Манон Стеффан Рос
Грета

Manon Steffan Ros

GRETA

Copyright © Manon Steffan Ros, 2024

© К. В. Красник, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Лейки Шон с благодарностью за то, что она пряталась под столом

Глава 1

В школе, конечно, все пошло наперекосяк. Чего и следовало ожидать. В понедельник ее закрыли, а в остальные дни почти никто из нашего класса не пришел на занятия. Неужели, думал я, все чувствовали себя лучше (или безопаснее) дома, наедине со своими мыслями и сводками новостей?

Вскоре учителя запаниковали; стали твердить, насколько важен для нас этот год и мы должны проявить усердие, несмотря ни на что. Все понимали, что они говорят об экзаменах, но никто из учителей не находил в себе смелости в этом признаться, потому что, господи, кто вообще будет думать об экзаменах в такое время?

В четверг утром на общем собрании мистер Ллойд сказал:

– Грета хотела бы видеть нас сильными. Мы должны жить дальше. Ради нее.

Затем он издал приглушенный звук – нечто среднее между всхлипом и стоном, который всем показался комично нелепым, поскольку так мог бы хрипеть умирающий человек. Мистер Ллойд стоял перед нами и плакал, как ребенок; его плечи сотрясались, будто в приступе веселья. Крупные слезы бежали по лицу. Мне вдруг отчаянно захотелось рассмеяться, но я сдержался; мы молча смотрели на него, захваченные необычным зрелищем – мужчиной с разбитым сердцем.

Невозможно было поверить в то, что мистер Ллойд способен так рыдать. Он был высоким, крепко сбитым фанатом регби. И нисколько не походил на директора школы. Частенько сквернословил и отличался взрывным характером. В его кабинете на стене висела картинка с изображением карьера; поговаривали, что она прикрывает дыру, которую мистер Ллойд проделал кулаком в тот день, когда кто-то в школе запустил пожарную сигнализацию четыре раза за одно утро. Я не очень-то в это верил. Особенно после того, как увидел его слезы.

Самыми сложными оказались моменты, от которых мы не ждали ничего плохого. Например, время между уроками, когда мы переходили из одного класса в другой. Грета была одной из нас – возможно, немного лучше других, – однако никто по-настоящему не обращал на нее внимания, поскольку все привыкли к ее присутствию. Однако теперь люди, казалось, не могли отвести взгляд от пустоты, которая осталась от Греты; они переговаривались между собой тихим полушепотом, словно уже находились на похоронах.

На той неделе плакали все. Наверное, стоило закрыть школу до следующего понедельника, поскольку мы все равно ничего не смогли усвоить, кроме, пожалуй, того факта, что люди скорбят по-разному. Думаю, не закрыли школу потому, что многие чувствовали себя там лучше, чем дома. Все пребывали в шоке, особенно наш класс. На уроках мы не могли не коситься на пустой стул Греты, не могли не плакать. Даже трудные подростки. Кое-кто из самых крутых прятался под капюшоном толстовки и прикрывал глаза рукой, отчего выглядел еще более уязвимым, чем те, кто рыдал открыто и громко. Плач выглядит в сто раз хуже, когда пытаешься сдержать слезы.

Я был в порядке.

Нет, правда. Все происходившее напоминало кино, как будто, проснувшись однажды утром, я застал окружающий мир слегка искаженным и поблекшим; теперь все обязаны были следовать определенному сценарию, играть роли. Включая меня. Я тоже немного поплакал, в меру, как и положено парню. Когда мама села рядом на диван и рассказала о случившемся с Гретой – ее ладонь на моей щеке, лицо блестит от слез, – я отлично сыграл потрясение. В школе послушно склонил голову во время минуты молчания. Делал вид, будто с трудом сдерживаю рыдания, крепко сжимая губы и часто сглатывая. Я вел себя так, как они хотели.

Притворялся, что чувствую себя отвратительно, но это было неправдой. Возможно, я был немного не в себе, однако мой разум, мое сердце и мои нервы оставались невозмутимыми. Даже когда я видел фотографии Греты по телику или в сети, даже когда думал о ее окровавленном теле в карьере, мне не хотелось плакать.

Разве это не странно?

Впрочем, возможно, и с остальными происходило то же самое: потрясенные, неспособные принять факт смерти Греты, они заставляли себя плакать, поскольку так уж положено, когда кто-то умирает. Может быть, мистер Ллойд рыдал на собрании, думая, что так и полагается вести себя директору школы. Мы не скорбим по-настоящему сразу после трагедии. Никогда.

– Кто мог это сделать? – спросила Кира в классе английского языка, пробегая кончиками пальцев по спинке стула, на котором еще на прошлой неделе сидела Грета. – Я не понимаю. – Тушь прочертила волнистые черные дорожки на ее лице.

Разумеется, ответа не знал никто. Никто не знал, зачем было убивать Грету Пью и оставлять ее холодное, мокрое от дождя и крови тело в карьере.

* * *

Большинство газет напечатало школьную фотографию Греты, снятую три месяца назад. Дружелюбная улыбка, отливающие золотом волосы перекинуты через плечо. Косметики почти никакой, из украшений только небольшие сережки-гвоздики – думаю, с крошечными, сверкающими бриллиантиками; такие обычно дарят девочкам, когда им прокалывают уши. Грета выглядит мило и очень по-детски. Людям кажется особенно жутким, что кто-то мог убить такую симпатичную, невинную девушку.

Глядя на фотографию, я вспоминал тот день, когда был сделан снимок. По какой-то причине моя память сохранила его, словно сцену из фильма, хотя никто – ни тогда, ни после смерти Греты – не замечал, как странно она себя вела. Девчонки перед съемкой в классе расставили на партах зеркальца или телефоны со включенными камерами. В воздухе висел плотный, удушливый запах лака для ногтей. Кира и Элла снимали дозволенные в школе сережки-гвоздики, заменяя их на длинные крупные серьги, надевали по несколько браслетов и цепочек с распятиями, сердечками и крупными сверкающими инициалами, блестевшими на фоне их бледных ключиц.

Только не Грета.

Она стерла с лица влажной салфеткой тушь, помаду и следы карандаша. Сменила большие золотые кольца в ушах на крошечные сережки с розовыми бриллиантами в виде сердечек. Застегнула на рубашке две верхние пуговицы, которые обычно были расстегнуты, демонстрируя краешек розового или леопардового лифчика. Распустила хвост и расчесала волосы, пропустив их сквозь пальцы с короткими, чистенькими, розовыми ногтями.

Все девушки пытались выглядеть старше, сексуальнее. Грета – моложе, невиннее.

– Ну ты даешь, – сказала Кира, и Грета уставилась на свое изображение в телефоне. – Выглядишь лет на двенадцать!

Грета засмеялась, довольная. Она добилась, чего хотела.

Так вела себя Грета. Однако теперь, после ее смерти, среди всеобщего хаоса никто об этом не вспомнил. Как только она испустила последний вздох, память о ней стала неотвратимо искажаться, как оно обычно и бывает с умершими.

* * *

Когда я вернулся домой из школы в конце первого дня после случившегося, мама сидела в гостиной в пижаме; рядом на полу стояла пустая кофейная чашка. По телику шли новости, и я увидел на экране нашу школу, из которой вышел пятнадцать минут назад. На автобусной остановке женщина в черном костюме с серьезным, строгим лицом сжимала в руке микрофон.

– …Грета Пью была образцовой ученицей, популярной и доброй…

– Как дела? – спросила мама, пытаясь меня обнять.

Я увернулся. В нашей семье было не принято целоваться и обниматься, и меня это полностью устраивало.

– Нормально. Почему ты в пижаме? Ты что, не ходила на работу?

– Отменили. Сегодня утром я должна была пойти к Элери Дженкинс. Она подружка Лиз, мамы Греты. Бедняжка. Элери сказала, что пока не готова никого видеть.

Меня раздражало, когда мама говорила о людях, на которых работала, как о своих друзьях. Она уборщица. Им на нее плевать. Мама брала за работу меньше других, отлично с ней справлялась и никогда не сплетничала о нездоровых привычках или семейных неурядицах своих работодателей. Ей платили жалкие гроши за то, что она делала их идеальные жизни еще идеальнее, – это вряд ли можно назвать дружбой.

– В четверг я должна ехать к Лиз. Не знаю, что делать. Она точно не захочет, чтобы я приходила.

По телику показывали школу в прямом эфире. В кадр попал дорожный знак у парковки – «20 миль в час», с рисунком члена.

– Как было в школе, Шейни? По телевизору весь день только об этом и говорят. Показывали фотографию вашего класса – ты там тоже есть.

– Какую?

– Прошлогоднюю.

Черт. В прошлом году я выбелил волосы и выглядел просто ужасно: бледный, жалкий, нескладный. Таким меня увидел весь мир. Классика. Что за жалкий повод для славы…

– Есть чего пожевать?

Мама отвернулась от телевизора, чтобы внимательно окинуть меня взглядом. Это было даже приятно – мама редко на меня смотрела. Люди почти не смотрят на тех, с кем живут. Она вглядывалась в меня, будто пыталась вспомнить, кто я такой, словно я был не в себе.

– Ты точно в порядке?

– Конечно.

В тот вечер мама разогрела в духовке несколько пицц, и мы набросились на них под тоскливый гротеск телевизионных новостей. По всем каналам говорили о Грете. Смотреть было довольно странно, особенно когда показывали места, которые мы хорошо знали. Иногда мама восклицала: «О, смотри, это же Огвен-Бенк!» или «Это Парк-Мериг!», а потом принималась плакать, когда репортеры опять возвращались к убийству. Плакальщица из нее была так себе: вся в соплях, глаза опухшие. Такой трудно сочувствовать.

Фото Греты невинно улыбалось мне с экрана. Внезапно я ощутил укол вины за то, что плохо подумал о маме. Надо быть добрее к ней, хотя бы в мыслях.

Я молча таращился в телевизор, чувствуя себя очень странно. Неужели все это происходит на самом деле, здесь и сейчас?

Забавно слышать, как незнакомые люди обсуждают твой родной дом, о котором совсем недавно не имели ни малейшего представления. Разумеется, большинство телезрителей ничего не знали о Бетесде, поэтому репортеры пытались в нескольких словах описать наш городок. Некоторые говорили так: «Здесь берет начало замечательный туристический маршрут, ведущий в горы Сноудонии». Однако большинство были не столь добры. «Сонный городишко, живший за счет добычи сланца, которая давно пришла в упадок» или «Безработица достигла рекордных показателей в северных регионах Уэльса, и Бетесда, соседствующая с Бангором, страдает от ее последствий».

