё то же первовещество, перешедшее от расширения к сжатию.

Ты скажешь, что много там было сказано и другого, что нельзя произвольно отбрасывать всё, что угодно, что захотелось. Но, Гесиод поместил в поэме своей, действительно, много разного слишком. Там, и Персей, и Беллерофонт, и Геракл, и многое прочее, из разных, более древних сказаний. И говорят они нам о темах самых различных времени самого разного. Например, о событиях в мире людей на Земле, то есть, на миллиарды лет вперёд от вышеописанного. На эту тему мы с тобою поговорим при следующей встрече.

А пока, – множество примеров из самых разных мифов, подтверждающих нам, со своей стороны, самыми различными образами, всё вышеописанное, говорящих нам о том же.

О важности поддержки и простуды: Геб, Нут, Тефнут и Шу

…Геб и Нут очень любили друг друга ещё во чреве матери и появились на свет крепко обнявшимися. Поэтому в начале творения небо и земля были слиты воедино…

…Когда Шу разорвал объятия Нут и Геба, богиня Нут в облике Небесной Коровы вознеслась над землёй. От высоты у неё закружилась голова. Бог Солнца приказал Шу поддержать Нут. С тех пор Шу всегда держит свою дочь…

От культуры древнего Египта сохранилась великое множество традиционных изображений этих эпизодов; ты без труда найдёшь их. Геба изображают распростёртым на земле, а Нут, – шатром, аркой стоящей над ним. Её руки и ноги образуют стены, а тело – крышу. В центре, сидит или стоит, Шу, поднятыми руками поддерживающий тело Нут. Чтобы сделать этот образ понятным людям, чтобы вписать его в известные, простые категории, Нут называли «богиней неба» и изображали покрытой звёздами. Геба же, называли «землёй», и часто, изображали касающимся рукой и ногой рук и ног Нут, отсылая нас, таким образом, к идее горизонта, где земля касается неба. Но, мы с тобой знаем, что планета Земля и далёкое звёздное небо никогда не были «тесно обнявшимися» младенцами-близнецами, как Геб и Нут, в этом мифе. Прекрасно знали об этом и древние «посвящённые». Шу назвали «воздухом» потому, что это единственное, что, как кажется, существует между землёй и далёким звёздным небом. Ты видишь, что Нут является аналогом Геи, «земли» у Гесиода, а на деле – пустоты изначального пространства. Геба здесь называют «землёй», а у Гесиода это – Эрос, настоящий источник взрыва-Урана, его автор, его породитель, самое первое «Я» во вселенной, чей образ мы вскоре проясним подробно.

Если ты, как я предлагал, закроешь глаза, ты почувствуешь себя этим самым Гебом-Эросом, увидишь то, что видел он тогда, в самом начале творения и и без труда поймёшь то, что я пытаюсь объяснить. То, что у Нут «закружилась от высоты голова», это обычное для мифов искажение, обычная подмена. Задумайся. Геб назван «землёй», именно по причине того, что он символизирует единственное, что на этом этапе существует в пустоте. Это даже не точка. Это лишь точка зрения, сознание. Но, поскольку в пустоте на тот момент, кроме этого нет ничего, совершенно естественно признать Геба некой точкой опоры, а значит – «землёй». Соответственно, Нут, – пустота окружающая его, символически названа тем, что висит высоко над этой «землёй», то есть – «звёздным небом». Совершенно естественно, что «головокружение», символизирующее острый дискомфорт «первого Я», ошибочно приписывается Нут, а не Гебу. На самом деле, как ты сам видишь и чувствуешь, подвешенным в пустоте «нигде», над бездной, ощущал себя Геб, «первое Я», самое первое во вселенной, но подробнее об этом, позже.

Шу, называемый «воздухом», и якобы связывающий их, поддерживающий Нут, является совершенно очевидным, даже на изображениях, большим взрывом, всё тем же Ураном, пытающимся дотянуться до Геи, покрыть, заполнить её. Шу, и есть попытка Геба-Эроса и прочих, взрывом дотянуться до окружающей его пустоты, объединиться с ней, найти для себя в этой бездне хоть какую-то опору, спастись от ущербности и одиночества, чтобы вернуть, что кажется ему возможным, потерянную, при пробуждении здесь, целостность. То есть, именно то самое, что в мифе символически описывается в связи с Нут. На самом деле, Шу, то есть – первый большой взрыв, это попытка именно Геба, спастись от мучительного «головокружения». Почему Шу, также объявляется тем, кто разорвал их объятия, – мы проясним подробнее позже. Как и то, почему рядом с ним часто изображаются, ещё две фигуры, то есть, о важности принципа триединства, для возникновения, воспламенения взрыва.

Пока же, резюмируем. Некое изначальное единство разделяется на «первое Я» и окружающую его пустоту. В данном эпизоде их символизируют, – Геб и, нависающая над ним, Нут, действительно являющаяся самым первым «небом», хотя, конечно же, без каких бы то ни было звёзд, их, на тот момент, ещё не существовало. «Голова» же, «кружится от высоты» не у Нут, а у Геба, ведь это именно он, «первое Я», самое первое «Я» во вселенной, ощущает себя «ничем», висящим над бездной, затерянным в «нигде». Именно потому, пытаясь объединиться с ней вновь, пытаясь опереться хоть на что-то, Геб, «первое Я», вспыхивает первым большим взрывом, пытаясь заполнить собой всю окружающую его бездну, пытаясь слиться с ней. Именно этот взрыв и символизирует Шу, «воздух», вставший во весь свой рост якобы для того, чтобы поддержать Нут в её «головокружительной» высоте. Полагаю, что образ первого большого взрыва читается в символе Шу совершенно отчетливо.

Было в Египте и такое понятие как «хепер», означавшее – «приходить в существование, создавая что-то, путём распада себя на множество составляющих, в совокупности являющих целое». Распад себя, разрыв – ещё один частый символ взрыва. Подробный разговор о его составляющих ждёт нас впереди.

Ещё один колоритный образ. Египетский бог Ра «вычихивает» Шу и «выплёвывает» Тефнут. Вновь, вполне читаемый символ. «Вычихивание» – взрыв – Шу, «выплёвывание» – сжатие – Тефнут. «Вычихивание» и «выплёвывание», это типичный парный образ, образ двух фаз события, множество подобных которому, мы с тобой встретим в дальнейшем. Несложно увидеть в символе «вычихивания» движение вперёд и вширь, то есть, – взрыв. Символ же «выплёвывания», и в силу того, что он является второй частью парного образа, символизирующего две фазы события, и в силу негативной окраски образа «плевка», а также, по причине его связи с образом – жидкости, течения, утекания, убывания, достаточно ясно указывает нам на отступление, утекание, схлопывание взрыва, на его возвращение к истоку, на сжатие в точку. Мы с тобой, на нашем пути, множество раз встретим двойственные, парные образы двух фаз события, говорящие о расширении и сжатии, о взрыве и схлопывании в точку.

Вот и ещё одна, очевидно сходная версия. На коленях «богини-матери» Нейт сидит «солнечное дитя». Оно не видит её и не знает о ней. Страдая от своего одиночества, от своей заброшенности, дитя рыдает. Чувствуя презрение к его слабости, Нейт в гневе сплёвывает назад.

«Рыдание», в данном случае, это, вполне очевидно, способ, которым дитя пытается спасти себя от непереносимой боли одиночества. Соответственно, это первый большой взрыв. А «сплёвывание» – это опять-таки схлопывание, сжатие этого взрыва. Здесь тоже есть интересные подробности, о которых мы ещё поговорим. По другой версии, слёзы бросаются за спину – вновь символ того же. Мы ещё рассмотрим этот эпизод подробнее.

В связи с этой же парностью образа, образа двух фаз, двух этапов события, мы можем снова вспомнить «Теогонию» Гесиода. Первое поколение «детей», помещалось их отцом Ураном в их мать Гею, символизирующую, окружающую «первое Я» пустоту. То есть, речь там шла о расширении. Следующее поколение «детей», дети Крона, «поедаются» их отцом, символизирующим центр взрыва. То есть, речь в этих образах шла о вбирании вещества взрыва, о его схлопывании к центру, к истоку. Две фазы, – расширение и сжатие, переход которых от одной к другой, описывается символом кастрации Урана его сыном Кроном, что означает – прекращение расширения взрыва, после чего и начинается его схлопывание в исходную точку.

Купание – польза и вред: Яма и Ями, Купало с Купалой

В индуистском мифе о Яме и Ями, Ями, соблазняет своего брата-близнеца Яму.

…Пусть войдёшь ты в мое тело, как муж к жене!»

Яма ей возражает:

«Чего раньше мы не делали, как же это сделать сейчас?

Громко говоря истинное, шептать мы будем не истинное?»

Ями убеждает его:

…Ведь еще в утробе прародитель создал нас двоих супругами…

…Свидетели нам в этом – Земля и Небо…

…Сладострастная, что же ты обращаешься с таким соблазном к мужчинам?»

– пытается устыдить её Яма.

А Ями настаивает:

«Ко мне, Ями, пришла любовь к Яме,

Чтобы лечь с ним на совместное ложе.

Как жена мужу, хочу я отдать свое тело.

Да будем мы двое кататься туда-сюда, как колеса колесницы!»…

В итоге, Яма входит в неё. Это, всё тот же взрыв, которым «первое Я» пытается заполнить, окружающую его пустоту, которым он пытается объединиться с ней, найдя хоть какую-то опору, вернув, потерянную совсем недавно, целостность, это всё тот же Уран, всё тот же Шу. Ты скажешь мне, что Яма – это общеизвестный «бог смерти». Как же он может быть очередным образом первого во вселенной «Я»? Но, задумайся. В результате этого события, он умирает, и таким образом, становится первым родившимся, первым умершим и, что естественно, – «богом смерти». Подобно египетским Гебу и Нут, его сестра Ями, до их пробуждения и разделения, была с ним единым целым. Как и Нут, Ями символизирует пустоту, окружающую «первое Я». В данной версии, ущербность, неуют, дискомфорт «первого Я», его острое желание изменить сложившееся положение вещей, символически описывается нам, как влечение Ями к её брату Яме, влечение вызывающее ответное влечение. В результате, пытаясь изменить, это самое, дискомфортное положение, Яма взрывается, разливается в пустоте пространства первым большим взрывом, пытаясь таким образом спастись от ущербности, пытаясь вернуть потерянную цельность. Это событие и даёт основание называть его первым родившимся. Сказать, что он будет первым умершим потому, что был первым родившимся, будет верно, но не до конца, ведь это будет слишком умозрительно, без понимания того, о чём на самом деле идёт речь. Его «смерть» символизирует сжатие, схлопывание первого большого взрыва, его отступление, его попытку вернуться в начальную точку.

Совершенно естественно, что тот, кто был, первым во вселенной, умершим, то сознание, то самоощущение «Я», впервые проявившееся вовне и отступившее, сбежавшее от этого проявления, создав тем самым, некое новое, потустороннее пространство будет называться «царём», «богом» этого пространства, «богом мёртвых», «богом смерти». Ведь сжимаясь в точку, «первое Я» действительно пытается убежать от ужаснувшей его, окружающей пустоты. Сжимаясь, оно пытается совершенно исчезнуть из этого пространства, буквально выдавливая себя в мир «той стороны», в мир «потусторонний». Я называю его пространством «тьмы за глазами».

Закрой глаза и попробуй найти его. Это не та тьма, что ты видишь перед собой, но та, что ты предположительно чувствуешь находящейся напротив, позади глаз, внутри себя. Именно в неё, как я полагаю, «первое Я», как минимум, выглядывает, когда пытается исчезнуть из мира окружающие его пустоты. Именно её оно, также как и пустоту внешнюю, в значительной мере создаёт своим вниманием. И поскольку, само его сжатие – это «смерть», это новое пространство, этот новый мир, во множестве мифов называют «миром мёртвых», а само «Я» на этом этапе, становится «царём мира мёртвых», «богом смерти». Это Яма, это Осирис, это Один – «Владыка Валгаллы», то есть – повелитель мира умерших героев, и так далее. Эту же «тьму», Гесиод в своей Теогонии называет «тартаром», хотя, формально она должна называться «царством Аида». Здесь всё зависит от конкретных подробностей того или иного мифологического эпизода. Мы ещё не раз поговорим о «тьме за глазами», она очень важна для творения вселенной.

Возвращаясь к образам мифа о Яме и Ями, нужно сказать, что взрыв, как результат вожделения, желания объединения, мотив очень верный, но не единственный. По другой версии, Яма совершил жертвоприношение, то есть, ради сотворения мира, принёс в жертву Всевышнему себя, ведь ничего другого у него не было. Мы, ещё не раз встретим подобные мотивы.

Достаточно полным, как мне кажется, аналогом этого мифа является славянский миф о Купало и Купале. Сохранился он плохо, в нескольких версиях, и больше в народных песнях, чем в мифах. Имя Купало связывают, как со словом «купаться», так и с идеей бурного страстного кипения. Ты видишь, что здесь прекрасно подходят обе версии. Взрыв, как ныряние в бездну, и взрыв, как страстный, оргазмический порыв. Купала соблазняет своего брата, и за это он убивает, топит её. Очевидное искажение. Да, иногда взрыв предстаёт перед нами в женском образе, но здесь очевидно, что именно брат, мужское начало, воспылал вожделением, и он же бросился вперёд, нырнул. И он же, всё тот же взрыв, сжался, схлопнулся в точку, то есть – умер. Стал «царём смерти», стал Колядой. Ты можешь вспомнить старые, устойчивые выражения: «на кой ляд?!», «пошёл к ляду!». Несложно почувствовать, настроение этих посылов и отношение к этому «ляду», «Коляде». Отсюда, и календарные соответствия – Купало – большой взрыв, расширение, как летнее солнцестояние, то есть, максимум солнца, максимум дня, максимум года, Коляда же – максимальное сжатие в точку, конец и новое начало, как солнцестояние зимнее, минимум солнца, минимум дня, «дно года». Отсюда же, и Рождество Христово, правда, католическое.

Ты сам видишь, как мало существует реальных оснований для человеческих измышлений об отдельном, неповторимом национальном характере того или иного бога.

Снять голову, чтобы не бегал: Брахма и Шива

…Увидев свою собственную дочь, Брахма, очарованный ее красотой, совершенно потерял голову и, когда она приняла облик лани, превратился в оленя и погнался за ней…

У этого мифа много разных вариантов, но все сводятся к одному. Великий Шива, дабы прекратить это безобразие, схватил оленя-Брахму и отсёк ему голову. Вообще, смена головы, очевиднейшим образом говорит о смене принципа. Нам ещё встретится подобное. Отделённая же голова, это опять-таки, явный символ точки, сжатия, минимума. Вновь всё то же – вожделение, взрыв, схлопывание. А вот с чего бы, окружающей пустоте считаться дочерью того, кто рванулся к ней, чтобы объединиться, заполнить её, это мы вскоре проясним.

Это событие описывалось и более благопристойно. Например, как подношение, устроенное Брахмой Всевышнему, для обретения его милости. Но в полной пустоте изначального пространства, у него не было ничего кроме себя самого. Соответственно, его подношением был всё тот же, первый большой взрыв, взрыв собственно, себя самого. Вообще, в индуизме у этого этапа творения есть много, достаточно простых образов.

Например, одна легенда гласит, что Шива, под именем Рудра, появился, как проявление гнева Брахмы, из места между его бровей.

Другой вариант. Чтобы защитить, родившегося из его пупка Брахму, от желавших погубить его демонов, Вишну, из своего межбровья, породил Шиву, как воплощение своего гнева, и разогнал их всех. Несмотря на мелкие различия и кажущиеся противоречия, все эти образы, как и многие другие, говорят нам о первом большом взрыве.

Был ли лингам его бесконечен: Брахма, Вишну и Шива

Легенда, содержащаяся в нескольких Пуранах, с небольшими различиями. Перескажу своими словами:

Боги, Брахма и Вишну, то ли воюют, то ли соревнуются. Те, кого встревожила их активность, просят Шиву вмешаться и успокоить буянов. В мифах часто присутствуют лишние персонажи, которых не было и не могло быть в реальной ситуации, что сокрыта под символикой этого мифа. Шива воздвиг лингам, символ своей мужской силы, и предложил богам найти его начало и конец. Брахма и Вишну, бросились искать, и не найдя, вернулись.

Разумеется, там было много иных подробностей, но это не важно. Этот миф обычно трактуют, как подтверждение непостижимой, неиссякаемой силы Шивы, но здесь можно увидеть как это, так и противоположное. Конфликт или соревнование Брахмы и Вишну, это всё то же разделение Геба и Нут. Отделённость источника будущего взрыва от окружающей его пустоты. Правда, в их соревновании можно увидеть кое-что ещё. Если вспомнить о том, что Вишну, его состояние, это состояние «первого Я» до его пробуждения, до разделения на «Я» и «не Я», то есть, это состояние цельности, в котором «первое Я» находилось до его пробуждения, до возникновения его мучительной ущербности, то соревнования между Брахмой, как «первым Я», и Вишну символически указывает нам на переход от этой цельности к последовавшей за ней ущербности, то есть, – на пробуждение «первого Я». Это пробуждение приводит к состоянию ущербности, а оно, в свою очередь, вынуждает «Я» на взрыв, который и символизирует лингам, воздвигнутый Шивой.

Соответственно, лингам Шивы, это новый образ, всё той же попытки объединения этих двух, разделённых их пробуждением, начал, всё тот же Шу, всё тот же первый большой взрыв. Брахма, полетевший искать конец и вернувшийся, не найдя его, символизирует центральную точку, исток и создателя этого взрыва, Не нужно представлять его полёт, как что-то, происходившее вне взрыва. Его полёт – это сознание этой центральной, начальной точки, этого самого источника, сознание «первого Я», которое рванулось из себя самого вперёд, сознание этого самого «лингама», сознание взрыва. Возвращение Брахмы назад, вовсе не означает невозможности найти конец, оно означает прямо обратное, а именно – всё то же возвращение взрыва назад, его отступление к источнику, его сжатие, схлопывание. При этом, я думаю, что образ невозможности найти конец, здесь не случаен, он не является ошибкой. Просто, здесь имеет место обычное для мифа искажение. «Первое Я» действительно не смогло найти конец, но не конец лингама, не конец взрыва, каковым оно само и являлось на данный момент, оно не смогло найти то, что искало, не смогло найти вожделенного объединения, вожделенной цельности, не смогло найти ничего. Именно этим и вызвано отступление взрыва назад, к истоку, о чём мы поговорим подробнее позже, отступление, символизируемое в данном мифе, возвращением Брахмы назад.

Вишну же, принял образ «борова Варахи» и ушёл «в землю», ушёл искать начало лингама. В отличии от «быка», являющегося частым символом яростного, страстного, полного жизни первого взрыва, «боров», в силу его склонности рыть своими клыками землю, – это явное указание на уход вглубь, вниз, а значит – назад, к источнику, к началу. К тому же, на контрасте с «лебедем», обычным символом-ваханом Брахмы, на котором, тот полетел искать конец лингама, «боров», это явное указание, на гораздо большую плотность. А ведь тончайшая первоматерия взрыва, при схлопывании испытала на себе нечто принципиально новое, а именно – тяготение, и стала значительно плотнее. Соответственно, уход Вишну в землю, в поисках источника, вновь говорит нам о сжатии, схлопывании первого взрыва, то есть, символизирует то же самое, что и эпизод возвращения Брахмы.

Но и в каноническом объяснении есть своя правда. Если расценивать поиск Вишну, как поиск качественной, принципиальной причины взрыва, то это поиск того непостижимого, потустороннего огненного мира, из которого Шива и пришёл, как некая искра, воспламенившая начальную, центральную точку и давшая возможность для взрыва, как первого шага творения. Мы проясним это во второй главе, когда возьмёмся за прояснение того, что было в самом начале всего.

Вообще, если пытаться быть более точным, то начало лингама пытается найти всё тот же Брахма, то есть – «первое Я», ведь это и есть – возвращение Брахмы назад. Но и упоминание Вишну здесь совершенно не случайно. Ведь в своём отступление, в своём возвращении к истоку, «первое Я» пытается найти то, что не смогло найти в движении вовне, в расширении, а именно – цельность, существовавшую до пробуждения и разделения на «Я» и «не Я». А эта цельность, и является как раз, основным качеством Вишну, его состоянием. То есть, здесь можно было бы сказать, что не столько Вишну ищет начало лингама, сколько Брахма ищет Вишну.

Так или иначе, здесь мы снова видим символы двух фаз одного события. Движение Брахмы вперёд, и его возвращение назад, дополнительно подтверждаемое образом Вишну, в образе «борова» ищущего начало лингама.

Надеюсь, что термин – «не Я», что я употребил несколько раз в этой главе, не вызвал у тебя недоумения. Я имею в виду ту самую тьму и пустоту, что все мы видим закрыв глаза, что увидело перед собой «первое Я», пробудившись. Увидело, и оценило его как «не себя», как нечто отличное от собственного самоощущения, от осознания «Я», разделив, тем самым, изначальную целостность, единство «космического яйца» на «первое Я» и «не Я», обделив себя таким образом, создав собственную ущербность.

Так кто же более велик? Вновь те же и там же

Ещё одна версия спора Брахмы и Вишну.

То есть, здесь мы опять видим ситуацию первого «Я», Брахмы, обращающегося к незримому, непроявленному Всевышнему. Они вновь, якобы спорят о том, кто из них более велик. А все третьи лица, к которым они обращаются за решением, говорят им о величии Шивы. В итоге, разгневанный Брахма поносит отсутствующего Шиву, после чего, Шива появляется, в облике огромного, ужасного, пламенного Бхайравы, и отрывает Брахме его пятую голову. Появившаяся, уже абсолютная форма, всё того же Шивы, пеняет ему на то, что он совершил грех, подняв руку на отца, старейшего в роду, и к тому же – брахмана, и объявляет ему, что сотворила для него, непобедимого, ещё более могучую деву, которая будет преследовать его, пока он не окажется в особом священном месте. Мало того, к его руке прилипнет отрубленная голова Брахмы и будет держаться там до того же самого момента. Вновь, мы видим очередной образ расширения взрыва и его сжатия, отступления, убегания к источнику.

То, что миф начинается с ситуации, аналогичной предыдущему мифу, означает, на мой взгляд, то, что речь снова идёт о том же самом. Мы снова имеем ситуацию перехода от состояния Вишну к состоянию Брахмы. То есть, «первое Я», символизируемое Брахмой, пробуждается, теряя тем самым, состояние цельности, состояние Вишну. Далее, как и положено, следует попытка сбежать от возникшего состояния болезненной, неуютной ущербности. И гнев, и оскорбления, произносимые Брахмой, и даже, как мне кажется, гневная форма Шивы, всё это, несмотря на кажущуюся нестыковку, – символы первого большого взрыва. А вот то, что гневный Шива Бхайрава отсекает Брахме голову, – это прямое указание на переход взрыва от расширения к схлопыванию в точку, каковая и символизируется пятой головой Брахмы, приросшей к руке Шивы.

Здесь можно вспомнить голову Мимира, возвращённую Одину и оставшуюся при нём. Скоро, мы подойдём, и к этому.

«Могучая дева», преследующая провинившегося Шиву, – это ещё один ясный символ схлопывания взрыва. В образе Крона, оскопившего отца и пожирающего детей, в образе аналогичном рассматриваемому, ты уже видел указание на мощь этого этапа. Символических указаний на эту мощь мы с тобой встретим ещё немало.

«Священное место», где должно прекратиться это «преследование» и где Шива сможет избавиться от приклеившейся к руке головы Брахмы, это символ предела, прекращения сжатия взрыва, после которого должен начаться новый этап, о котором мы поговорим позже.

И снова, снять голову, чтоб на пути не стоял: Ганеша, Парвати и Шива

Много есть историй о Ганеше, много версий, со множеством подробностей. Рассмотрим, что в них является важным, и о чём они нам говорят.

Строго говоря, Ганеша не является сыном Шивы, Шива позже усыновляет его, но изначально, Ганеша сын Парвати. Ганеша охраняет покой своей матери Парвати, принимающей ванну, охраняет вообще, но получается, что от её супруга – Шивы. Охраняя покой матери, он непобедим, заставляет отступить с позором любые божественные силы, что направляет на него Шива, желающий войти в свой собственный дом к своей жене.

Очень показателен облик Ганеши. Большой круглый живот, явно символизирующий вместилище чего-то, а может быть и всего. Голова слона, самым важным признаком которой является хобот, а хобот – это, в первую очередь, вбирание, всасывание. Сломанный бивень, говорящий о прекращении некой активности, прерывании её. Топор, в одной из рук, это вновь символ отрубания, отделения, прерывания, прекращения. Параллель с серпом Крона здесь, вполне зрима. Ещё в одной руке – удавка, аркан. Вновь, вполне зримый символ захвата, стягивания, забирания. Его Вахан, то есть спутник, символ, средство перемещения – крыса, якобы бывшая демоном, пока он не победил и не изменил её. И самый, наверное, яркий признак – это то, что некая обычная голова, подробности о которой не сообщаются, была отнята у него Шивой, или Шивой и Вишну, по разным версиям, и заменена на другую. Для замены его головы, искали первое же животное, которое будет лежать головой на север. Таким животным оказался слон. Символ направления на север здесь, очень важен; мы ещё будем говорить о космических, оккультных прототипах сторон света.

