Риити Ёкомицу
Шанхай

© Т. И. Бреславец, перевод, 2024

© Л. М. Ермакова, предисловие, перевод, 2024

© Издательский Дом «Гиперион», 2024

Шанхай

1

Высокий прилив вспучил воды реки и устремил их вспять. Сигнальная вышка метеостанции показывала слабую силу ветра. В вечернем тумане шпиль морской таможни затягивало мглой. На бочках, загромождавших мол, сидели до нитки промокшие кули[1]. По тяжелым волнам продвигался потрепанный парусник, кренясь и поскрипывая.

Санки, мужчина с бледным лицом и проницательным взглядом средневекового самурая, обойдя квартал, вернулся на набережную. На скамье, у кромки прибоя, сидели русские проститутки. Тусклый фонарь сампана[2], выгребающего против течения, непрестанно мигал перед их безмолвным взором.

– Торопишься? – спросила по-английски Санки одна из проституток. Он заметил на складках ее двойного подбородка белые пятнышки. – Садись, местечко найдется.

Он молча уселся рядом. Моторные лодки глухо бились о причал, сцепленные друг с другом носами и привязанные к его черным сваям.

– Угости сигаретой, – попросила женщина.

Санки достал пачку и спросил:

– Ты что, каждый вечер сюда приходишь?

– Да.

– Видно, у тебя совсем нет денег.

– Денег?

– Ну да.

– Ни денег нет, ни родины.

– Скверно.

– Еще бы…

Цепляясь за реи, туман струился будто пар. Женщина закурила. Каждый раз, когда лодки, привязанные к каменной стенке, покачивались на волнах, газовый фонарь высвечивал названия судов. От группы китайцев, затеявших на бочках картежную игру, доносилось глухое позвякивание медяков.

– Может, пойдешь со мной?

– Нет, сегодня не получится.

– Фу, как скучно…

Женщина положила ногу на ногу. Вдалеке мост пересек рикша. Санки вынул часы. Коя уже должен был приехать. Он обещал познакомить Санки с какой-то танцовщицей по имени Мияко. Коя занимался пиломатериалами в Сингапуре, а приехал в Шанхай, в этот мрачный китайский порт, чтобы подыскать себе невесту[3].

Свет газовых фонарей, лившийся сквозь влажные ветви лип, падал на сморщенные носки туфель проституток. Вскоре в этих полосах света начали скользить потоки тумана.

– Может, пойдем домой? – предложила одна из женщин.

– Давай.

Женщины поднялись и одна за другой пошли вдоль железной ограды. Одна молодая, шедшая позади остальных, обернулась и мельком взглянула на Санки выцветшими глазами. Сидя с сигаретой во рту, он почувствовал, как его переполняет грусть воспоминаний. Когда Кёко сообщила ему об отъезде, она, уходя, бросила на него такой же прощальный взгляд.

Перешагивая через черные цепи пришвартованных лодок, женщины скрылись среди бочек. После них остались несколько мокрых перьев да растоптанная кожура банана.

Санки откинулся на спинку скамьи и задумался о матери, оставшейся на родине. Она продолжала неустанно писать ему ласковые письма.

Он не был в Японии уже десять лет. Все это время он только и делал, что сидел за решеткой в окошке банка и умудрялся кончиком пера зашивать прорехи в депозитах, куда запускал руку управляющий. Санки наконец осознал, какое нужно иметь безграничное терпение, чтобы стараться аккуратно и честно выявлять нечестность других. И еще, хотя он считал это полной глупостью, его исподволь захватывало очарование смерти. Раз в день, пусть в шутку, но он непременно обдумывал способы покончить с собой. Словно это было единственное средство разобраться с жизнью. Если он, прихватив Кою, выбирался куда-нибудь выпить, то всегда пользовался случаем сказать:

– Вот когда ты раздобудешь миллион иен, ты, вероятно, решишь, что добился успеха. А я достигну его лишь в том случае, если засуну голову в петлю.

В подобном духе он высказывался постоянно, но дальше разговоров дело не шло – снова перед глазами всплывал образ матери, и Санки на следующее утро, отбросив тягостные мысли, как ни в чем не бывало отправлялся на службу. «Я живу только из-за сыновней почтительности. Я – плоть от плоти своих родителей. Своих родителей… Но что я знаю о них?»

В действительности Санки позволял себе только одно – время от времени давать волю слезам, вспоминая далекое детство.

Потом, засунув руки в карманы, он отправлялся на улицы взглянуть на бурное веселье живых людей, приехавших со всего света, напоминающее карнавал.

После того как из Сингапура приехал Коя, Санки впервые за долгие годы воспрянул духом. Они были дружны с начальной школы. Санки был без памяти влюблен в младшую сестру Кои, Кёко. Однако Коя узнал об этом лишь после того, как та вышла замуж. Он в сердцах упрекал друга:

– Ты дурак, точно. Почему не сказал мне об этом ни слова? Если бы сказал, то я…

Санки же считал, что если бы он все рассказал, то, несомненно, поставил бы Кою в неловкое положение, поэтому и молчал. Санки тайно страдал в одиночестве вплоть до сегодняшнего дня. А сейчас его уже ничего не тревожило – ни радости жизни, ни любимая женщина, ни Япония. Лишь иногда он волновался, когда с родины приходили сообщения о том, что страна шаг за шагом продвигается по пути прогресса, – лишь это вселяло тихую радость в сердце. Но недавно Коя известил его о том, что муж Кёко умирает от туберкулеза, и Санки почувствовал облегчение, словно из него вынули занозу.

2

Квартал полуразрушенных кирпичных зданий. На его узких улочках толпились китайцы в черных одеждах с длинными рукавами – похожие на морские водоросли. На мостовой на корточках сидели нищие. Над их головами свисали пузыри и окровавленные ломтики карпов, нарезанных кружками. По соседству, у фруктовой лавки, высились груды манго и бананов, высыпанных прямо на дорогу. Рядом с фруктовой лавкой находилась мясная. Несметное количество ободранных свиных туш болталось тут, свесив копыта, являя кроваво-черные нутряные пещеры. За плотно набившими лавку тушами проглядывал из глубины только белый циферблат настенных часов, сверкающий, точно глаз.

Между фруктовой и мясной лавками начинался глубокий проход, чей свод поддерживали покосившиеся кирпичные столбы. Проход вел к турецкой бане, в которой Коя, вместо того чтобы встретиться с Санки, слушал патефон, сидя в клубах пара, а о-Рю массировала ему спину. О-Рю стала содержанкой богатого китайца и хозяйкой этой бани. Разумеется, она не обязана была посещать гостевые ванные. Однако, выбирая клиента по душе, она отвела для развлечений несколько помещений, что, безусловно, выгоды ей не приносило. Прежде чем войти к клиенту, она обычно покрывала все тело густой мыльной пеной.

Закончив массаж, о-Рю принялась намыливать Кою.

Когда их головы выплыли из облаков пены, о-Рю спросила:

– Вы куда собираетесь сегодня вечером?

Коя вспомнил, что условился встретиться с Санки.

– Меня Санки ждет на пристани. А который час?

– Да оставьте вы его, он наверняка сам сюда заявится. Для меня важнее другое – когда вы собираетесь вернуться в Сингапур?

– Еще не знаю. Я думаю, что не раньше, чем мы избавимся от филиппинских конкурентов.

– Значит, вы уже занялись подыскиванием супруги?

– Да нет. Собственно, мне спешить некуда; да и нам ни к чему сейчас говорить об этом.

Внезапно о-Рю шлепнула пеной по лбу Кои и повернула переключатель. Шипение рвущегося из стен пара смешалось со звуками патефона, заигравшего популярную песенку «Только мой». В такт ей Коя начал слегка пританцовывать. Мыльная пена, неторопливо сползая, обнажала его тело и растекалась по полу белыми цветами.

На спине о-Рю начала медленно проступать великолепная татуировка в виде паука.

– Как только надумаете жениться, обязательно посоветуйтесь со мной!

– Но обычно ты от меня все скрываешь, а я только и делаю, что с тобой советуюсь, разве не так?

– У нас с вами разные положения. Я ведь любовница китайца.

– Вот наконец довелось услышать нечто откровенное…

На пауке, раскинувшем лапы по спине о-Рю, выступил пот. В конце концов пар заполнил всю комнату, так что и хозяйка, и гость совсем скрылись из виду. Сквозь завесу пара донесся голос о-Рю:

– Обещайте, что сегодня вечером вы никуда не пойдете.

– Так ведь меня ждет Санки!

– Дался вам этот Санки, он наверняка где-то гуляет!

– Можно попросить убавить пар?

– Ну нет, пока не скажете, что не пойдете…

– Дышать нечем…

– Да прекратите вы жаловаться – терпите! Здесь каждый хоть разок должен помучиться!

– Мадам…

Смолкли голоса, смолкло и шипение пара.

3

Санки, устав от ожидания, направился к бане. А в это время Коя шел на пристань встретить его.

Санки молча опустился на диван в гостиной. Из глубины бани до него доносилась какая-то песенка на португальском, перемежавшаяся веселыми голосами банщиц. Иногда свист пара заставлял стены вибрировать, а тюльпаны на столе дрожали и раскачивались.

К нему вышла одна из банщиц. Сев рядом, она искоса посмотрела на него.

– Устала?

Девушка закрыла лицо руками и потупилась.

– Найдется свободная ванна?

Банщица молча кивнула.

Санки давно нравилась эта молчаливая девушка по имени о-Суги. Когда бы он ни пришел, она всегда зачарованно смотрела на него из-за спин подружек.

Вскоре шумной толпой в тесный коридор ввалились банщицы, наполнив его влажным воздухом:

– Да это же господин Санки! Давненько не заходили!

Санки, положив подбородок на рукоять трости, внимательно рассматривал женщин.

– Вы всегда выглядите таким несчастным, – сказала одна из них.

– Это потому, что у меня долги.

– Да ладно, у кого их нет!

– Но на ванну я наскребу…

Женщины рассмеялись. Тут вернулась о-Суги, закончив приготовление ванной комнаты. Санки вошел, лег на лавку и вытянулся. Кожа под горячим паром начала смягчаться. Его постепенно охватывала дремота, и в голову пришло: а что, если так и заснуть в этом пару…

Он повернул переключатель и закрыл глаза. С каждым мгновением ему становилось жарче. Он подумал: вот бы так и умереть – и уже в полудреме увидел Кёко. Замелькали перед глазами встревоженные лица назойливых кредиторов. Выплыло радостное лицо его мерзкого управляющего.

Санки был единственным, кто знал о его хищениях – например, о махинациях с депозитами. Наверняка рано или поздно банк закроют. Тысячи лиц, виденных им по ту сторону зарешеченного окошка, вихрем закружились перед его мысленным взором. Но довольно. Ведь все, что ни случается, лишь прибавляет человеку морщин.

Отворилась дверь – что ж, входи, кто бы ты ни был. Санки лежал неподвижно, закрыв глаза. От двери широкой волной пробежал поток свежего прохладного воздуха. Его лицо накрыли полотенцем. Должно быть, это о-Рю. Разглаживать морщины – ее ремесло.