– Кем они себя возомнили?! – восклицала мама. Я с ней соглашался, пусть каждое слово репортеров и было правдой и я понимал, как наш городок выглядит в глазах остального мира.

Они видели забитые досками окна магазинчиков на Мейн-стрит и разноцветный мусор, который ветер гонял по парковке в Кей-Стар, но ничего не знали об отношениях местных, их готовности прийти на выручку соседу и других чудесных качествах Бетесды. Не знали и знать не хотели, полагая, будто отсутствие на улицах «БМВ» и «ренджроверов» каким-то образом послужило причиной жестокого убийства шестнадцатилетней девочки.

Они отчаянно хотели верить, что с ними такого случиться не может.

– Подонки, – сказал я, и впервые мама, услышав от меня плохое слово, не сделала мне замечания.

* * *

Позже я получил сообщение от Диона.

Никому ни слова. Запомни.

Я ничего не ответил.

Глава 2

– Офигеть! – На следующий день по дороге в школу Гвин накинул на голову капюшон, как будто это могло сделать его невидимым. – Здесь копов как собачьего дерьма. Они повсюду.

Он был прав. За каждым углом, на каждой улице стоял полицейский, внимательно следя за всеми, кто проходил мимо, как будто ожидал, что убийца набросится на следующую жертву прямо напротив кафе Бренды или около школы. Средь бела дня.

Чем ближе к школе, тем хуже. Копы у ворот, копы на автобусной остановке, копы, кольцом окружившие фотографов и репортеров, которые сгрудились на тротуаре, подобно разъяренной толпе. В те дни, сразу после смерти Греты, каждый входивший в школу оказывался в центре внимания.

– Как-то, блин, поздновато для всего этого, – сказал Гвин, кутаясь в стеганую адидасовскую куртку, словно мог таким образом спрятаться от камер.

И он снова был прав. Не припомню, когда последний раз видел полицейского на улицах Бетесды до того, как убили Грету. Копы выглядели несколько потрясенными, как будто их привезли из другой страны и они понятия не имеют, где что находится и кто здесь живет. Раньше они показывались, только чтобы унять драку или утихомирить народ на вечеринке в парке, которая стала слишком уж шумной.

– Делают вид, что теперь они на нашей стороне, – ответил я, протискиваясь через толпу.

Обычно полицейские посматривали на нас с брезгливым выражением, положив руки на пояс, из последних сил сдерживаясь, чтобы не потянуться за тазером[1]. Они ненавидели нас вплоть до последнего уик-энда, а теперь явились, чтобы защитить от алчных затворов фотокамер.

Мы словно прославились на весь мир. Повсюду сновали репортеры, пряча лицо за черными прицелами длиннофокусных объективов. Народ в школе стал одеваться опрятнее, использовать больше косметики, сбавлять шаг у ворот в надежде быть замеченным.

Конечно, и в школе полицейских тоже хватало. Но эти по большей части были в штатском – мужчины в строгих костюмах, женщины – в одежде скучных, глухих тонов: черных, серых, коричневых. Сразу было понятно, кто у них за главного. Она обратилась к нам на общем собрании в конце первого дня. Чрезвычайно важно, чтобы мы поделились любой информацией о Грете.

– Даже если вам кажется, что это не имеет к делу никакого отношения, – вещала старший детектив-инспектор Карен Дэвис. – Мы должны выяснить о Грете как можно больше, чтобы узнать, что с ней случилось.

Честно говоря, я не понял, какой в этом смысл. Никто из нас не смог бы объяснить, почему Грете вышибли мозги. Предположим, полиция узнает, что она плохо себя вела в школе или продавала наркотики… Разве это поможет? А что, если Грета была обыкновенной девчонкой – не умной, красивой, ангельски невинной принцессой с первых страниц газет, а просто… нормальной?

Детектив Дэвис была невысокого роста. На собрании она попросила называть ее Карен, сопроводив свои слова дружелюбным кивком и грустной улыбкой. Однако она имела вид человека, которого даже родители называют «миссис Дэвис». Все в ней было воплощением идеального порядка: костюм, короткие черные волосы, даже походка – небольшие уверенные шаги, которыми она пересекала школьные коридоры. Я часто пытался вообразить ее в домашней обстановке – мне было интересно, как она любит расслабляться. Однако я и представить себе не мог, что подхожу к ней, чтобы поговорить о Грете. «А вы знали, что…» или «Не уверен, что вы в курсе, но…». Она выглядела как детектив из телесериала. Как будто в нашей школе снимали паршивую криминальную драму и Грета играла трагическую роль исчезнувшей звезды.

* * *

Вы должны кое-что знать о таких, как я.

Мы – невидимки.

Скорее всего, вы не поймете. Наверняка вы другой, один из тех, кто имеет значение. Живете в большом симпатичном доме, купленным мамой и папой. Ваш дом не принадлежит другим людям, и вы не снимаете его за плату, которую на самом деле не можете себе позволить. У вас своя комната без плесени на стенах. Наверно, ваши родители живут с вами, а если нет – у них точно кто-то есть. Каждый из них в кого-то влюблен или предпочитает порхать между любовниками – это не важно. Они сделали свой выбор, поскольку уверены, что всегда будут желанны и кому-то нужны. Они ходят на работу. Иногда отправляются вместе с вами на отдых.

Вы добились успеха хоть в чем-то. Возможно, у вас проблемы с математикой или физкультурой, но есть нечто, в чем вы хороши. У вас есть талант, а значит, и надежда. Летом вы устраиваете барбекю, а на Рождество каждый член семьи получает новую пижаму, чтобы мамочка могла запостить милую фотку на «Фейсбуке». Ваша мама наверняка нравится вашим друзьям, ведь она красива, поскольку у нее на это есть деньги.

Гвин и Элла были такими. И Грета тоже.

Но не мы.

Не Дион и не я. И даже не Кира.

Таких, как мы, не замечают; мы существуем лишь для того, чтобы в классе (или футбольной команде) набралось достаточное количество учеников (или игроков). В чем-то мы даже похожи на вас: так же общаемся, вместе ходим гулять; поэтому иногда кажется, что мы одинаковы, что люди на земле созданы равными. Но если мы вдруг исчезнем, никто не заметит, всем будет наплевать. «Какой еще Шейн? – спросят люди, а потом: – О боже, точно, ШЕЙН! Совсем о нем забыл! Сто лет его не видел!» Через несколько месяцев они напрочь забудут мое лицо.

Удручает? Иногда. Но все не так уж и плохо. Поскольку, как я сказал, мы – невидимки.

Обычно мы предпочитаем проводить время вместе, Дион и я – парочка подростков в джоггерах и толстовках. Мы ошиваемся в конце вашей улицы, сидим на задворках аллеи или гуляем между «Теско»[2], закусочной и парком.

Возможно, я не совсем правильно выразился… Мы не то чтобы невидимки, ведь нас все же видно, правда? Однако вы не отдаете себе в этом отчета. Мы недостаточно важны для того, чтобы ваши мозги зафиксировали наше присутствие.

Поэтому…

Мы точно знаем, в какое время и куда вы направляетесь, когда проезжаете мимо нас на машине.

Когда ваша мамочка покупает одну бутылку вина в «Спаре», вторую – в «Теско», а потом еще одну – в магазинчике на углу, мы это замечаем.

Когда ваш папочка останавливает машину на придорожной парковке, после того как сказал вам, что задержится на работе, мы слоняемся неподалеку с сигаретами в зубах и прекрасно слышим, как он говорит кому-то по телефону, что она очень сексуальна и ослепительна и он не может дождаться момента, когда наконец доберется языком до ее тела.

Вот что я имею в виду: люди не понимают. Если бы старший детектив-инспектор Дэвис была хорошим сыщиком, она бы искала таких, как я. Тех, кто знает намного больше, чем им положено.

* * *

Во время перемены шел мелкий дождь (под таким хорошо играть в футбол), но нам все равно полагалось находиться на улице. Однако последним уроком был английский, и, когда прозвенел звонок, мисс Эйнион сказала:

– Если хотите, можете остаться в классе.

В прежние времена мисс Эйнион была не слишком добра – обычно всем своим видом она показывала, что не любит людей, особенно молодых.

Большинство учеников вышли: кому-то хотелось покурить, кто-то отправился к друзьям из других классов. Мэри, которая предпочитала проводить время в одиночестве, явно не хотела никуда идти, но, заметив, что в классе осталась лишь наша компания, посмотрела на нас большими глазами диснеевского животного, собрала рюкзак и ушла. Бедная Мэри. Кажется, она еще больше замкнулась в себе, хотя и не дружила с Гретой. Ссутулилась сильнее прежнего, словно норовила сжаться в комок, спрятавшись внутри своего тела.

– У мисс Эйнион случится нервный срыв еще до середины четверти, – сказала Элла, кивнув на дверь, после того как учительница покинула класс, чтобы выпить чашечку кофе.

– Успокойся, – ответил Гвин.

– Она чуть не плакала на уроке! Разве ты не заметил?

– Все сейчас чуть не плачут на уроках. У людей шок…

Дион вытащил из рюкзака большой пакет чипсов, открыл и бросил на середину стола. Обычно мы не делились едой, но с недавних пор каждый пытался быть чуть добрее и оказывать другим незамысловатые знаки внимания. Я взял одну чипсину. Сладкий перец. Мой любимый вкус.

– Интересно, где она сейчас? – вдруг спросила Элла.

Я терпеть не мог эту ее манеру есть чипсы. Сначала она тщательно слизывала с них всю соль и кусочки перца, потом клала на язык и принималась обсасывать. Все парни обожали Эллу за пышные формы и прямые черные волосы, за сходство, весьма далекое, с девушками из музыкальных клипов. Только не я. Ее лицо вечно было покрыто толстым слоем косметики – я представлял себе, как вся эта гадость меня запачкает, если я ее поцелую. И потом, я считал, что такая, как она, и близко не подойдет к такому, как я. Нет смысла тратить время на девушек, для которых ты никогда не будешь достаточно хорош. Она немного задавалась.

– Ты о ком? – спросил Гвин.

– А ты как думаешь? О Грете!

Мы замолчали. Элла обвела нас тревожным взглядом. Думаю, она с самого начала догадывалась, что всем будет неловко после ее слов.

– В смысле, она сейчас в больнице? В похоронном бюро? А может, в полицейском участке? Откуда мне знать!

– Скорее всего, она в одном из тех громадных холодных шкафов, которые показывают в «Месте преступления»[3], – тихо ответил Дион, вытаращив глаза. – В мешке на молнии.