Вообще, истории со сменой головы, было бы достаточно. Это очень яркий символ изменения принципа, радикального изменения процесса. Вновь, мы видим всё то же. Голова, условно человеческая, меняется на голову слона. Движение вперёд, расширение, сменяется на движение назад, вбирание, всасывание. Об этом говорит нам хобот, сломанный клык, топор, удавка. Об этом говорит нам, его вахан – крыса. Здесь, её демоническое состояние символизирует ярость взрыва, а победа над этим демоном, исправление его, символизирует переход к сжатию, вбиранию. Шива, боги, и все войска, направляемые Шивой, побеждаемые Ганешей, символизируют всё тот же взрыв, без труда вбираемый им; вот в чём его победа. Вот о чём говорит его знаменитый, всевмещающий живот. Войска «ганов», побеждённые Ганешей, дали ему это имя, означающее, что он стал их повелителем. Думаю, ты понимаешь, что повелителем их, он стал в самом прямом смысле, в смысле обладания, ведь он всех их вобрал в себя. Все эти многочисленные «воины-ганы», символизировали первый большой взрыв, ведь ничего другого на тот момент просто не существовало, и Ганеша, это точка в которую всё это сжалось.

То, что он является непреодолимым, непобедимым стражем своей матери, означает, что мать, как сила, как внутренняя энергия, находится где-то там, внутри, позади глаз того, кто смотрит в пустоту, окружающую его. Надеюсь, ты не забываешь закрывать глаза, время от времени, чтобы видеть её. И, что путь к ней, к этой «тьме позади», возможен, только через движение назад, через отступление внутрь себя. Гнев Парвати, узнавшей об убийстве её сына, проявившийся в возникновении двух новых ужасных богинь, символизирует, опять-таки, как яростную мощь взрыва, так и ярость его вбирания, то есть – это вновь символы двух основных этапов первого круга творения, несмотря на обычное для мифов, несоответствие очередности.

Думаю, ты согласишься, что и сам мотив принятия Парвати ванны здесь, сама тема воды, опять-таки, говорит нам об утекании, сжатии, вбирании. Ну и мотив сына, заступающегося за мать перед своим отцом, думаю уже что-то напомнил. Помнишь? Гея подстрекает своего сына Крона, отомстить за неё его отцу Урану. Но в данном случае, ты видишь, Ганеша символизирует как сжатие, схлопывание, так и сам момент перехода от расширения взрыва, к его сжатию. То есть, как ты видишь, в отличие от того, что о нём постоянно говорят, Ганеша не преодолевает никаких препятствий, он сам является препятствием, непреодолимым для любого воздействия, точнее – поглощающим его, ведь он, это – само поглощение.

Тише едешь… Ганеша и Картикея

Ещё один образ, красивый и яркий, события, в общем, того же.

Все версии этого мифа, в общем, сводятся к состязанию Ганеши и Картикеи. Картикея – сын Шивы и Парвати, бог войны. Назначил им Шива-отец, вселенную всю облететь – кто быстрее. Сел Картикея на своего вахана – павлина, и полетел. Ганеша же, обошёл вокруг матери и отца. Или просто стоял рядом с ними, по другой версии. Когда же вернувшийся Картикея, или свидетели соревнования, потребовали объяснений, ответил им мудрый Ганеша, что шастрам согласно, вселенная вся заключается в матери и отце, а значит, весь положенный путь им проделан уже, и он победил.

Уверен, что сам ты уже видишь здесь смысл. Воинственный бог Картикея символизирует взрыв. И не случайно павлин – это вахан его. Есть ли хоть что-то, что напоминало бы более взрыв, чем хвост павлина? Победа Ганеши же, нам говорит о том, что взрыв обречён был вернуться к началу, к истоку, как далеко ни пытался бы распространиться. Ведь, как ты помнишь, «первое Я», рванувшееся большим взрывом вперёд, в пространство пустое, обречено не найти того, что ищет оно, и следовательно, обречено вернуться назад, к истоку, к началу. Об этом и говорит нам победа Ганеши, как сжатия взрыва в точку. Иными словами, поскольку за расширением взрыва следует сжатие, оно и является победителем.

Одно только описание появления на свет бога Картикеи, уже даёт нам все необходимые символы. Это описание, яркий пример того, как порой усложняются и запутываются, обрастая философскими, духовными и прочими смыслами, изначально совершенно понятные образы. Суди сам.

Парвати была проклята, а потому, не могла выносить Картикею. Она, вместе со своим супругом Шивой, породила сына силой медитации. Он возник как огненный, энергетический шар и, по приказу Индры, был украден Агнидэвом; Индра боялся, что асуры погубят ребёнка, пока Шива и Парвати находились в медитации. Символ порождения Картикеи силой мысли, вполне уместен для описания создания первого большого взрыва первым «Я», ведь взрыв создаётся практически из ничего. Присоединение к процессу бога Агни, достаточно ясно указывает нам на необходимость участия в нём «искры» «божественного мира», необходимой для воспламенения.

Агнидэв не мог долго держать ребёнка, ибо жар украденной сферы превосходил жар самого бога огня, а потому, он отдал его богине Ганге, небесной реке. В этом образе достаточно ясно представлен процесс перехода, от создания и сжатия триединства, необходимого для воспламенения взрыва, к самому взрыву, к его расширению в пустоте, к его вхождению в воды пространства. Под триединством я подразумеваю объединение воедино трёх начал: «тьмы за глазами», как необходимого сырья, «искры» божественного мира, необходимой для воспламенения этого сырья, и самого первого «Я» как узловой точки объединения этих начал, и главное, как сознания, как воли, как главного актора происходящего. Ты ведь наверняка уже задавался вопросом о том, как «первое Я», не являясь практически ничем и не имея ничего, ухитрилось воспламениться и взорваться, огненно распахнувшись, практически в бесконечность. Об этом триединстве мы ещё не раз поговорим подробнее. Гангу же, в данном случае, можно трактовать, и как пустоту пространства, принимающую в себя первый большой взрыв, и как сам взрыв, разливающийся в этом пространстве.

То, что взрыв не смог расширяться бесконечно, в данном случае символически описывается как то, что Ганга тоже не смогла долго держать пышущий жаром шар. Она отдаёт его богине земли, матери-земле Бхуми. И в этом, я вижу ясное указания на переход взрыва от расширения к схлопыванию, завершающемуся сжатием в точку. Шар упал и распался на шесть частей, на шесть детей. Эти «дети» очевидно символизируют шесть составляющих первого большого взрыва, а значит, символизируют предыдущий этап, этап расширения взрыва. Почему составляющих взрыва, – иногда шесть, а иногда семь, мы обсудим подробно позже.

Этих «детей» находят, гуляющие по земле шесть сестёр Криттик. В этом символе не сложно увидеть изменение составляющих взрыва, происходящее при его переходе от расширения к сжатию. Бездетные сёстры Криттики, очень обрадовавшись такому дару небес, унесли детей в свой мир, на Криттика-локу, чем и спасли их от преследователей-асуров, желавших погубить ребёнка. В этом символе я вижу ясное указания на сжатие взрыва в точку.

О том же говорит и следующий эпизод. Когда детей наконец-то находят их родители, Парвати и Шива, Шива объединяет их воедино. Сложно не увидеть в этом ясный образ схлопывания первого большого взрыва в точку плотности. Асуры пытались погубить младенца Картикею потому, что он должен был стать их губителем. Не в первый и не в последний раз мы с тобой встречаем подобное понимание образа первого большого взрыва. И его расширение, несущее свет сознания во тьму пустоты, и его схлопывание, как поглощение всего, что только существовало, оба этих этапа вполне можно рассматривать как победу над демонами.

Хорошее дело пахтанием не назовут: Боги, царь Нагов и Меру

Ещё один образ, красивый и неожиданный.

Независимо от предыстории, которая может быть разной в версиях разных, боги в итоге взялись пахтать океан, вселенную то есть, чтобы амриту добыть, волшебный нектар. Взяли вселенского змея, Васуки, нагов царя. Взяли верхушку от Меру, вселенской горы, и верёвкою, змея Васуки на неё намотали. И стали тянуть они змея, туда и сюда, взбивая горою космические воды, как молоко.

Видишь уже, смысл настоящий образа этого? Видишь, что здесь, всё тот же символ двух фаз события одного? Один раз – движенье вперёд, и один раз – движенье назад. Вот и пахтание всё. Взрыв, расширение, в погоне за бесконечностью, остановка его, и отступление, сжатие, схлопывание. Всё. И этим путём, действительно, «что-то» из «ничего» создаётся, из пустоты «космических вод», как масло и прочее, из молока.

В этом же мифе, как часто бывает, есть образы параллельные, но тоже об этом. Верхушка горы, что называлась Мандара, та, что мутовкой служила богам, стала тонуть. Вишну великий тогда, образ приняв черепахи, в молочные воды вселенной нырнул, став для мутовки опорой. «Воды». «Стала тонуть». «Нырнул». «Опустился». «Точка опоры». Всё говорит нам о сжатии, бывшего, только что, взрыва, до точки, до плотности некой, предельной. Хотя, тонущая в водах мутовка, может вполне означать и взрыв, погружающийся в пространство всё дальше и дальше.

Здесь же, казалось-бы, вовсе не обязательный образ яда, что всплыл из глубин, в процессе пахтания. Шива его проглотил, для спасенья богов, в горле своём остановив. Горло его посинело, и новое имя – «Синегорлый», он получил. Я надеюсь, ты видишь, что образ этот, вполне очевиден, понятен? «Яд», всплывший из глубин, поднявшийся на поверхность, – это взрыв распахнувшийся в пустоте космического пространства, в «космических водах», в «водах молочного океана». «Поглощение», «сжатие», «остановка яда этого в горле своём», – это отступление взрыва, обратное вбиранье его, вплоть до сжатия в точку. То, что субстанция некая, в мифе одном, много имеет имён самых разных, от «нектара» до «яда» – дело обычное, пусть тебя не смущает. Мифы нередко из отдельных, самостоятельных состоят эпизодов. Полагаю, что это на совести собирателей, составителей древних, не знавших уже настоящего смысла образов этих. В итоге же, боги, пахтаньем своим сотворили амриту, богинь и реликвии разные. Есть в этом смысл, вскоре мы всё проясним. Всё это – образы составляющих взрыва, и соответственно, – составляющих сжатия взрыва, что станут в дальнейшем началом различных аспектов вселенной. Как ты здесь видишь, в целом, все образы мифа не дают нам единой, цельной, понятной, непротиворечивой картины, но многие образы, смысл дают нам ясный вполне, хотя и повторяющийся.

И о погоде: Кришна и холм Говардхан

Ещё один миф, чьи образы, неожиданны и интересны. О чём говорят нам: Ригведа, Гарга-самхита и Шримад Бхагаватам?

Начнём с основной, самой известной истории. Опускаем вступление и подробности, путающие и отвлекающие нас, и переходим к основному. Царь небес, Индра, разгневался на жителей деревни и наслал на них бесконечный ливень. Этот ливень символизирует, ту самую, пугающую, леденящую, разъедающую пустоту, в которой проснулось, очнулось, пришло в себя самое первое «Я» во вселенной, её будущий творец. Мы можем вспомнить ядовитую слюну, которой плевался мировой змей, змей Мидгарда, Ёрмунганд, символ всё той же, изначальной, окружающей «первое Я» пустоты, в мифах германцев и скандинавов. Скоро мы подойдём к этому мифу. Ребёнок Кришна поднял холм Говардхан и держал на одной руке, по некоторым версиям – даже на мизинце, закрывая всех жителей деревни от этого дождя. Держал он его семь дней и семь ночей. Цифра семь, здесь, очень важна. Это мы вскоре раскроем. Холм этот – символ взрыва большого. Учитывая размеры его, вселенские совершенно, о которых мы дальше прочтём, другим он ничем быть здесь не может. И то, что возник, сотворён был он кем-то когда-то, именно для того, чтобы спастись от ужаса пустоты, – ты сам можешь почувствовать, вновь, закрывая глаза, представляя, как символический образ в реальность преобразуется.

Больно было холму от ливня и града, но он терпел. Индра, желавший жителей наказать, увидев всё это, на землю сошёл на слоне своём и молнию бросил. Но, Кришна остановил эту молнию, заставив и руку его онеметь. И Индра, на землю сошедший, и слон его, и холм, что Кришна поставил на землю – всё это символы сжатия взрыва, так же, как Индры рука онемевшая. Боль, что испытывал холм, от воздействия града и ливня – вновь указание на пустоту окружающую, леденящую, ужасающую, разъедающую первое «Я», и взрыв, как его проявление, как первое тело его. Индра потом, у Кришны прощенья просил. Прощение Индры – это второе творение, уже настоящей нашей вселенной, после первого взрыва и сжатия, то есть – выход из этого сжатия в творение новое. У Кришны корова за Индру просила, символ, тоже здесь не случайный. Корова – та сила, ресурс, та «тьма за спиной», за глазами «первого Я», что необходима для проявления первого взрыва, а так же, – второго творения, нашей вселенной уже. Глаза свои снова закрой и внимание обрати на то, что кроме тьмы впереди, перед глазами, есть ещё та, что позади расположена, за глазами твоими. Хотя, ты её и не видишь, ты можешь почувствовать, что есть она где-то там. Её и называю я «тьмой за глазами», «тьмой за спиной». Она и является тем ресурсом, тем сырьём, благодаря которому, первый большой взрыв смог в пустоте, казалось бы, из ничего проявиться.

Есть и ещё, о природе холма Говардхан, в канонах места интересные.

…Радха и все окружавшие Её гопи увидели, как любовь Кришны к Радхике вырвалась из Его груди в виде потока огня и воды, подобно тому, как молодой росток пробивает землю и выходит наружу. Упав на луг, эта олицетворённая любовь превратилась в гигантскую гору с множеством пещер, быстрых ручейков, деревьев кадамба, ашока, бакула, цветущих лиан, птиц и зверей. В мгновение ока гора стала 800 тыс. миль в ширину, 8 млрд. миль в длину и 4 млрд. миль в высоту. Она напоминала ещё одного Ананта-Шешу, горные пики возвышались на 180 млн. миль…

Мы видим здесь упоминание размера, который не может быть обоснован ничем кроме того, что здесь речь идёт о взрыве большом. Также мы видим, что взрыв здесь описан, как проявленье любви Всевышнего к собственным силам, энергиям, которые, в общем и есть – наша вселенная, и пустота изначальная, в которой возникла она. То есть, в данном случае, «первое Я» символизирует Кришна, а окружающую его пустоту «не Я», – Радха, Радхика. И порыв любви Кришны к Радхике, порыв «первого Я» к окружающей его пустоте, буквально вырвавшийся – «из Его груди в виде потока огня и воды, подобно тому, как молодой росток пробивает землю и выходит наружу», – это совершенно ясное, прямое описание первого большого взрыва и причин его появления. И этот самый порыв, как говорится здесь, материализовался в гигантскую, вселенских размеров, «гору», имеющую в себе много прекрасного содержимого к тому же, символизирующего составляющие первого большого взрыва, что станут началом аспектов материальной вселенной. И всё это – вновь холм Говардхан. Достаточно странно, на мой взгляд, буквально представлять себе холм размером в тысячи, и даже миллиарды миль, который кто-то поднимает над головой для того, чтобы укрыть под ним от дождя население одной деревни, причем – на планете Земля. Не правда ли?

…Гора взметнулась так высоко, как только могла. Она стремительно росла в размерах, и все, видевшие эту немыслимую картину, переполошились и закричали…

Это вновь, совершенно узнаваемый образ первого большого взрыва, пытающегося распахнуться буквально в бесконечность.

…Господь Кришна, не медля ни секунды, пришлепнул ее сверху ладошкой и сказал: «Что это ты разошлась, заполнила все Мое царство! А ну-ка прекрати!» Так Кришна остановил ее безудержный рост. Удивив Радху, Он сиял от счастья, и та теперь была очень довольна…

«Заполнила все Мое царство!» – очередное ясное указание на попытку первого большого взрыва заполнить собой, практически всю бездну, окружающей его пустоты. «Пришлёпнул её сверху ладошкой» и «сказал – А ну-ка прекрати!», – аккуратные, милые, но совершенно ясные символы, прекращения расширения взрыва и перехода его к схлопыванию. Я не думаю, что на том, самом раннем этапе творения, речь могла идти о высоком чувстве любви, вскоре мы обсудим – почему, но здесь, творение вселенной подаётся именно так, и это красиво. А вот, ещё один, очень красивый вариант описания того же:

…Как-то раз на Голоке Вриндаване Кришна попросил Радху явиться на Земле. Она сказала, что если там не будет Враджи с любимыми холмом Говардханой и рекой Ямуной, то не видать Ей счастья. Кришна заверил Ее, что уже повелел им низойти на Землю»…

…Божественные возлюбленные много раз наслаждались играми в пещерах этой горы. Так Господь Кришна проявил холм Говардхану, темный, как и Он Сам и вмещающий все святые места»…

Вновь указание на то, что первый большой взрыв – это приход Всевышнего, первый шаг, разворачивающейся в целую вселенную, длящейся бесконечно долго, его любовной игры, каковой и является существование нашей вселенной.

Был и более прямой символ, когда Кришна входил в холм Говардхан, становясь им самим, от чего у холма появлялись глаза. То есть, большой взрыв как холм Говардхан, описывается здесь как тело всевышнего в котором присутствует его дух.

…На западе Бхарата-варши, в области под названием Салмали-двипа жена Нанда Дроначалы, одного из горных хребтов в Гималаях, родила холм Говардхану. В этот день полубоги сыпали цветочный дождь, а все олицетворенные горы во главе с Гималаями и Сумеру пришли выразить ему почтение. Они обошли вокруг него, поклонились, вознесли молитвы и приняли Говардхану своим царем, сказав: «Ты явился с изначальной Голоки Вриндаваны и ты – драгоценность Враджи». Затем они удалились…

Вновь описание абсолютности, которая не может быть ничем другим, кроме как первым большим взрывом, которым первое «Я» пыталось, заполнить всю, окружающую его пустоту, стать, воистину, всем. Даже такие, казалось бы маловажные, детали, как почтительный обход вокруг и поклоны, вполне поддаются расшифровке. Не случайно, я называю первые два шага творения, а именно – расширение взрыва и его схлопывание, первым кругом творения, в этом образе действительно что-то есть. Практически не существующая, точка сознания «первого Я», разливающаяся в бесконечность первым большим взрывом, который останавливает своё расширение и вновь, схлопывается, вбирается, сжимается в точку, – разве это не похоже на движение по кругу? Боги всех священных гор, почтительно обходящие холм Говардхан по кругу, вполне могут символизировать этот самый, первый круг творения, и одновременно – составляющие взрыва и схлопывания. На то же схлопывание взрыва, могут символически указывать их почтительные поклоны, хотя, кланяться, проявляя уважение и почтение, совершенно естественно. Эта трактовка может показаться несколько притянутой, но мы уже встречались с тобой образ движения по кругу, как символ первого круга творения, и встретим ещё.

…Нарада Муни решил лететь к себе домой с помощью мистической силы, держа холм на ладони. Говардхана согласился с условием, что если тот положит его где-нибудь по дороге на землю, то больше не сможет поднять. Как-то вечером Пуластья пролетал над Вриндаваном. Говардхана подумал, что здесь он сможет дождаться явления своего дорогого Господа Кришны. Своей мистической силой он повлиял на мудреца, и тот почувствовал сильную потребность помочиться. Он положил холм на землю, удовлетворил потребность, а вернувшись, не смог сдвинуть его и на йоту. Тогда он рассердился и проклял его на ежедневное погружение в землю на размер горчичного зерна…

И сам холм, и его полёт, пусть и на ладони мудреца, достаточно ясно символизируют распространение в пустоте пространства первого большого взрыва. Его символов, как ты убедишься, существует великое множество, и символ полёта, как один из них, вполне приемлем. Желание мудреца «помочиться», вообще символ жидкости, утекания, как я уже говорил, это частое указание на образ сжатия, схлопывания первого большого взрыва. То же символизирует образ холма, «поставленного на землю». Как и «ежедневное погружение в землю», на которое обрёк холм мудрец. А вот то, что Нарада Муни не смог вновь поднять холм Говардхан, не смог даже «сдвинуть его ни на йоту», символически указывает, на мой взгляд, на то тяжелейшее, безвыходное положение, в котором «первое Я» оказывается после схлопывания взрыва в точку. Это положение действительно является очень тяжёлым, и действительно – практически безвыходным; вскоре мы обсудим это подробно.

…В Двапара-югу Господь лично показал, что холм Говардхану нужно воспринимать и поклоняться, как Ему Самому. Говардхане поклоняются как Радхе с Кришной, а также как Их великому преданному…

Это прямое указание на то, что первый большой взрыв является, не столько, проявлением первого «Я», сколько, проявлением через него, самого запредельного, вечного Всевышнего.

…Говардхана все еще страстно хотел расшириться от блаженства, и поэтому Господь Кришна устроил так, чтобы он стал меньше для проведения Своих игр на нем. Если бы он был огромный, как Радха с Кришной ходили бы по нему? Кроме того, внутренней причиной исчезновения холма является жгучее чувство разлуки с Кришной после Его ухода…

…Говардхана стал терпеливо ждать Господа…

Это очередные символы, расширения взрыва и его сжатия, а также – причин перехода к сжатию, прямо связанных с потерей контакта с вышним, «божественным миром». Последние же строки, строки об ожидании Господа холмом Говардхан, вновь отсылают нас к тяжёлому периоду испуганной, болезненной сжатости «первого Я» в точку.

…Говардхана опять согласился лететь на ладони, но как только Хануман оторвал его от земли, раздался громкий звук раковины, оповещавший о том, что мост Рамы построен и начинается штурм Ланки. В спешке Хануман выронил холм на землю и тот растрескался…

…Через некоторое время Хануман вернулся с ответом: «Господь очень доволен тобой, но ты наберись терпения и, памятуя о Нем, дождись Его явления во Врадже»…

Вновь, те же символы: идея «полёта на ладони» и сам «отрыв от земли» холма Говардхан, говорящие нам о распространении взрыва в пространстве, а также, «громкий звук раковины» и «мост Рамы», построенный до острова Ланка, – символы, дополнительно указывающие на этот же этап творения, после чего, следуют символы отступления взрыва, его схлопывания в точку. Я имею в виду образ холма Говардхан, «упавшего на землю и растрескавшегося». «Падение на землю» прямо указывает на схлопывание взрыва в плотную точку, а вот с другим символом, всё несколько сложнее. Задумайся. Если бы холм развалился на части, это было бы ярким символом взрыва, его расширения в пустоте пространства, и казалось бы, символ «холма растрескавшегося», намекает нам на то же самое. И всё же – нет. Трещины, в данном случае, говорят не о расширении и распространении, а о разрушении. Самым же первым разрушением во вселенной, его эталоном, было схлопывание первого большого взрыва в точку. То есть, «холм растрескавшийся» в данном случае, говорит нам именно об этом этапе творения. Тем более, что происходит это «растрескивание», в связи с его «падением на землю», то есть – туда, откуда его только что подняли, то есть, речь идёт о возвращении взрыва к началу, к истоку.

В последних строках вышеприведённого отрывка, – «но ты наберись терпения и, памятуя о Нем, дождись Его явления во Врадже» – мы видим указание на долгое, мучительное ожидание творения новой вселенной, зависящего лишь от Всевышнего, от контакта с ним. Детали эти вскоре, мы с тобою проясним.

Сам эпизод, как ты можешь видеть, принадлежит к событиям, описанным в «Рамаяне», известнейшем эпосе древней Индии. Сама история «Рамаяны» повествует о событиях, имевших место на Земле, происходивших среди древнейших рас человечества. Казалось бы, откуда в такой истории взяться эпизоду, повествующему о самых первых шагах творения вселенной? Как ни странно, это совершенно нормально. Даже небольшие мифы, как я уже говорил тебе, зачастую состоят из совершенно отдельных, независимых эпизодов, либо по-разному говорящих о одном и том же, либо совершенно различных, символические описания которых, говорят о событиях, из совершенно разных времён и сфер. Ярким примером подобного разнообразия, является ещё один, пожалуй самый известный, древнеиндийский и мировой, эпос.

Кришна и смерть

Говоря о великом Кришне, имеет смысл вспомнить ещё один очень странный эпизод. Странным я его называю потому, что он откровенно чужероден той длинной истории в которую включён. Я говорю о великом эпосе «Махабхарата». Основная линия этого эпоса, на мой взгляд, повествует нам о древнейшей, драматичной истории человечества. Но как и бывает обычно с длинными мифологическими историями, составлена она из совершенно разных мифов. Порой они по-разному говорят нам об одном и том же, порой же, о совершенно разном. И в том и в другом случае, последовательное их расположение, строго говоря, является ошибкой. Полагаю, что создатель, составитель эпоса, так же как многие его коллеги, не устоял перед ярким колоритом имеющихся в его распоряжении мифологических эпизодов, и не понимая их настоящего смысла, включил их в повествование. Смысл же их, порой говорит нам о драматичной истории возникновения человечества на Земле, а порой, – даже о начале творения вселенной, как в примерах, что мы рассмотрим с тобой сейчас.

Итак, в повествование рассказывающее нам о расколе древнейшего человечества, на «погрязших во тьму» и «держащихся света», я полагаю, что речь здесь идёт о древних атлантах, хотя не настаиваю на этом, итак, в это повествование вдруг вклинивается откровенно космогонический мотив. То же самое встречалось нам чуть выше, когда мы обнаружили космогонический эпизод с холмом Говардхан внутри эпоса «Рамаяны», так же повествующей о древнейшей истории человечества. Здесь юный Арджуна, лучший из Пандавов, тот, что вскоре удостоится близкой дружбы божественного Кришны, сопровождает сестру Кришны Субхадру, на её пути домой, в Двараку. В результате мелкой ссоры молодых влюблённых, девушка продолжает путь одна и попадает в руки демону, злодею Калаяване. Демон угрожает девушке, требуя появления Кришны, ненавидимого им. Когда через некоторое время Кришна появляется, он, вопреки своему статусу героя, не вступает в поединок с Калаяваной, а смеясь, убегает от него. Он говорит Арджуне, что этого демона не убить, ведь не зря, его имя говорит о «смерти» и «времени».