На время в ванной комнате установилась тишина. Санки представил, как желтый паук на спине о-Рю разглядывает его, распростертого на лавке, и поежился.

– О-Суги? – Санки умышленно произнес это имя.

Никто не ответил. Он желал, чтобы его соблазняла о-Суги, но к нему льнула о-Рю. Вот он и хотел, чтобы она знала о его желании развлечься с о-Суги. Санки были неприятны ухаживания о-Рю, поэтому он решил подразнить ее. Все еще с закрытыми глазами, ухмыляясь, он простер обе руки и попытался поймать ее.

– Эй, о-Суги, захочешь убежать, да не сможешь! Мои руки как лапы паука, так что берегись!

Произнеся это, Санки смутился: как-то неловко вышло. Но глаз не открыл. Почему бы и не посмеяться, раз уж так получилось?

Вопреки его ожиданиям, дверь резко отворилась, было похоже, что кто-то вышел из комнаты. Некоторое время Санки не двигался, прислушиваясь и ощущая кожей движение воздуха. Внезапно за дверью раздался страшный шум и на него кто-то налетел. Послышался плач, и Санки догадался, что это о-Суги.

Разозлившись на о-Рю, он, однако, понял, что выплеснуть свои эмоции сейчас – значит лишить о-Суги работы. Сняв полотенце, Санки уставился на растрепанные волосы плачущей девушки. Затем, не сказав ни слова, вышел из ванной, оделся и уже из другой комнаты позвал о-Рю.

О-Рю вошла, смеясь, и, как ни в чем не бывало, сказала:

– Что-то слишком поздно вы сегодня.

– Поздно так поздно, а ты лучше скажи, что это сейчас было?

– А что?

– Да вот – с о-Суги.

– Эта девчонка ни на что не годится, совсем неповоротливая.

– Так что, хочешь, чтобы я о ней позаботился?

– Да уж сделайте одолжение, буду премного благодарна!

Санки понял, что его шутка может испортить человеку жизнь. Чтобы спасти девушку, ему придется склонить голову перед о-Рю. Но и это может оказаться бесполезным, ведь она уже приняла решение выгнать о-Суги. Что же делать?

Санки взял о-Рю за руку и привлек к себе:

– Послушай, в последнее время я помышлял только о смерти, но после встречи с тобой эти мысли меня покинули.

– Почему вы так хотите умереть? – спросила о-Рю.

– Что значит – почему? Неужели непонятно?

– Конечно, непонятно! Это надо же – ни с того ни с сего взять и помереть!

– Я к тебе со всей душой, а ты бог знает что городишь! Хотя бы сделала вид, что сочувствуешь.

О-Рю ударила Санки по плечу.

– Тьфу, да замолчите же! Вас послушать – так даже я захочу на тот свет, вы и меня собьете с толку!

О-Рю поднялась и собралась выйти из комнаты, но Санки удержал ее за руку:

– Послушай, если ты вот так уйдешь, то сегодня ночью я за себя не ручаюсь.

– Ну и давайте! Хотите сдохнуть – так подыхайте! К черту все это!

– Если я умру, то у тебя будут проблемы.

– Не болтайте глупостей! Ну-ка, отпустите! Нынче вечером и я, может, захочу сдохнуть!

О-Рю вырвалась из рук Санки и ушла. Он почувствовал, что свалял дурака, и еще больше разозлился на нее. Он лег на постель и стал поглаживать мягкий мех одеяла, чтобы успокоиться.

Дверь вновь распахнулась, в комнату втолкнули о-Суги. Она упала перед Санки и заплакала, не поднимая головы.

Санки наблюдал, как вздрагивает от рыданий ее склоненная спина. Пушок на шее о-Суги вызвал в нем слабое чувственное желание – как будто бабочка взмахнула крылом в животе. Он склонился, чтобы поближе разглядеть о-Суги, но почувствовал, что о-Рю откуда-то следит за ними, смутился, дернулся назад и позвал:

– Эй, о-Суги, иди-ка сюда.

Поднявшись, он взял ее на руки и отнес на постель. Она тут же села съежившись, продолжая плакать.

– Ну-ну, перестань, – сказал Санки и, откинувшись на спину, снова с наслаждением стал разглядывать профиль девушки, а затем дотронулся до ее плеча.

Едва рука Санки коснулась ее, как она вздрогнула всем телом, словно говоря: не надо, не надо. Не пытаясь встать с постели, она продолжала плакать, закрыв лицо рукавом.

Санки погладил ее руку:

– Послушай, послушай меня, хорошо? Давным-давно в некотором царстве, в некотором государстве, жили король с королевой.

Внезапно о-Суги отчаянно разрыдалась.

Санки сидел, свесив ноги с кровати, и хмуро молчал. Уставившись на лопасти вентилятора под потолком, он задумался о том, почему даже пальцем не может прикоснуться к девушке, которая ему нравится.

На это должна быть какая-то причина.

Он еще некоторое время прислушивался к рыданиям о-Суги, склонив голову, затем вышел из комнаты. Куда же подевалась его шляпа?

4

Коя отправился на пристань, но Санки там не нашел. Только грязные красные куртки дворников, шурша, мелькали в тумане. На скамье под липой, скучившись, застыли индийцы – их черные как смоль бороды были похожи на гнезда птиц. Коя прошел по краю лужайки. Из-за прилива река вздымалась волнами, и, борясь с ними, медленно двигалась груженная мрамором лодка. Коя дошел до центра лужайки, на которой цвели тюльпаны, потом повернул назад и, окликнув рикшу, помчался к танцевальному залу, где работала Мияко. Коя был уверен в своей неотразимой внешности.

А что, если Мияко откажется выходить за него замуж?..

Около танцевального зала, прилепившись друг к другу, теснились дома. Цепляющийся за трещины в стенах плющ так разросся, что укрыл фасады до самых крыш.

В зале архитектор и паназиатист[4] Ямагути сквозь мелькающие рукава кружившихся танцовщиц разглядел Кою и расхохотался.

Ямагути был в их веселой компании еще до того, как Коя отправился в Сингапур. Он уселся напротив Ямагути:

– Сколько времени прошло, подумать только! Как ты? Когда бы я тебя ни встретил, у тебя постоянно довольная рожа!

– Это из-за моего безобразного поведения. Стоит разок ступить на скользкую дорожку – и человеку конец! Ах да! Я на днях встретил Санки: говорит, что ты приехал искать невесту, неужели правда?

– Ну да, так и есть. Но где взять подходящую? Может, у тебя кто-то есть на примете, так я готов тебе довериться. Только, чур, свой секонд-хенд мне не подсовывать.

– Не знаю, честно говоря… А впрочем… Есть одна русская, Ольга. Как тебе? Хотел предложить ее Санки, но он такой Дон Кихот, что ничего путного, скорей всего, не выйдет, а как насчет тебя? Нет желания?

– Значит, тебя уже не тянет к этой – как ее? – к Ольге?..

– Напротив, но гораздо интереснее отдать ее кому-нибудь другому.

Коя, слушая болтовню Ямагути, искал глазами Мияко, которая только что мелькнула в толпе. Но та больше не показывалась.

– Если она станет моей женой, а ты по-прежнему будешь оказывать ей знаки внимания, выйдет еще интереснее!

– Так тебе необязательно жениться на ней. А надоест – другой займешься. Сейчас вполне достаточно двадцатки в месяц на содержание.

Ямагути приподнялся на локтях и вслед за Коей стал оглядывать зал, пытаясь понять, кого это он там выискивает в толпе. Мало-помалу дансинг заполняли иностранцы.

– Давай сменим тему. Как Фуруя? – спросил Коя.

– А, Фуруя! Так он покупает гейш в рассрочку и все время их меняет.

– Он что, по-прежнему здесь?

– Ну да. Он еще не расплатился за предыдущую.

– А что с Михаси?

– У Михаси тоже все прекрасно. Но слушай, он слишком заботится о своей содержанке, поэтому с ним трудно ладить. Парень – дурачок, вроде Санки.

Коя рассеянно слушал Ямагути, глядя на него пустыми глазами, а сам не переставая думал о том, куда же подевалась Мияко.

– Хм, а что с Кимурой?

– Я на днях случайно встретился с ним! Он, как обычно, помешан на скачках. Однажды привез шесть русских девиц – и те просадили все его деньги. Обычно, когда он проигрывает, тут же распродает своих любовниц. Тогда он вчистую продул, потому что в тот день продал всех шестерых разом, вдобавок еще загнал все, что на нем было: от пиджака до жилета, и, несмотря ни на что, выглядел невозмутимым, ведь для него наложницы – все равно что счет в банке! У меня по его милости были большие неприятности… И эта женщина, Ольга… Словом, она была одной из тех шестерых.

– Ну а ты чем занимаешься? – спросил Коя, обводя глазами заполняющийся иностранцами зал.

– Я-то? Последнее время архитектуру забросил и теперь вожусь с мертвецами. У меня обширная торговля скелетами, и это чрезвычайно прибыльное дело. Не желаешь присоединиться? Много занятного покажу!

– Чем-чем ты занимаешься? Спекулируешь на покойниках?

– Ну, это все-таки не такое варварство, как торговля живыми. Хотя можно и так сказать. Я скупаю трупы у китайцев, обрабатываю их и продаю скелеты, а на выручку от одного мертвеца можно содержать семь русских девочек – семь! Причем аристократок, представь!

Ямагути состроил гримасу, будто говоря: каково, а? «Да, для такого типа это не обременительно», – подумал Коя, глядя на танцующую толпу. Она напоминала густую лапшу, которую будто размешивали гремящие трубы оркестра, сверкающие сквозь силуэты танцоров. Внезапно в толпе Ямагути заметил изящную китаянку и восхищенно прошептал:

– Ах, да это Фан Цюлань!..

– Кто такая Фан Цюлань?

– Она среди коммунистов важная персона. Твой брат Такасигэ знает ее.

Коя повернулся, чтобы получше разглядеть китаянку, но в это время со второго этажа спустилась Мияко и подсела к нему. Это была стройная женщина с умными глазами.

– Добрый вечер! Что-то ты тихий сегодня…

– Да.

– Потанцуем?

– Нет, мы сейчас обсуждаем жен.

– А, ну тогда я вас покидаю.

Мияко обошла карликовую пальму и влилась в толпу танцующих, а Коя напомнил:

– Ты только что рассказывал о мертвецах…

– О мертвецах? Пожалуй, ты лучше пойди потанцуй. А мертвецы могут подождать.

– Ладно.

Коя пошел вслед за Мияко, и они вдвоем плавно закружились в танце. Она прижалась щекой к плечу Кои и прошептала:

– Ноги тебя сегодня не очень-то слушаются. Обычно я могу сказать, о чем думает человек, по тому, как он танцует.

– Ну и как насчет меня?

– Ты, вероятно, присмотрел жену.

– Положим, так.

В действительности Коя думал об одном мертвеце и семи содержанках.

Какой невероятный способ зарабатывать на жизнь… Вот пример того, как можно извлекать пользу из самых бесполезных вещей!

До того как Коя услышал этот рассказ, у него было горячее желание жениться на Мияко. Но как только он узнал о семи женщинах по цене одного трупа, у него мелькнула мысль о том, что у женатого – одни беды.