Я почти слышал скрип их мозгов, пока они пытались себе это представить. Усилие так явно отразилось на лицах, что я опустил взгляд на пол, как обычно делал во время школьных собраний, притворяясь, что читаю молитву. Мы воображали Грету в темном ящике бангорской больницы, неподвижную и холодную. Возможно, кожа ее стала синей, как у трупов в телике. Лицо обезображено, разбитая голова по-прежнему покрыта кровью. Красные сгустки застыли в светлых волосах, блестящих и липких.

Когда я поднял взгляд, Дион смотрел на меня. Его лицо ничего не выражало, как будто ему было все равно. Пугающе безразличное лицо.

Кира положила руку на соседний стул. Стул Греты. Она не плакала, но лишь потому, что ей было слишком грустно. Думаю, Кира переживала смерть Греты сильнее всех. Раньше я не знал, что горе может быть настолько тяжелым. Таким, что даже заплакать не дает.

Я пытался вспомнить, когда сам плакал в последний раз. Как следует, по-настоящему, а не для того, чтобы не выглядеть бесчувственным. Но это было давно, очень-очень давно.

* * *

Той ночью я не спал – сидел в телефоне и читал, что пишут о Грете.

Мне нравилась моя комната, маленькая и тесная. Больше похожая на гнездо, чем на спальню. Я никогда не приглашал друзей к себе домой. Обычно мы тусили на улице, а в дождь – на автобусных остановках, поэтому я мог не переживать о том, чтó они подумают о моей комнате. На узкой кровати лежали несколько пушистых одеял и целых четыре подушки. Одежда запихана в шкаф и прикрыта еще одним одеялом. На полке в изножье кровати примостился телевизор и игровая приставка, так чтобы я мог играть и смотреть ящик, не вставая. Стены окрашены в бледно-кремовый цвет, который со временем стал выглядеть грязным. Почти вся поверхность оклеена постерами с видами неизвестных городов и суперкарами, которых мне не суждено узреть в реальной жизни.

Раньше на стенах висели постеры с футболистами, но из-за них мне снились кошмары. Все эти лица, смотрящие на меня, пока я сплю… Я был тогда совсем ребенком.

Вместо того чтобы ровно лежать под одеялом, как это делают другие, я устраивал в постели некое подобие норы и забирался в нее, укрывшись самым мягким из одеял – с изображением волка, воющего на луну. В этой позе я обычно и спал, сквозь сон прислушиваясь к далекому гулу машин на шоссе в нескольких улицах от нашего дома. Но так было до смерти Греты. А потом, сколько бы я ни сворачивался калачиком, сколько бы ни закрывал глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках окружающего меня города, мыслями я неизбежно возвращался к ее телу. Думая о том, как ей, должно быть, холодно и неудобно в мешке для трупов или в гробу. Я понимал, что это глупо. Конечно, ей не могло быть холодно или неудобно – она была мертва. И все же меня не оставляло чувство, что с моей стороны как-то странно и даже немного жестоко лежать, свернувшись в своей кровати, живым и теплым.

Поэтому я смотрел в телефон и надеялся, что это меня усыпит.

Все там было вполне ожидаемо: большинство людей выражали сочувствие, некоторые писали, что Грета была слишком юной, чтобы гулять так поздно одной, что Бетесда – скверное место и страшные события случаются здесь постоянно. Правда, никто не мог вспомнить, когда последний раз здесь кого-то убили. Никто из ныне живущих в Бетесде этого не застал. И тем не менее всем хотелось верить, что наш город – жестокое и печальное место.

Я лежал в кровати, и свет экрана падал мне на лицо. Я слышал бормотание телика, который мама смотрела в своей спальне. Она наконец переключилась с новостного канала на своих «Настоящих домохозяек»[4]. Мама часто включала их перед сном – говорила, что ей нравится засыпать под чьи-нибудь голоса.

Я зашел на сайт одной из самых популярных газет и в третий раз прочитал статью про Грету. Под статьей люди со всего мира оставили сотни комментариев.

Спи спокойно, прекрасный ангел – Маргарет, Милтон-Кинс

Вот почему Британии нужно оружие. Убийца должен быть найден и уничтожен. – Кевин М., Канзас-Сити

Покойся с миром, Грета. Сочувствуем скорбящей семье. Грустно видеть такую красивую юную девушку, ушедшую так рано. – Мишель и Перт, Австралия

Я прочел каждый. От начала до конца. В половине второго ночи положил телефон на тумбочку, поставил на зарядку и закрыл глаза. Но сон все не шел. Я думал о том, как странно все эти люди отзывались о Грете.

Темноту пронзал яркий, резкий свет телефона.

Почти каждый обращал внимание на внешность.

Красавица. Похожа на ангела. Блондинка. Голубые глаза. Восхитительная. Симпатичная. Восхитительная юная девушка. Невинная красота. Они считают случившееся более драматичным, а утрату более невосполнимой только потому, что Грета была красивой блондинкой с голубыми глазами.

За всем этим скрывалась какая-то пронзительная и неприятная истина, но я решил не ломать над ней голову. Я очень устал. Со смерти Греты прошло слишком мало времени, чтобы углубляться в размышления. Я мог лишь собраться с силами и двигаться дальше, от одного дня к другому – и этого было довольно.

Глава 3

В четверг произошло кое-что необычное.

Может быть, важное, а может, и нет. Одно из тех событий, которые нельзя оценить, пока они не станут прошлым.

Я вернулся из школы, мамы не было дома. Такое не раз случалось – она часто работала допоздна, иногда до восьми вечера (особенно летом, когда люди всерьез принимаются за уборку загородных домов). Записки она не оставила, так что я просто сделал себе сэндвич с арахисовой пастой и бананом и завалился на диван, наслаждаясь тишиной.

До смерти Греты я не знал, что после больших несчастий людям нужно время, чтобы вернуться к молчанию. Им кажется, что шум отвлекает от мыслей, помогает заглушить боль. Конечно, они стараются разговаривать на пониженных тонах, иногда даже шепотом, однако при этом не умолкают ни на секунду.

У мамы всегда был включен телевизор, даже когда она его не смотрела. В школе нас грузили войнами, химическими формулами и бесконечно печальными романами, а в остальное время мы все о чем-то болтали.

С тех пор как умерла Грета, я впервые оказался в тишине.

За последнюю неделю школа изменилась до неузнаваемости. Все очень быстро уставали и много плакали. Повсюду сновали полицейские, фотографы по-прежнему дежурили у ворот. Однако меня всегда удивляла стремительность, с которой необычные обстоятельства превращаются в норму. Спустя пару дней мы уже не могли точно вспомнить, какой была жизнь в те времена, когда копы не рыскали по газону вдоль ограды по периметру школы, а на уроках никто не рыдал. Мы перестали обращать внимание на тех, кто выбегал из класса с мокрыми глазами. Такое поведение сделалось рутиной.

Образ Греты тоже изменился; она обрела святость, каждое воспоминание о ней стало сокровенным. Откуда-то откопали ее тетрадку по математике за восьмой класс и передавали друг другу под партами во время уроков, будто священную книгу запрещенной секты, хотя в ней была куча ошибок и Грета ненавидела математику. Доска около класса по ИЗО, на которой висел ее прошлогодний рисунок одуванчика, превратилась в место паломничества – возле нее собирались стайки девчонок, шептались о чем-то, иногда плакали.

Но больше всего изменились учителя. Наверное, мистер Ллойд велел им вести себя помягче, особенно в нашем классе; на нас никто не кричал и не отчитывал. Через четыре дня мы перестали готовить домашнюю работу. Половина девчонок прикидывались слишком расстроенными, чтобы ходить на физкультуру, и суровая миссис Дойл, обожающая издеваться над учениками, лишь понимающе кивала. На английском Гуто Вин назвал Роджера из «Повелителя мух» придурком, а мисс Эйнион, вместо того чтобы выйти из себя и оставить Вина после уроков, лишь глубоко вздохнула:

– Пожалуй, достаточно, Гуто.

В некотором смысле это было здорово, но мне хотелось, чтобы все опять стало нормальным и мы смогли ощутить твердую почву под ногами.

Когда мама вошла в комнату, я дремал на диване с телефоном в руке. На маме была рабочая одежда, выглядела она очень уставшей, осунувшейся. Несколько секунд она не сводила с меня глаз, потом медленно потащилась на кухню, чтобы поставить пакеты с покупками.

– Все хорошо?

– Да. А у тебя?

– Даже не спрашивай. – Я услышал щелчок чайника, глухой стук дверей шкафчиков, в которые мама складывала продукты, купленные на сегодняшнюю зарплату. – Черт возьми, Шейн, разве так сложно убрать за собой? Тут повсюду крошки.

– Извини.

Она вздохнула, и вскипевший чайник издал еще один щелчок. Теперь от повисшего молчания мне стало не по себе, и я почти потянулся за пультом, чтобы включить телевизор и услышать хоть чей-нибудь голос.

– Извини, Шейни. – Я знал, что мама это скажет. Она была мастером извинений. – Встала сегодня не с той ноги.

Мама редко раздражалась, обычно у нас все было гладко. Мы никогда по-настоящему не ссорились. Похоже, у нее и правда выдался тяжелый день.

Я не сразу узнал причину ее скверного настроения. Мама приготовила ужин, и мы устроились перед телевизором с тарелками пасты с томатным соусом; густой пар призраком висел перед нашими лицами, пока мы смотрели новости. Разумеется, на экране снова была Грета. Шел репортаж о ее родителях (слезы на глазах, приглушенные голоса). Они сидели перед тем самым снимком любимой дочери, умоляя всех, кто владеет информацией, поделиться ею с полицией. Под вспышками фотокамер они выглядели растерянными путешественниками, застигнутыми грозой. Когда они молчали, возникала неловкая пауза, как будто актеры на сцене забыли свои реплики.

Я заметил, что мама перестала есть.

– Что такое? – спросил я.

– Меня от них тошнит.

Она выплюнула эти слова так, будто они мешали ей дышать и она бы задохнулась, если бы не произнесла их.

Я отложил вилку в сторону. Раньше мама никогда не сказала бы такого, особенно про родителей, у которых погиб ребенок. Она много лет убирала в доме Греты и всегда хорошо отзывалась о ее семье. Мама была хорошим человеком, одной из тех добрых душ, которые часто улыбаются и никому не скажут дурного слова – даже тем, кто этого заслуживает.

– Мама!

Она начала плакать, вернее, издала один громкий всхлип, который давно просился на волю. Я с изумлением смотрел на нее. Наверно, мне стоило подойти и положить ей руку на плечо или обнять, но я остался на месте.

– Мам?

И тогда она мне все рассказала.