Кришна прячется от Калаяваны в пещере, и тот, яростный и негодующий от такого поведение своего врага, проникает туда вслед за ним. После долгих поисков, демон обнаруживает кого-то, спящего на полу пещеры укрывшись яркой желтой тканью. Потеряв голову от гнева при виде такого к нему пренебрежения, он пинает спящего ногами. Но спящим, оказывается великий мудрец Мучукунда, который проснувшись, гневным взглядом своих глаз, испепеляет демона. Кришна выражает мудрецу почтение и, с извинениями за беспокойство, удаляется. Дальше из его слов мы узнаём, что это великий Мучукунда, который когда-то очень давно покорил весь мир, а потом, осознав суетность жизни, ушёл в аскезу. На мой взгляд, история, о мудреце покорившем весь мир и о его победе над «смертью» и «временем», откровенно не совпадает по своим масштабам с основным повествованием эпоса Махабхарата. Что же я вижу в этом небольшом эпизоде?

Полагаю, что Калаявана символизирует сжатие первого большого взрыва. Девушка, сестра Кришны, что бросив Арджуну пошла вперёд, символизирует взрыв, его расширение. Схвативший её демон, символизирует переход взрыва от расширения к сжатию. Появившийся Кришна, хотя это и произошло позже, символизирует всё тот же взрыв, но когда он убегает от Калаяваны, он точно так же символизирует сжатие взрыва. Найдя убежище в пещере мудреца, наш герой символизирует сжатие взрыва в точку. То же самое символизирует Калаявана, вошедший в пещеру вслед за ним. Мало того, об этом же повествует нам сама история мудреца Мучукунды. «Завоевать весь мир», это значит, – взорваться в пространстве пустоты первым большим взрывом. «Осознать суетность всего этого», – перейти от расширения взрыва к его сжатию. «Уйти в вечную медитацию в пещере», – прямое указание на сжатие взрыва в точку. То, что мудрец своим гневным взглядом испепелил Калаявану, символизирует выход, испуганно свернувшегося «первого Я», вовне, во второе творение, в настоящее творение вселенной. Мы уже говорили о том, что принцип схлопывания взрыва близок теме смерти и теме времени. Ты помнишь, что мы говорили о титане Кроне эллинской мифологии, а о боге Шиве мифологии индуизма в этом контексте, мы ещё поговорим. То, что Мучукуда испепелил Калаявану означает, что свернувшееся «первое Я» преодолело своё испуганное, судорожное сжатие, и осмелилось проявляться вовне вновь.

Ты видишь, какое наслоение образов имеет место в этом небольшом эпизоде. Мало того, об этом же говорит эпизод предшествовавший, рассматриваемому нами сейчас. Я уже говорил о том, что уход Субхадры от Арджуны символизирует расширение взрыва, а попадание её в лапы страшного Калаяваны, – его схлопывание. То же схлопывание символизирует Арджуна, бегущий на помощь девушке. То же символизируют его стрелы, пускаемые в демона. Так же и мнимая смерть Калаяваны от этих стрел, – это символ всё того же сжатия взрыва. Думаю ты понимаешь, почему демона «смерти» и «времени» нельзя убить почти никакой силой, как и говорит об этом Кришна. Ведь он вбирает в себя весь большой взрыв, а значит, и любую силу, что могла бы быть на него направлена. Ты помнишь, как Крон победил своего могучего отца Урана. Также мы можем вспомнить Ганешу, непобедимого для всей силы великого господа Шивы. Все эти образы говорят об одном и том же принципе, о принципе сжатия взрыва в точку.

Итак, Калаявана непобедим, а потому, он восстаёт после поражения стрелами Арджуны. Новым образом, символизирующим схлопывание взрыва, является Субхадра, брошенная демоном с высокого обрыва в воду. Это же символизирует Арджуна, бросившийся в воду вслед за ней. Их долгое нахождение под водой символизирует сжатие взрыва в точку, то есть, нахождение «первого Я» в безвыходном положении состояния испуганной сжатости. Выход из этой сжатости, разворачивание «Я» во второе творение, в данном эпизоде символизируется тем, что Кришна, подобно ветхозаветному Моисею, разделил воды, дав возможность нашим героям выйти на сушу. Смысл этого образа станет тебе понятнее, когда мы будем раскрывать символический смысл цифр и прочих знаковых систем, а особенно – великих арканов Таро. Я говорю о шестом аркане с его символикой нахождения равновесия.

Ну что же… В очередной раз ты увидел, как плотно могут наслаиваться образы, даже внутри очень небольшой истории. А также, что помимо повторяющихся образов одного и того же, длинная история может состоять из совершенно разнородных и разномасштабных эпизодов.

Говоря о чужеродных космогонических образах, включённых в повествование «Махабхараты», можно вспомнить ещё один небольшой эпизод. Это эпизод покушения на жизнь всех братьев Пандавов и их матери.

Пандавы, спасшиеся из огня

Шакуни, злой гений Пандавов и всего Хастинапура, неустанно работающий над моральным разложением, как царя Дхритараштры, мужа своей сестры, так и его сыновей, задумал новое преступление. Вместе со своим подопечным Дурьодханом, старшим из сыновей царя, они решили сжечь всю семью Пандавов, одним ударом решив все свои проблемы. Шакуни приказывает архитектору Пурочане, не в первый раз участвовавшему в подлых делах, построить в Варнаврате особенный дворец. Это должен быть дворец из смолы, хлопковых нитей, плоти животных и прочих составляющих традиционного огненного подношения богам. Пурочана должен пригласить в Варнаврат Пандавов, солгав об особой связи их умершего отца Панду с этим местом. По плану Шакуни, там всю семью Пандавов должны отравить и сжечь вместе со всем дворцом, устроив таким образом, страшную ягью.

Вновь, несмотря на весь трагический пафос ситуации, мы видим узнаваемые космогонические образы. Вкушение яда, пусть даже и не случившееся, это хорошо знакомый нам с тобой символ первого большого взрыва. «Ядом» здесь можно считать, как внешнюю пустоту «не Я», к которой взрывом устремляется «первое Я», соприкасаясь с ней, вкушая её, так и пустоту внутреннюю, пустоту «тьмы за глазами», которой «Я» напитывается, чтобы взрыв мог стать возможен.

Сожжение всего дворца также символизирует первый большой взрыв. Ясным образом схлопывания взрыва в этом эпизоде будет то, что Пандавы предпочли скрыться от пожара тайно, под землёй. Для этого они сначала вырыли в полу яму, потом, сцепив руки, объединили усилия и пробили под землёй нужный им проход. Все эти образы говорят о схлопывании взрыва и его сжатии в точку. Об этом же, полагаю, говорит образ крысы, отравившейся пищей Пандавов и тем самым, спасшей им жизнь. То, что злодеями предполагалось отравление всей семьи, хотя и не случившееся, также косвенно говорит о смерти, частом символе схлопывания первого большого взрыва в точку. Среди братьев, умением создавать провалы и проходы в земле славился Бхима, самый могучий и ненасытный из них. Не зря его называли «врикодара», что значит – «волчье брюхо». Символ «ненасытного брюха», как и крысы, вновь обращает нас к образу господа Ганеши, символизирующего, всё то же схлопывание взрыва и его сжатие в точку. Думаю, что символ «брюха» здесь вполне понятен, а символ «крысы», напоминает о некоем демоне, которого Ганеша в эту самую крысу превратил, что также символизирует сжатие взрыва в точку. Ещё одним символом «первого Я» свернувшегося в точку вплоть до полного исчезновения из ужаснувшего его пространства пустоты, будет мотив скитаний Пандавов, когда они, после своего спасения, предпочли считаться погибшими и какое-то время жили в лесах, скрываясь от ненавидящих их родственников.

И ещё немного о духовном учителе Пандавов.

Павлинье перо Кришны

Неизменным атрибутом образа Кришны, и пожалуй самым заметным, является павлинье перо в волосах или короне. Павлин, как ты помнишь, это вахан бога Картикеи, «бога войны», его «транспортное средство», его символ. Как мы уже выяснили, Картикея символизируют первый большой взрыв, его расширение. Образу взрыва прямо соответствует развёрнутый хвост павлина, и на это же указывает символика пера из этого хвоста, ведь традиционно считается, что его окраска включает в себя все семь цветов спектра. А символ цифры «семь» – это прямое указание на семь составляющих первого большого взрыва.

Сложно сказать какую именно роль играет в этой символике образ Кришны. Павлинье перо указывает на первой большой взрыв, на принцип его расширения. Тёмный цвет кожи и соответствующий смысл имени Кришны, могут указывать на принцип схлопывания первого большого взрыва в точку, ведь чёрный цвет – это поглощение света, вбирание его. Хотя, скорее они говорят о незримости его принципа, о некой «закулисности» присущей принципу символизируемому им, что вполне соответствует его роли в событиях «Махабхараты». Всё это, вкупе с высочайшей божественной духовностью его образа, достаточно ясно указывает нам на то, что Кришна может символизировать «искру божественного мира», по крайней мере, тесно связан с нею в космогонических эпизодах. Ведь именно незримая «искра», изшедшая из «божественного мира», инициирует, вдохновляет, воспламеняет, в том числе, воспламеняют первый большой взрыв.

Ещё одним указанием на космогоническую природу символа Кришны может считаться огромное число его жён. Обычно, это какое-то из канонических чисел. Например, шестнадцать тысяч сто восемь. Рассказывается, что каждая из них родила ему сыновей, равных отцу по силе, красоте и могуществу. Совершенно очевидно, что речь в этом образе идёт о бесконечном разворачивании творящейся вселенной, состоящей из, всё более множащихся и уменьшающихся на каждом этапе, циклов первого круга творения.

Кто – за, кто – против, кто – упал: Война на небесах, из «откровения» Иоанна Богослова и из книги пророка Исайи

Ты понимаешь, что «откровение» Иоанна Богослова и «ветхозаветные» тексты, это труды, крайне перепутанные и безусловно символические. Среди их образов, также есть те, что говорят о самом начале творения. Можем вспомнить миф о войне на небесах. Из «откровения» Иоанна Богослова:

…И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним…

А вот, у Исайи:

…Как ты пал с небес, о Люцифер, сын зари! Как ты повержен на землю, что ослабило народы! Ибо ты сказал в сердце твоём: я взойду на небеса. Я вознесу престол мой выше звёзд Божьих. Я сяду также на горе собрания, по сторонам севера. Я вознесусь выше высот облаков. Я буду подобен Всевышнему. И всё же ты будешь низведён в ад, на края ямы…

Восстание против Бога, в космогоническом смысле, это восстание против, существовавшего до этого, положения вещей, против покоя пустоты, то есть – это шаги творения, а особенно – самые первые шаги. Конечно же, на самом деле творение вселенной происходит непосредственно по воле всевышнего, но символическое описание творения, как бунта против бога, как бунта против пустоты и статичности, также вполне корректно.

Соответственно, восстание ангелов, восстание Люцифера, это, в данном эпизоде, – взрыв. Битва Михаила против Люцифера, битва ангелов, это, как сам взрыв, так и переход от взрыва к сжатию, гипотетическая борьба между этими двумя этапами, этими принципами, между расширением и сжатием. Падение побеждённых бунтарей – это отступление, схлопывание взрыва, его сжатие в точку. Разумеется, ни о каком падении «на землю», ни о какой «земле» ещё речи быть не могло, ведь это образы события неизмеримо более раннего, чем даже само появление нашей, или любой другой, планеты. Всё очень зримо, восстание – взрыв, падение – сжатие.

Здесь же, как часто бывает, можно нащупать ещё один слой, ещё один вариант, хотя он очень близок тому, что изложено выше. Всё, в общем просто. Поскольку архангел Михаил – «подобен богу», что означает его имя, поскольку он верен богу, а взрыв – это созидание, начало творения божьего мира, мы можем сказать, что Михаил – это взрыв, его расширение. Поскольку же Люцифер – это дьявол, враг бога, а схлопывание взрыва – это кажущееся прекращение творения, уничтожение его первых результатов, вполне резонно будет утверждать, что сжатие – это Люцифер. То есть, мы вновь видим борьбу двух принципов, двух этапов творения, хотя, поскольку восстал именно Люцифер, а сверг его Михаил, имена в данном случае можно поменять местами, и ничего принципиально не изменится. Надеюсь, что тебя это не смущает; для мифа подобное нормально.

Даже основные вехи жизни Иисуса Христа, несмотря на их, казалось бы, историчность, вполне укладываются в образы космогонии, в алгоритм творения, и думаю, это не случайно. Намёки на это можно проследить в «Голубиной книге» и древних трудах, христианских и околохристианских, мыслителей. «Непорочное зачатие» Христа, несмотря на то, что оно никоим образом не указывало на его сиротство, на отсутствие отца, символически можно трактовать подобным образом. То есть, если взять историю жизни Христа как космогонию, как описание этапов творения вселенной, то зачатие от «духа божия», от «духа святого», можно рассматривать как указание на то, что других возможностей просто не было. То есть, уже в образе, зачатия и рождения Христа в мир, мы можем усматривать символ «первого Я», появившегося беспричинно, как «ничто», проявившееся среди «нигде» и осветившего это «нигде» светом своего сознания. Не зря мифологические образы «первого Я» часто обладают титулами – «не имеющий отца», «беспричинная причина всего» и так далее. Ведь действительно, в более-менее понятном нам, обозримом, пространстве вселенной, у самого «первого Я» нет причины, нет истока, нет «родителей», лишь он является истоком и причиной всего остального.

Дальше всё ещё более узнаваемо. Первый большой взрыв, как «первый Христос», «космический Христос». Взрыв, как отдача себя, своего тела материи, пространству пустому, распространение, а значит – распятие в нём. Вспомним об этом, когда подойдём к германскому Одину. Сжатие взрыва – это смерть «на кресте», как и последующее «захоронение», символизирующее окончательное сжатие взрыва в точку. Даже полуапокрифическая идея «схождения Христа в ад» перед своим воскресением, находит свою параллель в алгоритме творения. Ведь «первое Я», сжавшись в точку, пытаясь, совершенно исчезнуть из этого пространства, убежать от ужаса пустоты, буквально вытесняет себя, тем самым, в мир «той стороны», в пространство «тьмы за глазами», «тьмы за спиной». Не зря, «первый родившийся» называется и «первым умершим», а потому, ещё и «царём мира мёртвых», ведь фактически, как мы уже говорили об этом, он является создателем этого «потустороннего» пространства. Так что, мотив «схождения во ад» для Христа как образа «первого Я», здесь вполне уместен.

После долгого времени, этого мучительного сжатия в точку, этих попыток спрятаться в потустороннем мире, «первое Я» всё же находит новый контакт с «божественным миром». Этот контакт и даёт «Я» возможность для нового проявления вовне, для начала настоящего творения вселенной. Этому этапу вполне соответствуют образы – Христа воскресшего, Христа обретшего новый, преображённый облик, Христа вознесшегося, и даже – образ учения Христа, начавшего распространение по всему лику земли благодаря его посланцам-апостолам.

Разорвать, чтобы не выделялся: Имир, Один, Вилле и Вё

Что рассказывает нам «Старшая эдда» древних исландцев и скандинавов.

…В мировой бездне Гинунгагап, в первичной пустоте, в результате взаимодействия огненного мира Муспельхейма и ледяного мира Нифльхейма, родился Великан Имир – первое живое существо. Вместе с ним родилась корова Аудумла, питаясь молоком которой, он и вырос большим и сильным…

– Уже здесь, вполне очевиден символ первого большого взрыва. Хотя, сначала, как я полагаю, «великан» символизирует «первое Я», возникшее, проснувшееся в пустоте. Что символизирует «корова»? Вообще, в принципе, символ «коровы» говорит о женском, пассивном, питающем, материнском начале. Думаю, это вполне очевидно. В данном же случае, на данном этапе творения, как ты сам понимаешь, выбор невелик. Она символизирует, – либо внешнюю пустоту, окружающую «первое Я», либо – пустоту внутреннюю, ту, что станет сырьём, материалом для взрыва. Хотя, возможно, что в её образе присутствует несколько смыслов. Имир «питается её молоком» и «вырастает большим», что, как кажется, достаточно ясно указывает на тьму внутреннюю, на сырьё, которое станет материалом, содержанием первого большого взрыва. Но есть эпизоды, где её образ, как кажется, ясно указывает на пустоту внешнюю:

…Сама Аудумла питалась тем, что слизывала соль с каменных глыб. Однажды она лизала глыбу так долго, что от тепла её языка глыба начала пробуждаться, обретая человеческий облик. За три дня из каменной глыбы появился Бури – отец всех богов…

Ты сам видишь, что в данном случае, «первое Я» символизируется Бури, «отцом всех богов», а точнее, в образе «каменной глыбы», из которой возникнет «отец богов», мы видим совершенно ясный образ «мирового яйца», в котором, в свернувшемся состоянии, ещё спит «первое Я», находясь в состоянии счастья, цельности, единения с «божественным миром». В символике данного эпизода, «мировое яйцо» раскрывается и «первое Я» разворачивается в мир по причине того, что «корова» «лижет» это «яйцо», эту «глыбу» языком. Как понять этот образ?

Первое, что приходит на ум, это внешнее воздействие, то есть, воздействие на «мировое яйцо», на спящее «первое Я», внешней пустоты. Это пустота, что названа в Теогонии Гесиода Хаосом, пустота, ещё не преобразованная вниманием проснувшегося «первого Я», ещё не названная, не окрашенная, то есть – полное ничто. Можем ли мы предполагать, что «Я» просыпается от первых прикосновений этой пустоты? В общем – да. То, что «корова» «лижет глыбу», – вполне укладывается, вполне соответствует предполагаемому нами смыслу. Мы можем представить этот холод, этот неуют. Даже несмотря на то, что на рассматриваемом нами этапе творения подобных категорий ещё не существовало и не могло существовать, в общем, всё это ощущается, я полагаю, достаточно близко к реальному состоянию «первого Я». К тому же, «молоко из вымени Аудумлы» «течёт четырьмя потоками», что также наводит на мысли о пустоте внешней. Мы уже говорили и ещё не раз поговорим с тобой о том, что символ цифры «четыре», через идею четырёх сторон света, может символизировать пустоту окружающего пространства или первый большой взрыв, заполняющий всю эту пустоту.

С другой стороны то, что «глыбу лижут» – «согревает» её, и именно этим пробуждает к выявлению вовне. В этом смысле, здесь напрашивается не только не пустота внешняя, но даже и не пустота внутренняя, а скорее – в этом можно увидеть символ воздействия на спящее «первое Я» «божественного мира», в каком-то из его аспектов. Хотя, я полагаю, что тьма внутренняя, «тьма за глазами» тесно связана с «божественным миром». Не зря, один из его ярких символов – богиня Кали, является супругой великого господа Шивы, символа божественной «искры». Правда, погружаясь в эти темы, можно здорово запутаться, ибо, как ты уже видел и увидишь ещё не раз, точных зон ответственности, точных «специальностей», при всём нашем желании, богам не раздать.

Возможно, всё проще. Думаю, что ты обратил на это внимание. Ведь в начале эпизода, «корова» проявляется на момент, когда «первое Я» ещё спит, она «лижет глыбу», символизирующую «мировое яйцо», в котором «Я» ещё спит, находясь сознанием в «божественном мире». Соответственно, разделение на «первое Я» и «не Я» ещё не произошло. Разделение, на пустоту внешнюю и пустоту внутреннюю, – также. И главное, – ещё не произошло отделения «первого Я» от божественного мира, а значит, – от «божественного мира» ещё не отделилось и пространство, которого, в общем-то, ещё и нет. А значит, мы можем предполагать, что «корова Аудумла», на тот момент творения, символизирует всё, всё, кроме самого «первого Я».

То, что она «лижет глыбу три дня», хотя в результате этого и пробуждается «первое Я», на самом деле, отсылает нас к следующему за этим этапу, к воспламенению первого большого взрыва, к собиранию, необходимого для этого воспламенения, триединства. А взрыв, – это великан Имир. Да, сначала он, как кажется, предстаёт перед нами образом «первого Я», но Бури, «отец всех богов», появившийся из «глыбы», годится на эту роль больше. И по причине того, что «глыба» является очевидным символом «мирового яйца», и по причине того, что он «отец богов», то есть – «первоотец», всё тот же – господь Брахма, то есть – «первое Я». Так или иначе, дальше великан Имир явно символизирует первый большой взрыв:

…Великий Один, и его братья Вили и Вё, разрывают великана на части…

– Ещё один, хотя и неожиданный, но очевиднейший символ взрыва, его расширения, распространения и, – необходимого для этого, «триединства». Дальше, мы видим символ сжатия, утекания:

…Из распростёртого на «земле» великана, льются реки крови, в которых тонут все его дети, инеистые великаны. Уцелели лишь двое – великан Бергельмир и его жена…

Я уже говорил о связи образа жидкости, «утекания» с этапом схлопывания взрыва точку. В данном случае, в этих «реках крови» тонут, причём – почти все, что лишь подтверждает символику убывания, сжатия взрыва. То, что пара «великанов» всё же уцелела, совершенно оправдано, ведь «первое Я», взорвавшись, отступив и сжавшись, всё же не исчезает полностью, оно уже не может никуда исчезнуть, мало того, именно оно продолжит творение и создаст вселенную.

Далее рассказывается о том, как Один с братьями, творят мир из частей тела великана Имира. Это частый мотив в мифах о сотворении мира, мы встретим его неоднократно. Можно, например, вспомнить Пань-гу древнего Китая.

Паньгу, Хуньдунь и «Голубиная книга»

Паньгу символизирует одновременно, и «первое Я» в состоянии цельности «мирового яйца», «космического яйца» и, в какой-то мере, первичную разделённость на «Я» и «не Я», и первый большой взрыв, и его схлопывание. Все символы вполне узнаваемы. Суди сам.

В иероглифах составляющих его имя, явственно прослеживается образ человека свернувшегося в клубок поджав ноги, в чём мы видим прямое указание на образ «мирового яйца», на первое «Я», находящееся в состоянии двуполой цельности, в состоянии сна. Ещё, в связи с иероглифами его имени возникает понятие – «древний», что так же вполне понятно, ведь это самое первое живое существо во вселенной, оно старше всего, что возникнет в дальнейшем. Ещё одним интересным значением, вытекающим из тех же иероглифов, будет – «открывающий небо», что так же совершенно ясно, ведь проснувшись, развернувшись вовне, наш герой делится на первое «Я» и пустоту «не Я», каковая и является самым первым, изначальным «небом».

В своей скорлупе он якобы просидел очень долго, 1.800 лет. Сложно судить о том, сколько это могло длиться на самом деле, вполне возможно, что действительно долго, но думаю, что сама цифра здесь, должна иметь другое, символическое значение. Так или иначе, но однажды Паньгу разрубает скорлупу своего яйца, предположительно топором. Мы понимаем, что речь идёт о пробуждении «первого Я», о его разворачивании вовне, когда, первым же прикосновением своего внимания к окружающему его «ничто», окрасив его этим вниманием, он невольно создал пустоту «не Я», тем самым, разделив свою изначальную цельность на «Я» и «не Я». Это разделение описывается в разных, но вполне понятных вариантах. Поскольку речь шла, не только о «скорлупе», но и о «яйце», каковым и был сам Паньгу, проснувшись, он разделяется на «желток», ставший «землёй», и на «белок», ставший «небом». Это и было возникновение знаменитых китайских Инь и Ян. В полном соответствии с египетским мифом о Гебе и Нут, «земля» – это первое «Я», а «небо» – это окружающая его, пустота «не Я». Образ «желтка» и «белка», как составляющих «мирового яйца» здесь очень уместен, он даёт нам схему, очень близкую к реальному изображению сложившегося положения вещей. Думаю ты помнишь этот, широко известный символ, – точку в центре окружности. Точка – это первое «Я», то есть, «желток», а окружность – это окружающая его пустота пространства «не Я», то есть – «белок». Одновременно, это и есть Инь и Ян. И это также совершенно понятно. Точка является элементом активным, инициирующим всё дальнейшее, то есть – мужским, то есть – «Ян». Окружность же, – элемент пассивный, воспринимающий, меняющийся под воздействием сознания первого «Я», то есть, это «Инь». Есть ещё одна версия, описывающая этот этап. Паньгу поляризует окружающее его «ничто», всё больше разделяя на «лёгкое» и «тяжёлое», то есть, на всё те же, – «небо» и «землю». Ты понимаешь, что это то же самое, это «первое Я» и пустота «не Я».

Дальше, Паньгу якобы посчитал увиденный им мир непрочным, хотя вернее здесь было бы говорить о том, что мир был пуст. Для того, чтобы сохранить и улучшить этот мир, наш герой отдаёт свою жизнь, в чём мы видим прямое указание на образ первого большого взрыва, как жертвования себя, своего тела пространству. Здесь мы вновь видим полное соответствие с образами египетского мифа о Гебе, Нут и Шу. На данном этапе, Паньгу описывается как Шу. Своими крепкими ногами он становится на землю и, вытянувшись во весь рост, подпирает могучими руками небо. Думаю, что ты помнишь этот древнеегипетский образ. Так он простоял ещё 1800 лет. Здесь, на мой взгляд, эта цифра точно имеет именно символическое значение. Я почему-то уверен, что первый большой взрыв длился крайне недолго, может быть даже – доли секунды. Хотя, кто знает… После своего долгого стояния, Паньгу без сил падает на землю, и только теперь, из частей его тела, как и положено, возникают различные аспекты мироздания. Ты понимаешь, что здесь речь идёт об отступлении взрыва к своему истоку, о его схлопывании в точку и о составляющих, как взрыва, так и его сжатия. О составляющих взрыва, что позже станут началом новых мирозданий, мы ещё поговорим подробно.