Когда танец закончился, Коя вернулся к Ямагути:

– Послушай, расскажи еще немного о своих мертвецах.

– Ну что за спешка, мертвые от нас не убегут, они всегда на месте.

– Но, когда ты беден, ты так же прикован к одному месту.

– Ты вроде не выглядишь нищим.

– Нет, я-то в порядке, а вот Санки – другое дело. Если парню не помочь, он скоро отдаст концы.

– С чего это? – Ямагути открыл рот от удивления.

– Да он в последнее время, кажется, только о смерти и думает.

– Тогда я смогу на нем хорошо заработать, верно?

Коя раскинул ноги и громко расхохотался:

– Точно, до меня сейчас дошло, какую большую прибыль он может тебе принести.

– Это отличная мысль. Ладно, в таком случае он будет главой моей компании.

В заразительном смехе Ямагути Коя почувствовал дружеское расположение к Санки и, приободрившись, продолжил:

– И как называется твоя компания?

– Название я еще не придумал. Попробуй поговорить об этом с Санки. Он ведь хочет стать мертвецом, а это превосходный бизнес!

– Что ты делаешь с мертвецами?

– Короче, я сохраняю человеческие кости в их первоначальном виде. За границей один такой скелет будет стоить двести иен.

Коя прикинул объем пиломатериалов, приносящий такой же доход:

– Но разве человеческие кости пользуются таким спросом?

– Можно продавать их врачам. Здесь они повсюду свободно скупают их через агентов. Я начал дело, когда ко мне обратился один англичанин, ему были нужны скелеты для обучения.

Коя представил себе своего друга на посту управляющего компанией по обработке трупов. Он подумал, что и такому, как Санки, может улыбнуться счастье – выпорхнув из хоровода скелетов.

– Глядя на танцующих, ты не видишь в них груду костей? – спросил Коя.

– Это-то меня и беспокоит последнее время. Мой дом забит скелетами. А наблюдая за живыми людьми, я в первую очередь обращаю внимание на их костяки. Но как подумаешь, что каждый составлен из костей, вроде рамы сёдзи[5], становится смешно!

Ямагути залпом выпил абсент, кривя в усмешке губы. Тут же заиграли следующую мелодию, Коя поднялся и обратился к приятелю:

– Я потанцую немного, а ты отсюда понаблюдай за танцем скелетов.

Они с Мияко вновь влились в толпу мужчин и женщин, уже начавших свои волнообразные движения под балконом. Коя прошептал в прохладное ушко Мияко:

– Сегодня я рассчитываю на твою благосклонность.

– Что такое?

– Нет, ничего особенного. Вполне естественное желание.

– Ну уж нет! Твои манеры развязны.

– Вот если ты за меня не выйдешь, тогда, конечно, я стану развязным.

– Перестань болтать, а то останешься ни с чем!

Всякий раз, как Коя встречал веселый взгляд Ямагути, он яростнее вращал Мияко – так, что у той хрустели косточки: он будто бы показывал приятелю, что они оба скелеты. В один из таких моментов Мияко вдруг прошептала точно так же, как это сделал минутами ранее Ямагути:

– Ах, да это Фан Цюлань!..

Коя уже забыл о той женщине, а теперь, вспомнив, обернулся. Но ее фигура уже скрылась среди танцующих.

– Ну-ка подведи меня к этой самой Фан Цюлань. Вот только что и Ямагути говорил о ней…

Мияко повела Кою против движения толпы. Он вертел головой, следя за взглядом Мияко, и неожиданно из-за чьего-то плеча прямо перед ним возникли лица китайцев, мужчины и женщины. Коя замер, уставившись на эту пару, и спросил у Мияко:

– Она?

– Да.

На это раз Коя закружил Мияко вслед за Фан Цюлань. При каждом повороте китаянка бросала на Кою взгляд из-за плеча мужчины. Вспомнив, что его старший брат Такасигэ знаком с этой красавицей, Коя не смог сдержать легкой улыбки. Однако взгляд Фан Цюлань оставался безмятежным и ясным, она продолжала невозмутимо кружиться перед Коей, пока танец не закончился.

«Утомившись от песен и танцев, они приветливо заулыбались. А перестав улыбаться, обменялись влюбленными взглядами».

Кое пришли на ум эти строки о прекрасной даме одного китайского поэта, когда он передавал Мияко свой билет.

– Эта женщина действительно прекрасна. Просто удивительно.

– Ну да.

С удовольствием взглянув на сердито надувшую губы Мияко, Коя вернулся к Ямагути.

– Послушай, Фан Цюлань – удивительна. Как ты познакомился с ней?

– Я стал авторитетом среди паназиатистов, если ты этого еще не знаешь. Я знаком почти со всеми знаменитыми китайцами в Шанхае.

– Пожалуй, я исправлюсь и отныне стану относиться к тебе с почтением, а ты познакомь меня с этой женщиной.

– Нет, это невозможно. – Ямагути замахал руками.

– Почему?

– Познакомить вас равносильно тому, чтобы поставить Японию в неловкое положение.

– Но если ты как представитель Японии уже опозорил ее, то, что бы я ни выкинул, это уже не имеет значения.

Ямагути вытаращил глаза, словно эти слова действительно задели его за живое.

– Меня познакомил с ней хозяин о-Рю, Цянь Шишань, а это ведь совсем другое дело.

– Жаль. Ладно, давай забудем об этом на сегодня.

Коя и Ямагути замолчали, их глаза были прикованы к столику Фан Цюлань, а в это время иностранцы, ухлестывающие за Мияко, как всегда, расшумелись. Ямагути коснулся руки Кои и, глядя на Мияко, спросил:

– Эй, Коя, тебе ведь нравится эта танцовщица, правда?

– Да, вроде бы, как видишь.

– Однако эта женщина не промах, лучше откажись. Глянь вон на тех иностранцев – они все у нее под каблуком.

– Значит, и ты на нее глаз положил?

– Нет, она не хочет иметь ничего общего с какими-то японцами. Вероятно, она шпионка.

– Тем лучше.

Оба закурили и снова замолчали, прислушиваясь к разговору иностранцев, заигрывающих с Мияко.

– Как думаешь, они американцы? – спросил Коя немного погодя.

– Да, вон те двое – представители Palmer shipbuilding, а вон тот – из Mercantile marine company. Однако сегодня они что-то тихо себя ведут. Обычно тут разыгрываются сражения похлеще Великой войны в Европе. Я всегда с удовольствием иду сюда посмотреть на них. Только за тем и прихожу. Но истинные намерения этой женщины остаются загадкой даже для меня.

Ямагути перевел взгляд на столик Фан Цюлань и с удивленным возгласом приподнялся, в замешательстве оглядывая зал.

– Куда она подевалась?

Коя, ничего не ответив, отстранил Ямагути и выскочил на улицу. Над одной из колясок, поблескивая в свете уличных фонарей, покачивались драгоценные камни на желтой шляпе Фан Цюлань. Коя окликнул рикшу и помчался вслед за китаянкой, даже не надев шляпы. Нависнув над рикшей, Коя все повторял: «Быстрее, быстрее, быстрее!» – и ему казалось, что преследует он вовсе не Фан Цюлань, а призрак Мияко, упорно убегающий от него все дальше и дальше.

«Эта женщина изумительна. Если она будет моей, можно считать, что жизнь удалась!»

Цюлань время от времени поворачивала голову то влево, то вправо, рассматривая лавки, и тогда ее носик мелькал меж листьев деревьев. Харкающие нищие; рикши, подбрасывающие на ладони медяки; их клиенты, выходящие из ресторанов с лоснящимися губами; уличные гадальщики с курительными трубками во рту, – все они провожали Цюлань взглядами.

Заметив, что другие на нее оглядываются, Коя снова подумал о том, как красива эта женщина, и почувствовал внутри что-то вроде свежести. Плотно сжатый рот. Большие черные глаза. Прядь волос на лбу, напоминающая клюв цапли. Ожерелье в виде бабочки. Светло-серые жакет и юбка.

А что же Мияко? Вокруг нее вьются иностранцы, они наперебой изучают ее вкусы, ловят каждое движение ее капризных глаз, втайне подсчитывают, сколько раз с ней танцевали их соперники; и в итоге заняты лишь преклонением перед ней. Вот если бы он привез такую женщину в Сингапур, где мало красавиц, японцы, вероятно, устроили бы там настоящий ажиотаж.

Вдруг Коя заметил, что коляска Цюлань остановилась из-за преградившей ей путь поливальной машины. Рикша Кои протиснулся в узкое пространство между ними и обогнал коляску Цюлань. Хоть Коя и догнал ее с большим трудом, теперь вынужден был остановиться. Он обернулся и посмотрел на Цюлань. Ее сопровождал молодой человек в европейском костюме, а она, положив ногу на ногу, смотрела на Кою.

На мгновение ему показалось, будто что-то промелькнуло в ее лице, словно она пыталась вспомнить, где же видела его раньше. Однако возница Кои помчался, изо всех сил набирая скорость, поскольку стоявшие рядом автомобили резко тронулись с места. Расстояние между ним и Цюлань постепенно увеличивалось. Коя вновь оглянулся, чтобы посмотреть на нее, однако она уже затерялась в гуще машин и повозок, и видны были лишь густые тени склоненных цветущих акаций на стенах домов, вытянувшиеся под бледным светом газовых фонарей.

Ямагути наскучило ждать возвращения Кои, и он вышел на улицу. Позолоченный остов кровати; тушка утки, булькающая на огне; срезанный ярко-красный водяной стрелолист; свежий глянец вытянувшегося в ряд сахарного тростника; женская обувь и железное окошко меняльной лавки. Кочаны капусты, манго, свечи, нищие.

Все это попалось на глаза Ямагути по пути до угла, где он остановился и задумался: куда бы сбежать отсюда? Перед ним возникло лицо о-Суги: ее щеки смущенно краснели всякий раз, когда она делала ему массаж в бане. Ее мягко блестевшая смуглая кожа, темные глаза с поволокой, глядящие из-под густых ресниц, стройные ноги и гибкие руки напоминали Ямагути, которому довелось видеть немало женщин, потерявших всякий стыд, забытый неопыленный цветок, выросший в одиночестве под сенью утеса.

Тут Ямагути пришла в голову мысль, что он едва ли единственный, кто заинтересовался этой девушкой.

Тотчас решив поскорее навестить о-Суги, Ямагути остановился и оглянулся по сторонам. В мгновение ока набежали рикши, давно наблюдавшие за ним из каждого закоулка.

Ох, эти голодные черти. Все-то они видят!

Ямагути с легкой улыбкой оглядел лица возниц и сел в одну из колясок.

Приехав в баню, Ямагути вошел в безлюдную гостиную. Вибрация стен от напора вырывающегося с шипением пара слабо отозвалась в теле. Опустившись на диван, он закурил.

Заметив перед собой встроенное в стену зеркало, Ямагути подкрутил усы. Бой часов над головой заставил его вспомнить об Ольге, оставленной в одиночестве дома. Прошлой ночью у нее внезапно случился приступ эпилепсии, и она впилась ногтями в его запястье.

Нет, такая девушка, как о-Суги, не подумает, что его поцарапала женщина!