* * *

Каждый четверг мама ездила убираться к семейству Пью. Выходила из дома около девяти утра. Провожала меня в школу, выпивала чашечку кофе, смотрела новости, мыла посуду и только потом отправлялась в Брин-Мар. К ее появлению Грета уже была в школе, а ее предки – на работе. Мама наводила порядок, загружала и разгружала стиральную машину, гладила белье. Миссис Пью оставляла плату в конверте на каминной полке, под антикварными часами, которые с трудом отбивали время и казались очень уставшими.

Брин-Мар – большая старая ферма с обширным участком, который включает в себя почти целую гору, надменно глядящую вниз на Бетесду. Семья Пью была достаточно богата, чтобы нанимать людей для грязной работы. Кельвин, отец Греты, считался фермером; каждый день с рассветом он выезжал на квадроцикле проверить свою гору, однако неизменно возвращался домой еще до полудня. Он платил людям, чтобы те чинили ограды, чистили сараи и занимались прочей скучной и неприятной работой, которую Кельвин делал бы сам, будь он настоящим фермером. Мама говорила, что он обычно появлялся в доме, когда она убирала кухню или одну из ванных комнат. По ее словам, Кельвин всегда вел себя очень вежливо – приятный, простой человек, чуть ли не глупый.

Лиз Пью была одной из тех богатых элегантных дам, которые все время улыбаются, потому что не имеют причин этого не делать. Высокая, красивая, с блестящими светлыми волосами, которые всегда выглядят так, будто их хозяйка только что вышла из салона красоты. Она работала в шикарном магазине одежды – такие обычно называют бутиками, что, в общем, означает «шикарный магазин одежды» – в Бангоре, но мне кажется, она ездила туда скорее от скуки, чем ради заработка. Она была из тех людей, что часто жалуются на недостаток денег, но успевают при этом дважды в год смотаться в отпуск за границу и заскочить в Честере в салон, чтобы обрезать несколько миллиметров волос за полторы сотни фунтов.

Все обожали Лиз Пью.

Я этому не удивлялся. Она мило улыбалась и вежливо подтрунивала над собеседниками, всегда выглядела приветливой, словно все жители Бетесды – ее близкие друзья. Даже на родительском собрании или на школьном концерте она ухитрялась с каждым перекинуться словом, рассмешить кого-нибудь. С мужем они казались идеальной парой – когда стояли рядом, обязательно держались за руки, что выглядело вполне естественно. Многие, очень многие считали Лиз своей лучшей подругой. У нее была привычка наклоняться к собеседнику, смотреть ему в глаза и мягко улыбаться. Она вызывала доверие.

Вы уже догадались, что мне она не нравилась. Я не велся на ее игры в идеальную подругу, идеальную жену и идеальную мать – отчасти из-за того, что произошло на последнем родительском собрании.

В нашей школе их всегда устраивали в холле: учителя сидели за столами, расставленными по периметру зала, спиной к стене, пока родители вместе с детьми ожидали своей очереди для неловкой пятиминутной беседы, которая велась на особом языке. «Элоиза немного интроверт» означало, что у Элоизы нет друзей и она съедает свой обед одна в туалете. «Фрэнки весьма энергичный мальчик» следовало понимать в том смысле, что Фрэнки ведет себя как гиперактивный психопат. Разумеется, о Грете ничего такого не говорили. В тот вечер она пришла на собрание с мамой, Кельвина с ними не было.

Лиз болтала с одной из своих подружек, которая одевалась и разговаривала, как Лиз, но не могла добиться, чтобы волосы ее струились так же идеально, с чем, впрочем, давно смирилась. Ей было довольно и отдаленного сходства с подругой, бедняжка даже не мечтала быть с ней на равных. На обеих надеты дорогие платья светлых кремово-бежевых тонов, словно им предстоял званый ужин, а не унылое ожидание в мрачном, несколько вонючем школьном холле. Интересно, считаются ли для взрослых родительские собрания «выходом в свет»?

Нам с мамой требовалось поговорить с мистером Френсисом, учителем географии. Мама прокладывала путь в толпе, пока не оказалась рядом с Лиз.

– Сэ-э-э-э-э-э-эм! – воскликнула та, обнимая мою родительницу и слегка касаясь губами ее щеки. – Я так рада тебя видеть!

– Привет, – ответила мама.

Она не любила обниматься. Ее щеки зарделись – реакция девочки-подростка, которой внезапно перепало слишком много внимания от популярной одноклассницы. Лиз ничего не заметила. Она повернулась, чтобы представить маму собеседнице.

– Это Сэм, и она потрясающая, – сказала Лиз. – Одна из самых дорогих мне людей в Бетесде. Вы прекрасно поладите. Будете дружить домами![5]

Мама улыбнулась, ее лицо просветлело. Наверное, она ни разу не слышала, чтобы ее называли потрясающей, тем более такие светские львицы. Затем Лиз посмотрела на меня:

– И Шейн! Ты так вырос! Уверена, о тебе здесь чудесно отзываются, не так ли? Я знаю, ты очень стараешься!

Я заметил рядом с ней Грету, уткнувшуюся в телефон. Грета ждала, пока ее мать перестанет нести чушь и они смогут наконец пойти поговорить с учителем. Почему-то мне стало ее немного жаль – никогда раньше не думал, что Грету не затрагивает бешеный торнадо ее мамочки.

Я вежливо улыбнулся и ничего не ответил. Лиз понятия не имела о моих успехах в школе и о том, старался я или нет. Я мог с таким же успехом валяться целыми днями дома с сигаретой во рту и играть в «Call of Duty»[6]. Однако Лиз умела так улыбаться, что казалось, будто ей действительно не все равно, словно она говорит искренне, от чистого сердца. Такой вот талант. Невозможно было не поддаться ее очарованию, хотя бы немного, невозможно было ее не любить.

В этом Грета на нее походила.

Мама немного поболтала с Лиз и ее подругой, потом увидела, что мистер Френсис освободился, и извинилась. Было очевидно, что она не хотела уходить. Лиз поцеловала маму еще раз – на прощание.

– Надо обязательно как-нибудь вместе выпить кофе!

Мы пошли дальше сквозь толпу.

Я размышлял о том, что на самом деле маму никуда не пригласили (хотя могло показаться иначе), и в тот момент различил среди шума голосов и скрипа ботинок по паркету голос Лиз, которая, повернувшись к подруге, тихо сказала:

– Бедняжка. Она моя уборщица.

Сучка.

Я ощутил холод и тяжесть в груди. Эта женщина, эта улыбчивая, вежливая и дружелюбная богатая женщина посмела пожалеть мою маму за то, что та на нее работает. Бедняжка? Маме не нужна ее жалость. Я развернулся, чтобы посмотреть Лиз в глаза, но та склонилась к подруге и что-то ей говорила, понизив голос. И тут я обратил внимание на Грету. Она смотрела на свою мать с абсолютным презрением. Грета услышала ее слова и поняла, насколько ужасно они прозвучали. Потом взглянула на меня. Мы смотрели друг на друга без улыбки, не мигая. В ту секунду я прекрасно понимал Грету, и мы оба это почувствовали.

* * *

В четверг мама решила не ехать, как обычно, в Брин-Мар. На следующий день после того, как нашли Грету, она отправила Лиз сообщение, что-то вроде:

Мысленно с вами

Ответа не последовало, но мама его и не ждала. Всю неделю она не находила себе места. Я слушал вполуха, как она говорит сама с собой, загружая стиральную машину или сортируя мусор:

– Не могу же я туда поехать и заниматься уборкой, как будто ничего не случилось? Скорее всего, они не хотят никого видеть…

Она решила подождать, пока Лиз сама с ней не свяжется, а до тех пор держаться подальше от старого фермерского дома. Больше всего на свете мама боялась кому-то помешать.

В девять часов зазвонил телефон. Мама наслаждалась редким свободным утром, смотрела какую-то ерунду по телику и жевала тосты. Шла одна из тех передач про смену стиля: женщине из Манчестера только что поменяли образ, и выглядела она ужасно – мама подумала, что ее платью не помешает глажка. Она не спешила отвечать на телефон – обычно ее донимали звонками благотворительные фонды или мошенники в попытке выманить деньги, которых у нее не было.

Сердце пропустило удар, когда она увидела имя на экране. Звонила Лиз Пью.

– Алло?

– Сэм, ты придешь? В доме страшный бардак.

Мама была поражена. Голос Лиз звучал звонко, как колокольчик, словно ничего не случилось.

– Лиз… ты… – Мама не смогла закончить фразу, и на несколько секунд между ними повисло молчание, в котором утонули все невысказанные слова.

– Ты там? – спросила наконец Лиз.

– Мне так жаль, – произнесла мама.

Долгий, глубокий, медленный вздох.

– Спасибо.

– Я не думала, что ты захочешь…

– Можешь приехать прямо сейчас?

– Да, конечно.

Через десять минут мама, взволнованная, вся на нервах, была в Брин-Маре. Наверняка здесь все будут плакать… Нужно ли ей здороваться с полицейскими (должно быть, их тут целая толпа) или не стоит обращать на них внимание? Надо ли убирать во всех комнатах или только там, где нет людей?

Во дворе фермы стояло несколько машин. Значит, в доме принимали посетителей. Мама не могла решить, хорошо это или плохо. Все машины были новее и больше побитого старенького маминого «фиата», однако она просидела в салоне еще несколько минут под защитой древней колымаги, с которой ее связывало много миль и дорог.

Как обычно, мама вошла через заднюю дверь. В доме было тихо; около кладовки, где держали швабры и ведра, стояли стиральная машина и пылесос, хранились плащи и сапоги, никого не было.

Мама глубоко вздохнула и прошла на кухню.

Лиз едва на нее взглянула. Мать Греты сидела за обеденным столом, заваленном фотографиями и распечатками газет – жуткая скатерть, усеянная улыбками Греты и отвратительными заголовками: «Мертвая уэльская школьница была образцовой ученицей», «В поисках чудовища: кто убил Грету Пью», «Уэльский ангел: город скорбит». Больше на кухне никого не было. Хаос последних дней повсюду оставил свои следы: жир и крошки на столешницах, грязная посуда, застывшие липкие пятна на белом фарфоре, остатки пищи в тарелках (хлеб заворачивается по краям, соусы неприятно пахнут), пол усеян едой.

– Спасибо, что пришла, – сказала Лиз на удивление спокойным, ровным голосом, не отрывая взгляда от газетных заголовков, кричащих о ее мертвой дочери.

Она выглядела такой нормальной.