В описании первых этапов космогонии китайцев, есть ещё один интересный образ. Это Хуньдунь. Его описывают, как мешок огненно-красного цвета, трёхметрового роста, без головы, глаз, ушей, ноздрей и рта, с шестью лапами и четырьмя крыльями. Ты видишь, то все образы здесь, вполне узнаваемы. Это вновь замкнутая цельность «мирового яйца», это красный цвет, цвет гуны страсти, цвет страстного творения, продиктованного ущербностью пробудившегося первого «Я», цвет господа Брахмы, это четыре крыла, напоминающие нам о четырёх головах, четырёх ликах Брахмы, и шесть лап, символизирующих шесть составляющих первого большого взрыва, о чём мы ещё поговорим подробно и проясним – почему их именно шесть или семь. Отсутствие органов чувств, подразумевает отсутствие самих чувств, что в свою очередь, указывает нам не только на состояние цельности «мирового яйца», но и на то, что первое «Я» на этом этапе, находится в состоянии сна, в состоянии замкнутости, свёрнутости в себя самого. В других описаниях упоминается, что он – «царил в центре мира», что так же указывает нам на символ «мирового яйца». Дальше, всё так же вполне узнаваемо:

…Однажды Шу и Ху решили вознаградить своего хозяина за его доброту. Они решили, что Хуньдунь, как и каждое существо, должен видеть, слышать, обонять и так далее. Поэтому, придя к нему в следующий раз, они принесли с собой инструменты – топор и сверло, и в течение семи дней просверлили в Хуньдуне семь отверстий, после чего Хуньдунь скончался, а из его тела возникла Вселенная…

Ты видишь, что этап разделения на первое «Я» и «не Я» здесь практически не отображен. Единственным намёком на него, можно посчитать упоминание пары неких Шу и Ху и сам факт того, что нашему герою решили даровать чувства, что символизирует обращение, разворачивание его внимания вовне. Дальше же, мы видим вполне понятные символы. Семь отверстий и семь дней, ясно указывают на семь составляющих взрыва, а значит, – на сам первый большой взрыв, смерть же нашего героя, указывает на схлопывание взрыва, после чего, как и в версии с Паньгу, говорится о возникновении вселенной.

Также можно вспомнить загадочный литературный памятник древней Руси, «голубиную книгу». Формально православная, она явно содержит в себе глубокие ведические мотивы.

…Солнце красное от лица Божьего,

Самого Христа, Царя Небесного;

Млад-светел месяц от грудей его,

Звезды частые от риз Божиих,

Ночи темные от дум Господних,

Зори утренни от очей Господних,

Ветры буйные от Свята Духа,

Дробен дождик от слез Христа,

Самого Христа, Царя Небесного.

У нас ум-разум самого Христа,

Наши помыслы от облац небесныих,

У нас мир-народ от Адамия,

Кости крепкие от камени,

Телеса наши от сырой земли,

Кровь-руда

наша от черна моря…

Здесь, как ты видишь, подразумевается, что – «Христос, Царь Небесный», это тот первый, «космический Христос», символизирующий собой первый круг творения, расширение взрыва и его схлопывание в точку, о котором мы уже с тобой говорили. Думаю, ты согласишься со мной в том, что подобный, вселенский, космический, творящий мир образ Иисуса Христа, ни в коем случае не является профанацией.

Всё хорошо, что сделал сам: Один, распятый на древе мира

Вновь, вполне узнаваемый образ:

…Чтобы познать тайны священных рун, бог Один сам распинает себя на стволе мирового древа, ясеня Иггдрасиль, пронзив своё сердце копьём Гугнир. Так он висит девять дней. В итоге, один великан, дальний родственник, поит его мёдом который дарует ему тайные знания…

Думаю, что ты понял уже. «Мировое древо» – исток всего, центр всего, с которой всё начинается, то есть, – в первую очередь, это само «первое Я». Принесение себя в жертву, отдача себя пространству, распятие в нём – это очевидный образ первого большого взрыва. То, что по некоторым версиям, Один висел вниз головой, ничего не усложняет, скорее наоборот. Центр, источник взрыва, вполне можно считать верхом, а значит, распространение взрыва от него вширь, – это движение вниз, к материальности. Волшебный мёд, выпитый Одином по окончании своих жертвенных страданий – вполне зримый символ утекания, сжатия, схлопывания, вбирания; вновь – всё то же. Также, в символе «испития мёда» мы можем увидеть сам первый большой взрыв, его «прикосновение» к пустоте окружающего пространства, к этим «космическим водам», но даже в этом варианте, основной фазой «пития», всё же будет вбирание взрыва обратно, в точку его истока.

В данном случае, мотивом первого большого взрыва объявляется «поиск знания». Это один из основных вариантов этого события, что мы с тобой, встречали и ещё встретим, в мировой мифологии.

В связи с расположением первого «Я» относительно происходящего творения, в связи с направлением этого творения, можно вспомнить одну старую русскую загадку:

…Когда мир народился – сырой дуб повалился, и посейчас лежит…

Несложно понять, о чём здесь идёт речь. Связь спящего, цельного «первого Я» в состоянии «мирового яйца» с нездешним «божественным миром», подаётся здесь, как – «сырой дуб» растущий вверх. «Дуб повалившийся», описывает нам распространение творения в направлении «вперёд», по горизонтали, несмотря на то, что творение, совершенно очевидно распространяется во все шесть направлений пространства от «первого Я», в том числе и вверх. Но, для пустоты пространства, было бы странным выделять одно из направлений, как именно «верх». К тому же, настоящим бесспорным «верхом» должен являться именно вечный «божественный мир», а не направление по одной из осей трёхмерного пространства. Ещё одной интересной идеей, предлагаемой этой загадкой, является творение вселенной как проекция «божественного мира», или по крайней мере памяти о нём, накладываемая «первым Я» на окружающее пространство пустоты, и овеществляемая в нём.

Цифра, хотя и упоминаемая здесь в связи с категорией времени, как и всегда в мифе, совершенно не случайна. Я имею в виду цифру «девять», в связи с «девятью днями» распятия Одина. В мифологии германцев и скандинавов очень часто встречается именно эта цифра. Зачастую, как и в этом эпизоде, она встречается там, где должна бы быть цифра «семь», но это противоречие, как мне кажется, объяснить несложно. Я думаю что «девять» здесь, в сумме с «единицей» как главным героем – Одином, в данном случае, это – всё то же число «десять». «Десять праджапати», десять первотворцов – сыновей Брахмы, о которых мы ещё поговорим, десять сефиротов каббалы. Полагаю, что и сама каноничность числа «десять», в том или ином виде, присутствующая в большинстве культур мира, идёт именно отсюда, от этой космогонической идеи.

Я уже говорил и повторю не раз, что у космогонического значения этого числа есть, как минимум, две версии. Это – семь составляющих первого большого взрыва в сумме с тремя составляющими триединства, породившего его. И это – десять основных этапов на пути, от пробуждения «первого Я» до выхода на бесконечное, самовоспроизводящееся разворачивание материальной вселенной. Так вот, «девять дней распятия Одина на древе», в сумме с ним самим как «единицей», это всё то же, каноническое, космогоническое число «десять». В данном мифе, как я полагаю, цифра «девять» имеет отношение только к первому кругу творения, ведь «девять дней» длится «распятие», то есть – период от «распятия на древе», до схода с него и «испития мёда». Я хочу сказать, что эти «девять дней» отмеряют для нас процесс, от символа расширения взрыва до символа его схлопывания, а значит, символ цифры «девять» имеет отношение именно к этому процессу. То есть, в данном случае, он говорит нам о семи составляющих первого большого взрыва, и двух оставшихся началах в сумме с самим Одином, как символом «первого Я».

Путь любой, кончается началом: Один, и скачка на Слейпнире

Слейпнир – восьминогий конь Одина, самый быстрый скакун во вселенной.

…Однажды, Один скакал на нём, пока не встретил великана Грунгнира, тогда они решили скакать наперегонки и поскакали обратно в Асгард, город богов, столицу Одина. Один, конечно же побеждает, но приглашает великана в гости на пир…

Вновь, всё тот же образ – движение вперёд и движение назад, к источнику; взрыв и схлопывание, то есть, – речь снова о двух фазах, двух этапах первого круга творения. Восемь ног Слейпнира, конечно же могут означать количество составляющих взрыва, так же, как и девять дней распятия Одина, но цифры эти подходят не очень; думаю, восемь ног здесь объясняются другим. Поскольку, Слейпнир символизирует, опять-таки большой взрыв, а обычное количество ног для коня это – четыре, цифра восемь, в связи с ними, – говорит о сдвоенности, о двухэтапности взрыва, в данном случае. К тому же, символ «четвёрки» через идею четырёх сторон света, говорит нам о пространстве, и одновременно, о первом большом взрыве пытающемся заполнить его. Здесь всё зависит от контекста. Этот момент встретится нам неоднократно. То есть, мы снова видим здесь – взрыв и схлопывание. Также, о символе взрыва говорит и сам факт, непревзойдённой быстроты Слейпнира.

Есть версия, где на нём скакал сын Одина Хермод. Он скакал, по всем девяти мирам германцев. Вновь символ взрыва, охватывающего всё пространство будущей вселенной. Но скакал он в Хель, страну мёртвых, дабы вернуть своего погибшего брата Бальдра. Здесь мы видим ясное указание на этап сжатия, схлопывания. Для спасения Бальдра, ему нужны всеобщие скорбные рыдания, но добиться всеобщих у него не получается. Поэтому, Бальдра он не спасает, но сам возвращается в мир богов. Это символ уже второго, следующего далее, творения, творения видимой, материальной вселенной. Рыдания же, вновь деталь уточняющая тему утекания, сжатия.

Вернёмся к скачке Одина. Там есть интересный момент;

…На пиру богов в Асгарде, напившийся великан Грунгнир бросает вызов Тору, сильнейшему из богов-асов, после чего, уезжает к себе. Вскоре, Тор отправляется к нему для решительного сражения. Поскольку, завершение скачки Грунгнира и Одина в Асгарде символизирует сжатие, схлопывание взрыва – это поездка Тора, должна была бы означать второе творение, разворачивание уже зримой, материальной вселенной. Но символы этой части истории таковы, что явно отсылают нас к событиям первых рас человечества на Земле, то есть к тому, что имело место через миллиарды лет после вышеописанного. В этом имеет место явная параллель с «Теогонией» Гесиода, где воцарение Зевса, то есть создание материальной вселенной, сразу же переходит к образам создания человека на Земле и связанным с этим историям. Похоже, эта параллель не случайна, и мифы скандинавов-германцев создавались под влиянием мифологии греков, хотя, кто знает, может быть и наоборот.

Воистину, рыба мечты: Тор на рыбалке

На рыбалку Тор отправился с великаном Хюмиром, в надежде поймать мирового змея, змея Мидгарда, Ёрмунганда. Как бы сложно и интересно не описывалась происхождение этого змея, по сути, это всё та же пустота изначального пространства, которую пытается ухватить, покрыть, заполнить большой взрыв. Достаточно сказать, что кусая себя за хвост, он кольцом, опоясывает мир людей, Мидгард.

Итак, сразу начнём трактовать символы. Для наживки, Тор взял большую бычью голову. Бык, как мы уже говорили, является ясным символом большого взрыва. Его сила, мощь, страстный порыв, всё вполне читается.

Тор с великаном гребут, уплывая всё дальше в океан, в поисках мирового змея, символизирующего пустоту. Вновь – взрыв, расширяющийся всё дальше и дальше. Забрасывание удочки, с бычьей головой, в качестве наживки. Вновь – символ того же. Змей клюёт, и Тор подтягивает его, всё ближе и ближе. Да, речь здесь идёт уже о сжатии, схлопывании взрыва, но здесь же, как может показаться, присутствует кое-что ещё. А именно, попытка взрыва, сжимаясь, схлопываясь, утянуть за собой саму пустоту, за которой, он и пытался гнаться в своём расширении. Но, насколько я понимаю, и мы в этом убедимся в нашем путешествии, первый большой взрыв вовсе не пытается что-то за собой утянуть схлопываясь, наоборот, он всеми силами старается оторваться, убежать от леденящей, ядовитой, разъедающей его пустоты. Полагаю, что, как часто бывает в мифах, мы имеем здесь дело с наслоением, частичным смешением образов. Насколько я понимаю, символ Тора, пытающегося подтянуть в лодку, пойманного им на удочку, Ёрмунганда, принадлежит этапу предыдущему, то есть – этапу расширения взрыва. Первый большой взрыв, а точнее – «первое Я», в своём расширении, как ты уже понимаешь, пытается распахнуться во всю бесконечность окружающего его пространства, чтобы не осталось ничего что было бы не им. Таким образом, «первое Я» пытается вернуть состояние цельности «мирового яйца», потерянное им при пробуждении. Что мы и видим в символе Тора, пытающегося заполучить себе змея Мидгарда – Ёрмунганда, пытающегося объединиться с ним. Но, по причинам которые мы рассмотрим дальше, бесконечное расширение первого большого взрыва было невозможным, в какой-то момент оно прекратилось и перешло в сжатие, «первое Я» отказалось от попытки объединения с окружающей его пустотой, что и символизируют нам действия Хюмира, который, якобы испугавшись, перерезает верёвку-леску Тора ножом. Он это сделал, когда Тор, для надёжности, пробил дно лодки и встал ногами на дно океана, замахнувшись своим молотом на приблизившегося змея.

Уже знакомый образ, правда? Вишну, в облике черепахи, ныряющий в воды космического молочного океана под мутовку богов, чтобы стать ей опорой. Вновь – символ некой, совершенно новой, плотности, возникшей в результате сжатия, плотности, до сих пор не свойственной, тончайшей эфемерной среде праматерии, составлявшей первый взрыв. Опора, обретённая богом Тором в виде дна океана, ясно символизирует сжатие взрыва в плотную точку, то есть – его возвращение к своему истоку, к, опять-таки, своего рода опоре.

Замах Тора молотом, это опять-таки взрыв. Но, удара не случилось. Как уже было сказано – пустоты не догнать, её не коснуться. Удар молота-Мьёльнира, мог бы также говорить о мощи и жёсткой плотности сжатия взрыва, но – удара не было. Увы.

Порой, и в позоре есть смысл: Тор и поход в Утгард

Как часто бывает в мифах, особенно в германских, частицы важных символов здесь придётся отыскивать среди множества совершенно необязательных подробностей.

Великий бог Тор, вместе со своим братом, хитроумным Локи, отправляется в легендарную страну великанов Утгард. Уже по дороге начинаются приключения, в результате которых к ним присоединяются ещё два спутника, мальчишки Тиальфи и Ресква.

Четыре героя, вообще число четыре, это символ расширяющегося взрыва; мы проясним эту тему, когда подойдём к теме цифр и, связанных с ними, знаковых систем. То, что в начале путешествия героев было два, то, что главными героями этого путешествия является эта пара – Тор и Локи, так же не случайно. Рядом с «первым Я» в начале творения, в мифах часто присутствует кто-то ещё, некий «второй», например – Шива рядом с Брахмой. Насколько я понимаю, «второй», это некая частица, «искра» того вечного, божественного мира, что необходимо «первому Я» для воспламенения взрыва. Полагаю, что именно эту творящую пару и символизируют здесь Тор и Локи. Хотя, думаю ты уже понял и будешь убеждаться снова и снова, что точная принадлежность того или иного бога или богини к какой-то определенной сфере, к какой-то специальности, существует лишь в нашем мелочном, рассудочном воображении. В реальности всё гораздо более подвижно, текуче и неопределённо. Строго говоря, боги, их имена, их «специальности», зоны ответственности, – не важны, важен лишь тот, настоящий смысл, что таится за всем этим. И этот настоящий смысл, как ты видишь, за символическими образами мифологии, вполне отчётливо различим.

Вскоре, наши герои встречают великана, путешествуют вместе с ним, и во время одной из ночёвок, Тор, в течении ночи, три раза бьёт его молотом по голове, но не может причинить ни малейшего вреда.

Ты уже заметил, что мифы, очень часто наполнены совершенно неправдоподобными, нереалистичными деталями, которые очевидно, имеют символический смысл. Здесь, мы имеем дело с символом «мирового яйца», «золотого яйца», сначала – разделяющегося на «первое Я» и «не Я», а потом – разворачивающегося в первое творение, в первый взрыв. То есть, здесь мы видим период, длящийся от этапа единицы, то есть – «мирового яйца», до этапа «тройки», который, что совершенно естественно, имел место до начала этапа «четвёрки», о котором символически говорили нам два мальчика, присоединившиеся по дороге к двум нашим героям, до того, как взрыв стал расширяться, что символизировала нам цифра «четыре», хотя она и возникла в тексте ранее. Но подобная путаница, часто встречается в мифах.

У Тора не получилось, ни убить великана, ни даже, просто причинить ему вред, но, после третьего удара великан, проснувшись, наконец-то встаёт.

Вновь скажу то, что мы проясним немного позже. Когда мировое яйцо раскрывается, разворачивается, ему, для того, чтобы выйти на этап четвёрки, то есть распахнуться взрывом, заполняющим всю окружающую пустоту, нужно сначала, выйти на этап тройки, что вполне естественно, о чём и говорят нам три удара Тора, после которых, великан, пробудившись, поднимается. Под этапом «тройки» я подразумеваю этап, когда «первое Я» создает триединство, необходимое для воспламенения взрыва. Под триединством, я, что совершенно очевидно, подразумеваю объединение трёх начал, сбирание их воедино. Все эти начала уже упоминались нами. Это – «тьма за глазами», как ресурс, сырьё, материал будущего взрыва. Это – «искра» «божественного мира», необходимая для воспламенения этого сырья. И это – само «первое Я», как автор происходящего, чьё волеизъявление является единственной движущей силой всего происходящего, и как узловая точка, объединяющая в себе перечисленные начала.

Наши герои приходят в Утгард. После приветствий хозяина по имени Утгардлоки и прочих разговоров, их впускают в замок, где дело доходит до состязаний. Ведь наши герои должны доказать великанам, что достойны того, чтобы здесь находиться. И вот, три соревнования, между нашими героями и теми, кого против них выставляют хитрые великаны. Три эпизода, дающие нам нужные символы.

Против Локи, объявившего себя самым быстрым и жадным «поедателем» среди богов, вышел некий Логи. Перед ними поставили огромное корыто с мясом, и они по сигналу, приступили к поеданию содержимого, начав с двух противоположных сторон. Встретились они в середине корыта, но Локи съел только мясо, а Логи, уничтожил всё вместе с костями, поэтому был объявлен победителем.

Следующим было состязание в беге на скорость. Безвестный мальчик Тиальфи, вдруг оказался самым быстрым бегуном в мире людей; обычная для мифов неожиданность. Против него вышел некий юноша Гуги. Три раза бежали они, и с каждым разом, Тиальфи уступал всё больше.

Тору, объявившему себя способным пить как никто из богов, был поднесён длинный узкий рог с водой. За три героических попытки, в результате которых Тор, чуть не лишился чувств, он так и не смог уменьшить количество воды в роге ни на волос.

Рассерженному Тору, желающему доказать великанам своё божественное превосходство, предлагают поднять кошку. Но после невероятных усилий, у него получается оторвать от пола лишь одну её лапу.

Тогда, совершенно уже разгневанный Тор, предлагает хозяевам доказать свою силу в борьбе. Против него, со смехом, выставляют старую кормилицу Утгардлоки – Элли. Бросился на неё яростный Тор, но она так схватила его, что у того перехватило дыхание. Чем больше сжимал её Тор, тем крепче становилась старуха. Внезапно, она сделала ему подножку, и Тор упал на одно колено. Хозяин замка был очень удивлён этим, но со смехом сказал гостям, что очевидно, они не достойный оставаться здесь. Утгардлоки щедро накормил Тора с друзьями, после чего, пошёл их провожать. В прощальном разговоре с Тором, выяснилось, что хозяин очень впечатлён их могуществом. Это он был великаном Скримниром, встреченным ими по дороге. И вместо своей головы, он якобы подсунул под могучие удары молота Тора огромную скалу, на которой, остались от этих ударов страшные отметины. Логи, с которым соревновался в поедании мяса Локи, это – сам огонь, с которым никто не сравнится в пожирании чего бы то ни было. Гуги, с которым Тиальфи соревновался в беге, это сама мысль, опередить которую не может ничто во вселенной. Рог, из которого пил Тор, соединён с самим мировым океаном, мировой бездной, и от геройских попыток Тора, бездна обмелела, как море при сильном отливе. Кошка, которую пытался поднять Тор, была самим змеем Мидгарда, Ёрмунгандом. И то, что Тор смог оторвать от пола одну её лапу, было невероятно. Старуха- кормилица, с которой он боролся, это – сама старость. Любого человека она кладёт на обе лопатки, и только, могучий Тор упал, всего лишь на одно колено. Казалось бы, всё ясно. Но ясно ли?

Заявляю тебе совершенно определённо, – если мораль мифа открыто присутствует в самом мифе, значит это некий вторичный, поверхностный смысл, даваемый для непосвященных. Давай-ка, вглядимся в эти образы повнимательнее.

Состязание в поедании, напоминает нам Урана, помещавшего своих детей, одного за другим, в Гею, и Крона, пожиравшего своих детей. То есть, в итоге, оно говорит нам о том, что как бы первый взрыв не распахнулся, не расширился на всю вселенную, как бы ни пытался её охватить, всё равно всё сведётся к схлопыванию, к сжатию в точку. Взрыву не превзойти сжатия.

Состязание в беге, обращает нас к истории состязания Ганеши и Картикеи. Вновь то же. Как бы мощно взрыв не рванулся, как бы далеко не распахнулся в пустоту изначального пространства, всё равно, в итоге, всё свелось к возвращению к истоку, к точке.

История с кубком воды – это не образ сжатия, схлопывания, ведь взрыв, каким бы огромным он ни был, был конечен, его можно было вобрать весь, что и произошло на деле. В данном же случае, Тор, не зная того, пытавшийся выпить всю бесконечную пустоту, которую символизирует здесь мировой океан, это опять-таки, тот самый взрыв, который пытается заполнить её всю, как Уран Гею, покрыть её, охватить, заполучить в себя.

Попытка поднять кошку, в образе которой скрывался мировой змей Ёрмунганд, напоминает нам египетского Шу, который рванулся вперёд и вширь, чтобы якобы поддержать Нут, испугавшуюся высоты, после того, как она была разъединена с её близнецом-братом Гебом. То есть, Тор, пытающийся поднять кошку, это очередной образ, всё того же первого большого взрыва, обречённого, в своей попытке расширяться бесконечно, на неудачу.

Борьба Тора со старостью, а значит, и со смертью, вновь говорит нам о том же. Как бы мощно не рванулся взрыв вперёд, как бы далеко не распахнулся, всё равно, в итоге и очень скоро, его ожидает сжатие, схлопывание, исчезновение. И, само возвращение наших героев из Утгарда домой, в Асгард, опять-таки, символизирует сжатие, схлопывание, возвращения к истоку. Вообще, само их путешествие, вместе со всеми включёнными в него испытаниями, выглядит, как попытка совершить невозможное. То есть, образ здесь всё тот же, это – неудавшаяся попытка первого большого взрыва распахнуться в вечность и бесконечность. Ты видишь, что образы этого мифа, неоднократно и по-разному, рассказывают нам о первом круге творения, о расширении и схлопывании первого большого взрыва.

И немного о Локи, который здесь был совсем не случайно.

Локи: И у негодяев есть семья

Присутствие Локи в предыдущем мифе не случайно. Локи символизирует «искру», то прикосновение божественного непроявленного мира, что необходимо «первому Я» для проявления вовне. Это образ, аналогичный образу египетского Сета, о котором мы ещё с тобой не раз поговорим. Имеет смысл, прояснить для себя, и историю с семейным положением Локи, хотя она и подаётся мифом, как что-то другое, отдельное. Но, как выясняется, эта ещё одна версия всё того же, первого круга творения. Хотя Локи и не является «первым Я», он является той искрой предвечного, непроявленного мира, без которой, «первое Я» не могло бы творить, или даже, просто пробудиться. А значит, в каком-то смысле, они неотделимы друг от друга. И для Локи, как для символа «первого Я» здесь, раз уж само оно, в данном случае, никак отдельно нам не представлено, супруга Локи великанша Ангрбода порождает великого змея Мидгарда – Ёрмунганда, то есть – ту самую пустоту «не Я», страшного волка Фенрира, то есть – первый большой взрыв, и страшную Хель, – всё тот же «Тартар» Гесиода, ту «тьму позади», «тьму за глазами».

С Фенриром, всё достаточно ясно. Сначала он рос «не по дням, а по часам», до гигантских размеров, просился отпустить его на бескрайние просторы миров ясеня Иггдрасиль, но, в итоге, на него накинули волшебную, то ли сеть, то ли цепь, и приковали к скале на маленьком безлюдном острове. Да ещё и, вставили между челюстями волшебный меч, заговорённый рунами.

Ты видишь, что эпизод с Фенриром – это совершенно ясный символ, сначала – первого большого взрыва, с его стремительностью, с его претензиями на бескрайность, а потом – сжатия, схлопывания в точку, о чём говорят образы, – «безлюдного острова», «скалы», «прикованности к скале».

Ты видишь, что здесь в общем-то неважно, сохраняет ли меч пасть волка открытой, распирая её, или тот держит его в закрытой, стиснутой пасти. Раскрытая пасть говорила бы о вбирании взрыва, приведшем к сжатию в точку, закрытая же, – о самом этом сжатии, о стремлении «первого Я» свернуться, спрятаться от леденящей, ужасающей пустоты.