Ямагути то отворачивал манжету, чтобы взглянуть на след от ногтей, то прикрывал его; и горло корчившейся в конвульсиях Ольги, выставлявшей выгнутый судорогой оголенный живот, стало казаться ему горлом о-Суги.

– Эй, Ямагути!

В проеме открытой двери появилось лицо Такасигэ, старшего брата Кои. Ямагути вздрогнул и от неожиданности уронил сигарету.

– Давно не виделись. Я только что был с твоим братом в «Сарацине», похоже, он еще задержится в Шанхае.

– Сегодня вечером он должен был прийти сюда. Я искал его, но он так и не явился…

– Ничего про него не знаю. Твой брат меня бросил и умчался за Фан Цюлань. Уж больно проворный, легок на подъем.

– Как, Фан Цюлань была на танцах? – удивился Такасигэ.

– Ну да, была. Честно говоря, я сам хотел бежать за ней, но твой брат меня опередил.

Они уселись рядом на диване. Такасигэ с мрачным видом пощипывал свои тоненькие усики и, нахмурив брови, произнес:

– Значит, Цюлань танцевала сегодня в «Сарацине», это очень странно… Там был еще кто-нибудь, кого-нибудь из русских ты рядом с ней не видел?

– Был, конечно. Один. Ее сопровождал молодой человек.

Такасигэ был начальником участка в Toyobo[6], а Фан Цюлань – одна из его работниц. Только сейчас Ямагути догадался, что Такасигэ был недоволен тем, что эта работница отправилась в дансинг, которым владели японцы.

– Так или иначе, но Цюлань, вероятно, шпионка. Она как будто постоянно что-то вынюхивает, – сказал Ямагути.

– К нам на фабрику в последнее время стали настойчиво проникать русские. Они совершенно невыносимы. Не знаешь, когда ожидать взрыва, это и тревожит. А Цюлань, похоже, очень опасна.

– Русские, говоришь? Странные они люди… Мне их не понять.

Ямагути снова встал и, поглядывая в зеркало, спросил:

– А что, господин Такасигэ, есть ли у тебя какие-то планы на вечер?

– Да в общем никаких.

– Тогда – вперед!

Круглое, как у монаха, лицо Ямагути мгновенно приняло воинственный вид. Он вышел в коридор и стал заглядывать в комнаты банщиц, надеясь хоть мельком увидеть о-Суги. Но ее нигде не было. Он поднялся было по лестнице на второй этаж, но, поняв, что и там никого нет, принялся осматривать ванные комнаты.

– Не нравится мне это, ох не нравится, мои планы на сегодня летят ко всем чертям.

– Что ты там выискиваешь? – спросил Такасигэ.

Ямагути, не отвечая ему, направился к выходу, но тут появилась одна из банщиц, Сидзуэ. Увидев Ямагути, она преградила ему дорогу, точно хотела кинуться ему на грудь, и торопливо заговорила:

– Вы знаете, о-Суги только что осталась без работы. Хозяйка приревновала ее и выгнала. Она, бедняжка, ушла вся в слезах.

– Куда она пошла? – Ямагути машинально дернулся к выходу.

– Куда? Так если бы ей было куда идти, никто бы и не волновался! В том-то и дело, что идти ей некуда.

Ямагути, забыв про Такасигэ, поспешно направился к выходу. Но теперь уже невозможно было определить, куда направилась о-Суги. Поняв это, он повернул назад и сказал Сидзуэ:

– Если узнаешь, куда делась о-Суги, сразу дай мне знать, ладно? Поняла?

Он подошел ближе и в потемках сунул банщице пятидолларовую купюру, а затем обернулся к Такасигэ:

– Ну и ночка, только успевай раскошеливаться!

– Что случилось? Что за о-Суги?

– Вот ведь неприятность! Когда Коя помчался за Цюлань, я решил: раз так, навещу о-Суги, но хозяйка бани только что ее уволила и вышвырнула на улицу!

Такасигэ заметил, как судьба о-Суги взволновала Ямагути, и он заинтересовался: что же это за женщина такая? Когда младшая сестра Такасигэ, Кёко, была юной девушкой, он одно время даже мечтал выдать ее за Ямагути. Кёко тому нравилась, и он, подобно многим мужчинам, повсюду ходил за ней, как только появлялось свободное время.

Выйдя на проспект, Ямагути огляделся по сторонам и, заметив, как сгущается туман, произнес:

– Теперь можно поехать и в «Сарацин», хотя едва ли Коя до сих пор ждет меня там.

– Если он погнался за Фан Цюлань, очень может быть, что его уже нет в живых. Эта женщина всегда носит с собой пистолет.

– Однако! Никогда не слышал подобных историй – чтобы женщина кого-то застрелила за интерес к себе. С братом – ясно, а как насчет тебя? Эта Цюлань – изумительная красавица, а ты видишь ее каждый день, и не похоже, что ты безмятежен, как Будда.

– С ней у меня все в порядке. Я решил делать вид, будто толком ничего о ней не знаю.

– Потому что боишься, что в противном случае придется удирать!

– Мне не до шуток. Похоже, сейчас я взвалил на себя большую ответственность за будущее Японии. Если я хоть на миг увлекусь этой женщиной, фабрику моментально постигнет полный крах. Вот ты паназиатист – и отлично, но было бы неплохо хоть немного отдать должное и нашим трудам – усилиям националистов.

– Националистов? Само собой! Слушай, давай выпьем, а потом хоть всю ночь можем разводить дискуссии. Эй! – И Ямагути поднял трость, подзывая рикшу.

5

Вечером, когда Санки ушел, о-Рю вызвала к себе о-Суги и уволила ее. Это ясно свидетельствовало об истинном душевном состоянии о-Рю, о котором Санки уже давно догадался.

В первый момент о-Суги не могла ни осознать произошедшего, ни – тем более – понять его причину. Только покинув баню, она уяснила, что с завтрашнего дня уже не сможет прийти сюда.

Выйдя на воздух, она прошла мимо повозки, застрявшей колесом в мостовой, и свернула в другой переулок. В нем, образуя коридор, выстроились круглые столбы, обвитые туманом. Из мрака, закашлявшись и чуть не потеряв серьги, вышла какая-то старуха.

Будто пытаясь пересчитать столбы, о-Суги останавливалась у каждого и, обхватив их, плакала; снова останавливалась и снова плакала. Выйдя из переулка, она зашагала дальше вдоль грязного канала, прорезающего квартал трущоб. На поверхности сточных вод вздувалась черная пена. Разросшаяся на облупившейся штукатурке стенок канала спирогира[7] невозмутимо лизала нефть с поверхности воды.

Добравшись до жилища Санки, о-Суги посмотрела на окна второго этажа – света там не было. Она забрела сюда, просто чтобы лишний раз взглянуть на Санки. А что потом… Потом она не нашла ничего лучшего, как снова заплакать.

О-Суги облокотилась на парапет. Рядом с ней, посреди свиных костей и жеваного сахарного тростника, торчал покосившийся газовый фонарь. Вероятно, она не двинется с места, пока он не погаснет и не откроется окно комнаты Санки. Пока она смотрела на канал, черная грязь, вздувавшаяся пеной, понемногу прибывала и вскоре возник небольшой остров. В центре его сошлись головами желтый трупик цыпленка и раздувшийся труп кошки; тихо застыли рядом перевернутый ночной горшок, рваные туфли и овощные очистки.

Наступала глубокая ночь. Над сточными водами канала, теряющегося вдалеке между домами, еще гуще заклубился туман. О-Суги продолжала стоять, прислонившись к парапету, ее уже начало клонить ко сну. Вдруг она услышала чьи-то шаги: к ней не спеша приближался окутанный туманом человек. Их взгляды встретились.

– О-Суги? – спросил мужчина.

Это был Коя. После погони за Фан Цюлань он пил, перебираясь из клуба в клуб, пока не пришел к Санки.

– Что случилось? В такое-то время… Ну, идем!

Коя взял о-Суги за руку и, потянув за собой, стал подниматься по лестнице. Они вошли на второй этаж. Санки не было.

В комнате Коя разделся и упал на кровать.

– Ну, Санки еще нет. А я посплю. Устал. Ты тоже ложись тут.

Едва договорив, Коя заснул. О-Суги не знала, что делать, поэтому молча сложила его разбросанную одежду. От одежды по комнате волнами разнесся запах мужчины. Наведя порядок, о-Суги боязливо погладила серебряную поверхность корнета, на котором любил играть Санки. Затем просмотрела корешки непонятных европейских книг в книжном шкафу и невольно отпрянула, заметив в стекле тусклое отражение своего сонного лица, а потом взглянула снова.

Вскоре раздались какие-то приглушенные звуки, она встрепенулась, решив, что это Санки, и даже тихонько окликнула его. Однако то был не он, хотя часы показывали уже два ночи. Тогда она прислонилась к стопке нот и незаметно для себя уснула, видя во сне волны, рыб и играющих детей.

Вдруг среди ночи в полусне о-Суги открыла глаза. В комнате было совершенно темно. Во мраке она почувствовала, как чьи-то руки обхватывают и стискивают ее тело. В ее сознании еще плыл сон, наполненный детским смехом, но мало-помалу к ней возвращались силы, чтобы вырваться из чужих рук.

– Нет, не надо, не надо!

О-Суги пыталась кричать, но крики застряли в горле, даже писк не протиснулся наружу. Мокрая от пота, она кое-как привстала и судорожно сжала колени. В этот момент кто-то зашептал ей на ухо непристойности, и пораженная девушка застыла. Она почувствовала напряженное тело мужчины. И вскоре все завертелось во мраке, а потом о-Суги услышала какой-то шелест и только секундой позже поняла, что это была нотная бумага, на которую упала ее голова.

Проснувшись на следующее утро, о-Суги увидела, что Санки спит на одной кровати с Коей. Она вспомнила случившееся ночью. До этого момента она считала, что именно Коя овладел ею, а теперь вдруг подумала, что это мог быть и Санки. Но как это выяснить?.. Она лишь смутно помнила, что произошло прошлой ночью посреди кромешной тьмы.

Склонив голову набок, о-Суги немного постояла, сравнивая лица двух спящих мужчин в скользящих полосах утреннего света.

Когда крики торговцев заполнили все уголки улиц, к ним присоединился и голос продавца цветов: «Мэ-куихо, дэ-дэхо, па-рэ-хоххо, па-рэ-хо»[8]. О-Суги развесила на стене одежду Санки и вскипятила воду. Она решила, что, когда кто-нибудь из них двоих проснется, она попросит, чтобы ей позволили остаться здесь хотя бы на день. Только она не знала, к кому из них следует обратиться.

Пока вода закипала, о-Суги, стоя у окна, смотрела вниз на переулок. В канале остановилась груженная углем баржа с поднятым черным парусом. Торчащие над парапетом неподвижный руль и мачту облепили, сбившись в кучу, клочья соломы, дырявые чулки, кожура от фруктов. Обильно пузырящаяся пена густела как грязь, и, освещенная с одной стороны утренним солнцем, неторопливо плыла среди узких улочек.

Глядя на эту пену, о-Суги представила, как ее тело, выброшенное на парапет, будет висеть, словно выставленный на продажу товар. Она хотела вырваться отсюда, но не знала, куда идти. Вскоре из окон домов в канал полетел мусор, и куры, расправив желтые крылья, толпясь с громким кудахтаньем, сбегались на поживу.