Не просто нормальной, подумала мама. Волосы уложены в идеальную прическу, на лице – изысканный макияж. У Лиз был свой особенный, фирменный парфюм – какие-то дорогущие духи, которые обычно продают в массивных пузатых бутылочках и преподносят на годовщины и дни рождения. Сейчас мама чувствовала их аромат, перемешанный с вонью гниющей еды и чуть слышным запахом тоста и кофе, оставшегося от завтрака.

– Лиз… – Мама шагнула к ней. – Мне очень, очень жаль. Я не знаю, что сказать.

Лиз подняла взгляд, как будто удивившись. Потом медленно кивнула:

– Спасибо… – (Словно мама постирала ее шелковую блузку или отдраила кухонный шкаф.) – Ты не могла бы прибрать по всему дому? Люди приходят, чтобы выразить соболезнования. И Бедвир приехал из университета, а ты знаешь, он тот еще свин.

– Да, конечно, – прошептала мама, думая о том, что Лиз, должно быть, совсем не в себе, раз ведет себя так обычно.

В воздухе чувствовалось опасное напряжение, как будто в любой момент Лиз могла завыть или начать крушить все вокруг. Горе всегда непредсказуемо, а такое горе… Впрочем, мама плохо его понимала, поэтому решила больше об этом не думать.

– И возьми, пожалуйста, домой постиранные вещи, – добавила Лиз. – В корзине куча белья, все надо погладить. За день с этим точно не справиться.

Мама приступила к работе. Она передвигалась по дому очень тихо, стараясь никому не попадаться на глаза. Люди приходили и уходили, почти никто не замечал маму – лишь несколько человек кивнули в ее сторону, когда их провожали в кабинет. Бедвир сидел в гостиной и смотрел «Нетфликс». На маму он даже не взглянул, не говоря уже о том, чтобы поздороваться. (Скорбь здесь ни при чем. Он всегда был снобом.) Кельвина мама так и не встретила, хотя слышала его за дверью кабинета – единственной комнаты, которую она никогда не убирала. Он разговаривал по телефону приглушенным голосом и, казалось, готов вот-вот заплакать.

Через несколько часов осталось лишь одно неубранное место.

Мама стояла и смотрела на дверь, на которой висела небольшая деревянная табличка, сувенир из детства. По дереву был выжжен рисунок лошадки, под ним круглые буковки с петельками: ГРЕТА.

Ее спальня.

Мама не знала, что делать. Комната была хорошо ей знакома: серые блестящие стены, тщательно подобранная обстановка. В отличие от Бедвира Грета была аккуратной, так что мама обычно лишь проходилась по ковру пылесосом, протирала пыль и меняла постельное белье (иногда забирала со стола пустой стакан или кофейную чашку). Однако сейчас она не могла себя заставить даже открыть дверь. Лиз точно не захочет, чтобы кто-то убирался в спальне ее дочери… После того, что случилось…

– Постельное белье надо поменять. – Лиз появилась в коридоре со стороны кабинета, нагруженная подносом с пустыми чашками. Все больше гостей требовали ее внимания, а заодно и новых порций чая и кофе. – И думаю, школьная форма тоже нуждается в стирке.

– А разве… полиция… Им не нужно… – Мамин голос звучал так, будто она все время извинялась. Она понятия не имела, как разговаривать с Лиз.

– Полиция уже все посмотрела. Они разрешили убраться.

Мама кивнула, понимая, что меньше всего на свете ей хочется переступать порог этой комнаты.

Но разумеется, у нее не оставалось выбора. Это была ее работа.

Поэтому мама зашла в комнату Греты Пью, убитой чуть меньше недели назад, и вылизала там каждый миллиметр. Слезы бежали по ее лицу, пока она пылесосила ковер, на котором остались крошки от печенья (Грета часто таскала запрещенные до обеда снеки). Плакала, заменяя постельное белье, едва уловимо пахнущее шампунем Греты и ее духами с ароматом персика. В прилегающей к спальне ванной комнате ей пришлось вытирать глаза рукавом, когда она счищала пятнышко от косметики на раковине, вынимала волосы из слива душа, убирала капли зубной пасты с зеркала.

Ей казалось, что она уничтожает последние следы Греты из самого родного для девочки места.

Потом мама села на кровать, собираясь с силами, чтобы попрощаться с Лиз. Мама не хотела, чтобы люди знали, что она плакала, – в конце концов, здесь никто не выглядел расстроенным, и было бы странно, если бы единственным, кто пролил слезы по Грете Пью, оказалась уборщица.

Мама огляделась и увидела школьные книжки Греты, такие же, как у нас дома: «Братья по крови», «Макбет», «Повелитель мух». Посмотрела на фотографии Греты и ее друзей в рамочках на стене, на выпрямитель для волос, все еще воткнутый в розетку, на блестящую пару красных ботинок на высоком каблуке в гардеробе, с белыми этикетками на подошвах (ботинки терпеливо ждали, когда их наденут).

Мама прислушивалась к тому особому молчанию, которое остается после того, кто ушел навсегда. Ей казалось, что во всем мире не найти печальнее места, чем спальня мертвой девушки. Она услышала шаги Лиз, ее вежливый голос, напутствующий гостей, и почувствовала, как внутри что-то сжалось в твердый комок. Мою маму нельзя назвать суровым человеком. Напротив, мягкий характер сделал ее слабой и уязвимой. Однако в тот день, сидя на кровати мертвой Греты, мама почувствовала горечь и ожесточение, потому что Лиз не скорбела по своей убитой дочери.

* * *

– Люди скорбят по-разному, – сказал я маме, когда она замолчала. – Похоже, Лиз до сих пор не оправилась от шока.

Я сам удивился тому, что встал на защиту Лиз. На самом деле я не верил тому, что говорил. Я знал о Лиз намного больше мамы, и все, что я знал, говорило не в ее пользу. Но мне не нравилось видеть маму циничной. Она всегда думала о людях только хорошее, и я хотел, чтобы она оставалась такой.

– Наверное, ты прав, – грустно ответила мама. – Вот только… Что-то с ней не так, Шейни.

– Ты же не думаешь, что это она?..

– Господи, нет! Конечно нет. Такого у меня и в мыслях не было! Наверно, это я еще не оправилась от шока… Один Бог знает, через что ей пришлось пройти…

– Но?..

– Я ей не верю. Я… не думаю, что она хорошая.

* * *

Маме стоило почаще доверять своей интуиции. Она редко прислушивалась к ней в прошлом, и напрасно.

Она не догадывалась, что я посвящен в тайны семьи Греты.

Никто не знал, как близки мы с ней были.

Нас сблизил тот вечер на родительском собрании, когда я заметил проблеск настоящей Лиз. Именно поэтому Грета решила со мной подружиться. Бесцветный школьник с незаметной внешностью стал для нее важен только потому, что узнал правду о ее матери.

Я бы хотел, чтобы другие были в курсе. Хотел услышать от них слова утешения: «Мне очень жаль, что это случилось с твоей подругой», или «Я знаю, как вы были близки», или «Надеюсь, ты в порядке». Но никто ничего не знал, поскольку в запутанном, полном манипуляций мире Греты ей не позволялось иметь такого друга, как я. Невыразительного. Бедного. Парня. Поэтому никто никогда не узнает.

Теперь, когда ее нет, я единственный, кто помнит, кем мы были друг для друга.

Очень важно, чтобы так было и дальше.

Глава 4

– Не переодевайтесь, парни, – сказал мистер Ллойд. – Урок отменяется.

– Что? Почему? – спросил Гвин, в котором вечно кипела кровь; он жил ради переменок, футбола и физкультуры. Этим утром уроки математики и истории разбудили в нем жажду действий.

– Детектив Дэвис хочет поговорить с вами в холле, – ответил мистер Ллойд. На его лбу блестели капельки пота. Под мышками темнели широкие полукруги. Мистер Ллойд был одним из тех людей, что никогда не стоят спокойно, вечно переминаются с ноги на ногу, чешут шею или хрустят костяшками пальцев. Казалось, ему бы не помешал жесткий регби-матч. – Очень жаль. Давайте шевелитесь. – Он вышел из раздевалки, грузно топая по грязным плиткам пола.

Почти все парни расстроились, только не я – регби я ненавидел. Мне следовало стыдиться, поскольку назвали меня в честь Шейна Уильямса[7] (мама и папа познакомились одним дождливым пьяным вечером после победы Уэльса в какой-то важной игре). Однако, во-первых, я предпочитал футбол, а во-вторых, папе уже много лет запрещено было со мной видеться. Впрочем, ему не очень-то этого и хотелось.

Когда мы пришли в холл, девчонки уже были там – большинство в восторге оттого, что хоккей на траве отменили. Мистер Ллойд и старший детектив-инспектор Дэвис встали перед нами, позади них на стульях расположились два копа в форме. Мисс Анвен тоже была там; на ее лице, казалось, навсегда застыло тревожное, хмурое выражение. Точно не знаю, чем она занималась; она приходила в школу каждый день, чтобы общаться с грустными детьми, с плохими детьми и с детьми – чертовыми психопатами. Та еще работенка. Догадывалась ли мисс Анвен, когда подавала резюме и заполняла заявление о приеме на работу, что ей придется иметь дело с убийством (а не только с поколением детей, испорченным эгоизмом родителей)? Ее будни чем-то напоминали работу пожарного, который пытается затушить пламя водой из детского ведерка.

– Давайте, ребята, – сказал мистер Ллойд, – садитесь. Карен хочет поговорить с вами отдельно как с одноклассниками Греты.

Мы взяли стулья, на которых обычно сидели семиклашки, – с узкими, неудобными сиденьями. Я почувствовал себя большим и долговязым.

Дион сел рядом.

Я выпрямил спину, стараясь на него не смотреть.

– Не отниму у вас много времени, ребята, – сказала Карен, дружелюбно улыбаясь. – Для начала хочу спросить: все ли у вас в порядке?

Несколько недель назад на уроке английского мисс Эйнион объяснила нам, что такое риторический вопрос.

– Это вопрос, который не требует ответа, – изрекла она тем раздраженно-разочарованным тоном, которым обычно к нам обращалась.

Грета подняла руку:

– Я не понимаю.

От любого другого ученика такая реплика прозвучала бы грубо, но открытое, доброе лицо Греты, ее вопрошающий взгляд всегда казались очень искренними, словно она в самом деле хотела понять.

– Ну что ж… Например, вопрос «Сколько раз я должна тебе напоминать?» – риторический, поскольку не нуждается в ответе. Или «Кому какое дело?» Ты, конечно, можешь на него ответить, но в этом нет никакой необходимости.