Сам Локи в этой истории никак не фигурирует, известно лишь, что он отец Фенрира. Аналогом Локи в этой истории, судя по всему, предстаёт бог Тюр. Он, то бог неба и грома, то воинской доблести, совершенно положительный, в отличии от Локи, и здесь, он – близкий друг Фенрира, пользующийся его доверием. Чтобы боги смогли пленить, разросшегося гигантского Фенрира, ему пришлось положить тому в пасть свою руку, и, в итоге, потерять её. Бог Тюр здесь, тоже символизирует взрыв, и его отказ от руки, потеря её, говорит о прекращении расширения взрыва, о его сжатии, о возвращении к источнику. То есть, – это аналог образа мужского естества Урана, отнятого его сыном Кроном в «Теогонии» Гесиода. Мы ещё не раз с тобой встретим символы травмы, частичного повреждения тела героя, говорящие о том же самом, о переходе взрыва от расширения к сжатию.

Возвращаясь к начатому, повторюсь, – здесь, первый круг творения описывается без участия, собственно «первого Я». Его роль здесь играет Локи, то есть – всё тот же Шива-Сет, без которого, «первое Я» не смогло бы, ни появиться, ни проявиться, ни творить. Остаётся упомянуть, что великанша Ангрбода, это, всё тот же, изначальный, предвечный Хаос «Теогонии» Гесиода. Мы ещё не говорили об этом космическом начале. Это, та гипотетическая пустота, что ещё не была никем названа таковой, что гипотетически существовала до того, как «мировое яйцо» развернулось пробуждением «первого Я».

Поскольку великанша Ангрбода породила от Локи такие важные, фундаментальные космические начала, естественно предположить, что сама она символизирует Хаос Гесиода. Хаос, что когда-то означал совсем не беспорядок, а разверстую бездну пустоты. Хаос, что по Гесиоду, породил Эрос, – «первое Я», с его понятными побуждениями, Гею, – внешнюю, окружающую пустоту, на самом деле, в чём ты скоро убедишься, порождённую прикосновением внимания Эроса, и Тартар, – ту тьму, что «позади», «за спиной», «за глазами», то есть – почти все, основные, необходимые для творения вселенной, начала, в их греческом варианте. Как ты видишь, в данном списке не хватает только «искры», но поскольку, речь у нас шла о Ангрбоде, жене Локи, с «искрой» – всё в порядке, ведь в первую очередь, Локи символизируют именно её.

Ну а почему, Тюр, при очевидном созвучии имён и очевидном сходстве качеств, тем не менее – не Тор, это вопрос отдельный.

Рагнарёк и мост Биврёст

Говоря о мифологии древних германцев, нельзя не упомянуть такой известнейший образ этой мифологии, как «Рагнарёк», «конец света». В мифах о нём, упоминаются не только катаклизмы, но и то, как Земля вернётся в норму, как вновь расплодятся и будут жить на ней люди. Исходя из этого момента я делаю вывод о том, что «Рагнарёк» – это не то, что случится с Землёй когда-то в будущем, а то, что уже произошло однажды. В следующую нашу с тобой встречу, в следующей книге, мы поговорим об этих образах, поговорим о том, как на освободившуюся от вод потопа землю, выйдут из волшебного сада Лив и Ливтрасир, спасшаяся пара людей, и станут родоначальниками нового человечества, точнее, как они когда-то давно стали такими родоначальниками. Сейчас же, меня интересует эпизод из «Младшей Эдды» в котором, на мой взгляд, явственно прослеживаются образы космогонии, хотя принадлежит он мифам о «Рагнарёке». Я не очень в этом уверен, но всё же… Давай рассмотрим.

…Тогда спросил Ганглери: «Какой путь ведет с земли на небо?». Отвечал со смехом Высокий: «Неразумен твой вопрос! Разве тебе неизвестно, что боги построили мост от земли до неба, и зовется мост Биврёст? Ты его, верно, видел Может статься, что ты зовешь его радугой. Он трех цветов и очень прочен и сделан – нельзя искуснее и хитрее. Но как ни прочен этот мост, и он подломится, когда поедут по нему на своих конях сыны Муспелля, и переплывут их кони великие реки и помчатся дальше». Тогда молвил Ганглери: «Думается мне, не по совести сделали боги тот мост, если может он подломиться; ведь они могут сделать все, что ни пожелают». Отвечал Высокий: «Нельзя хулить богов за эту работу. Добрый мост Биврёст, но ничто не устоит в этом мире, когда пойдут войною сыны Муспелля»…

Во-первых, что такое «мост от земли до неба»? Это первый большой взрыв. «Первое Я», взорвавшись, пытается пересечь окружающую его пустоту «не Я», ту самую речку Смородинку, Пучай-реку и достигнуть того самого «неба», вечного «божественного мира», связь с которым оно потеряло проснувшись, выйдя из состояния «мирового яйца». Сам взрыв и является тем самым «калиновым», «раскалённым» мостом, и одновременно, движением по нему, попыткой его пересечь.

Здесь этот мост называется «радугой», что сразу же напоминает нам о семи цветах, то есть, семи составляющих первого большого взрыва. Правда, здесь же говорится о его «трёхцветности», но и это указывает нам на «триединство», необходимое для воспламенения взрыва, о чём мы уже говорили и поговорим ещё.

«Сыны Муспелля», едущие по этому мосту, это вновь образ всё того же взрыва. То, что «мост» «подламывается», как и «перекладинка» в русской народной песне, указывает нам на то, что расширение взрыва прекращается и переходит к его схлопыванию. Мы с тобой ещё поговорим о глубочайшем космогоническом смысле русских песен. То, что «старшая сестра» в песне «утопилась», то есть, упала в воду, а «сыны Муспелля», упав с «подломившегося моста» «переплывут великие реки», вновь указывает нам на то, что первый большой взрыв был, не столько попыткой «первого Я» объединиться с пустотой «не Я», сколько попыткой вернуться в тот вечный «божественный мир», в котором оно находилось своим сознанием, а ведь ничего кроме сознания оно из себя и не представляло, прибывая во сне в состоянии цельности, в состоянии «мирового яйца». Как ты видишь, здесь есть кажущееся противоречие. С чем же пыталось объединиться «первое Я» взорвавшись, с окружающей его пустотой или с незримым, вечным «божественным миром»? Хотя, как ты уже заметил, многие мифологические образы говорят нам именно о влечении «первого Я» к окружающей его пустоте, думаю, что правильнее будет сказать, что оно пыталось дотянуться до «божественного мира», до того состояние счастья, полноты, цельности, в котором оно находилось ещё недавно, до своего пробуждения. Попытка расширяться в пустоте бесконечно, была продиктована именно тем, что «первое Я» пыталось пересечь её, как ту самую «речку смородинку», «пучай-реку», пересечь, надеясь найти где-то за ней, тот самый, потерянный «божественный мир». Так вот, именно потому, что дотянуться до «божественного мира» у «первого Я» не получилось, образы, «подломившейся перекладинки», «подломившегося моста» и «падения в воду», вполне уместны.

Как часто бывает в мифах, в подобных образах присутствует несколько смыслов. Во-первых, образ «подломившегося моста» говорит о неспособности «первого Я», взорвавшись, дотянуться тем самым, до состояния цельности счастья «божественного мира», о том, что его попытка вырваться из пространства в котором оно проснулось, обернулась наивной погоней за пустотой, то есть – делом изначально безнадежным, и окончилась неудачей. Во-вторых, этот же образ, в связи с вышесказанным, говорит о прекращении расширения взрыва и его переходе к сжатию, схлопыванию в точку. Ведь взрыв не мог расширяться бесконечно, тем более, что «первое Я» не смогло таким образом найти желаемого. Парадоксально, хотя это уже стало привычным, но образ «падения в воду», хотя и следующий за образом «разрушения моста», всё же, в первую очередь символизирует всё тот же, первый большой взрыв, его погружение, разлитие, распространение в пространстве. Я не смог здесь удержаться от тавтологии.

Как же так? Ведь «падение в воду» происходит после «разрушения моста», а значит, – этот образ должен говорить о схлопывании взрыва, о его отступлении к истоку. Тем не менее, на мой взгляд, и это достаточно ясно ощущаешь закрыв глаза, падение в воду, – это прямое указание на расширение, распространение первого большого взрыва. Думаю, что мы с тобой сможем прояснить это небольшое противоречие. Если представить, что попыткой «первого Я» дотянуться до «божественного мира» был не взрыв, если представить, что оно пыталось дотянуться до «божественного мира» внутренне, собравшись в то самое триединство, предшествовавшее взрыву, и что, та самая «искра» «божественного мира» и была кратким мигом прикосновения к этому миру, а значит – той самой попыткой «перейти по мосту», «по перекладинке», но, оказавшись неудачной, – привела лишь к воспламенению взрыва, распахнувшегося в пустоте этого пространства, но не давшего ни малейшей возможности заглянуть куда-то за его край, всё, как кажется, встаёт на свои места. Об этом же говорит, уже рассмотренный нами, образ из старой русской загадки. Я имею в виду – «дуб», что «повалился». Он тоже был попыткой «первого Я» дотянуться до «божественного мира», «пройти по мосту», и подобно падению с «подломившегося моста», он «повалился», то есть – в результате своей неудачи, «Я» проявилось в пространстве будущего материального мира первым большим взрывом, о чём и говорит нам пословица словами – «мир народился».

Прямо сейчас, объясняя тебе свои идеи, я, благодаря тебе, открыл нечто большее, нечто новое. Закрывай глаза и чувствуй. Итак. Я говорил тебе, и на это указывают многие образы мифов, как ты сам уже заметил, я говорил, что первый большой взрыв, это попытка «первого Я» вырваться из состояния заброшенности среди нигде, убежать от состояния ущербности. Я говорил, что эта попытка, это, самое первое, действие, первое событие было ориентировано на окружающую «первое Я» пустоту, тем более, что ничего другого, как кажется, ещё и не существовало. Пытаясь распространяться бесконечно, пытаясь покрыть её, объединиться с ней, пытаясь стать всем, не имеющим ничего другого, ничего, что было бы не им, первый большой взрыв, а точнее – «первое Я», достигло предела своих возможностей и перешло к отступлению, сжатию, схлопыванию. Подробнее, об этом самом пределе, мы еще поговорим. Но сейчас, раскрывая смысл образа «радужного моста», моста Биврёст, мы с тобой нашли нечто новое. Закрыв глаза, ты видишь перед собою тьму, пустоту, ничто. Сложно представить, что «первое Я» жаждало объединиться именно с этим, что оно считало это чем-то своим, чем-то необходимым, дополняющим до цельности, до полноты себя, даже если это и было именно так. Вполне возможно, что оно не собиралось двигаться вперед, не собиралось расширяться, распространяться, то есть, вполне возможно, что оно не планировало никакого взрыва, и соответственно, – не собирало никакого «триединства», необходимого для воспламенения этого взрыва. Вполне возможно, что всё это получилось невольно. «Первое Я» пыталось вспомнить ту полноту, цельность, счастье, в каковых оно, как казалось, пребывало до своего пробуждения. Пыталось дотянуться до этих состояний. Это и было тем движением, по «калинову мосту», «перекладинке», «радужному мосту Биврёст», по мосту от «земли до неба», это и было растущим к небу «дубом». Но, как кажется и как я уже сказал, дотянуться до «божественного мира» получилось лишь на миг, и это и было тем объединением с «искрой», что, воспламенив сырьё «тьмы за глазами», создало первый большой взрыв. Пока сложно уверенно сказать о том, как в это «триединство» было вовлечена «тьма за глазами», но, закрыв глаза, ты сам хорошо понимаешь, что она всегда рядом, близка так же, как ты сам близок себе. То есть, в каком-то смысле, первый большой взрыв, это результат неудачи, неудачи в попытке вернуться назад, дотянуться до того «божественного» из которого «первое Я» пришло сюда. Соответственно, взрыв и является тем «падением в воду», в результате «разрушения», «моста», перекладинки» и прочего. Одновременно, на что нам ясно указали мифы о холме Говардхан, он является материальной проекцией того «божественного», духовного мира, или хотя бы, той его малой части, что мы с тобой называем «искрой».

Если вернуться к началу этого, не очень простого абзаца, мне кажется, что два, казалось бы, таких различных устремления, стремление к объединению с окружающей пустотой и стремление к возвращению в вечный божественный мир, странным образом тесно связаны. Думаю, мы с тобой ещё найдём не одно подтверждение тому, что это лишь разные аспекты попытки возвращения божественного единства, божественной цельности. Ты видишь, что здесь есть о чём подумать, есть во что вчувствоваться. Хотя то, что такая великая тема как творение всей вселенной, не умещается просто и ясно в человеческие слова, это, на мой взгляд, совершенно естественно. Чудо, – что она в них умещается хоть как-то. Мы с тобой уже нашли, как минимум, три аспекта объясняющие появление, проявление первого большого взрыва, и возможно найдём ещё.

Кстати, в этом, нашем с тобой новом открытии можно увидеть кое-что ещё. Кое-что, что очевидно проясняет важную закономерность жизни, судьбы каждый единицы во вселенной, в том числе и – каждого человека. Только что, вновь повторяя свою первую версию о том, что «первое Я» первым большим взрывом пыталось объединиться с окружающей его пустотой, я сделал ещё одно открытие, причём – прямо противоположное. Возможно, что ты сделал его раньше, ведь оно вполне очевидно. Пытаясь, сознанием дотянуться до божественного мира, пытаясь вернуться туда, откуда оно пришло, «первое Я» стремится уйти оттуда, из того пространства, где оно проснулось. Иными словами, оно пытается убежать от той пустоты «не Я», которую, в каком-то смысле, само и сотворило. Об этом «сотворении пустоты» мы ещё поговорим подробнее, но сейчас другое. Обрати внимание, – «первое Я», пытаясь сбежать от пустоты окружающего пространства в божественный мир, не сумев вернуться в него, взрывается, проливается в эту самую пустоту пространства. Конечно, можно сказать, что взрывается, строго говоря, даже не оно, что взрывается, воспламеняется, проецируется в мир та «искра» божественного мира, до которой у «Я» получается дотянуться. Но, так или иначе, таким образом «искра» выносит, проливает сознание «первого Я» туда, в то, от чего оно пыталось убежать. Подобное принудительное возвращение к не желаемому, не принимаемому, может показаться даже несправедливым, как в случае с «первым Я», так и в случае с любым живым существом, любым человеком, но учитывая, что пустота, от которой «Я» пытается сбежать, является его проявлением, частью его, что мы ещё проясним, в этом можно увидеть глубокий смысл. Из этого можно сделать вывод, хотя бы предположительный, что всё от чего мы бежим в наших жизнях, является нашим же проявлением, нашей частью, тем, что необходимо нам для обретения истинного счастья.

Мы ещё вернёмся к этим темам, а пока – надо завершить прояснение эпизода с «сынами Муспелля» до конца. То, что «сыны Муспелля», в последних строках рассматриваемого нами эпизода, после своего падения с «подломившегося моста» «помчатся дальше», возможно указывает на выход «первого Я» во второе творение. Ведь, поскольку наша вселенная существует, мы можем делать вывод о том, что «первое Я» нашло выход из своего мучительного положения испуганной сжатости в точку. «Второе творение» каковое я так называю потому, что оно происходит после завершения первого круга творения, после этой самой сжатости в точку, должно было как-то произойти, тем более, что оно происходит до сих пор.

Что же до странности расположения космогонического образа внутри истории о «конце света», то здесь можно вспомнить «Откровение Иоанна Богослова», где образы действительности современной автору, помимо прочего, соседствуют с явными образами космогонии, и всё это называется «апокалипсисом», каковым и признаётся всеми.

От пьянства к воровству: Иштар-Инанна и таблички «ме»

…Великая богиня Междуречья Иштар захотела заполучить себе некие «ме»…

«Ме» называют табличками судеб, шире – это некие энергии, силы, знания. В связи с этим, мы можем вспомнить образ самораспятия Одина, ради обретения знания священных рун.

…Иштар плывёт к своему отцу, богу Энки…

Три Бога Междуречья назывались её отцами. В разных гимнах, её отцами именуются – то Ану, то Энлиль, то Энки. Конечно, это может быть связано с путаницей между различными версиями мифа, и вообще различными мифами, но так же, напоминает нам трёх братьев-богов, убивших великана Имира в мифологии германцев и скандинавов, ты помнишь, это Один, Вили и Ве, и «трёх сестричунек» в русской народной песне, к которой мы ещё подойдём. Так или иначе, все подобные образы, тем более – на этом этапе событий, указывают нам на символ цифры «три», то есть – на триединство, воспламеняющее первый большой взрыв. Полагаю, что он здесь и подразумевается, в этом движении Иштар к её отцу, тем более – «по воде».

…Иштар приплывает. Энки радостно встречает её, и устраивает пир, на что она и рассчитывала. Опьянённый отец, расчувствовавшись, в ответ на просьбу Иштар, отдаёт ей таблички «ме». Их перечисление в гимне, звучит, как перечисление самых разных качеств, положительных и отрицательных. Довольная Иштар с табличками, убегает. Её пытаются догнать, остановить, но тщетно…

Думаю, ты сам всё понимаешь. Движение Иштар вперёд, к отцу – это взрыв, расширение, а то, что наша вороватая героиня тайком убегает – это сжатие, схлопывание взрыва в точку. Радостный экстаз опьянения здесь, соответствует порыву, экстазу взрыва, его настроению. Там же, упоминается богиня-помощница, богиня-служанка Иштар – Ниншубур, чьё имя переводится как «госпожа свинья». Думаю, ты уже вспомнил Вишну, в образе борова Варахи, отправившегося «под землю», в поисках начала лингама Шивы. Ниншубур здесь, может быть дополнительным указанием на движение «вниз», назад, к началу, к истоку взрыва. Примеры того, что первый большой взрыв символически описывается, как добыча чего-то чудесного, мы уже встречали в мифе об Одине, распявшем себя на мировом древе, и не раз встретим ещё.

Много ещё, можно найти образов самых разных, открывающих нам события первого круга творения, в самых различных обличиях, но пришло уже время понять нам – как же, когда-то, это всё началось.

Откуда в нигде взялось что-то? Как началась вселенная наша?

Увидел, назвал, появилось: Брахма, Вак, Уран и Эрос

Я рад, что не веришь мне на слово, что не хочешь бездумно, не понимая, на веру принять. Откуда в «нигде», «что-то» могло появиться? Очень правилен твой вопрос. Но тогда, – потерпи и не жалуйся. Сначала – источники.

Из Брахманда-пураны:

…В самом начале всего, во вселенском молочном океане, в кольцах змея вечности, очнулся от своего сна без сновидений Махавишну-Нараяна. Из его пупка вырос лотос, когда он раскрылся, пустоте вселенной предстал Брахма. Брахма открыл глаза и понял, что он один. Брахма задрожал от страха, неуверенности и недоумения. Он задумался о том, кто же он. Желая познать себя, Брахма решил понять, кем и чем он не является. Сначала, он силой мысли сотворил четырёх мальчиков, Санат-Кумаров, и попросил их произвести потомство. Они не понимали, как это сделать, а потому, исчезли. Затем, из мыслей Брахмы появились десять мужчин-праджапати. Они знали, как это сделать, и попросили отца, сотворить для них жену. Тогда, Брахма разделился надвое. Из его левой стороны появилась, необычайно красивая женщина. И отец, и сыновья, были сражены её красотой. Женщина обошла Брахму кругом, чтобы выразить отцу а что тысвоё почтение. Охваченный желанием Брахма, отрастил три лишних головы, чтобы иметь возможность, всё время видеть её. Смутившись от взгляда отца, дочь поднялась на небо. Тогда Брахма вырастил пятую голову, она смотрела на дочь и больше не видела Нараяны-Всевышнего. Тогда дочь, испугавшись, побежала от Брахмы, на бегу, принимая различные обличия женского рода. Брахма устремился за ней, принимая соответственные мужские облики. Так появились различные «джива» вселенной, живые существа…

Интересно? Пойдём по тексту.

…В самом начале всего, во вселенском молочном океане, в кольцах змея вечности, очнулся от своего сна без сновидений Махавишну-Нараяна…

В этих строках, очевидно описывается то, что происходит в мире незримом. Сложно сказать об этом хоть что-то определённое. Но дальше, начинается то, что понять, и даже прочувствовать, вполне можно:

…Из его пупка вырос лотос, когда он раскрылся, пустоте вселенной предстал Брахма. Брахма открыл глаза и понял, что он один. Брахма задрожал от страха, неуверенности и недоумения…

«Первое Я» пробудилось от сна, развернувшись из состояния цельности, состояния «мирового яйца», и ощутило своё одиночество, свою заброшенность в пустоте пространства.

…Он задумался о том, кто же он. Желая познать себя, Брахма решил понять, кем и чем он не является…

Этот мотив ясно указывает на то, что пробудившись, «первое Я», прикосновением своего внимания, невольно сотворило пустоту «не Я», оценивая её именно таким образом, то есть, как – «не себя», как нечто чуждое. Обрати внимание на этот момент. Выходя из состояния «мирового яйца», выделяясь и отделяясь от полноты и единства «божественного мира», «первое Я», впервые для себя видит что-то, что оно определяет как – иное, как – «не себя». Хотя, в вышеприведённых строках, мы имеем лишь намёк на это в словах – «Брахма решил понять, кем и чем он не является».

…Сначала, он силой мысли сотворил четырёх мальчиков, Санат-Кумаров, и попросил их произвести потомство. Они не понимали, как это сделать, а потому, исчезли…

Символ цифры «четыре» часто встречается в связи с образами «первого Я». Это – четыре головы, четыре лика, четыре цвета, четыре зерна, четыре родинки, четыре масти арканов Таро и так далее. Вообще, цифра «четыре», по ассоциации с четырьмя сторонами света, символизирует пространство, все его направления, несмотря на то, что в общем-то, их, – как минимум, шесть. В связи с происходящим творением, цифра «четыре» может символизировать первый большой взрыв, по причине того, что он разливается в пространстве во все стороны. Но здесь, в этом абзаце, как ты видишь, этих начал, что бы они ни значили, недостаточно для осуществления акта творения. Как нам сообщается, «четыре мальчика Санат-Кумара» для творения непригодны. А значит, как и то, что сказано в предшествовавших им строках, они, по ассоциации с четырьмя сторонами света, символизируют пустоту пространства. Под предшествовавшими им строками я подразумеваю – «желая познать себя, Брахма решил понять, кем и чем он не является». Есть ещё одно, ясное указание на то, что «четыре мальчика», в данном случае, символизируют пустоту «не Я», невольно созданную и отринутую от себя, Брахмой, то есть – «первым Я». Возможно, эта мелочь ускользнула от твоего внимания, но они – «сотворённые мыслью Брахмы», «не знали, как начать творение», а потому – «исчезли». Возможно, ты согласишься со мной в том, что появиться и, без всякого толку, исчезнуть, – это совершенно бессмысленно, как согласно канонам человеческой драматургии, так и согласно канонам символики мифа. Единственным оправданием их «исчезновению» я вижу то, что оно означает их отторжение Брахмой, ту самую отринутость, что мы встретим в этих текстах ещё не раз. То есть, на мой взгляд, мы с тобой можем быть уверены в том, что, появившиеся и исчезнувшие, «четыре мальчика Санат-Кумара», символизируют пустоту пространства, пустоту «не Я», отделённую от себя «первым Я», невольно сотворённую им, в которой оно же, ощущает себя затерянным.

…Затем, из мыслей Брахмы появились десять мужчин-праджапати. Они знали, как это сделать, и попросили отца, сотворить для них жену…

Что может значить здесь символ числа «десять»? Например, – семь составляющих первого большого взрыва в сумме с тремя началами, образующими триединство, необходимое для его возникновения, то есть – максимально полный символ первого большого взрыва. Также, достаточно убедительной кажется мне версия, гласящая, что число «десять» здесь символизирует этапы творения, – от пробуждения «первого Я» до выхода на настоящее, бесконечное творение материальной вселенной. Наиболее подробно, мы сможем проследить смысл этих десяти начал, когда будем рассматривать образы «древа сефирот» еврейской Каббалы. Часто сам Брахма, называется одним из этих «десяти праджапати». И кстати, это подходит для обоих наших версий, подумай.

То, что в отличие от «первых четырёх», эти «десять» знают «как творить», является косвенным подтверждением версии о их связи с десятью этапами выхода на полноценное материальное творение. Мало того, то, что они появляются на этом этапе и знают «как творить», означает, что эти десять этапов уже начаты. С другой стороны, то, что эти «десять сыновей» «сражены красотой», созданной Брахмой «женщины», указывает, как кажется, на то, что они связаны только с первым большим взрывом, как проявлением этого влечения, то есть, что верной версией, всё-таки, является версия первая. Ведь три начала, воспламеняющие взрыв, и семь начал, составляющих его, все они, как кажется, испытывают влечение к пространству пустоты «не Я», что и проявляется в стремлении первого большого взрыва заполнить эту самую пустоту. Вот о каком «влечении» я говорю:

…Тогда, Брахма разделился надвое. Из его левой стороны появилась, необычайно красивая женщина. И отец, и сыновья, были сражены её красотой…

Здесь мы видим ещё один образ разделения «мирового яйца» на «первое Я» и пустоту «не Я». Ещё один – потому, что в первый раз в этом тексте мы встречали его, когда Брахма задумался о том, – кем он является, а кем не является, а следом, – когда появились на свет и исчезли, «четыре мальчика Санат-Кумара». Как и во многих, но не во всех, мифологических эпизодах, рассказывающих нам об этом этапе творения, здесь, как ты видишь, «первое Я» испытывает влечение к окружающей его пустоте. Именно она, эта «дочь-женщина», является супругой Брахмы, его «шакти» – Сарасвати, или Вак. То, что «десятеро праджапати», десятеро «сыновей» Брахмы охвачены тем же влечением, ещё раз указывает нам на то, что появление этой «женщины», этой «дочери», входит в десять этапов творения, является одним из них, то есть – цикл творения уже запущен.