В домах, теснящихся на противоположном берегу, принялись за стирку. Манго и белые орхидеи прятались в корзинах под грязным бельем и украдкой выглядывали из-под тряпок.

Вода наконец закипела. Вскоре проснулся Коя. Увидев о-Суги, он накинул на плечи полотенце и спросил:

– Как спалось?

Затем встал Санки, и, сонно улыбаясь, спросил о-Суги:

– Что с тобой вчера случилось?

Однако о-Суги им только молча улыбалась. Когда их спины скрылись в ванной комнате, она окончательно перестала понимать, кто же из них овладел ею.

6

Санки, оставив о-Суги в квартире, вместе с Коей вышел из дому. В утренний час люди спешили на службу, и толпы рикш текли по улице сплошным потоком. Друзья сели в коляски, и их понесло течением. Об о-Суги они не проронили ни слова, как будто оба знали, что произошло. Однако в действительности Санки не сомневался, что это Коя привел о-Суги. А Коя считал, что о-Суги позвал Санки.

Из проездов между зданиями появлялись все новые и новые рикши, вливаясь в общий поток. Когда эти течения сливались на перекрестках, фигуры возниц пропадали из виду среди плотного потока колясок, и сидящие в них люди превращались в молчаливую толпу человеческих торсов, медленно плывущих по волнам. Казалось, колясками управляет какая-то неведомая сила. Наблюдая за пестрыми волнами иностранцев, текущими бурным потоком вдоль скалистой кручи кирпичных зданий, Санки высматривал, не проплывет ли мимо чье-нибудь знакомое лицо. Коя, чья повозка сначала немного отстала, поравнялся с ним и поплыл рядом.

– Послушай, что это случилось с о-Суги? – наконец спросил Санки Кою.

– Ты тоже не знаешь?

– Так, значит, это не ты привел ее с собой?

– Брось! Когда я пришел, о-Суги уже стояла у входа.

– Вот как! Значит, ее уволили, и ей некуда идти.

Вспомнив, какой злобный вид был у о-Рю прошлым вечером, Санки понял, что это он виноват в несчастье девушки, и помрачнел. Все-таки было странно, что она осталась у него дома. Не сделал ли Коя чего-нибудь такого, что пригвоздило ее к этому месту? Если тот находился ночью с ней в одной комнате, то, конечно, всякое могло случиться; и если дело в нем…

Он заглянул в лицо Кои. Его красивые выразительные глаза вызвали в памяти черты лица его младшей сестры. Он почувствовал одновременно неудовлетворенность и спокойствие, оттого что не он нанес рану о-Суги, а старший брат его любимой женщины. Кроме того, если муж Кёко скоро умрет…

– А что, собственно, произошло вчера? – спросил Коя.

– Вчера? Вчера я напился и заснул в переулке. А ты?

– Я? Я в «Сарацине» встретил Ямагути, а потом погнался за женщиной, за Фан Цюлань.

Доверху нагруженные цветами и овощами, поплыли рикши с домохозяйками, возвращающимися с рынка. Вокруг Санки и Кои заклубился аромат роз и китайской капусты. Всякий раз как корзины с овощами и цветами выныривали из тени зданий, утренние солнечные лучи дарили им блеск и свежесть.

Санки задумался. Этот поток цветов, как на похоронах, не символ ли того, что муж Кёко умер? Не в том ли причина его несчастья, что он завидует счастью других? Если бы он сам был счастлив, как муж Кёко, то кто-нибудь такой же несчастный, как и он сейчас, наверняка точно так же желал бы его смерти. Он огляделся вокруг. Вот плавно текущая, бодрая река жизни. Где обитает горе? Где обитает счастье? Даже по дороге на кладбище мы занимаемся лишь тем, что искусно подбираем печальные слова и ничего больше, правда? Но в следующее мгновение он осознал, что все эти мысли вызваны бьющим в лицо утренним солнцем, и не мог не усмехнуться.

7

Оставив Санки на лестнице банка, Коя продолжил гнать рикшу в пароходную компанию Muramatsu. Она была дочерним предприятием фирмы Кои и располагалась в деловом районе, в самой его сердцевине, застроенной высотными зданиями. Сидя в коляске, Коя размышлял о том, как прошлой ночью они с Санки поссорились и в результате он сделал с о-Суги что-то постыдное.

Вот черт… Ну, дать ей, пожалуй, пять иен и покончить с этим. Совесть? Да зачем она нужна! В конце концов, в Шанхае должны быть щедрые люди, торгующие своим телом.

Этим переживания Кои и ограничились. Он приободрился, порадовавшись тому, что украл о-Суги у Санки и тем самым спас от его посягательств свою сестру.

Едва въехав в деловой район, Коя увидел густую толпу мчащихся конных экипажей, в которых сидели валютные брокеры. Коляски оглушительно грохотали, будто из-под копыт лошадей летели булыжники, и, проносясь по двое-трое, накатывали волнами на улицы и переулки – ведь от скорости их монгольских лошадей зависел валютный курс на нью-йоркской и лондонской биржах. Когда коляску подбрасывало, она взлетала, как шлюпка на волнах. Брокеры почти все были европейцами или американцами. Вооружившись улыбкой и изворотливостью, они мчались от банка к банку. Разница между покупкой и продажей акций ежеминутно менялась, а эта разница и была источником жизнедеятельности Востока и Запада.

Коя давно мечтал стать таким валютным брокером, впрочем, об этом мечтали почти все в этом городе.

Но прежде чем оказаться в Muramatsu, Коя ненадолго заглянул на золотую биржу неподалеку. Сейчас, в самый разгар работы, в операционном зале сталкивались кружащиеся в клокочущем водовороте потоки людей. В сумеречном помещении, ограниченном множеством телефонных будок, волны людей, истекая липким потом, бурлили, гонимые показателями купли и продажи акций. Соотношение между этими цифрами заставляло толпу то и дело крениться – то в одну, то в другую сторону. С возгласами, отпрянув назад и описав круг, она вреза́лась в стены; затем отталкивалась от них, будто отщелкнутая пальцами, и, возвращаясь, снова кружилась, продолжая растекаться вперед и назад, налево и направо. А зрители на верхнем ярусе молча смотрели вниз, в центр водоворота.

«Год прошел… Еще один, и я обязательно добьюсь успеха, покажу всем, что могу отхватить миллионы», – подумал Коя.

Рассматривая со своего стула зал, он никак не мог отделаться от мысли, что происходящее здесь ежеминутно отзывается эхом на золотых биржах Лондона и Нью-Йорка. Спустившись, он заглянул в телефонную будку. Молодой человек с телефонной трубкой в руке в изнеможении развалился на скамейке и отдыхал, лениво затягиваясь сигаретой.

Когда Коя приехал в Muramatsu, было уже десять. Он пересекал огромный офис по проходу, ограниченному с двух сторон сдвинутыми столами, и всем без исключения знакомым служащим направо и налево рассыпал приветствия, пока наконец не пришел в отдел пиломатериалов. Тут оказалось, что вместо командировочных из штаб-квартиры в Сингапуре на его имя поступила срочная телеграмма: «Положение рынка становится угрожающим. Склады переполнены лесом. Опасаемся гниения. Настоятельно призываем к максимально активным действиям».

Прочитав это, Коя понял, что с мечтами о невесте придется проститься. Ему наверняка вскоре прикажут вернуться в Сингапур. При этом теперь невозможно требовать командировочных.

Коя не предполагал, что декларация английского правительства о ликвидации ограничений на каучук так быстро окажет влияние на его нынешние поиски невесты. Конечно, погашение английского военного займа давно осуществлялось благодаря олову и каучуку из Сингапура. Но по этой причине рынок в Сингапуре переживал кризис, заготовка леса была временно приостановлена, а в результате – не придется ли приостановить и поиски невесты?..

«Ладно, раз так», – подумал Коя. Он спустился на улицу. За ним увязались нищие ребятишки, обступив со всех сторон. Он забыл даже о Мияко. И Фан Цюлань, и о-Суги были забыты. Не говоря уже о нищих детях. Перед его мысленным взором то и дело проплывали филиппинские пиломатериалы. Он обдумывал методы борьбы с этим конкурентом.

Почему же его компания стала сдавать позиции?

Наверняка все дело в распиле…

Сингапурская компания завозила лес с Суматры, и, по сравнению с филиппинским, он был на пять сун[9] длиннее. Бесплатные пять сун никоим образом не радовали китайцев, они лишь увеличивали осадку грузового судна. Более того, груз плохо помещался на склады, увеличивалось время на его транспортировку, и в итоге прекрасный, но неформатный товар попросту портился и гнил. Филиппинцы воспользовались этим изъяном, поставив во главу угла не психологию продаж, а метод хранения. Ранее выработанная Коей тактика должна теперь измениться. Он прежде всего обежит лесозаготовительные компании, выяснит, кто их основные владельцы – китайцы или другие; и в соответствии с этим развернет на их территории боевые действия – согласно обстоятельствам. Он всегда одет в ослепительно белый костюм, отутюженные складки брюк говорят о его безупречном вкусе; на лице присутствует неизменная улыбка; тугой галстук, не допускающий и намека на кризис головной компании, элегантно выглядывает из-под пиджака. Это поспособствует расположению клиентов. Итак, он считал, что в первую очередь нужно ненавязчиво выведать настроение партнеров. И только сейчас заметил, что за ним все еще бегут назойливые ребятишки.

Для укрепления боевого духа он пошел вдоль портовой набережной, чтобы понаблюдать за энергичным потоком филиппинского леса, сплавляемого вверх по реке. Вдоль берегов выстроились пустые суденышки с выставленными направо и налево шестами, будто готовые к сражению. На каждой из лодок, будто флаги, болталось какое-то тряпье. Грузовая баржа с поднятым рваным парусом коричневого цвета медленно приближалась со стороны порта. Лодки, нагруженные хлопком-сырцом; баржи, доверху наполненные арахисом, коксом, рисом, углем, глиноземом, ротангом, железом. И среди всего этого филиппинский лес – массив красной и белой лауаны[10], конкурирующий на рынке с кедром с берегов Ялуцзян[11] и с красным сандалом[12] Сиама, – невозмутимо поднимался вверх по течению. А вот сингапурского леса, гордости Кои, он не заметил – ни дерева китайской айвы, ни тамбулиана[13], ни мербау[14] – ничего такого.

– Так дело не пойдет, нет-нет-нет.

Он увидел большой плот, спускавшийся по течению. На нем было что-то вроде огорода, а в воде вокруг, словно букашки, сновали сампаны. Под куполом моста, покачиваясь, прошла лодка, полная зеленых бананов, проступающих патиной из гущи шестов с тряпьем.

На мосту прогремел выстрел, за ним другой, а потом еще и еще. Из окон большевистского консульства, напротив моста, посыпались сверкающие стекла. Прежде чем Коя успел что-то сообразить, отряд белогвардейцев на мосту обнажил сабли. С воинственными криками они со всех сторон ринулись на консульство. Из окна вниз головой выпал человек. Застряв в живой изгороди, он пытался выбраться, хотел было перевернуться, но не смог и свалился в реку.