Грета кивнула, и мисс Эйнион заговорила о чем-то другом. Но я продолжал наблюдать за Гретой, заметил тоненькую морщинку на ее лбу и понял, что на самом деле она не согласна, на самом деле она недовольна объяснением. Думаю, она считала, что на все вопросы можно ответить, так или иначе.

Я не был уверен, нужно ли считать вопрос детектива Дэвис «Все ли у вас в порядке?» риторическим или просто глупым. На какой ответ она надеялась? Все молчали. В открытое окно влетел чей-то далекий смех.

– Я знаю, что вам нелегко. Пожалуйста, не забывайте, что мисс Анвен всегда здесь и готова выслушать вас, а в кабинете завуча находится полицейский психолог, к которому вы можете заглянуть в любое время. Даже просто поболтать.

Мне было известно, что некоторые девочки к нему ходили, но лично я предпочел бы сутки играть в регби под проливным дождем.

Детектив Дэвис, очевидно, ждала от нас какой-то реакции. Она внимательно вглядывалась в наши безразличные, замкнутые лица и явно чувствовала себя неловко.

– И мы тоже, разумеется, здесь. Если кто-то о чем-то вспомнит… Даже если вам покажется, что это не заслуживает внимания… Пожалуйста, – произнесла она с расстановкой, напирая на каждое слово, – приходите к нам поговорить.

Я заметил, как несколько человек обменялись взглядами, другие о чем-то перешептывались. Скорее всего, о том, как сложно понять, какие именно подробности о Грете требуются копам. «Она выпивала каждый день банку диетической колы», «У нее была привычка играть с волосами – заплетать косичку, а потом сразу распускать», «Она жевала уголок губы, когда старалась не смеяться». Так много можно сказать о человеке, и все будет иметь значение – или ничего.

– Послушайте, – произнесла детектив Дэвис ниже на пол-октавы, словно болтала с нами по-приятельски, а не пыталась выудить информацию, – каждый день мы узнаём о Грете все больше и больше. Вы понимаете, о чем я говорю, – о настоящей Грете.

Она замолчала.

Я почувствовал на себе взгляд Диона и посмотрел на него в ответ.

Как много им было известно?

– Идеальных людей не существует. Нам необходимо, чтобы вы были предельно откровенны. Чем лучше мы узнаем Грету, тем больше шансов поймать того, кто это сделал. Нам нужны все подробности, включая те, о которых не говорят родителям.

Мысли кипели в моей голове. Так много воспоминаний, так много фактов, которые старший детектив-инспектор Дэвис отчаянно желает выведать… Которые я никогда не выложу ни одному копу. У каждого из нас были свои тайны, однако мы не стали бы делиться ими с этой низкорослой опрятной женщиной. Сама идея о том, что ей можно что-то доверить, казалась абсурдом.

– Я буду в школе весь день, – добавила детектив Дэвис. – Приходите ко мне поболтать, хорошо? Незначительная подробность может стать уликой, которая позволит раскрыть дело.

Кривая усмешка почти проступила на моих губах, когда я услышал последнюю фразу. Детектив Дэвис пыталась выражаться, как полицейский из телевизора, в надежде нас впечатлить. Однако нечто в ее голосе подсказывало нам: она понимает всю тщетность своих усилий. Мы не станем с ней разговаривать.

О некоторых вещах просто не говорят.

* * *

Нам было запрещено покидать школьную территорию во время перемен или обеда, однако мы, конечно, ее покидали. Не каждый день, но по пятницам обязательно: по пятницам наша шайка всегда отправлялась на Мейн-стрит в кафе Бренды. Мы ходили туда с девятого класса, поначалу для того, чтобы почувствовать себя взрослыми и крутыми, обедая в кафе. Потом это стало традицией. Ритуалом.

В тот день мы вышли из школы на заднюю улочку, чтобы не угодить в толпу репортеров и фотографов, по-прежнему карауливших у ворот. Болтали о всякой ерунде: Гвин распинался о Лиге чемпионов, о том, как слабо играет «Арсенал»; другие жаловались на домашнюю работу по валлийскому, которую никто не сделал. Кафе Бренды было наполовину пустым – только старики, как обычно, склонялись над пластиковыми столами, глотая некрепкий чай и пощипывая выпечку. Они торчали там каждый день. У Бренды было принято делиться местными новостями: кто на ком женился, кто с кем изменяет, кто родил, а кто умер. Я любил это кафе. Оно больше походило на уютную гостиную в доме. Большинство предпочитало ходить к Красту, выше по улице – там все было приличней и дороже.

Мы являлись к Бренде каждую неделю и давно стали частью кофейной тусовки, однако в тот день старики не отводили от нас взгляда, пока мы не сели за свой стол. На секунду разговоры смолкли, и я заметил, как один из стариков посмотрел на свои руки и его лицо стало очень грустным.

– Бедная девочка, – сказала Бренда, глядя на пустой стул, где обычно сидела Грета.

Для них она навсегда осталась школьницей с невинным личиком, приходящей сюда по пятницам, чтобы заказать сэндвич с ветчиной и салатом и банку «Доктора Пеппера». Садилась на одно и то же место, никогда не забывала говорить «пожалуйста» и «спасибо». Благодаря нашей традиции посещать эту дешевую забегаловку каждый из завсегдатаев установил свою особую связь с Гретой.

Она приходила к Бренде каждую неделю, понимаете, поболтать с друзьями и все такое. Мы никогда по-настоящему не общались, но она нас знала. Милая девочка. Добрая.

После того как Бренда ушла с нашими заказами, Гвин кивнул на пустой стул.

– Вы заметили, как она садилась? – спросил он.

– У каждого тут свое место, – равнодушно произнесла Элла.

– Да, но куда бы мы ни пошли, она всегда садилась так, чтобы видеть дверь. Помните? Все время смотрела наружу.

Он был прав. В школьной столовке, в бангорском «Макдоналдсе», на вечеринке в Крикетном клубе или даже на уличной скамейке в субботу вечером Грета неизменно садилась так, чтобы иметь самый лучший обзор. Лицом к миру, не к друзьям. Взгляд порхает туда-сюда, словно кого-то пытается отыскать. Почему я никогда этого не замечал?

– Ну и что? – спросила Кира. – Ей нравилось смотреть на людей.

– Я не говорю, что это важно… – начал Гвин.

– Ну и заткнись тогда, – раздраженно бросил Дион. – Хватит копаться в каждой чертовой детали только потому, что она мертва. Угомонись уже.

Бренда принесла еду, и все замолчали. Никто не обратил особого внимания на слова Диона, все давно привыкли к его повадке терьера, который лежит тихо, пока не цапнет.

Кира уже съела половину сэндвича с тунцом, когда вдруг сказала:

– Может, нам стоит поговорить с детективом Карен?

– И что мы ей скажем? – спросил я.

– Мы расскажем, какой была Грета на самом деле. О том, какие мы на самом деле. Они ведь совсем нас не знают.

Все посмотрели на Киру, кроме Эллы, которая пробормотала, глядя в свою тарелку:

– Я же тебе говорила, Грета бы этого не хотела…

– Она этого не хотела, когда была живой, – ответила Кира, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания стариков, вернувшихся к своей болтовне. – Возможно, нам следует сказать правду. Просто чтобы они знали…

– Нет. – Мой голос был спокоен. – Так нельзя. Нам хорошо известно, чего хотела Грета. Сейчас ее все вспоминают как ангела, как идеальную девушку. Даже слишком идеальную. Не как обычную школьницу.

Внезапно я кое-что вспомнил. Воспоминание отличалось от прочих, поскольку возникло само по себе и на несколько секунд задержалось в моем сознании, вытеснив все мысли. Уверен, такое случалось со всеми, кто знал Грету: живые, полноцветные обрывки прошлого возникали словно из ниоткуда. Однако то воспоминание было только моим.

Место действия – карьер, солнце пытается пробиться сквозь густые тяжелые тучи. Куски сланца еще блестят после утреннего дождя, однако по краям влага медленно подсыхает. Грета в ярко-оранжевом дождевике, капюшон на голове, хотя дождь давно прошел. Я вижу под капюшоном ее волнистые спутанные волосы – она не потрудилась их расчесать.

Грета смотрит на меня, одновременно улыбаясь и плача.

– Шейни! Ты принес мне «мишек гамми»?

– Такой уж она была, – сказала Элла, и я сразу вернулся в кафе; воспоминание исчезло. – Ее больше нет, Кира. Мы не можем ничего с этим поделать. Давайте оставим ее в покое.

Когда кто-то умирает, поначалу мысли о нем приносят больше боли, чем радости.

– Но ее кто-то убил! – прошептала Кира сдавленным голосом, и я, хоть и ненавидел себя за такие мысли, не мог не подумать, как она меня раздражает своими слезами, и страхом, и тем, что продолжает говорить, говорить, говорить о том, чего уже не изменишь. Слишком сильно Кира любила Грету – смерть лучшей подруги сделала ее жалкой.

Грета вела бы себя иначе, она не была такой слабой.

* * *

Всю неделю я избегал Диона, но тем вечером согласился встретиться с ним в парке. Мы часто ходили туда по вечерам, если не лил дождь, поскольку парк, хоть он и располагался рядом с городком, был достаточно диким, чтобы создать иллюзию, будто мы находимся далеко от мира. Дорога туда пролегала мимо старой, давно заколоченной пекарни, покрытой бездарными граффити – «Лаури любит Родса», «CYMRU!»[8], «Система тебя ненавидит», – а дальше по пешеходному мостику через речку Огвен и детскую площадку с качелями и горками, после которой уже начинались парковые заросли, пронизанные милями тропинок. Если же вам доставало терпения и в запасе имелось четыре свободных часа, вы могли отправиться дальше к Трегарту, или Майнидд-Лландигаю, или даже через гору к Райуласу. Там же проходила тропинка к дороге, ведущей в карьер.

Мы всегда встречались у качелей, потому что именно туда обычно приходили все, кому некуда податься. Однако в тот вечер на площадке тусовались какие-то девятиклассницы и десятиклассники, так что мы с Дионом отправились на прогулку вдоль реки. Мы закурили (он стянул несколько сигарет из маминой пачки). Ночь была темной, как экран в конце фильма; светились лишь кончики сигарет и блики на речных волнах.

– Думаешь, Кира пойдет в полицию? – спросил Дион.

– Нет. Она только выставит себя дурой. Никто никуда не пойдет.

– Тебя что-то не видать в последнее время.

Я не мог разглядеть лицо Диона, но его безразличный голос как будто намекал на то, что он сыт по горло моими глупостями.

– Мама не хочет, чтобы я болтался по улицам. Ты ее знаешь. Она думает, что я сейчас у Гвина.

– Все считают, что где-то притаился убийца.

– Ну, так оно и есть, Дион.