…Женщина обошла Брахму кругом, чтобы выразить отцу своё почтение. Охваченный желанием Брахма, отрастил три лишних головы, чтобы иметь возможность, всё время видеть её. Смутившись от взгляда отца, дочь поднялась на небо…

«Три лишних головы», то есть, всего – четыре головы Брахмы, это символ, параллельный символу «четырёх мальчиков Санат Кумаров», тех, что – «не знали как творить», символу, встречному нами в этом тексте чуть выше. О чём может говорить символ числа «четыре» в связи с, едва пробудившимся, «первым Я», особенно если учесть, что этот символ не связан с творением, не даёт «Я» такой возможности, мы уже рассмотрели выше. Он, как и символ – «женщины, почтительно обошедшей отца по кругу», просто говорит нам о пространстве, то есть, о том, что – пространство, окружает «первое Я» со всех сторон света. А обычное их, каноническое количество – это «четыре». Мы встретим символ числа «четыре» и позже, на следующем этапе творения, но там, поскольку он будет связан именно с творением, он будет символизировать взрыв, но, всё так же, в связи с четырьмя сторонами света, то есть – с пространством, с распространением первого большого взрыва во все стороны. Здесь же, нам ясно указано на то, что эта «четвёрка» не имеет отношения к творению, что даёт дополнительные основания для того, чтобы связывать её с пустотой.

Последняя строка рассматриваемого нами отрывка говорит о том, что – «смутившись от взгляда отца, дочь поднялась на небо», то есть, только здесь мы видим сложившееся положение вещей, когда – «первое Я», символизируемое пятой головой Брахмы, о которой будет сказано дальше, осознаёт себя затерянным в пустоте пространства, символизируемой – «дочерью, поднявшейся на небо». «Поднявшаяся на небо», в данном случае, не означает поднятия вверх, оно означает – удаление, удаление во все стороны пространства. То есть, на этом этапе «первое Я» со всех сторон видит лишь пустоту, и лишь за ней, где-то очень далеко, оно может предполагать что-то, своё, нужное, вожделенное для него.

…Тогда Брахма вырастил пятую голову, она смотрела на дочь и больше не видела Нараяны-Всевышнего…

Это очень важный момент. «Пятая голова Брахмы» символизирует состояние «первого Я», сложившееся в результате его пробуждения. это, как я уже сказал чуть выше, состояние осознания себя затерянным в пустоте, одиноким, ущербным. Поскольку, теперь оно полностью пробудилось от сна, в котором сохраняло связь с вышним божественным миром, теперь оно – «больше не видит Нараяны-Всевышнего». Теперь оно – «видит лишь дочь», и то, не столько – видит, сколько – предполагает её существование где-то там, далеко, за бесконечной далью пустоты пространства, о чём и говорит символ «дочери», «испуганно убегающей» в следующих строках.

…Тогда дочь, испугавшись, побежала от Брахмы, на бегу, принимая различные обличия женского рода. Брахма устремился за ней, принимая соответственные мужские облики. Так появились различные «джива» вселенной, живые существа…

Думаю, завершение вполне понятно, к тому же, этот мотив мы уже раскрывали. Рывок первого большого взрыва к окружающей его пустоте, рывок – за чем-то, предположительно таящимся где-то за этой пустотой, описываемый здесь, как результат неудержимого влечения Брахмы к его «дочери». Мы с тобой уже говорили о том и ты сам видел тому примеры, что мотивацией перехода «первого Я» к первому большому взрыву называются в разных мифах разные побуждения. В данном случае, речь идёт о влечении. О возникающих, в процессе этого в данном эпизоде, обликах, типажах, мужских и женских, мы поговорим позже. Пока же, – самое начало, но перед этим, – ещё один источник.

Из Шримад бхагаватам:

…В последствии, из пупа вселенского Вишну вырос лотос, сияющий словно тысяча солнц. В лотосе том покоились души, заснувшие в пору прошлой кончины вселенной. Первым волею Высшего Существа на вершине цветка пробудился к сознанию будущий творец – Брахма. Сверхсущество, возлежащий в водах вселенского яйца, явил Себя Брахме в его сердце, тем самым наделив творца разумом, необходимым для воссоздания вселенной. Обретя способность творить, Брахма поначалу создал из собственной тени пять покровов сознания – помутнение рассудка, отождествление себя с плотью, помрачение, самообман и безумие. Ужаснувшись этим пяти нечистотам, творец порешил мысленно избавиться от оных. Темные сущности, вылезшие из мрака сознания, принялись пожирать отверженный Брахмою покров разума, что принял образ ночи…

…Расправившись с тенью творца, ненасытная нечисть с криками: – Не щади четырёхголового! Жри его!, – бросилась на хозяина тени. Перепуганный не на шутку, взмолился предводитель богов:

– Не ешьте меня, чада мои, бесы и черти, пощадите вашего батюшку. Уразумев (образумив?) первенцев, Брахма создал светлых и миролюбивых богов. Отделив от себя свой сияющий облик, что стал днем, он даровал его любезным чадам своим, которые весьма обрадовались родительскому дару. Так ясный день сделался телом небожителей. Из ягодиц Брахмы появились существа, враждебные богам. Чрезвычайно похотливые, они принялись домогаться своего создателя. Поначалу почтенный вождь богов посмеялся над бесстыдством своих чад, но осознав их решимость, бросился от них стремглав, причитая недоуменно…

…За помощью творец спешил к Заступнику праведных светлых сил, Верховному Владыке, Кто, облачившись в многие личины, нисходит в здешний мир ради защиты уповающих на Него.

Господи вездесущий, – возопил Брахма, – упаси меня от порочных тварей, коих я произвел на свет по Твоей воле. Одержимые похотью, они грозятся насильничать меня…

…Покарай нечестивцев, презревших власть Твоего наперсника. Не у кого мне более искать спасения.

Зная о беде, приключившейся с создателем, Всеведущий Господь велел последнему отринуть прочь его осквернённое злодеями тело. Брахма покоился воле Всевышнего и взамен прежнего обрёл новый облик.

Старое же тело, отвергнутое создателем, прелюбодеи приняли за прекрасную деву. В сумраке помчались они на звон ножных колокольчиков и, увидев пред собою юную особу, изумились ее благолепию. Восхищённые, бесы глядели во все глаза на стопы ее, прекрасные как лепестки лотоса, на тонкий стан и пышные бедра, охваченные золотистой лентою…

…Не дав себе опомниться, жадные до женских прелестей нечисти навалились на сумеречный образ создателя.

Довольный, что сумел обмануть похотливых чад, Брахма просиял ликом и разразился задорным смехом, из чего на свет появились певчие ангелы гандхарвы и веселые плясуньи апсары…

Ну как? Давай же вникнем.

…В последствии, из пупа вселенского Вишну вырос лотос, сияющий словно тысяча солнц. В лотосе том покоились души, заснувшие в пору прошлой кончины вселенной…

Для полной, ещё не названной, ничем не окрашенной, пустоты Хаоса Гесиода, спящее в состоянии «мирового яйца» «первое Я», конечно же сияет чудом своего сознания и той божественностью, что оно принесло сюда из того, вечного, божественного мира. Символ «душ», «покоящихся» в этом «лотосе», открывает нам очень важный момент, а именно – то, что, по крайней мере, часть душ вселенной, душ достигших просветления, не исчезают вместе с очередной гибелью вселенной, а, в незримом, непроявленном состоянии вечного божественного мира, пережидают «сон» или «смерть» вселенной, чтобы проявиться в новой.

…Первым волею Высшего Существа на вершине цветка пробудился к сознанию будущий творец – Брахма. Сверхсущество, возлежащий в водах вселенского яйца, явил Себя Брахме в его сердце, тем самым наделив творца разумом, необходимым для воссоздания вселенной…

Итак, «первое Я» пробуждается, пробуждается сознание, являющееся частицей божественного мира. Полагаю, что здесь гораздо уместнее слово «сознание», а не «разум».

…Обретя способность творить, Брахма поначалу создал из собственной тени пять покровов сознания – помутнение рассудка, отождествление себя с плотью, помрачение, самообман и безумие. Ужаснувшись этим пяти нечистотам, творец порешил мысленно избавиться от оных…

Вновь мы видим символ параллельный тому, что мы рассматривали только что, я имею в виду символ Брахмы, выращивающего себе новые головы, вплоть до пятой. Думаю ты согласишься со мной в том, что и сам этап всего происходящего процесса, и многие его символические подробности, и сам символ цифры «пять», свидетельствуют о параллельности этих образов, этих эпизодов в двух рассматриваемых нами текстах.

В первом эпизоде Брахма создаёт «женщину» из своей «левой стороны». Здесь, «пять покровов сознания» он создаёт из своей «тени».

«Женщина» – «поднимается в небо», а после, – даже «убегает». «Пять покровов сознания» отторгаются своим породителем, как нечто мерзкое и нечистое. И в том и в другом эпизодах, осознание себя отдельным от окружающей пустоты, затерянным в ней связано с символом цифры «пять». В первом эпизоде, именно «пятая голова» Брахмы вожделеет, «поднявшуюся в небо» «женщину», и «больше не видит Всевышнего». И то и другое, – и вожделение, и потеря контакта с богом, – описывает его ущербность, неудовлетворённость, дискомфорт. Во втором же эпизоде, отторгнутые Брахмой, как что-то нечистое, «пять покровов сознания», пожираются некими сущностями, которые после этого, набрасываются на самого Брахму, от чего он приходит в ужас и молит их о пощаде. Это новый, но совершенно узнаваемый, образ, всё того же острого дискомфорта, испытываемого «первым Я», затерянным в пустоте.

Вожделев, в первом тексте, свою «дочь», новорождённую «женщину», Брахма погонится за ней, что является совершенно ясным символом первого большого взрыва. В этом же эпизоде, в этом тексте, в строках чуть ниже, Брахма – «отделит от себя свой сияющий облик», что совершенно очевидно символизирует то же самое.

Полагаю, что параллельность этих эпизодов для тебя очевидна, а значит, давай рассмотрим то, с чего они начинаются, а именно – процессы связанные с символом цифры «пять».

И тот и другой символы, говорят нам о том, что пробуждение «первого Я», от состояния полноты и цельности «мирового яйца» до состояние затерянности в пустоте «не Я», происходит в пять шагов. Попробуй вновь закрыть глаза и прочувствовать это.

Конечно, в процессе пробуждения первого во вселенной «Я» от счастливого сна к одиночеству заброшенности в пустоте, можно предполагать самые разные тонкости, но пока, ничего кроме четырёх сторон света, как символе пространства вообще, я предположить не могу. Возможно, что «первое Я» действительно, именно «разворачивается» из своего сна, из своего пребывания в «божественном мире». Разворачиваясь, оно осознаёт и, одновременно, создаёт, прикосновением своего внимания, всё окружающее пространство. И хотя, оно, как минимум – трёхмерно, а значит, – речь должна идти о шести направлениях, всё же, число «четыре», как указание на четыре стороны света, достаточно ясно указывают на пустоту, окружающую «первое Я» со всех сторон. Точнее, таким осознаёт сложившееся положение само «первое Я» на тот момент. Думаю, ты понимаешь, что это уточнение очень важно. В предыдущем тексте символ числа «пять» имел прямое отношение к самому Брахме, ведь там речь шла о «пятой голове». Во втором же тексте, всё несколько сложнее. Эти – «пять покровов сознания», Брахма создаёт из собственной «тени», но после, «ужаснувшись им», «этим пяти нечистотам», «творец порешил мысленно избавиться от оных». В этих строках мы можем увидеть указание на то, что символ цифры «пять», в данном случае, имеет отношение к пространству пустоты, к «не Я», окружающему «первое Я», а точнее – к его ошибочному восприятию «Я» чем- то иным, чужеродным. Почему – ошибочному? Почему вообще речь идёт о – «помутнении рассудка, отождествлении себя с плотью, помрачении, самообмане и безумии»? В общем-то, ответ достаточно очевиден, он виден в самом вопросе.

Я уже говорил тебе о том, что это пространство, эта пустота, фактически создана прикосновением внимания «первого Я», то есть является его частью. В рассматриваемом нами тексте, мы видим прямое указание на это, ведь эта пустота создана из пяти покровов сознания «первого Я», созданных из его «тени». Может показаться, что здесь есть противоречие с предыдущим текстом, где «пять» относилось к самому Брахме, к его голове, но это не так. В обоих, казалось бы, разных вариантах, состояние Брахмы, его заблуждение, помутнение, его ущербность, связаны с осознанием этой пустоты, как чего-то иного, чуждого ему. Это, как и всё положение «первого Я» в целом, как оно его понимает, является, судя по всему, глубочайшим заблуждением, на что нам прямо указывают названия «пяти покровов сознания», отторгнутых им. Ты помнишь, что это – «помутнение рассудка, отождествление себя с плотью, помрачение, самообман и безумие». Всё сказано, в общем-то, прямо.

В первом тексте Брахма испытывал к пустоте влечение, не понимая, что она является его неотъемлемой частью, и потерял, в связи с этим влечением, контакт с Всевышним, здесь же – она ему отвратительна и он её отторгает, опять-таки, не осознавая, не желая осознавать это частью себя. В связи с чем, ведь он по-прежнему находится в окружении этого отвратительного чего-то отторгнутого от себя, начинает чувствовать острый неуют, о котором я уже не раз говорил выше. Об этом нам говорят следующие строки текста:

…Темные сущности, вылезшие из мрака сознания, принялись пожирать отверженный Брахмою покров разума, что принял образ ночи…

…Расправившись с тенью творца, ненасытная нечисть с криками: – Не щади четырёхголового! Жри его!, – бросилась на хозяина тени.

Перепуганный не на шутку, взмолился предводитель богов:

– Не ешьте меня, чада мои, бесы и черти, пощадите вашего батюшку…

В этих колоритных образах я вижу указание на леденящее, разъедающее воздействие пустоты на «первое Я», по крайней мере на то, что так оно себя ощущало в этой пустоте. Мы можем вспомнить «рыбалку» Тора на змея Мидгарда Ёрмунганда, символизирующего, с его ядовитой слюной, всё ту же пустоту пространства. Всё сводится к крайнему дискомфорту «первого Я», по причине ощущения себя заброшенным среди «нигде». Вновь закрыв глаза, ты можешь прочувствовать, нащупать различные аспекты этого состояния.

…Уразумев (образумив?) первенцев, Брахма создал светлых и миролюбивых богов. Отделив от себя свой сияющий облик, что стал днем, он даровал его любезным чадам своим, которые весьма обрадовались родительскому дару. Так ясный день сделался телом небожителей…

В этих строках я вижу, до странности мягкий, сдержанный образ первого большого взрыва, а в следующих, как и положено, мы увидим образ схлопывания:

…Из ягодиц Брахмы появились существа, враждебные богам. Чрезвычайно похотливые, они принялись домогаться своего создателя. Поначалу почтенный вождь богов посмеялся над бесстыдством своих чад, но осознав их решимость, бросился от них стремглав, причитая недоуменно…

И – «принялись домогаться», и – «бросился от них стремглав», всё, на мой взгляд, ясно указывает на отступление взрыва, на переход взрыва к схлопыванию. Возможно, что в этих «домогательствах» нам дается намёк на причину перехода взрыва от расширения к сжатию, но этот этап мы рассмотрим позднее.

…За помощью творец спешил к Заступнику праведных светлых сил, Верховному Владыке, Кто, облачившись в многие личины, нисходит в здешний мир ради защиты уповающих на Него…

Ясное и очень важное, указание на то, что «первое Я», отступая и сжимаясь в точку, пытается исчезнуть из этого мира, пытается дотянуться до мира божественного, точно так же, как оно пыталось сделать это, невольно создав триединство и воспламенение взрыва. Одновременно, здесь нам прямо сообщается о том, что все проявления материального мира являются проявлениями Всевышнего.

…Господи вездесущий, – возопил Брахма, – упаси меня от порочных тварей, коих я произвел на свет по Твоей воле. Одержимые похотью, они грозятся насильничать меня…

В этих строках мы видим новое указание на то, что, сжимаясь в точку, «первое Я» не просто пытается исчезнуть из этого, угрожающего ему мира, оно вновь пытается вернуться в мир божественный. Символы «похоти и насилия», помимо схлопывания взрыва, указывают на кое-что ещё. Как ты и сам понимаешь, ведь на это указывается прямо, они указывают на то, от чего бежит «первое Я», сжимаясь в точку. Мы подробно рассмотрим этот этап дальше, а пока, можно сказать, что это символы леденящего, угрожающего и даже оскверняющего прикосновения пустоты, как это ощущается «первым Я».

…Покарай нечестивцев, презревших власть Твоего наперсника. Не у кого мне более искать спасения.

Зная о беде, приключившейся с создателем, Всеведущий Господь велел последнему отринуть прочь его осквернённое злодеями тело. Брахма покоился воле Всевышнего и взамен прежнего обрёл новый облик…

В этом абзаце всё непросто. Надеюсь, что ты вникаешь в текст достаточно для того, чтобы заметить здесь некоторые противоречия. Сложно сказать, что здесь может означать образ «нового облика», по крайней мере в таком контексте. Подобная путаница, когда образы накладываются друг на друга и, как кажется, друг другу противоречат, часто встречается в символике мифов. Попробуй рассмотреть аспекты происходящего порознь, и всё станет ясно. Конечно же, первый большой взрыв, а по сути, – «первое Я», перейдя от расширения взрыва к его схлопыванию, меняет свой «облик», и соответственно – обретает «новый». Конечно же, переход взрыва к схлопыванию, можно считать сбрасыванием своего прежнего тела, но не кем-то, оставшемся в стороне. Ведь это «сбрасывание тела» и есть – этот новый «облик», это и есть то, чем будет теперь «первое Я», а именно – взрывом сжавшимся в точку. И дальнейшие строчки, на мой взгляд, вновь говорят о том же самом:

…Старое же тело, отвергнутое создателем, прелюбодеи приняли за прекрасную деву. В сумраке помчались они на звон ножных колокольчиков и, увидев пред собою юную особу, изумились ее благолепию. Восхищённые, бесы глядели во все глаза на стопы ее, прекрасные как лепестки лотоса, на тонкий стан и пышные бедра, охваченные золотистой лентою…

…Не дав себе опомниться, жадные до женских прелестей нечисти навалились на сумеречный образ создателя…

Надеюсь, ты видишь и понимаешь, что эти новые подробности, говорят нам всё о том же, о схлопывании взрыва в точку. Главное противоречие здесь, как ты понимаешь, в том, что если схлопывание взрыва это – «старое тело, отторгнутое создателем», то где же тогда тело «новое», и где сам «создатель». Он не может быть ничем другим, ведь больше ничего пока просто не существует. А значит, ответом на этот вопрос будет другая строка, говорящая о том, что – «Брахма покоился воле Всевышнего и взамен прежнего обрёл новый облик». Вот так-то. Взрыв перешёл в схлопывание и сжался в точку. И это и является, и его «новым обликом», и прежним, «осквернённым», «сброшенным телом». Понимал ли тот, кто писал когда-то эти, несколько запутанные, строчки, их настоящий смысл? Сложно сказать. Что же происходит дальше?

…Довольный, что сумел обмануть похотливых чад, Брахма просиял ликом и разразился задорным смехом, из чего на свет появились певчие ангелы гандхарвы и веселые плясуньи апсары…

Дальше долго перечисляется, – кому и что он раздал. То есть, мы вновь видим уже упоминавшийся мотив, создания начал будущего мира из частей тела первого рождённого, из его проявлений. Но произойдёт это, при начале нового и уже настоящего, бесконечно долгого творения вселенной, до которого, вообще-то, ещё далеко. Ведь сжатие «первого Я» в точку, описанное здесь так кратко и легко, можно сказать – играючи, оказывается, как я уже говорил, положением тяжелейшим и, как кажется, безвыходным. Я думаю, что нахождение выхода из этого положения, является самым важным моментом в истории жизни вселенной и в истории жизни каждого человека.

Самым же важным, в двух рассмотренных нами эпизодах из древнеиндийских канонов, является, на мой взгляд, прямое указание на то, что осознание одиночества, ущербности, заброшенности, является глубочайшим, тяжелейшим, и крайне болезненным заблуждением, вызванным отрывом от Всевышнего, потерей контакта с ним.

Давай попробуем с тобой отойти от, пусть торжественного, но всё же формализма, древности, и рассмотрим всё, как оно есть. Дальше, если ты действительно хочешь по-настоящему понять то, что мы с тобой рассматриваем, всё это тебе нужно прочувствовать, а для этого, напоминаю, очень важно, время от времени закрывать глаза. Что же ты видишь, закрыв глаза? Некую, то ли пустоту, то ли темноту. А кто среди этого ты? Лишь, ощущение – «Я». Ты, и есть Брахма, как и каждый живущий, «первое Я», очнувшееся среди «нигде». Чем ты был до этого? Да, нам говорят о «мировом яйце», о бутоне «лотоса», о «космическом яйце», «золотом яйце», «мировой утробе» и прочем, но что это значит? Вновь закрой глаза. Ты, «никто» среди «нигде», только что, был свернувшимся внутрь себя самого. Здесь, в этом мире, в этом пространстве, тебя ещё, практически не было. И самого этого пространства, также, ещё не было, пока ты не увидел его впервые, но об этом позже. Своим сознанием ты был не здесь. Ты был в том мире, о котором сказано много, но сказать что-то понятное, определённое очень сложно. В мире абсолютной наполненности, в мире единства, где невозможно никакое одиночество, в мире огненном, в мире идей. Там, где в непостижимой бесформенной форме, во сне без сновидений, хранилось всё, что осталось от предыдущего мироздания, исчезнувшего, свернувшегося когда-то. Как это звучало, в древнем Египте, например:

…как существовали,

несуществующие существа

в несотворённом мире,

не пришедшем ещё

в существование…

И вот, ты оказываешься здесь, в «нигде», и та восхитительная полнота, наполненность, остаётся лишь слабым, ускользающим отголоски в твоей памяти. «Ничто» среди «нигде». Лишь ощущение – «Я». Но, самим фактом своего пробуждения, самим взглядом вокруг, ты, невольно, творишь «не Я». Это уже, не просто пустота, эта пустота, названная тобой «пустотою», «темнотою», – неважно, чем ещё. Отсюда, – одно из её имён, в индуизме – Вак, что значит – «слово», отсюда идея, что Сарасвати, всё та же Вак, супруга Брахмы, является покровительницей знаний. Ведь, она началась с первого, ещё, строго говоря, не произнесённого слова, с первого прикосновения мысли, прикосновения внимания. Почувствуй это, закрыв глаза. Само твоё пробуждение, разворачивание наружу, в эту пустоту, даёт этот взгляд вовне, сам этот взгляд, само твоё внимание, без всяких, сформулированных, произнесённых слов, является словом, названием, и слово, само твоё внимание, невольно творит, эту самую пустоту, или, по крайней мере, окрашивает её, делая её «чем-то». Вспомни, рождённых в объятиях друг друга, Геба и Нут, которых разорвали, разделили, как и многих других. Иначе говоря, разворачивание из «мирового яйца», разворачивание сюда, в это новое «нигде», делит, ещё недавно существовавшее единство, на «Я» и «не Я». Несложно заметить, что чувства «Я» к этому «не Я», как минимум двоякие. От этой пустоты неуютно и страшно, – вспоминаем Нут, которая, якобы боялась высоты, хотя эти чувства, конечно же, ощущал именно Геб, «первое Я». Вспоминаем змея Ёрмунганда, брызжущего на Тора своей ядовитой слюной, или «яд», всплывший в молочном океане вселенной, во время пахтания его богами, и выпитый Шивой. Это образ леденящего, разъедающего влияния, этой самой пустоты, в которой, кажется вот-вот исчезнешь, пропадёшь, растворишься. С другой же стороны, она осознаётся как то, чего тебе не достаёт до полноты, до цельности, а значит, как нечто крайне влекущее; отсюда идея похоти, в самых разных её видах. Отсюда Эрос, – образ «первого Я», почти не раскрытый автором текста, но вместе с Геей и Ураном, названный среди первых, рождённых Хаосом пустоты у Гесиода. Хотя, строго говоря, нам не сообщается, что всех их породил Хаос, а лишь, что они появились после него:

…прежде всего во вселенной

зародился, а следом

Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный,

[Вечных богов – обитателей снежных вершин олимпийских.]

Сумрачный Тартар, в земных залегающий недрах глубоких,

И, между вечными всеми богами прекраснейший, – Эрос

Сладкоистомный – у всех он богов и людей земнородных

Душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает…

Хотя Хаос здесь и упоминается как то, что «зародилось» во вселенной «прежде всего», а значит – он должен был бы являться символом «мирового яйца», этимология этого слова приводит нас к понятию «бездны». Что вкупе со строками Гесиода приводит нас к тому, что в отличии от Геи, – «пустоты», которую узрело «первое Я» пробудившись, не зная о том, что оно же и создало её прикосновением своего внимания, Хаос у Гесиода, – это полное «ничто», для которого даже слово – «пустота», это что-то слишком конкретное, слишком определённое, а потому – неподходящее. Хотя, осознавая именно это, осознавая, что эта «пустота» ещё не является даже пространственной категорией, осознавая, что «мирового яйцо» до своего раскрытия, до пробуждения «первого Я» никак не проявляется, а значит – не присутствует, мы действительно можем провести параллель между двумя этими понятиями, между Хаосом Гесиода и «мировым яйцом». Конечно, очень непросто понять – как «мировое яйцо» может существовать – не существуя, но, тем не менее, это так. Ведь, до его раскрытия, до пробуждения «первого Я», нет ничего, что можно было бы назвать существующим, – ни пространства, ни сознания, ни точки зрения, – ничего.