В здании некоторое время звучали выстрелы, но вскоре красный флаг был сброшен и поднят белый. Из толпы зевак волной прокатились аплодисменты иностранцев. Затем они раздались с противоположного берега – из зданий и судов. Коя представил ясные глаза Фан Цюлань, но закричал: «Банзай, банзай, банзай!»[15], – и вместе с остальными захлопал в ладоши. Вскоре белогвардейцы с обнаженными саблями запрыгнули в автомобиль, и тот помчался сквозь толпу. Только группа китайцев молча наблюдала за происходящим, словно произошло нечто обыденное. Коя направился к консульству: раненого несли на плечах полицейские-индийцы, рядом прошли, дымя сигаретами, русские проститутки под ручку с английскими моряками.

8

В этот день в банке Санки Evergreen перед самым закрытием распространился тревожный слух. Один служащий обмолвился о коварном заговоре: якобы некая шайка грабителей, узнав номер банковского автомобиля, собиралась напасть на него во время перевозки наличных.

Этот слух обрадовал Санки. Вероятно, вскоре некому будет заниматься инкассацией. В таком случае управляющий, несомненно, окажется в затруднительном положении. Так в действительности и произошло. Когда наступило время перевозить наличность, инкассаторы внезапно уволились.

Дирекция банка во главе с управляющим сразу оказалась в тупиковой ситуации. Собрав всех в специальной комнате, управляющий объявил набор перевозчиков, посулив премию в двадцать иен. Но, конечно, не нашлось никого, кто ценил бы деньги больше, чем жизнь. Каждый мог легко представить, что в этом морском порту, в глубине его бесчисленных переулков, таится несметное количество людей, для которых лишить человека жизни – все равно что разбить чашку. Управляющий увеличил наградные до пятидесяти иен. По-прежнему никто не хотел ехать. Пятьдесят иен поднялись до сотни. Сотня выросла до ста двадцати. Таким образом, происходил торг, но все молчали, ожидая, до какой суммы возрастет премия. Санки, впервые вступив в разговор, обратился к управляющему:

– Раз такое дело, думаю, никто не решится ехать, сколько бы ни повышали сумму наградных, поэтому я считаю, что в этом случае, исходя из прямых обязанностей управляющего, вы сами должны ехать.

– Почему? – удивился управляющий.

– Вам это должно быть лучше известно. Если возникли затруднения с перевозкой наличных, то в подобных обстоятельствах управляющий, взяв на себя ответственность, должен незамедлительно действовать в интересах банка.

– Я хорошо понял твою мысль, – сказал управляющий и, сощурившись, быстро чиркнул кончиком пальца по столу. – Значит, ты… – замялся было он. – Ты, разумеется, понимаешь, что будет с банком, если меня не станет, верно?

– Как не понимать. Причем, полагаю, когда вы говорите «меня не станет», вы, вероятно, имеете в виду, что вас убьют; конечно, это тяжело, но, несомненно, не менее тяжело, если бы убили кого-нибудь другого. Сейчас для банка настал критический момент. Я думаю, что если в обстановке крайней опасности управляющий перекладывает ответственность на других, то возникает вопрос о его соответствии занимаемой должности. Тем более что наш управляющий всегда имеет максимальную прибыль. Наш управляющий…

– Достаточно, все ясно.

При всеобщем молчании управляющий надменно и злобно уставился в окно, его рука мелко подрагивала.

Подумав, что этот гнусный человек не решится его уволить, Санки развеселился, выместив давнее чувство обиды.

– Ну, – сказал управляющий, – ты, Санки, отправляйся домой.

– Значит, с завтрашнего дня я могу не приходить?..

– Поступай как хочешь.

– Но я должен ходить на работу…

– Теперь тебе это делать необязательно.

– Понятно.

Выйдя из банка, Санки подумал: свершилось! Вот если бы из мести предать огласке махинации управляющего с депозитами, тогда бы началось массовое изъятие вкладов из банка. Но от наплыва требований о возвращении депозитов пострадает не столько банк, сколько вкладчики. А управляющий, приписывая ценность ничего не стоящему залогу, так или иначе покроет дефицит, в противном случае эти убытки рано или поздно, несомненно, выплывут наружу. Но пока все раскроется, сколько еще людей внесут вклады? Если объем этих вкладов покроет недостачу, сделанную управляющим, то вкладчики смогут выручить его. Разрываясь между совестью и желанием отомстить, Санки вышел на берег реки. Одно было совершенно ясно: он потерпел поражение. Завтра наверняка его настигнет голод.

9

О-Суги, пройдя несколько кварталов, почти дошла до дома Санки. Она изучала доски объявлений в надежде получить хоть какую-нибудь работу. У входа в переулок она заметила уличного гадальщика и остановилась. Кто же овладел ею прошлой ночью? Коя или Санки? – она опять терялась в догадках. Какая-то китаянка плакала, прислонившись к стене. Рядом с ней на столике с откидной крышкой подрагивала горка полупрозрачного светло-желтого свиного жира. Его куски, всасывая летящую из переулка пыль, то и дело колыхались – при стуке едущей вдалеке повозки или от топота ног. Ребенок, вставши на цыпочки, приставил кончик носа к дрожащему жиру и, не отрываясь, пристально рассматривал его. Над головой ребенка свисала облупившаяся золотая вывеска; кирпичный столб, испещренный пулями, изгибался под шелухой плаката, похожего на папье-маше. Рядом находилась скобяная лавка. До отказа заполнившие ее ржавые замки спускались с потолка до пола, как виноградные лозы, и вместе с уткой, свисающей напротив из окна мясной лавки, обрамляли сверкающий свиным и утиным жиром вход в переулок. Оттуда появились, нетвердо держась на ногах, бледные от опиума женщины с тусклыми глазами. Завидев торговца, они через плечо о-Суги, одна за другой, заглянули в жестяную банку для монет у его ног.

Вдруг кто-то хлопнул о-Суги по плечу, и она обернулась. Это оказался Санки, он стоял позади нее и улыбался. О-Суги слегка поклонилась, и постепенно ее лицо покраснело до кончиков ушей.

– Пойдем пообедаем, – предложил Санки и двинулся прочь.

О-Суги молча пошла следом. На углу улицы уже сгустились сумерки, и в лавке, где торгуют горячей водой, из черных котлов струился прозрачный пар. Здесь кто-то тронул Санки за плечо, и он обернулся – нищий русский протягивал руку:

– Дайте хоть что-нибудь. Я сильно пострадал от революции, мне некуда идти, мне нечего есть, я нищ. Остается только сдохнуть под забором. Подайте что-нибудь.

– Давай возьмем коляску, – сказал Санки.

О-Суги молча кивнула. Перед извозчичьим сараем хозяйка прямо около лошади ела жидкую рисовую кашу. Сев в старомодную коляску, они затряслись по ночной улице, уже обильно пропитанной туманом.

Санки собирался рассказать, что он тоже потерял работу. Но такое признание означало прогнать о-Суги на улицу. Только он был причиной ее увольнения, и поэтому о себе ему следовало молчать. Придав лицу беззаботное выражение, Санки сказал о-Суги:

– Ты все молчишь… Вероятно, осталась без работы?

– Да. После того как вы ушли, меня сразу же выгнали.

– Не переживай. У меня ты можешь оставаться, сколько захочешь.

О-Суги промолчала. Санки не понимал, о чем же она никак не решается сказать. Что бы то ни было, это его уже не впечатлит. Где-то позади громко взорвалась петарда. Американские военные моряки, размахивая стеками, погоняли своего возницу, и тот набирал скорость.

Коляска ненадолго остановилась у площади. Слева доносился запах пыли и вонь от свиней. Справа стояли, покачиваясь, проститутки. Из проулка вы́сыпали босоногие рикши. Когда на углу светофор поменял цвет, коляски и толпы людей хлынули темно-синим потоком. Рикша Санки тронулся с места, но тут зажегся красный сигнал светофора. Дома́, проститутки, коляски, залитые ярко-красным светом, словно превратились в реки крови.

Они вышли из коляски и втиснулись в толпу. Чуть в стороне несколько человек болтали, то и дело сплевывая на землю. Санки с о-Суги поднялись в ресторан по лестнице, выложенной керамической плиткой, и расположились в отдельной кабинке. Из кувшина свешивались на стол огромные зеленые листья табака.

– Ну что, о-Суги? Хотела бы вернуться в Японию?

– Да.

– Так почему бы не сейчас? Хуже уже не будет.

Санки в ожидании заказа прислонился к перилам и грыз тыквенные семечки. Он понятия не имел, где и как теперь достать денег. Но если вернуться в Японию, будет еще хуже. Как и везде, люди, когда-то уехавшие в эту колонию, по возвращении в метрополию не могли заработать себе на жизнь. По этой причине разные группы иностранцев сошлись здесь и, потеряв национальную идентичность, создали уникальное в своем роде независимое государство. Эти люди – словно изгнанники из своей страны, они захватывают каждый свободный клочок земли. Вот почему здесь тело отдельного человека (за исключением русских), пусть даже праздного безработного, живущего совершенно бесцельно, занимает определенное место в пространстве и тем самым является проявлением патриотизма.

При этой мысли Санки засмеялся. Действительно, если бы он находился в Японии, то только сокращал бы количество японских продуктов. Но он находился в Шанхае, поэтому занимаемое его телом пространство было своеобразным японским анклавом.

Его тело является японской территорией. Его тело и тело о-Суги.

Они оба лишились работы и теперь обдумывали, что им предпринять завтра. Санки вспомнились занесенные в эти края русские аристократы. «Их женщины живут, переходя из рук в руки иностранцев. А их мужчины – самые последние нищие, – думал Санки. – Это их страна виновата – в том, что заставила своих людей заниматься проституцией и нищенством».

«Не легче ли жить под пятой у других народов и просить милостыню у них, чем жить в ежовых рукавицах на родине и попрошайничать среди своих? – размышлял Санки. – Раз так, то и нечего сочувствовать этим русским».

И тут Санки задумался: а он и о-Суги причиняли ли кому-нибудь зло? Внезапно он вспомнил своего начальника: ведь это тот человек, которого Санки ненавидит. Он уж было забыл о том, что здесь, в Китае, ненависть к начальству равносильна ненависти к родине. И вот, в удел японцам, отринувшим родину и обитающим в Шанхае, тоже не досталось ничего, кроме нищенства и проституции.

10

Когда на Санки подействовало лаоцзю[16], больше половины блюд было уже съедено. На столе оставались нетронутыми мягкие губы восточной форели и похожие на уши грибы кикурагэ. Выпотрошенная утка, свиные почки, мышата в меду, к жареным яблокам суп с нефелиумом[17], свежий краб и дальневосточный морской гребешок.

Санки воткнул палочки из слоновой кости в затуманенный глаз утки, зеленый, как нефрит, и тихим голосом затянул японскую песню.

– Ну что, о-Суги, пой! Стесняешься? Что, хочешь уйти? Не валяй дурака. Не валяй…

Санки, притянув к себе о-Суги, хотел опереться локтем на ее колено. Но тот соскользнул, и подбородок ударился о ноги девушки. Краснея, она поддерживала голову Санки, готовую упасть на ее мелко дрожащие колени.