Странно, но раньше я об этом не думал. Все твердили об опасности, о том, что мы не должны выходить из дому в одиночестве, что надо держаться подальше от парка, карьера и реки, если только мы не гуляем большой компанией. К подобным наставлениям взрослые обычно прибегают в попытке контролировать своих бесконтрольных детей. Это один из многих способов внушить нам страх перед внешним миром. Ведь на самом деле нам ничего не угрожало. Да, Грета умерла, но ведь она была другая, не такая, как мы. Она была…

Она была мертва. И кто-то ее убил.

– Ты говорил кому-нибудь о субботнем вечере?

– Не будь идиотом.

– Даже не думай. В этом нет никакого смысла, Шейн, понимаешь?

– Я вроде не тупой.

– Нет, но ты добрый. Ее больше нет. Мы не можем это изменить.

– Но что, если это случится с кем-то еще?

Дион вздохнул. Я увидел, как вспыхнула его сигарета, когда он сделал затяжку.

– Больше никого нет. Была только Грета.

Глава 5

Я не мог не думать о карьере.

Он снился мне по ночам – то были бессвязные видения, сумбурные образы сланцевых камней и острых горных вершин. Карьер наблюдал за нашим домом всю мою жизнь, он был частью пейзажа, как небо, горы, Мейн-стрит, столбы с проводами. И вдруг я осознал его присутствие – ослепший глаз высоко в горах.

На первом же уроке истории в средней школе я узнал, что когда-то наш сланцевый карьер был самым большим в мире. Потом, сто лет назад – слишком давно, чтобы кому-то было до этого дело, – случилась большая забастовка. Бетесда выступила против больших боссов ради справедливого распределения благ.

Жаль, что из этого ничего не вышло.

Впрочем, забастовка меня волновала мало – в отличие от карьера. Раньше тут возвышалась гора, поросшая травой и деревьями, ее поверхность обустроили природа, ледники и климат. А потом пришли люди, начинили ее взрывчаткой и взрывали, взрывали, раз за разом, понемногу меняя облик горы. Из ее недр добывали сланец – гладкий, красивый, отливающий синеватым пурпуром камень; его разламывали на куски, чтобы крыть черепицей дома и высекать надгробия для мертвых. Всю свою жизнь – суровую, тяжелую, опасную – люди, жившие у подножия горы, копались в ее внутренностях, и теперь в ней зияла дыра, словно печальное напоминание о прежних днях. Они умудрились выпотрошить целую гору.

После смерти Греты я вдруг почувствовал тяжесть исчезнувшего утеса, как будто наш город на протяжении всей истории носил по нему траур. Ходить по дороге вдоль сланцевого карьера было все равно что ступать по мертвому телу. Карьер, не отрывающий взгляда от городка, судил все наши поступки. И Грета после смерти присоединилась к нему – она тоже стала сломанной горой; пурпурные сланцевые синяки горели на ее теле.

* * *

В первую неделю после смерти Греты я был одержим идеей выяснить все, что известно полиции про ее последний субботний вечер – сколько информации они успели нарыть. Подробности, о которых я знал, путались в моем сознании и мешали спать по ночам. В газетах и теленовостях продолжали мусолить историю Греты. Какие-то факты лежали на поверхности, другие были откопаны полицией непостижимым для меня образом. Впрочем, все это не имело значения. Копы не знали и половины того, что произошло.

Я не любил писать сочинения в школе, наверно, потому, что у меня плохо получалось. Но вообще писать мне нравилось. Например, составлять списки. Меня приохотил к этому один учитель много лет назад, еще в начальной школе, заметив, как трудно мне выразить словами то, что было на уме. Все тогда твердили, что я должен с кем-нибудь поговорить об отце. А тот учитель сказал, что я могу все мысли записать в тетрадку – для себя. Временами это и впрямь помогало привести мозги в порядок, когда голова была забита кошмарными, смутными образами, которые с трудом там помещались.

Я давно не составлял списков. Наверное, просто забыл, как сильно они мне помогали. Но тут почувствовал, что пора это сделать. Взял ручку, которую одолжил у кого-то в школе и не вернул, достал чистый блокнот, зачем-то подаренный мне мамой на Рождество, и решил записать все, что полиция знала о Грете и ее последнем субботнем дне.

• Утром Грета отправилась за покупками в Лландидно с матерью. Они накупили себе шмоток и решили там пообедать. (И Грета, и ее мама относились к еде очень строго, так что, скорее всего, ограничились зеленым салатом, а может быть, чашкой кофе. Грета однажды призналась мне, что, вообще-то, любит поесть, но сладкое, шоколад или хлеб позволяет себе только в самые тяжелые времена, а потом всегда чувствует себя ужасно, как будто еда буквально ложится в нее мертвым грузом.)

• Вернувшись домой, Грета пошла в свою комнату готовить домашнее задание. В 15:27 на ее странице в соцсетях появилось селфи: Грета улыбается, сидя на кровати со скрещенными ногами. На ней черная толстовка, капюшон накинут на голову. (Считается, что толстовка выглядит круто на тех, у кого водятся деньги, и жутко – на нищебродах. Грета обычно смотрелась круто, я – внушал опасение.) Фотка собрала сотни лайков и длинные цепочки комментариев: «Выглядишь потрясно!», «Красотка», «Крутая толстовка!», «Увидимся вечером».

• На протяжении всего дня Грета то и дело отправляла сообщения в групповой чат для Эллы и Киры. У полиции имелись распечатки бесед. Я их не видел, но девчонки нам их пересказали: болтовня о вечерней тусовке в парке, о том, кто что наденет, жалобы Эллы на родителей, сочувствие Греты. Обычная переписка. Ничего странного.

• В половине седьмого ужин с родителями: домашние кебабы с салатом, бутылка вина – семья Греты считала себя современной и очень прогрессивной. (Еще один классовый маркер: пить с родителями нормально, если цедишь маленькими глотками дорогое вино в столовой шикарного особняка, а не глушишь дешевое пойло в муниципальном жилище.) Впоследствии Лиз и Кельвин Пью уверяли, что за столом речь шла про летние каникулы и вероятное путешествие в Париж. Грета была полна энтузиазма. После ужина Кельвин предложил отправиться на вечернюю прогулку, но Грета отказалась под тем предлогом, что ей много задали на дом.

• В половине восьмого Кельвин отвез Грету в Бетесду и высадил у дома Эллы. Подруги зашли за Кирой и все вместе отправились в парк.

• На Грете были джинсы, белые кроссовки, розовая футболка, белый свитер с надписью «Adidas» на груди и новая джинсовая куртка. С собой Грета взяла небольшую красную сумочку, в которой лежала бутылочка водки, телефон, косметика и пауэрбанк – на случай, если батарейка разрядится.

• В парке было много народа, однако Грета почти весь вечер держалась своей компании. Думаю, полиция правильно вычислила нашу группу: Грета, Кира, Элла, Дион, Гвин и я. Кажется, они решили, что ядро составляют девочки-лучшие-подружки, а парни иногда с ними гуляют. Мы расположились на торчащих из земли камнях среди деревьев; вокруг сновали подростки, по большей части из нашей школы. К нам постоянно кто-то подсаживался, вливался в разговор.

• Все пили и громко болтали. Каждый был немного пьян, некоторые с трудом держались на ногах. Подрались две девятиклассницы, но нас это не касалось – мы не обратили на них внимания. Люди всегда дерутся, когда выпьют.

• Грета должна была, как обычно, провести ночь у Киры, поскольку жила далеко и не могла сама добраться до дома.

• Никто толком не помнил, как закончился вечер. Такое нередко бывало – люди разбредаются, засыпают под деревьями, исчезают с кем-то в кустах. Гвин с самого начала целовался с Эллой – не знаю, почему они до сих пор не стали парой. Кира подцепила взрослую девушку из выпускного класса, у которой была припаркована машина позади «Быка», и куда-то ушла с ней полчаса назад. Никто не обратил на них внимания: люди то и дело уходили во тьму, чтобы перепихнуться. Мы с Дионом болтали с девчонками из параллельного класса, хотя нам с ними ничего не светило.

• Несколько свидетелей заявили, что под конец вечера Грета со всеми общалась, громко смеялась и была пьяна. Ее речь звучала неразборчиво, двигалась она неуверенно, часто спотыкалась. Впрочем, так вели себя почти все, Грета не была исключением. Она казалась счастливой.

• Незадолго до одиннадцати какая-то девочка из восьмого класса шла по парку, направляясь к Мейн-стрит (она назвала точное время, потому что договорилась о встрече с мамой). Девочка сказала, что видела Грету среди деревьев. Та двигалась нетвердой походкой в сторону карьера с сумочкой через плечо – восьмиклассница запомнила эту подробность, поскольку Грета безуспешно пыталась застегнуть на сумочке молнию.

• Закончив свои дела, Кира стала разыскивать Грету, но та не отвечала на телефон. Полиция раздобыла статистику звонков и узнала, что Кира тем вечером пыталась дозвониться до Греты девять раз. У девчонок существовал свой «девичий кодекс». Он вступал в силу, когда одна из них уходила в отрыв и оказывалась там, где ей быть не положено. В таких случаях подруги ее прикрывали, обманывая родителей. Поэтому Кира пошла домой, полагая, что Грета повела себя как плохая девочка и замутила с каким-нибудь парнем. Это было не похоже на Грету, но ничего не значило – с кем не бывает.

• На следующее утро Кира опять позвонила Грете, но наткнулась на автоответчик; сообщения в социальных сетях оставались непрочитанными. Однако Кира по-прежнему не волновалась, рассудив, что Грета вырубилась пьяной в чьем-то доме, а телефон разрядился.

• В полдень Лиз попыталась связаться с Гретой, чтобы забрать ее домой. Не дозвонившись, она набрала Киру, которая, следуя «девичьему кодексу», сказала неправду, спасая Грету от неприятностей: Грета, мол, поздно проснулась, а сейчас принимает душ. Лиз предупредила, что приедет к двум, чтобы успеть забрать дочь до воскресного обеда. Вот тогда Кира начала паниковать: если Грета не объявится, все узнают, что Кира солгала. Она отправила сообщение в наш общий чат, наверно надеясь, что Грета провела ночь с Дионом или с Гвином. Что было, конечно, в высшей степени маловероятно.

• Примерно в то же время мужчина из Трегарта отправился на утреннюю воскресную пробежку. Он завернул на набережную Огвена и бежал вверх по течению к карьеру, пока не остановился на гребне холма, чтобы перевести дыхание. С того места открывается прекрасный вид на озеро, так что мужчина подошел к самому краю, чтобы посмотреть вниз. Затем он обернулся и заметил что-то странное среди сланцевых плит. Что-то или кого-то. Он ринулся вперед, полагая, что может помочь, но, конечно, было слишком поздно. Грета была мертва уже несколько часов.