Также стоит напомнить, хотя это немного некстати, что «Тартар», упомянутые среди первых появившихся, это, на мой взгляд, та самая – «тьма за глазами», то сырьё, что станет материалом, первовеществом, первого большого взрыва. Но, продолжим о влечении.

Отсюда же, красный цвет, часто встречающийся в связи с упоминаниями Брахмы и образами, параллельными ему, – цвет страсти, цвет влечения. Также, можно вспомнить трактовку его имени, как – «расширяющийся», и «черпак» в его руке, ведь первый взрыв и первое схлопывание – это, в каком-то смысле, зачерпывание, или, по крайней мере, попытка такового. Почему – «расширяющийся», думаю – понятно, ведь именно он, Брахма, разливается в бесконечность пространства первым большим взрывом. Самый первый шаг, шаг пробуждения и разделения «первого Я», можно описать и графически.

Помнишь, широко известный, мистический и космогонический, символ точки в центре окружности? Полагаю, что многие считают что знают его смысл. А вот – моя версия. Этап свёрнутости, сна, цельности, это ещё не точка, это, скорее, чистый лист, ведь нет ещё, ничего. Почему? А как же «мировое яйцо»? Но «Я», спящее сном счастливой цельности, всем своим сознанием находится там, в мире том, мире «божественном», вечном, непроявленном. А ведь, ничего другого, ничего кроме сознания у него и нет. Соответственно, лист ещё чист. Чист и пуст. Пробуждаясь, «первое Я» возникает как точка. Точка на чистом листе. И, только его взгляд, прикосновение его внимания к этому, абсолютному «ничто», что трактуется, как первое слово, первое название, невольно данное «первым Я», окружающей его бездне, превращает, пустоту чистого листа, в пустоту окружности, изображённой на этом листе. В итоге, мы видим «единое», разделившееся на «Я» и «не Я», как точку, в центре окружности.

Помимо мотивов, влечения и отторжения, явно присутствующих во множестве мифов, мы можем предполагать настоящей причиной возникновения первого большого взрыва, мотивы более здоровые, например – яркое, естественное, живое желание быть, просто быть, всё шире и шире, всё больше и больше, или, например, – любопытство, желание узнать – что же там дальше, за этой пустотой. Кстати, последний мотив достаточно близок некоторым символическим мифологическим мотивам. Я имею в виду поиск «первым Я» «знания», – тайного знания священных рун, тайны табличек «Ме», мудрости, даруемой «источником Урд». О последнем примере мы вскоре поговорим. Полагаю, и возможно ты согласишься со мной, что, тот или иной, мотив кажется нам более реалистичным и убедительным в зависимости от того, в каком состоянии, настроении находимся мы сами, пытаясь представить этот этап творения вселенной. Пойдём дальше.

Множество ликов, и все об одном: Примеры из мифов Египта

Простых примеров, очень много самых разных здесь. Что говорит нам мифология Египта?

…Бог Амон, ради творения мира, вышедший из своего двуполого состояния, обернувшийся белой птицей, «птицей Гоготун», и плававший в предвечных водах, выкрикивая священные имена творящие мир…

Мы видим здесь указание, на двуполость «мирового яйца», на затерянность «первого Я» в пустоте, как «плавание в предвечных водах», а также, – на тему «слова», как символа творящей вибрации звука, мысли, творящей вибрации внимания. Также, здесь можно вспомнить белого лебедя Брахмы, как совершенно очевидную параллель.

…Из вод, великого океана хаоса Нуна, поднимается солнечное дитя, и в образе солнечного диска, освещает окружающий мир, и тем самым, приводит его в существование…

В Египте, «первое Я» часто описывалось как «солнечный диск», и даже то, что трактуется как символическое описание суточного солнечного движения, на самом деле – символ описания творения вселенной. Солнце восходящее, независимо от того, называется ли оно в данном случае Ра или как-то иначе, это проснувшееся «первое Я», солнце в зените, это большой взрыв, солнце идущее к закату – схлопывание взрыва, солнце, проходящее свой ночной, незримый путь – назревание нового, настоящего уже, творения. «Приведение окружающего мира в существование, своим светом», – это ясный образ внимания «первого Я», прикосновением которого оно создаёт пространство пустоты, – будущее вместилище вселенной. Ведь ясно, что ни о каком другом «окружающем мире», речи пока идти не может, ничего кроме пустоты пока не существует.

…Великий Нун, поднимаясь из вод предвечной бездны, держит в руках ладью, на которой – основные божества и солнечный диск…

Речь снова идёт о пробуждении в пустоте «первого Я». Понятно, что основные божества здесь, присутствуют только в потенциале, также как и «праджапати», порождённые Брахмой до появления первой «женщины», то есть, до, собственно разделения на «Я» и «не Я». «Основные божества» в «ладье», – символы творческого потенциала «первого Я», что проявится в первом большом взрыве и его составляющих, преобразуется, как составляющие схлопывания в точку, и, при выходе на второе творение, станет семенами, началами аспектов нового мироздания.

…Великая мать, в образе коровы, сажает божественное дитя меж своих рогов и выпрыгивает из несотворённого в сотворённое, и творит мир, открывая глаза…

Вновь те же символы, но с акцентом на «Великую мать», стоящую за «первым Я», что символизирует «божественное дитя». Что может символизировать образ «Великой матери»? «Тьму за глазами»? Или это образ вечного божественного мира, какого то из его проявлений? Сложно сказать. Непостижимый «божественный мир» и наш, временный и ограниченный, именуются здесь мирами, «несотворённого» и «сотворённого». И творение пустоты пространства, будущего вместилища вселенной, как самый первый шаг в творении мира, осуществляется здесь открыванием глаз, взглядом, вниманием. Хотя очевидно, что в эти образы в мифах Египта, вкладывается и несколько иной смысл. Он заключается в том, что мир не творится, он существует непрерывно, и проявляется, появляется, когда возникает «свет», свет божественного взгляда, свет внимания, свет сознания. Мы уже говорили о чём-то подобном, когда разбирали символы «радужного моста» и «дуба». Помнишь? Я сказал тогда, что «искра» «божественного мира», до которой дотянулось «первое Я», не только воспламенила «сырьё», из чего и возник, вспыхнул первый большой взрыв, можно сказать, что она проявилась, спроецировалась здесь, в материальном мире, и этой проекцией и оказался бесконечно распахнувшийся взрыв. Дальнейшее, уже настоящее, бесконечно долгое творение вселенной, также вполне верно будет назвать проявлением, проекцией божественного мира в пространство пустоты через «первое Я».

…Бог Атум, самопородившийся, сам пришедший в существование…

Точно те же эпитеты, что и у Брахмы, и по тем же самым причинам. У него нет, ни зримого отца, ни зримой матери. Он пробудился, возник, развернулся среди «нигде», один, в полной пустоте. Но дальше, тема сексуального влечения подана ещё ярче:

…Атум совокупляется с собственной рукой, проглатывает собственное семя, его рот превращается в предвечную космическую утробу, откуда выплёскиваются, созревшие основания нового мироздания…

Идея мастурбации здесь, совершенно не случайна, ведь влечение «первого Я», если мы принимаем именно эту версию возникновения первого большого взрыва, – это влечение к чему-то незримому, воображаемому, что является, в общем-то, необходимым условием описываемого здесь действа. Конечно, объектом влечения «первого Я», в тех случаях, где мотив первого взрыва именно таков, объявляется, тот или иной, символ пустоты «не Я», ты помнишь такие примеры, но, на деле, это кажется маловероятным. Чувство острого неуюта, от окружающей тебя пустоты, – это понятно, а вот – влечение к ней, кажется мне мотивом маловероятным. К тому же, мы с тобой уже приходили к выводу о том, что взрыв, проливающийся в пустоту, это результат неудавшейся попытки «первого Я» дотянуться до «божественного мира», вернуться в него. Именно этот, вспоминаемый, воображаемый «первым Я» «божественный мир», и был настоящим объектом влечения, а значит, символ «мастурбации» здесь вполне уместен. В данном эпизоде, устремление к этому божественному миру, символизируется – «совокуплением с собственной рукой», семяизвержением, и даже, – «проглатыванием» этого «семени». Все эти этапы, как назло, – их ещё и три, являются созданием того самого триединства, благодаря которому, «первое Я» взрывается в окружающее его пространство. Что и описывается в этом эпизоде, как «выплёскивание изо рта», «ставшего предвечной космической утробой», «созревших оснований нового мироздания». Это «выплёскивание», и есть – тот самый Шу, что встречает нас в следующем эпизоде:

…Великий бог Ра вычихивает Шу и выплёвывает Тефнут…

Вновь, два этапа события, взрыв и сжатие. Символ «вычихивания» подтверждает символику Шу, как первого большого взрыва, а символ «выплёвывания», как в связи с тем, что он идёт вторым, так и в связи с естественными ассоциациями с символом «плевка», указывает на Тефнут, как на символ схлопывания взрыва, его поглощения.

Мы уже упоминали предвечную мать, богиню Нейт. Интересно описывается её двуполость, она, на две трети женщина, и на одну мужчина. Понять это, несложно. «Первое Я», это её единственная «мужская часть», которая, как говорится, «стала в ней преобладать, для того, чтобы могло начаться творение», а две «женских части», – это пустота, «бездна впереди», а точнее – вокруг, и «бездна позади», «за глазами», где-то там, внутри, – ещё более непостижимая и очень важная, – тот самый Тартар Гесиода. Она нам ещё пригодится.

…На её коленях сидит «солнечное дитя» и плачет, ведь оно не знает, на чьих коленях оно сидит, то есть, чувствует себя абсолютно одиноким и заброшенным…

Вновь, всё то же, «первое Я». Что было дальше, ты уже помнишь. Рыдание ребёнка, как первый взрыв, и гневный плевок Нейт назад, за спину, как сжатие его. О том же, образ «слёз ребёнка», «бросаемых назад», в другом варианте мифа. «Плевок» Нейт трактуется, как реакция, гнева и презрения, на его слабость, но это можно увидеть тоньше и интереснее, как результат этой самой слабости, ведь взрыв не смог расширяться вечно, не смог стать бесконечным, то есть – проявил слабость, и именно потому, схлопнулся, что символизируется «презрительным плевком».

…бог Птах задумывает богов в сердце, высказывает их имена, и они начинают существовать…

Здесь, как часто бывает в кратких эпизодах, в проявлениях бога Птаха объединяются два мотива, – «первое слово», которым «Я» создаёт пустоту пространства, пустоту «не Я», и «творение богов», составляющих первого большого взрыва, прямо указывающее на сам взрыв.

В других вариантах, всё та же Нейт творит мир «семикратным заклинанием», в чём мы видим то же смешение двух образов, двух этапов творения. «Заклинание», то есть, – «слово», творящая пустоту «не Я», и ясный символ цифры «семь», прямо указывающий на составляющие взрыва, и значит, – на сам взрыв. Тема «семёрки» здесь очень важна, и скоро мы к ней подойдём.

…Амон, чтобы начать существование, распадается на двух змеев…

Всё та же тема, разделения Единого, разделения «космического яйца», на «Я» и «не Я», всё те же, – разлучённые Геб и Нут.

И совсем уже просто описывает нам появление «первого Я» – «чёрный холм», пирамида, чёрный камень «бен-бен», всплывающий из вод хаоса. «Чёрный цвет» здесь, очевидно говорит о свёрнутости, об отсутствии проявлений во вне. Цвет же «золотой», «солнечный», как во множестве примеров выше, и в случае «золотого яйца», «золотой утробы» – «хиранья гарбха» индуизма, говорит, не только о потенциале, что проявится, в процессе творения, позже, но и, как мы с тобой уже говорили, о первом проявлении среди пустоты, – «божественности», разума, сознания «первого Я».

как взорваться, если нечего взрывать?

Ты скажешь – хорошо, с влечением понятно. Но как, среди «нигде», смог появиться взрыв? Из чего, собственно? Вновь, правильный вопрос.

Итак, влечение и страх. Вновь, закрывай глаза, время от времени. Та пустота, что видишь ты перед собой, как кажется, является, не столько чем-то, недостающим до счастья твоего, сколько тем, что можно изменить, заполнив собой, сделав «не пустотой». И то, что она ужасает, обжигая пустотой, угрожая тебе растворением, это лишь, лишний повод устремиться, слиться, стать с ней единым, став всем, для чего не будет чего-то, угрожающего «другого». Но всё это, как ты понимаешь, если мотивом возникновения первого большого взрыва, считать влечение к этой самой пустоте, на что нам прямо указывают многие мифологические мотивы. Но как же это сделать? Почувствуй. Чтобы устремиться, проявиться вовне, сознанию нужно чем-то стать, а для этого, нужно что-то, какой-то ресурс, какой-то материал. И здесь, мы вспоминаем «вторую бездну», ту, что где-то там, «за глазами». Глазами, ты видишь первую, вторая же, – где-то за, позади них, внутри тебя. Здесь, можно вновь, вспомнить начало нашего повествования. Бездна, пустота Хаоса, порождает Гею, Тартар и Эрос. Хаос, Гесиода, это не беспорядок, это абсолютная пустота, ещё никем не воспринятая, никем не названная. Ничто. Эрос, это «первое Я», его влечение, которое возникнет, как только оно пробудится, развернётся вовне. Гея, это та пустота, что он сотворит своим вниманием, своим взглядом, своим первым восприятием, словом, названием, в каком-то смысле. Хотя, конечно же, никакого «слова», а тем более названия, в нашем понимании, в тот момент прозвучать не могло. А Тартар, это та самая, «тьма позади глаз», «тьма за спиной», та тьма, что и станет сырьём, ресурсом для дальнейшего. Надеюсь тебя не смущает то, что я варьирую её наименования. Чтобы взорваться, чтоб воспламенить её, тебе нужна искра. Есть описания того, как молит Брахма «Всевышнего». Затерянное в пустоте «Я», заброшенное, одинокое, пытается призвать, вернуть, то своё воспоминание, о, ещё недавно, бывшей наполненности, единстве, цельности, огне. В итоге, на какой-то миг, сделать это получается. И ты, «первое Я», взрываешься, пытаясь заполнить всю, окружающую тебя пустоту.

Но, как ты видишь, даже для этого нужно обращение к Всевышнему. А значит, гораздо более правдоподобной является версия, говорящая о том, что «первое Я», в силу своего заблуждения осознавшего себя одиноким, заброшенным среди пустоты, главным своим побуждением имеет возвращение в «божественный мир», прикосновение к нему, обретение связи с ним. Связи, каковая, по неким важным причинам, возникает лишь на миг, но этого мига оказывается достаточно для того, чтобы эта, ухваченная «первым Я», частица «божественного мира», эта «искра», послужила воспламенителем первого большого взрыва, а иными словами, – спроецировалось в пространство пустоты, став этим самым взрывом. Прежде чем прояснять, дальнейшие этапы творения вселенной и важные детали этапов уже рассмотренных, я предлагаю тебе некоторые интересные примеры вышесказанного.

А что, в «завете ветхом»?

Совсем позабыл историю космогоническую, что самой известной является, благодаря христианству. Что говорит нам о сотворении мира «ветхий завет»?

…В начале сотворил Бог небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.

И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. \ [И стало так.]…

Вот пожалуй и всё, что можно хоть как-то расшифровать, наверное, потому и забыл.

…тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою…

Здесь мы видим «первое Я», витающее в пустоте «не Я».

…сказал Бог: да будет свет. И стал свет…

Эти слова, как мне кажется, указывают на внимание «первого Я», создающее, окружающее его, пустое пространство. Хотя, здесь можно увидеть и указание на первый взрыв. Давай посмотрим, что будет дальше, и может быть, проясним этот вопрос.

…И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. \ [И стало так.]…

В этом кратком образе можно увидеть несколько смыслов. Суди сам. Во-первых, «твердью посреди воды» может быть само, пробудившееся «первое Я», по аналогии с Гебом, называемом «землей». «Первое Я» действительно «отделяет воду от воды». Ведь именно оно, самим фактом своего сознания, своего пробуждения, разделяет полную пустоту Хаоса Гесиода, на пустоту – вокруг, вне, и пустоту – позади, внутри. А ведь это, именно, те самые «воды».

Далее, «твердью посреди воды» мы можем посчитать первый большой взрыв. Ведь именно он является «чем-то», возникшим среди «ничего». Его, как выбор, как шаг, сделанный «первым Я», также можно посчитать тем, что разделило «воды», «отделило воду от воды», нарушив некое их равновесие.

Ещё, здесь можно предположить плотность, возникшую по завершении сжатия взрыва, по сжатии взрыва в точку. Сжавшееся «Я», испуганное, страдающее, разделяющее, бездну перед собой и бездну где-то там, в глубине, позади.

Ну и, – очень важная идея «семи дней творения», обращающая нас, как и во многих других мифах, к составляющим взрыва, к его аспектам. Вот, пожалуй и всё. Немного. Возможно, дело в многочисленных – переводах, трактовках и собирании этого источника из разных частей, что несомненно неоднократно имело место со времени существования оригинального первоисточника «Торы» в древности.

О начале знали, и в Америке. Немного, из мифов индейцев

Несколько эпизодов, вкратце.

…Изначально существовало три Бога: Хуракан – сердце небес, Великая Мать, и Великий Отец – Кукумац.

В мире была, лишь бесконечная водная гладь и небеса над ней. Всё окутывал беспросветный мрак и глухая тишина. После, бесконечно долгого молчания, Хуракан – сердце небес, воззвал к богам, таящимся в пучине вод. Боги собрались на совет, после чего, силой своих слов, сотворили свет, разогнавший тьму…

…Изначально существовало три Бога: Хуракан – сердце небес, Великая Мать – Тепеу, и Великий Отец – Кукумац…

Сам состав богов, это достаточно ясное указания на «первое Я», объединившее в себе потенциал и «искру» из мира богов, то есть – на триединство, воспламеняющее взрыв, хотя, на этот момент, говорить о взрыве ещё рано. Можно предположить, что Хуракан, «сердце небес», то есть – то первое, единственное, что появляется в пустоте, что сияет сознанием, озаряя всё вокруг, это – «первое Я», узловая точка, необходимая для объединения всех прочих начал, делающих возможным творение вселенной. К тому же, – это инициатор всего происходящего.

«Великая Мать», это, судя по всему, – «тьма за глазами», материал, первовещество, необходимое для возникновения взрыва. Хотя, если вспомнить «корову Аудумлу» из германской мифологии, чей образ, мы с тобой уже рассматривали, вполне возможно, что символ «Великой Матери» на этом, самом раннем этапе творения, содержит в себе образы, – и пустоты внешней, и пустоты внутренней, и даже, аспекта божественного мира, то есть, – образы, практически всего, кроме самого «первого Я».

Что же до Кукумаца, «Великого Отца», то он может символизировать «искру» божественного мира. Если «Великий Отец» и «Великая Мать» являются супругами, что кажется вполне вероятным, то параллелью, подтверждающей их роли, будут Шива и Кали, «искра» божественного мира и «тьма за глазами». Хотя, распределение ролей в отношении богов, особенно мужчин, может быть иным.

…В мире была, лишь бесконечная водная гладь и небеса над ней. Всё окутывал беспросветный мрак и глухая тишина…

Сложно сказать точно, что описывается здесь, – положение вещей до пробуждения «первого Я» из состояния «мирового яйца», или пробуждение и разделение на «Я» и пустоту. «Водная гладь и небеса над ней», – могут говорить, как об этом разделении, так и об изначальном Хаоса Гесиода, о пустоте, – не названной, не затронутой вниманием, практически, не существующей. Хаос, в таком случае, это «водная гладь», а «небеса над ней», – незримый, непроявленный «божественный мир», из которого, шаг за шагом, исходит всё, чем станет в итоге вселенная. «Беспросветный мрак и глухая тишина», – заставляют предположить, что пробуждения «Я» ещё не произошло, ведь его сознание, его взгляд, его внимание обращённое вовне, это уже вибрация, движение, и даже звук, не зря это проявление, это прикосновение к окружающему называют «словом», откуда и пошло имя этой пустоты – Вак, Сарасвати – богиня мудрости, богиня знания. Думаю, ты помнишь, что это супруга Господа Брахмы.

…После, бесконечно долгого молчания, Хуракан – сердце небес, воззвал к богам, таящимся в пучине вод…

Странно, что он «воззвал к богам, таящимся в пучине вод», а не в «небесах», ведь главное и единственное устремление «первого Я», это устремление к «божественному миру», из которого оно здесь проявилось, то есть – это попытка вернуться назад, отсюда, где так неуютно.

…Боги собрались на совет, после чего, силой своих слов, сотворили свет, разогнавший тьму…

Конечно, «светом, разогнавшим тьму» можно посчитать и первый взгляд «первого Я», обращённый вовне, но всё же, то, что для этого понадобился целый «совет» богов, и само ощущение от слова «разогнавший», говорит, на мой взгляд, о первом большом взрыве. А для этого, нужно триединство, – «первого Я», «тьмы за глазами» и «искры» «божественного мира». Всё же, на мой взгляд, эти «боги», в большей степени боги «небес», чем боги «таящиеся в пучине вод». Суди сам. У этого текста есть различные версии, различные переводы, смысл которых значительно разнится. Например Хуракан, описывается как триединый, состоящий из трех богов. Так что, возможно, смысл этого эпизода является несколько иным. В одной из последних глав этой книги, в главе о мифах индейцев мезоамерики, мы попробуем окунуться в эти символы глубже и подробнее.

Ну, а дальше, ещё один, гораздо более яркий и подробный, образ первого большого взрыва:

…В начале, была только пустота, в которой, двойной Бог Ометекутли-Омесиуатль сотворил сам себя. Он был одновременно, порядком и хаосом, мужчиной и женщиной, хорошим и плохим. Поскольку он был и мужчиной и женщиной, он мог порождать потомство…

Думаю, что ты сам всё понимаешь. Мы видим здесь описание двойственной, двуполой природы «мирового яйца». Также, все описанные характеристики подходят для следующего этапа, то есть – для разделения на «первое Я» и пустоту «не Я». Это же разделение подтверждается следующим образом:

…Он сотворил четверых сыновей, ставших богами сторон света. Эти четверо начали творить…

Ты помнишь Брахму, породившего четырёх сыновей, Санат-Кумаров, «не знающих, как творить». Да, эти «четыре сына, ставшие богами сторон света» – «начали творить», но не думаю, что это следует считать принципиальным различием. Полагаю, дело просто в том, что это повествование является более упрощённым. Ты помнишь, что четырёх Санат-Кумаров, как и четыре головы Брахмы, мы с тобой связывали с пустотой пространства, с его созданием, с заблуждением «первого Я», связанным с восприятием этой пустоты, причём, – именно на основе символа цифры «четыре», по ассоциации с четырьмя сторонами света. Цифра «четыре», как кажется, может символизировать и творческий потенциал «первого Я», мы встретим предположительный пример этого, когда будем рассматривать символику первого аркана Таро, но всё же, в первую очередь, как мне кажется, речь здесь идёт о возникновении пространства, о разделении на «первое Я» и пустоту «не Я». Хотя, сложно игнорировать прямое указание на то, что творение здесь совершается именно этими «четырьмя сыновьями»; возможно, мы с тобой ещё найдём подтверждение этой версии. Так или иначе, а дальше, мы видим ясный символ первого большого взрыва:

…Помимо прочего, они сотворили морское чудовище Чипактли, огромного как всё, всепоглощающего монстра, который должен был стать источником творения космоса…

«Всепоглощающее», «огромное как всё», «чудовище», и даже – «морское», – всё указывает на первый большой взрыв, разливающийся в бездну «космических вод», пытающийся заполнить собой всё, стать всем. Новый образ его расширения, распространения следует дальше:

…Пришло время, и четыре Бога напали на морское чудовище, растянув его на все четыре стороны, и, как бы оно не сопротивлялось, в итоге, уничтожили его…

«Уничтожение» чудовища говорит нам об отступлении взрыва, о возвращении взрыва к истоку, о сжатии, схлопывании в точку. А вот, предшествовавшее этому, растягивание «на все четыре стороны», является ясным символом, всё того же взрыва. Ты помнишь, что великана Имира, в мифах германцев и скандинавов, разорвали на части три брата-бога, – Один, Вилли и Ве. Там, символ цифры «три» говорил о триединстве, воспламеняющем первый большой взрыв, здесь же, символ цифры «четыре» говорит нам о самом взрыве, о его распространении в пустоте пространства, «во все четыре стороны». Я уже говорил тебе о том, что символ «четвёрки» может говорить, как о пустоте пространства, окружающего «первое Я», если он не связан с образами взрыва, так и о самом взрыве, распространяющемся в этом пространстве. Тогда я тоже не смог удержаться от тавтологии. Продолжим.

Молодой бог кукурузы

«Первое Я» в мифах мезоамерики часто предстаёт в образе «мальчика-кукурузы». Вот один из известных мотивов, в котором мы ясно видим образ пробуждения первого «Я». Конечно, эти образы часто понимаются как истории о происхождении кукурузы, но ты сам можешь вникнуть и рассудить, насколько эта версия правдоподобна.

Итак…

Миф рассказывает нам о том, что когда-то кукуруза была спрятана в толще горы. Муравьи по зёрнышку вытаскивали её наружу, благодаря чему, люди смогли узнать, где спрятана кукуруза. Они долго пытались разбить эту гору, чтобы добыть себе пропитание. Гром, или дятел, в разных версиях по-разному, наконец-то смогли это сделать.