В кастрюльке, похожей на ночной горшок, принесенной невзрачным официантом, плавали, испуская пар, крупно порубленные плавники акулы. Поднявшись, Санки ухватился за перила и посмотрел вниз на улицу. Среди толпы в коляске рикши покачивалась гейша, на перекрещенные носы ее вышитых маленьких туфелек падал синий свет. Затмевая рекламные вывески, драгоценные камни ее ожерелья сверкали, как рыбья чешуя.

Выйдя из ресторана, Санки и о-Суги пошли пешком. Обычно у входа в переулок его хлопала по плечу проститутка, так произошло и на этот раз:

– Эй, заходи!

– Нет, я не один. – Теперь Санки кивнул на о-Суги, идущую позади него.

Он вдруг подумал: что, если и о-Суги так же встанет у входа в переулок? А он, став нищим, усядется посреди дороги. Но он не испытал особого огорчения. Санки вел девушку за руку, его ноги заплетались, и время от времени он чуть не повисал у нее на плече.

– Эй, о-Суги. Уже завтра я могу стать нищим. Что ты будешь делать, если я стану нищим?

Девушка слегка улыбалась в ответ, продолжая его поддерживать. Они прошли мимо индийца-полицейского с винтовкой за плечом, тот пристально посмотрел в лицо о-Суги. Сидящие кружком на корточках раздетые по пояс рикши с вытянутыми, изрытыми оспой лицами внимательно рассматривали медяки. Листья стрелолиста, подсвеченные ярко-красным, были свалены на дороге возле закопченного фонаря, испускающего маслянистый дым. Неожиданно к Санки подошел китаец и вынул фотокарточки:

– Интересуетесь? Три иены за десятку.

Китаец, не дожидаясь ответа, начал тайком показывать Санки сомнительные снимки. О-Суги взглянула на них через плечо своего спутника и тут же, изменившись в лице, пошла прочь. Немного погодя Санки молча направился следом. У него было такое ощущение, будто его целомудрие за одну секунду вывалили в грязи.

– О-Суги, – позвал он.

Она, покраснев, обернулась. И пошла дальше. Санки чувствовал, как опасно протянуть к ней руку, дотронувшись тем самым до ее тела.

– О-Суги, у меня сегодня кое-какие дела, поэтому возвращайся домой одна, хорошо? – С этими словами Санки развернулся и зашагал прочь.

Он подошел к чайной, где ошивались женщины, которых он и за женщин-то не считал.

В просторном зале было шумно, как на центральной телефонной станции. В спертом воздухе толпились, смеясь, раскрасневшиеся женщины, их лица напоминали зерна граната. Санки молча пробирался между столиками. Какая-то женщина натолкнулась на него и вцепилась в плечо, но он упорно продвигался вперед, расталкивая торсы и задевая серьги толпившихся женщин. Его шею царапнули чьи-то наручные часы. Между трущихся друг о друга тел проплыло блюдо с тыквой.

Всякий раз, когда Санки окружало такое несметное количество женских тел, у него сразу пропадало желание. Сев на стул, он закурил. Женщины тут же обступили его столик, заглядывая ему в лицо и покачиваясь, как балдахины. Санки достал серебряную монету, и женщины ринулись к его ладони. Опрокинутый навзничь и придавленный их телами, он расплющился, как огурец в банке, и громко расхохотался. В поисках монеты женщины дрались на его груди, их серьги сцепились. Расталкивая коленями женские тела, он просунул голову между мелькающими в воздухе сверкающими туфлями и наконец поднялся. Женщины, отпихивая друг друга, лезли под стулья в поисках монетки. Санки высыпал горсть медяков прямо на их головы, и женские зады заелозили по полу еще отчаяннее. Он стряхнул цеплявшиеся за него руки и стал пробираться к выходу, но его атаковала новая толпа проституток. Глядя прямо перед собой, он протискивался в толпе, расталкивая женщин плечами. Вокруг его шеи обвились чьи-то руки, и шея напряглась, как у морского зверя, пробивающего себе путь в шторм. Он покрылся потом от напряжения. Будто пловец, он нырял, целясь в просветы между телами. Но стоило ему сбросить с себя одних, как его немедленно облепляли другие. Он упорно отбивался, толкаясь локтями в разные стороны. Отброшенные им женщины, пошатываясь, отходили и немедленно вешались на шеи других мужчин.

Выйдя из чайной, Санки поискал воды – пить хотелось до изнеможения. Он валился с ног от усталости, но вспомнил об ожидающей его о-Суги.

– Нельзя, нельзя, – простонал он.

Ему казалось, что, пока не умрет муж Кёко и он не увидит ее лица, нельзя прикасаться к телу о-Суги. Он думал, что как только дотронется до нее, та сразу же станет его женой. А до тех пор, может, следует любыми способами хранить целомудрие? Больше всего ему была по душе старомодная мораль. В Китае предпочитать воздержанность сексу – мысль яркая, как солнце, только у Санки она и могла возникнуть.

И тут его похлопали по плечу. Обернувшись, он увидел прежнего китайца: тот опять стоял с фотокарточками в руках.

– Интересуетесь? Десять штук за две иены.

Испугавшись, Санки постарался не смотреть на него и молча прошел мимо. Сейчас ни к чему снова смотреть на эти карточки.

Он шел, пристально разглядывая витрины. Вот горсть ярко-красных свечей свисает с потолка, будто звериные клыки. Вот розовая кровать в окружении зеркал. Вход в ломбард – как в тюрьму. В закусочной из котла с лапшой вверх копытами торчали говяжьи ноги. И снова кто-то хлопнул его по плечу.

– Интересуетесь? Десять штук за одну иену.

Санки мгновенно возбудился, весь захваченный вспыхнувшей идеей.

Чтобы объективно судить других людей, необходимо воочию увидеть практики их размножения.

С этой мыслью он, озираясь, словно его преследовали, юркнул в переулок. Там, в глубине, трясущиеся от опиума проститутки облепили стены, как ящерицы.

11

Лепестки цветов платана разлетались снежным вихрем. Мияко шла, опираясь на руку Кои. Вооруженные пистолетами солдаты-аннамцы[18] с приплюснутыми лицами, похожими на японские каштаны, выстроились в ряд. За их круглыми касками мерцала, рассыпаясь огнями, французская радиотелеграфная станция.

Мияко сказала:

– Я как-то тринадцать дней подряд танцевала с Мишелем, инженером этой радиостанции. Все-таки французы хороши! Интересно, как он поживает?..

Коя на время позабыл, о чем собирался поговорить. Он не мог не возмутиться – ведь он подарил ей такой огромный букет!

– Сколько раз я повторял, что люблю тебя? Просто в последнее время я очень занят, нет времени даже вести ежедневник.

– Ну, и я, как видишь, занята! Каждый раз, как мы встречаемся, ты только твердишь: люблю, люблю; а вот один итальянец готов во всем мне угождать. Так что у меня все отлично – лучше каждый день веселиться!

– Итальянец? Значит, я соперничаю с итальянцем? – спросил Коя.

– А я соперничаю с Йоко! Но тот итальянец нас с Йоко только нервирует. В следующий раз потанцую с американцем.

– Значит, японскому флагу никогда не подняться…

Мияко рассмеялась, поплотнее закутавшись в мех.

– Конечно, ведь иностранцы – это клиенты! Им нужно угождать, чтобы брать с них деньги. Ты же с нами вроде одного поля ягода, и сколько бы ни волочился за такими, как я и Цюлань, тебе ничего не обломится!

Что ж, у каждого свои резоны. Кое и здесь приходилось страдать из-за своей национальности. А ведь раньше женщины восхищались им: «Ты так похож на иностранца!» – шептали они ему.

Но в глазах Мияко соперничество похожего на иностранца с настоящими иностранцами было не в пользу Кои. Десять дней подряд он приходил в танцевальный зал, но глаза Мияко всегда говорили: «Пожалуй, японец подождет».

В этом китайском порту тщеславие танцовщиц измеряется тем, сколько иностранцев отдадут им свои билеты. И в этих подсчетах Мияко обычно была number one[19].

Первые три дня Коя соревновался с иностранцами в беседах на французском и немецком. Другие три дня посвятил расточительству и болтовне с Мияко. Увы, он напрасно надеялся, что одолеет эту спесивую гордячку. От его самоуверенности не осталось и следа, поэтому он и ходит теперь за Мияко, как привязанный.

Цветы платана, срываемые легким ветерком, кружились и застревали в ветвях лип. Когда ветер стихал, белые лепестки падали на лужайку и лежали на песчаной дорожке, как пушистые котята.

– Ой-ой, там впереди совсем темно, – сказала Мияко, прижавшись к нему.

– Ничего, можешь на меня положиться.

Коя пересек лужайку и повернул к темным зарослям. Мияко хорошо знала, что там находится. Она помнила, как здесь, на берегу пруда, они с Мишелем на целый час потеряли счет времени. Похоже, мужчинам нравятся такие места. Она знала, чем Коя надеется там с нею заняться.

Коя, словно повинуясь воспоминаниям Мияко, дошел до заросшего пруда.

– Послушай, давай вернемся, – сказала Мияко.

Оставив Кою одного, она направилась к воротам, поглядывая на заросли распускающихся кустарников.

Коя пристально смотрел ей вслед. Наверняка ее ноги привлекают толпу иностранцев, увивающихся вокруг нее на своих крепких ногах. Но разве можно относиться с таким пренебрежением к своему соотечественнику?

Коя пошел к воротам, сокрушаясь о своих худосочных японских ногах. Но он не задавал себе вопрос, почему только китайцам запрещен вход в этот парк.

Залитая светом газового фонаря, Мияко ждала приближения Кои под молодой подрезанной липой.

– Вот здесь, при свете фонаря, ты и я всегда можем быть близки!

Торжествующая улыбка Мияко выплыла из длинного тоннеля молодой листвы. Сияющая дорога, ровная, как стол, изгородь розовых кустов. Автомобиль, скользящий с разверстым чревом-багажником. Светящиеся буквы, висящие на столбе. В этом парке Коя вновь вынужден был оценить учтивость иностранцев (он и здесь продолжал им проигрывать) – ведь ему не пришлось доказывать, что он не китаец. Он взял Мияко за руку:

– Куда дальше пойдем?

– В отель «Палас».

Коя расплылся в самодовольной улыбке: ловко же он все обставил, даже не пришлось мять брюки там, у пруда.

– Если мы с тобой соединимся, то наша жизнь станет безоблачной. Это будет прекрасно!

– Так мы же танцовщицы.

– А что, вы интересуетесь только танцами или, например, вы… ну, одним словом…

– Хватит. Если мы выходим замуж, считается, что это подрывает устои брака. Тебе достаточно взглянуть хотя бы на Фан Цюлань!

– Я не о том. Вот мужчины тебя добиваются и оказываются одураченными, добиваются и остаются в дураках, – а потом, очнувшись, вопрошают: что, черт возьми, это было? А вы просто находите себе новую жертву.

Мияко усмехнулась, и ее левая щека словно покрылась мелкой рябью.