• Ее сумочка исчезла вместе со всем содержимым. Одежда не пострадала – Грету не изнасиловали, не было никаких следов борьбы. На голове зияла большая рана от удара тяжелым предметом. Повсюду валялись крупные куски сланца, любой из которых мог послужить орудием убийства.

• Разумеется, вызвали полицию; пока копы мчались по направлению к Бетесде, Кира обзванивала всех подряд.

• За дочерью приехал Кельвин, и Кира поневоле призналась, что понятия не имеет, где находится ее лучшая подруга, но она уверена, что с Гретой все в порядке. Скорее всего, та у кого-то в гостях и скоро должна проснуться с ужасным похмельем. Пока Кира пыталась найти оправдания для Греты, воскресную утреннюю тишину разорвали сирены полицейских машин, летевших к карьеру. Позже Кира сказала, что при одном взгляде на них лицо Кельвина «сморщилось, как бумажный пакет». Он повернулся к Кире и спросил: «С ней все будет хорошо, правда?»

• Среди немногих фактов, которыми Кира сочла нужным поделиться с полицией, было признание: этот момент на крыльце останется с ней навсегда. Слова Кельвина и отчаяние, написанное на его лице, словно предвещали надвигающийся кошмар. Именно тогда, по словам Киры, она впервые заподозрила, что случилось нечто по-настоящему ужасное.

Вот и все. Такой получился список. У меня ушел на него целый вечер. Я спрятал блокнот под матрас, чтобы мама не нашла, и каждый вечер перечитывал, пытаясь мыслить, как полицейский. Должно быть, копы предполагали, что Грета кого-то подцепила в тот вечер, или заранее договорилась о встрече, или была пьяна и по глупости ушла к карьеру одна. Возможно, они подозревали, что кто-то похитил ее и убил после того, как она отказалась с ним спать. Что-нибудь в таком роде.

Я очень надеялся, что они думали именно так.

Потому что на самом деле они ничего не понимали.

Казалось абсурдным, что полиция не в состоянии выяснить некоторые подробности.

Как они могли проглядеть тот факт, что Кельвин с дочери глаз не спускал? Иногда он будто бы ослаблял контроль – позволял ей выходить на улицу и гулять с друзьями, а потом тщательно просматривал ее телефон и историю браузера. Иногда доходило до того, что он запрещал Грете носить обтягивающую или открытую одежду, а затем покупал ей именно такие вещи.

Как от внимания копов ускользнула привычка Лиз накачиваться вином до отупения каждый вечер? О ней ходили истории, смахивающие на сюжеты дешевых романов, которые читают ради острых ощущений, или фильмов, какие не принято обсуждать.

Полиция узнала из школьных журналов, что училась Грета на пятерки, выяснила, что комнату свою она держала в чистоте, определила, какую одежду она любила носить, и даже прослушала ее музыкальный плейлист в поисках зацепок. Копы перетряхнули ее компьютер и перечитали все школьные сочинения, надеясь, что она допустила промах и выдала информацию, которая поможет следствию. Размышляя об этом, я не мог сдержать печальной улыбки. Было забавно и грустно наблюдать, как полиция пыталась отыскать правду о Грете в предметах, которые от нее остались.

Проблема старшего детектива-инспектора Дэвис заключалась в том, что ей не дано было узнать Грету, как бы она ни старалась. Настоящую Грету. Дэвис лишь находила подсказки, которые Грета ей оставила. Полиция была умна, но Грета оказалась умнее. Она так аккуратно и тщательно выбрала улики, которые потом отыщут копы, как будто…

Как будто все спланировала заранее.

* * *

– Какую песню вы бы поставили на своих похоронах?

Шел урок по религиозному воспитанию; тема – отношение религии к смерти. Его вел студент-практикант, один из тех «клевых» парней, которые хотят быть для каждого лучшим другом. Он приходил на занятия в футболках с изображениями «Нирваны» и «Рэд Хот Чили Пепперс», накинув сверху обычную рубашку. Мы позволяли ему верить в то, что он клевый, – так было проще. В сущности, славный парень, даром что жалкий подлиза. Мы не потрудились запомнить его имя.

– «Ухожу под землю»[9], – ответил кто-то, воображая, будто выдал нечто оригинальное.

Никто не засмеялся.

– Гимн Уэльса, – сказал Гвин. – Обожаю его слушать перед началом матчей.

В тот момент я об этом не подумал (такая мысль показалась бы странной), но гимн Уэльса как нельзя лучше подошел бы Гвину: все рыдают, гроб укрыт уэльским флагом, как на похоронах героя войны.

Кира назвала какую-то композицию в стиле ска[10], которую ей в детстве ставила мама. Элла выбрала что-то из репертуара Тейлор Свифт, чтобы заставить всех плакать. Мы с Дионом ничего не сказали, однако я подумал, что выбор должен остаться за мамой, поскольку она больше всех расстроится и песню придется слушать ей, а не мне. Если она выберет какую-нибудь фигню из девяностых, так тому и быть.

Мне не приходило в голову, что мама, скорее всего, умрет раньше.

Элла толкнула Грету локтем:

– А ты что выбрала?

Грета сморщила носик и покачала головой, как будто все это было ей не по душе.

– Не глупи! Я буду старая, когда умру, и музыка, которая мне сейчас нравится, давно выйдет из моды.

– Верно подмечено! – воскликнул студент, весьма довольный тем, что мы всерьез обсуждаем вопрос, имеющий отдаленную связь с темой урока. Пожалуй, он считал это великим достижением.

– Я не могу ничего выбрать, – сказала Грета, охватывая пальчиками фиолетовый блестящий карандаш, как лоза оплетает и душит дерево. – Ведь я еще не прожила свою жизнь!

Глава 6

Ненавижу похороны.

Когда я учился в седьмом классе, умерла тетушка Кэт. Помню, как в крематории Бангора викарий говорил о ней приглушенным церковным голосом, словно она была мать Тереза:

– Добрая, щедрая женщина… Всегда улыбалась, несмотря на несчастья…

Я украдкой смотрел по сторонам, размышляя, не ошиблись ли мы похоронами. Последний раз я видел тетушку Кэт около нашего дома с безумным выражением на лице и выпученными побелевшими глазами. Она вопила страшным голосом, что под ее кроватью прячутся мужчины с пилками для ногтей. Несколько часов спустя тетушку вернули на ту самую кровать, напичкав исхудавшее тело таблетками, а спустя пару дней кто-то обнаружил ее в позе эмбриона под одеялом, сжимающей в руке кухонный нож. Она умерла от страха перед монстрами, затаившимися под кроватью.

С тех пор я знал, что похороны – не более чем ритуал, приукрашенный молитвами, непонятно кому предназначенными, и редко подходят людям, для которых их устраивают.

Я не хотел идти на похороны Греты, понимая, насколько обезличенной будет церемония: множество людей, повсюду камеры и репортеры, желающие запечатлеть скорбь для очередной передачи новостей. И вообще, кому охота идти смотреть, как плачут люди? Это неуважительно.

– Не говори ерунды, – сказала мама. – Мы должны пойти.

– Зачем? Никто не заметит, что нас нет.

Я надел школьную рубашку. Был четверг, но школу закрыли до конца недели, чтобы все могли сходить на похороны и не спеша погоревать. У меня не было другой приличной рубашки. Еще я надел черный галстук, который мама купила в секонд-хенде, черные школьные брюки и туфли.

– Дело не в этом. Давай, пошли.

Мама была одета, как пять лет назад на похоронах тетушки Кэт (в этой же одежде она совершала редкие вечерние вылазки в город): черные брюки, черная рубашка, туфли на высоких каблуках (непривычная деталь) и черный пиджак, сильно поблекший от стирок. Мои брюки тоже казались скорее темно-серыми, цвета грозы.

Выглядели мы ужасно.

Поминальную службу устроили в Иерусалимской церкви на Мейн-стрит, в величественном старинном здании, высоком и массивном, построенном во времена, когда у людей была вера. Заполненная толпой в черном, церковь выглядела непривычно, странно; все говорили очень тихо, как будто любой звук мог быть расценен как неуважение к памяти усопшей. На улице у церковных дверей фотоаппараты и телекамеры фиксировали каждое движение, мельчайший признак печали. Репортеры стремились поймать в объективы симпатичных молодых девушек в слезах. Они желали видеть людей сломленными, потерявшими веру перед лицом трагедии и, разумеется, получали то, что хотели. Они не слышали о прошлом церкви, о том, какой она была раньше. Здесь мы проводили наши школьные рождественские концерты. Сюда Грета ходила в воскресную школу, когда была маленькой, чтобы узнать все о Боге, Иисусе Христе, и грехе. Поколения неверующих прихожан-тинейджеров выреза́ли свои инициалы на спинках скамей, от всего сердца веря в то, что Бога нет и никто за ними не следит.

Разумеется, пришло много людей. Мы с мамой приехали рано, однако смогли найти свободные места только на верхней галерее с краю. Вся наша компания была рассеяна по церкви: Кира с мамой, Элла с Гвином (их родители по бокам), Дион с парнями из футбольной команды. Думаю, на похороны явилась почти вся школа. Мистер Ллойд устроился в первых рядах, – казалось, его пытается задушить собственный пиджак.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Тазер – электрошоковый пистолет. С 2007 года полицейским Англии и Уэльса официально разрешили пользоваться тазерами при задержании несовершеннолетних. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

«Теско» – крупная британская сеть супермаркетов.

Вернуться

3

«Место преступления» («CSI: Crime Scene Investigation») – популярный американский детективный сериал (2000–2015).

Вернуться

4

«Настоящие домохозяйки» («The Real Housewives») – американское реалити-шоу про жизнь богатых неработающих женщин (2006–2015).

Вернуться

5

В оригинальной фразе «A house on fire» (идиоме, означающей «быстро завязать дружбу») содержится намек на то, что мама Шейна занимается уборкой в доме у Лиз.

Вернуться

6

Дословно «Зов долга» (англ.) – популярная компьютерная игра в жанре шутера.

Вернуться

7

Шейн Уильямс (р. 1977) – игрок сборной Уэльса по регби.

Вернуться

8

Так слово «Уэльс» пишется на валлийском языке.

Вернуться

9

«Ухожу под землю» («Going Underground») – песня британской рок-группы «The Jam».

Вернуться

10

Ска – музыкальный стиль, появившийся на Ямайке в середине ХХ века.

Вернуться