Не первый раз, мы с тобой видим описание пробуждения, разворачивания «первого Я», как непростой, длительный, постепенный процесс. В данном варианте истории, об этом нам говорят, как «муравьи», «таскающие зёрна из горы», в чём можно увидеть некие, самые первые, самые тонкие эманации вовне, ещё цельного, спящего, свернувшегося в себя «первого Я», так и, долгие попытки разбить «гору», условно извне. Именно условно, ведь никакого «вне» для «золотого яйца», «космического яйца» на тот момент, ещё не существует. Гипотетическое «внешнее» воздействие на «яйцо», на «гору» происходит скорее, из того божественного, не здешнего мира, мира счастья, мира единства, который один существует весь долгий период между сворачиванием, уничтожением предыдущей вселенной и созданием новой, и в котором и пребывает сознанием «первое Я», находящееся в состоянии свёрнутости в себя самого, в состоянии сна.

Кстати, «муравьи таскающие из горы зёрна», благодаря которым «люди» узнали о «кукурузе» скрытой в ней, вполне могут символизировать эту, ещё неразрывную связь спящего «первого Я» с этим самым, «божественным миром», из которого оно и изошло туда, где оно сначала, пробудившись, сотворит пространство, а потом, уже в нём, всю нашу вселенную. Но только, если осознать, что всё что упоминается в мифе на данном этапе, и «люди», и «муравьи», всё может существовать лишь в этом «божественном мире», ведь никакого другого пока не существует.

С другой стороны, эти «люди», вполне могут символизировать внешнюю пустоту, несмотря на то, что в полной мере её ещё не существует, пустоту, взывающую о привнесении в неё разума, сознания, творения.

В тех версиях, где речь идёт о «громе», нам объясняется причина различия окраски «зерен кукурузы». Миф говорит нам о том, что всё дело в разной степени обожжённости «зёрен» «громом», а точнее, конечно же молнией. В результате, «зёрна кукурузы» имеют красный, чёрный, белый или жёлтый цвет. В этом явном указании на цифру «четыре», на различие этих «четырёх», я вижу параллель с «четырьмя головами», «четырьмя ликами» и «четырьмя сыновьями» господа Брахмы, о котором мы уже с тобой так много говорили, и который является, пожалуй самым известным образом первого во вселенной «Я».

Эти четыре цвета «зёрен», таким образом, указывают на пробуждение «первого Я», на выход «кукурузы» из «горы», то есть – из состояния свёрнутости, а значит – эти цвета, через, всё тот же символ цифры «четыре», указывают на создание пространства пустоты, на разделение «мирового яйца» на «первое Я» и «не Я».

Очень похожей параллелью этому является образ, который мы можем найти на другой стороне планеты, в мифологии кельтов, а точнее – ирландцев. На щеках их известнейшего героя, Кухулина, находится по четыре ямки разного цвета. Учитывая то, что у Кухулина по семь пальцев, то ли на руках, то ли на ногах, по семь зрачков в глазах, учитывая многие другие моменты, мы можем уверенно считать его, образом всё того же, первого «Я», и творимого им, первого большого взрыва.

Что же до «кукурузы», до «мальчика-кукурузы», извлекаемого из «горы», то ли «дятлом», то ли «громом», несложно увидеть в этом пробуждение «первого Я», разворачивание его вовне. Полагаю, что, и «дятел», и «гром», символизируют прикосновение к «мировому яйцу», прикосновение «божественного мира». Откуда ещё мог бы прийти импульс для его пробуждения, для проявления вовне? Возможно, что это, всё та же «искра», хотя, о воспламенении взрыва говорить, на тот момент, ещё рано.

Это всё то же «мировое яйцо», «золотое яйцо», снесённое курочкой рябой, которое – «дед бил – не разбил, бабка била – не разбила», о чём мы поговорим, когда дойдём до сказок. Там же, мы поговорим О князе Гвидоне гениального Пушкина, который младенцем, был заточен вместе с матерью в бочку, брошенную в воды моря-океана, а когда бочку прибило к берегу, поднатужился и выбил дно, освободив себя вместе с матерью. Всё это – образы того же.

Это, всё та же, голова великана, которым притворился для Тора и его друзей повелитель Уттгарда Уттгардлоки, а точнее – валун, который он подсунул Тору вместо своей головы, и который, тот пытался расколоть своим молотом Мьёльниром. Мы с тобой уже встречали множество самых разных образов первого пробуждения, разворачивания «первого Я» вовне, и встретим ещё не раз.

Есть у индейцев мезоамерики и такие, краткие описания самого начала, где говорится о том, что когда-то давным-давно, дождь был сухим, а потому – ничего не росло. Несложно увидеть в этом образе изначальную пустоту. С одной стороны, она леденит, пугает, угрожает разъесть, растворить, то есть – проявляется как некий «дождь», который «идёт». С другой стороны, он ничего не даёт, ведь это пустота, а потому, он – «сухой». При этом, несмотря на «сухой дождь», и связанную с ним, казалось бы, засуху, окружающая пустота описывается как вода, с которой «кукурузный мальчик» собирает «пот», предположительно – пену. Полагаю что это, всё тот же, первый большой взрыв. Первую, ещё эфемерную плотность, возникшую среди пустоты, вполне можно назвать «потом» этой воды, как бы странно это ни звучало для русского уха. Ещё менее странным покажется этот образ, если вспомнить мотив пахтания океана богами и асурами, с целью добывания амриты, в известном индийском мифе, что мы уже разбирали.

«Кукурузный мальчик» собирает её в тростинки, и это, достаточно ясный символ сжатия, схлопывания первого большого взрыва. Это же сжатие, символизируется образом языка крокодила, который мальчик у него вырывает. Крокодил, его развёрстая пасть, это всё та же космическая пустота, окружающая «первое Я». Хотя, в этом образе несложно увидеть и образ самого, первого большого взрыва. В вырванном языке несложно увидеть параллель с оскоплением Урана Кроном, с отрыванием головы Брахмы Шивой, и многими другими образами. То есть, речь здесь идёт о переходе взрыва от расширения к сжатию. Этим языком «кукурузный мальчик», или «гром», которому он отдаёт его, порождает громы, молнии, и дождь, питающий всё вокруг, в чём несложно увидеть переход от сжатия ко второму, уже бесконечно долгому, творению, разворачиванию вселенной. А значит, «язык крокодила» здесь, символизирует тот минимум, ту точку сжатия «первого Я», из которой и происходит второе творение, настоящее творение вселенной, что символизируется здесь благодатью дождя. Сложно не вспомнить в связи с этим, славянского Даждьбога.

Также существует мотив, где переход первого взрыва от расширения к сжатию, символизируется ящерицей, связываемой с идеей смерти, и попросившей всевышнего о смертности для людей. Она объясняет это тем, что «не умирая», люди заполонят всё вокруг, и ей некуда будет положить свой хвост, чтобы они его не затоптали. И в этом прихотливом образе, вполне очевидна, уже хорошо знакомая нам, идея невозможности бесконечного расширения для первого большого взрыва, и необходимость перехода его, от расширения к сжатию.

Мы ещё поговорим о сотворение мира в мифологии индейцев подробнее.

Порою, приходится отступать. Как взрыв переходит в сжатие?

Так могло ли у тебя получиться, расширяться взрывом вечно и бесконечно? Мы уже коснулись многих образов, описывающих нам переход от расширения к сжатию, и разных мотиваций этого. Но, что же, здесь произошло, на самом деле? Что и почему?

Почувствуй. Расширяясь всё более, получив, ещё первую, тончайшую, но совершенно новую для себя, телесность, ты начинаешь чувствовать, что вот-вот растворишься совсем и потеряешь себя в бесконечности окружающего пространства. Мало того, искра воспламенившая тебя, действительно была чем-то разовым. И, где-то там внутри, в центре, в истоке твоего взрыва, вот-вот должна была появиться, всё та же пустота, не воспламенённый ресурс, сырьё. То есть, всё шло к потере себя, к гибели, к растворению в нигде. Ты видишь, что это не умозрительная конструкция, это непосредственно ощущается.

В итоге, спасая себя от внешней пустоты, в которой ты вот-вот растворишься и исчезнешь, спасая себя от внутренней пустоты, что пытается проникнуть внутрь тебя в самом истоке «тебя-взрыва», ты прекращаешь расширение и начинаешь сжиматься. Ты пытаешься, собрать разлетающиеся части себя воедино и выдавить из себя ту холодную пустоту, что пытается проникнуть в тебя изнутри и что смешалась, как кажется, с веществом нового, взорвавшегося тебя снаружи. Если же, расценивать происходящее, как начало процесса создания вещества, то здесь совершается новый шаг, возникает фактор тяготения, и первая, сверхтончайшая материя становится заметно более плотной.

Как ты понял, это описание процесса лишь в контексте одного из рассмотренных нами мотивов первого большого взрыва, а именно – мотива влечения «первого Я» к окружающей его пустоте, желания покрыть её, слиться с ней. Но, здесь можно увидеть и другое. Вновь закрывай глаза и чувствуй. Если в твоём безудержном полёте вперёд, в бесконечном распространении и расширении, тобою движет любопытство, желание найти то, что таится где-то там, дальше, или же – поиск знания, мудрости, что, в общем-то, является вариацией того же самого, то причина твоего перехода, от расширения к сжатию и возвращению назад, к истоку, будет в общем соответствовать описанному выше. Ведь найти «что-то» за этим «ничем» так и не получается, это невозможно, а твои возможности к воспламенению и расширению, как выясняется, ограничены. Хотя, если речь шла о поиске знания, то оно, в результате этих двух этапов творения, расширения и сжатия, очевидно приобретено, по крайней мере, знание – как опыт, пусть даже и горький.

Кстати, а почему они, то есть – возможности к расширению, оказались ограничены? Хотя, правильнее здесь было бы спросить о том, как вообще стало возможным воспламенение, появление «чего-то» из «ничего». Ничего другого, что могло бы дать воспламенение, появление этого «чего-то», кроме прикосновения к «божественному миру», я здесь увидеть не могу. Попробуй почувствовать. То, что распространение взрыва оказалось ограниченным, указывает на то, что и прикосновение «первого Я» к «божественному миру» также было разовым, не стало постоянным контактом с ним. А это, в свою очередь, на мой взгляд, указывает на то, что неверной была сама мотивация, двигавшая «первым Я».

Это приводит нас к самой, на мой взгляд, интересной версии мотивации возникновения первого большого взрыва. Ты помнишь, мы с тобой открыли её, когда раскрывали смысл образа «радужного моста», «моста Биврёст», и развили, раскрывая символику текстов индуизма. Так вот, если мотивацией воспламенения взрыва было желание вернуться в «божественный мир», вызванное неприятием сложившейся ситуации, то происходящее выглядит несколько иначе. «Первое Я», разворачиваясь из состояния сна, состояния счастья, состояния цельности, единства с «божественным миром», состояния «мирового яйца», невольно, самим своим «взглядом», прикосновением своего внимания, творит, окружающую его пустоту. В значительной мере, и мы найдём этому подтверждение в дальнейшем, оно невольно, неосознанно выделяет некую часть себя, но не осознаёт её таковой, а наоборот, – определяет её, как что-то чуждое, как «не себя», потому я и называю это – «пустотой „не Я“».

Что оно, а значит – и ты, закрыв глаза, чувствует в связи с этим? В первую очередь, на ум приходят – одиночество, затерянность, неуют. Но, задумайся, – ведь и влечение к пустоте, говорит о том, что «первое Я» не осознаёт своё единство с ней, считает её чем-то иным. Да, ты помнишь эпизод, где великий Брахма сознательно творит первую «женщину», после чего – вожделеет её. Но, чтобы вожделеть что-то, нужно забыть, что это является твоей неотъемлемой частью, частью, с которой ты един.

Ты помнишь мотивы эпизодов о Брахме. «Выращивание пятой головы», а точнее – переход на этап, когда – «Брахма смотрел лишь на неё, и больше не видел Нараяны-Всевышнего». Ещё ярче, об этом же погружении в заблуждение, говорят образы «пяти покровов сознания», «снятых» Брахмой с себя, и «отринутых» прочь. Их наименования совершенно ясны. Это – «помутнение рассудка», «отождествление себя с плотью», «помрачение», «самообман» и «безумие». Древние «знающие» прямо указывают нам на то, что считать себя отдельным от окружающего мира, для нас, и считать себя отдельным от окружающей пустоты, для «первого Я», невольно создавшего её из себя самого, считать себя затерянным в ней, одиноким, это – глубочайшее и болезненное заблуждение. Похоже, что впервые оно имело место уже тогда.

Так вот, в результате этого заблуждения, «первое Я», либо жаждет покрыть пустоту, объединиться с ней, либо же – убежать от неё, от её леденящего, разъедающего неуюта. Версии с «покрытием», мы с тобой уже рассмотрели. А что же – с попыткой «убежать»? Ощутив себя одиноким, затерянным в «нигде», «первое Я», совершенно естественно хочет покинуть этот неуютный мир. Может быть оно и не помнит «божественного мира», в котором пребывало ещё недавно, но какой-то отголосок этого воспоминания, я думаю, у него остаётся. Поскольку снаружи этого мира нет, «Я» со всех сторон окружено пустотой, оно пытается найти, нащупать его внутри. Это нащупывание, ненадолго возникший контакт, как мы уже говорили об этом, и есть, – присоединение той «искры», что, в итоге, воспламеняет взрыв. А значит, поскольку взрыв для «первого Я» ассоциируется с прикосновением к «искре», к «божественному миру», начало взрыва должно восприниматься «Я» как присутствие в этом мире, как движение в нем. Думаю, ты уже понял, что должно произойти дальше.

Как только «первое Я» осознаёт, что распространяется взрывом совсем не в «божественном мире», а в той самой, чуждой, леденящей пустоте, что оно погружается в неё всё дальше, всё глубже, рискуя просто раствориться в ней, исчезнуть, – оно сразу же останавливает своё разворачивание и переходит к слопыванию, к собиранию себя, к возвращению себя. Думаю, что сам момент осознания того, что взрываешься совсем не там где хотел, и является моментом разрыва контакта с «божественным миром». Именно пытаясь спасти себя, спастись от леденящего, пугающего, оскверняющего прикосновения внешней пустоты, «первое Я» и сжимается в точку. Точнее, оно сжимает в точку то, что совсем недавно было – бесконечно разворачивающимся взрывом. Почувствуй это. Сжимаясь, оно действительно пытается выдавить из себя всё, что напоминало бы об этой пустоте.

Выше я упоминал ещё один момент. Я говорил о попытке «Я», выдавить из себя и пустоту внутреннюю, пустоту «тьмы за глазами». Я предполагал, что в какой-то момент расширения взрыва, сырьё «тьмы за глазами» перестало воспламеняться и стало пустотой распространяющейся изнутри, то есть – угрозой, всё того же растворения, уничтожения взрыва и самого «первого Я». Я не уверен в этом моменте, ведь, пытаясь спрятаться от окружающей пустоты, «первое Я», сжимаясь в точку всё плотнее, старается, буквально вдавить себя в это самое потустороннее пространство, в «тьму за глазами», чтобы совершенно исчезнуть из пространства внешней пустоты, где оно, совсем недавно проснулось. Уточнить всё это, найти свою верную версию, ты можешь и должен сам. Всё, что нужно, у тебя для этого есть. Стоит лишь закрыть глаза.

А время здесь причём?

Думаю, стоит упомянуть ещё один момент, связанный с сжатием взрыва. Многие уверенно называют Крона «богом времени» и в своих рассуждениях двигаются дальше, уже в этом направлении. Можно сказать, что это ошибка; Кронос и Хронос – это разные имена, разные образы. С другой стороны, если вспомнить, что такое время, по крайней мере субъективно, для человека, здесь есть, о чём подумать. Восприятие времени человеком, связано со сменой мигов. В данном случае, русский язык очень полезен, как и во многих других сферах. Пока человек находится в одном миге, в одном состоянии, в одном мире, времени для него нет. Для примера, можно вспомнить состояние созерцания, медитации. Чем активнее движется мысль, чем активнее сменяются миры нашего осознавания, миги, тем быстрее, для нашего восприятия, течёт время, тем быстрее оно возникает, ощущается для нас. Ты можешь сравнить: состояние ожидания и действия, занятости и безделья, движение, по новому для тебя пути, когда ты, невольно создаёшь новые образы окружающей действительности, и движение, где ты привычно сверяешь декорации, с уже существующими в твоей памяти. В каждой из описанных ситуаций, время для тебя, течёт по разному. Возможно, когда-нибудь, мы с тобой рассмотрим тему времени всерьёз. Пока же, я только хочу сказать, что принцип Крона, как перехода от одного состояния, состояния расширения, к состоянию сжатия, от одного мироощущения к другому, вполне созвучен смене мигов в сознании человека, смене миров восприятия, а значит – времени. Возможно, по этой же причине, господа Шиву называют «повелителем времени». Ведь это он прервал страстный бег Брахмы за «дочерью», оторвав ему, в итоге, голову. А это, как ты помнишь, символ всё того же, перехода от расширения взрыва к его сжатию.

А что, там в конце? Чем завершается сжатие?

Мардук и Тиамат

Итак, чем завершается сжатие. Что говорят нам мифы различные?

…Повсюду искал Мардук свою мать Тиамат. Наконец, он смог поймать её в сеть, раскинутую над бездной. Тогда он приказал четырём ветрам, по другой версии – восьми, дуть ей в рот, чтобы она не могла закрыть его. А сам, через открытую пасть поразил её стрелой в самое сердце…

…И наступил своими ступнями на её бездыханное тело…

Здесь, в мифе Междуречья, Тиамат, ужаснувшая богов, это всё тот же большой взрыв, всезаполняющий и всепобеждающий, ловля же её в сеть Мардуком, и ветры, вдуваемые в неё – это сжатие, схлопывание взрыва. В принципе, и сама «сеть», «раскинутая над бездной» Мардуком, символизирует первый большой взрыв. Думаю, ты понимаешь, что когда в эту «сеть» попалась Тиамат, сам символ «захвата», – это переход взрыва от расширения к сжатию.

То, что «ветров», «дующих в рот» Тиамат, – четыре, вновь напоминает нам о «четвёрке», как символе первого большого взрыва, связи с его распространением во все стороны пространства, в данном же случае, поскольку они «дуют в рот» – это символ его схлопывания. Ещё интереснее версия, где ветров – восемь. Ты помнишь небольшой эпизод о «скачке Одина», скачке на восьминогом Слейпнире? Думаю, что здесь мы имеем дело с той же самой символикой. Цифру «восемь» нужно понимать, как удвоенную цифру «четыре», что указывает нам на два этапа первого круга творения. Первая «четвёрка» говорит нам о расширении взрыва «на все четыре стороны», вторая – о его вбирании «со всех четырех сторон».

И наконец – «наступил ступнями», это указание на некую предельную твёрдость, плотность сжатия. Также, можем вновь вспомнить Вишну, в образе черепахи, нырнувшего под мутовку, которой боги пахтали молочный океан вселенной, нырнувшего, чтобы стать ей опорой, чтобы не дать ей утонуть. Вновь, в этом эпизоде нам говорят о некой плотности, ставшей пределом. Можем вспомнить разбушевавшуюся Кали, ужас богов, под ноги которой, бросился Шива, чтобы утихомирить её. Вновь, всё тот же образ. Крона, «Теогонии» Гесиода, что, пожирая всех своих детей, вместо последнего, Зевса, получил от супруги Реи камень, и проглотил его, – символизирует то же самое. Этот символ, является пожалуй, наиболее ярким, наиболее прямым. Достижение предельной плотности сжатия.

Шива, Брахма и вновь голова

Также можем вспомнить одну из версий мифа о Брахме, наказанном Шивой за похоть к своей дочери. Помимо версии, с отрубленной оленьей головой Брахмы, ведь он побежал за дочерью в образе оленя, есть такая, где Шивой отрубается пятая голова Брахмы. Символ достаточно яркий, ведь пятёрка – это этап сжатия, точки. Отсюда – старорусское понятие «пята», как минимальная опора, как последняя точка опоры. Отсюда же – «душа ушла в пятки», то есть – душа ушла в пяту, что значит – сжалась до минимума, до точки, нашла последнюю опору. Мы ещё поговорим о цифрах, как символах описывающих творение.

Ты можешь спросить меня, – почему я считаю Великого Господа Шиву символом «искры» «божественного мира», воспламенившей первый большой взрыв? Ведь он, то символизирует сам взрыв, исходя из межбровья Брахмы, как его гнев, то символизирует прекращение расширения взрыва, останавливая похотливого Брахму и наказывая его, то символизирует прекращение схлопывания взрыва, плотную точку, на которой всё останавливается, когда бросается под ноги своей разбушевавшейся супруге Кали, останавливая её. Как всё это может иметь отношение к «искре», воспламенившей первый большой взрыв? Ответ, и вполне очевидный, на этот вопрос найти можно.

В индуизме есть положение, гласящее, что – изначально Шива был неотделим от Вишну. А ведь Вишну символизирует именно «божественный мир», его цельность, его гармонию. Когда эти качества приобретёт материальная творящаяся вселенная, её также будет символизировать Вишну, но об этом позже.

Итак, как «искра» «божественного мира» может стать первым большим взрывом? Очень просто. Воспламенив его. Став его пламенем.

Как она может прекратить расширение взрыва, переведя его к схлопыванию? Просто. Перестав его воспламенять. Прекратив свой контакт с ним. Исчезнув.

Какое отношение «искра» имеет к сжатию взрыва в плотную точку, происходящему именно по причине потери контакта с этой «искрой»? Но ведь, сжатие в точку, это попытка «первого Я» спрятаться от окружающего его мира, от окружающей пустоты, и вновь дотянуться до мира «божественного», то есть – вновь найти контакт с «искрой».

Тебе решать, – насколько всё это убедительно. Закрывай глаза. Смотри. Чувствуй. Думай. Решай.

Ты конечно же слышал, что Шиву называют «разрушителем», причём, это часто упоминается как его главная и единственная функция. Согласись, это немного странно. С одной стороны, «Шива-разрушитель» имеет, явно вселенский масштаб, с другой же – вселенная существует и мы ничего не знаем о её разрушении. Конечно, можно сказать о частных разрушениях как необходимых составляющих существования вселенной, но это, как-то незначительно, недостаточно масштабно.

С другой стороны, прекращение расширения взрыва и его схлопывание в точку, вполне укладываются в понятие «разрушения» К тому же, Шиву также называют – «творцом» и «хранителем» мира, указывая на его присутствие в каждом атоме вселенной. В общем, мы нашли здесь достаточно пищи для размышления. Пойдём дальше.

Измена по ошибке: Осирис, Изида, Нефтида

Хорошим примером всего этого цикла, что я называю «первым кругом творения», будет небольшой, но очень ёмкий и ясный миф древнего Египта. Речь здесь пойдёт, о самых известных героях древнеегипетской мифологии. Итак:

…Осирис, однажды, спутал свою сестру Нефтиду, со своей сестрой и женой Исидой, ибо были они, как водится, близнецами. Спутал и, что называется, вошёл к ней. От чего, в положенное время, родился бог потустороннего мира мёртвых, Анубис. И только позже, когда Осирис вошёл к законной супруге Исиде, она родила Гора…

Казалось бы, ну и что? Давай рассмотрим. Осирис, это – всё то же, «первое Я», а Нефтида, – та пустота, что он видит перед собой, вокруг себя. Первый большой взрыв – это и есть, вхождение Осириса в свою сестру, но не жену, Нефтиду. Сжатие взрыва, его попытка сжаться в точку и даже, прячась от страшной окружающей пустоты, уйти куда-то вглубь, внутрь себя, это рождение Нефтидой Анубиса, проявляющегося где-то там, с той стороны, позади, внутри, в «мире мёртвых». Но одновременно, это сжатие, схлопывание взрыва и есть, – «вхождение» Осириса в свою законную жену Исиду. То есть, здесь мы видим несколько ярких, наслаивающихся друг на друга, образов, всё тех же, двух этапов первого круга творения, – расширения и сжатия.

Ты спрашиваешь, – как же будет выглядеть рождение Исидой Гора? Вновь, очень верный вопрос. Рождение Гора, как и рождение, и воцарения на Олимпе, Зевса – это развитие, уже нашей, бесконечно долго существующей, в отличии от первого взрыва, материальной вселенной. Но произойдёт это позже. Рассмотрим, ещё несколько примеров вышеописанного.

Не пожертвовав, не получишь: Один, отдавший свой глаз источнику Урд

Итак. Вновь Один, и вновь, как и в истории с его самораспятием, он ищет мудрости. На этот раз, он приходит к источнику Урд, хранимому великаном Мимиром. Что это за великан – непонятно, версий много, но это и не важно. Важно то, что в соответствии с другой историей, Мимир обычно, – это лишь голова. А голова – это очевидный символ точки, то есть, «первого Я». Можно сказать, что Один, в данном случае, в большей степени символизирует «искру», инициирующую, активизирующую дальнейшие события, и часто, неотделимую в описаниях, от «первого Я». Одновременно, это всё то же «первое Я» и его желание, испить из источника ради получения мудрости, а точнее, ради изменения сложившегося малоприятного положения. Это всё то же желание «первого Я» разлиться большим взрывом в окружающую пустоту, чтобы, то ли слиться с ней, то ли зачерпнуть из неё что-то, то ли прорваться, куда-то дальше, за неё. За эту возможность, Мимир требует у Одина отдать источнику его глаз, и Один отдаёт глаз. Много спорят о том, – какой именно, и хотя, это неважно, но и это мы попробуем прояснить в процессе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.