– Да, тяжелый случай. Вот нам всегда говорили, что мы должны подстраиваться в танце под мужчин, но ты-то на самом деле толком не умеешь танцевать. А такой, как я, необходимо чувствовать себя свободной – хоть в танце, хоть в жизни.

Коя был сражен, но все же сообразил, что необходимо сохранять серьезность, граничащую с безразличием. Сейчас больше, чем любви Мияко, он хотел удостовериться в том, есть ли у нее, у этой редкой ослепительной женщины, какое-нибудь слабое место. Он вспомнил об о-Суги, три ночи тому назад молча отдавшейся ему в темноте. Та о-Суги и эта Мияко, и еще о-Рю, и китаянка Фан Цюлань – какие разные женщины, но разве все они не прекрасны? Коя еще не познакомил Мияко с Санки, с этим Дон Кихотом, но теперь захотел непременно сделать это.

Придя в отель «Палас» на берегу реки, Коя и Мияко сели в холле друг напротив друга. Отель напоминал собор: величественные стены; потолок как небо; сверкающие круглые колонны и блестящий пол; тяжелый афганский ковер алого цвета.

Вдалеке между колоннами, где их никто не мог видеть, два иностранца угрюмо и сосредоточенно играли в кости. Лишь стук катящихся костей разносился эхом среди мрамора. Мияко вынула пудреницу и сказала:

– Послушай, сюда скоро придет один немец. Так что возвращайся один, ладно?

– Он что, твой постоянный любовник?

– Ну да, любовник. Извини. Сегодня вечером я захотела немного развлечься и обманула тебя. Пожалуйста, уходи прямо сейчас, он уже вот-вот придет.

Коя тяжело вздохнул и замолчал. Мияко добавила, смеясь:

– У меня ведь выходной. В свой свободный день я должна осчастливить много клиентов, иначе и выходного не получится! Словом, у меня сегодня настоящий рабочий день. Все не как у людей!

– Этого немца, твоего жука-носорога, звать Фильцер?

– Да, верно, он ведущий сотрудник Allgemeine Gesellschaft. Он и Клайбер из General electric всегда страшно соперничают из-за меня. И если я встречаюсь с Фильцером, то сразу после должна встретиться и с Клайбером.

– Разумеется, ты не знаешь, когда вернешься.

– Откуда мне знать? И после этого – просто ужас что. Должна уделить время и Руссу из Palmers shipbuilding and iron, и Басвику из Mercantile marine company. Правда, сегодня я нарасхват!

Коя взглянул на часы и поднялся:

– Тогда я пойду в «Сарацин» и протанцую там весь вечер. Ну, пока.

– Пока. Чуть позже я тоже туда приду с кем-нибудь.

12

Кули дремали на мостовых полусонных кварталов. Только лохмотья колыхались на их плечах подобно траве. У запертых ворот с облупившейся карминной краской собака с больными глазами вцепилась в мешок спящего нищего. Лишь иногда что-то сверкало в темноте: это выплывали из мрака блестящие стволы полицейских карабинов.

Санки с русской женщиной возвращался в дом Ямагути. Три дня назад он сбежал от о-Суги и теперь жил у приятеля. Ямагути прямо-таки заставил его утешить Ольгу в ее одиночестве.

– Эта женщина страдает одна, она добропорядочная, даже музыку любит, как воспоминание об эпохе империи. Если ты ничем не занят, я бы попросил тебя немного позаботиться о ней. А что? Пока возишься с ней, ты свободен от других обязательств.

Санки уловил явную насмешку в голосе Ямагути. Что ж, вместо того чтобы выслушивать его нудные лекции о паназиатизме, лучше наслаждаться беседами о музыке с Ольгой.

– Ладно, я займусь ею. А тебя попрошу тем временем подыскать мне работу.

Первые три дня они разговаривали о распорядке дня российских губернаторов, о Чехове, Чайковском, большевиках и Японии, а также о рыбе из Каспийского моря. Но сейчас, невольно подумав о судьбе о-Суги, он впал в меланхолию.

Ольга, заметив угрюмое молчание Санки, торопливо прибавила шаг и заговорила по-английски:

– А ну-ка, перестань! Ты, кажется, всегда грустишь, даже в радостную минуту.

– Нет, ты просто еще плохо знаешь японцев.

– Не обманывай меня, тебя-то я прекрасно понимаю. Мне о тебе рассказывал Ямагути.

– Этот-то как раз ничего обо мне и не знает.

– Опять обманываешь! Я получила от него указание. Он сказал, что ты постоянно твердишь: «хочу умереть, хочу умереть», – вот и попросил развлечь тебя.

– Ну и дурак же я! А мне Ямагути сказал, что это ты страдаешь от одиночества, и попросил о тебе позаботиться.

– Вот оно что… Хитер же этот Ямагути. Я-то, конечно, поначалу тосковала. Но раз уж так вышло…

– Да, именно. Раз уж так вышло…

Они остановились. Единственное движение в недрах спящего города – мелкие волны, блестящие как муар, пробегающие по лицу Ольги. На газовом фонаре, облепленном листьями акации, застыла, раскинув лапы, ящерица. Арка ворот с погашенными огнями. Блестящее от жира решетчатое окно в масляной лавке. В похожем на тоннель проходе аккуратно выстроились в ряд ручки на дверях домов. Ольга вздохнула, пристально разглядывая камни мостовой:

– Послушай, Санки, не скрывай от меня ничего. У этого Ямагути, у него любовниц штук пять, да?

Едва ли он ограничился пятью… Но Санки должен ухаживать за Ольгой, такое указание он получил от приятеля.

– Вообще-то о делах Ямагути я ничего не знаю, да и он обо мне тоже. Думаю, ты ошибаешься.

– Ты никак не соизволишь понять, о чем я говорю! Если Ямагути намерен содержать нескольких женщин, то меня это ничуть не трогает. Просто я думаю, что если бы ты согласился побыть со мной еще немного…

За три дня Санки уже утомился разбирать ломаный английский. Кроме того, его не переставала удивлять прерываемая тяжелыми вздохами речь Ольги.

– Ольга, мы как-то обсуждали Базарова. Того Базарова из романа Тургенева.

– Да-да, материалиста, ставшего предтечей большевиков.

– Сейчас я на него похож.

– С чего ты взял? Ты не знаешь, как мы там настрадались!

– Напротив, хорошо знаю. Однако Базаров – не большевик. Он даже не материалист, и даже не нигилист, он ведь физикалист[20]. Думаю, что русскому человеку такое осознать трудно, однако китайцы – вот кто понимает это лучше всех. Китайцы – это общество физикалистов, они продвинулись на шаг дальше материалистов.

– Мне твои рассуждения непонятны, – ответила Ольга.

«Если ты ожидаешь услышать слова любви, которые ты слышать не желаешь, следует произнести нечто непонятное, и это решит проблему», – подумал Санки, и ему сделалось грустно.

Ольга зашагала прочь, совсем приуныв. На углу улицы под газовым фонарем в бледной луже на булыжной мостовой отражалась железная лестница. Среди скучившихся темных зданий возникла лавка тофу[21] с распахнутой дверью. Сквозь проем было видно, как тягучая масса тофу вытекает из-под тяжелых жерновов – единственное молочно-белое пятно в этой ночи.

– Как же мне хочется в Москву, – сказала Ольга.

13

Добравшись до дома Ямагути, Санки вошел в отведенную ему комнату и упал навзничь на кровать. Он вдруг вспомнил о Кёко в далеком Токио. Если бы муж Кёко умер, то телеграмма, несомненно, пришла бы ее брату Кое, а того он не видел уже три дня. Можно было бы вернуться к себе, чтобы встретиться с ним, но там его поджидала о-Суги.

Что за призраки тревожат его душу? О-Суги, Кёко, о-Рю, Ольга… Он верил, что Кёко была его тайной, глубоко скрываемой ото всех любовью, только поэтому он, как Дон Кихот, не останавливаясь, упорно пробирался сквозь толпу непрестанно осаждавших его женщин. Но при этом даже не знал, смог бы он жениться на Кёко или нет, если бы ее муж умер. Хотя, конечно же, нет, ведь он теперь безработный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Кули (кит.) – грузчик.

Вернуться

2

Сампан (яп.) – вид джонки.

Вернуться

3

Здесь и далее речь идет о временной жене. Временный брак – сложившийся на Востоке обычай (особенно распространенный в Японии конца XIX – начала XX в.) официально продавать иностранцам местных девушек. На определенное время они, согласно контракту, становились женами иностранцев, а последние должны были взамен содержать их.

Вернуться

4

Паназиатизм – идеология расовой солидарности стран Азии под эгидой Японии в борьбе против белого империализма.

Вернуться

5

Сёдзи (яп.) – раздвижные перегородки в японском доме, главным образом между комнатой и верандой.

Вернуться

6

Японская хлопчатобумажная компания, одна из крупнейших в мире.

Вернуться

7

Спирогира – разновидность водорослей.

Вернуться

8

Розы, нероли, белые орхидеи, белые орхидеи (кит.). Нероли – белые цветы апельсина, цветущие в мае.

Вернуться

9

Сун (яп.) – мера длины, составляет 3,03 см.

Вернуться

10

Лауана (lauan) – дерево, произрастающее на Филиппинских островах. Древесина используется главным образом в качестве фанерного сырья. Красная лауана имеет темно-красный цвет, а белая – светло-красный.

Вернуться

11

Ялуцзян (кит.), или Амноккан (кор.), – река, протекающая по границе между Кореей и Северо-Восточным Китаем (бывшей Маньчжурией). Течет на юго-запад и впадает в Западно-Корейский залив Желтого моря.

Вернуться

12

Сандаловое дерево, или красный сандал (Pterocarpus santalinus), – небольшое дерево, растущее в лиственных лесах на востоке тропической Азии и на Цейлоне. Древесина используется для создания дорогой мебели и красителей.

Вернуться

13

Тамбулиан (tambulian) – «борнейское железное дерево» (улин), произрастающее на островах Калимантан и Суматра, твердое и особо устойчивое к гниению.

Вернуться

14

Мербау (merbau) – красное дерево, произрастающее в Юго-Восточной Азии, его древесина красно-коричневого цвета, твердая, устойчивая к воздействию влаги.

Вернуться

15

Банзай (яп.) – ура!

Вернуться

16

Лаоцзю (кит.) – китайская водка из каштанов, проса и риса.

Вернуться

17

Нефелиум (Nephelium lappaceum, нефелиум репейниковый, или рамбутан) – тропическое дерево. Плоды величиной с грецкий орех растут гроздьями до 30 штук. Их съедобная мякоть представляет собой бело-желтую студенистую массу.

Вернуться

18

Аннам – название Вьетнама при династии Нгуенов (1802−1945) в европейской и китайской литературе. В настоящее время – центральная часть Вьетнама Чунгбо.

Вернуться

19

Номер один (англ.).

Вернуться

20

Физикалист – сторонник физикализма, философского течения, сложившегося в австрийском и американском неопозитивизме в 1920‒1930-х гг. Основная идея физикализма – в унификации научных знаний при помощи языка физики. Все то, что не может быть понято при помощи методов физики и изложено ее языком, считается лишенным научного смысла.

Вернуться

21

Тофу (яп.) – соевый творог.

Вернуться