Вячеслав Сухнев
Безумное искусство. Часть первая Бегство из монастыря

Персонажи, географические названия и учреждения в романе являются плодами авторского вымысла. Кроме России и Москвы – выдумать их не хватит никакой, самой разнузданной, фантазии.

1. КУСТОДИЕВ. «МОРОЗНЫЙ ДЕНЬ». 1913

Мертвая тишина испуганно шарахается от басовитого лая будильника. Я просыпаюсь и сразу чувствую, что болит зуб. На память приходят две сентенции. Если, проснувшись, вы ничего не ощущаете, значит, уже умерли. Это сказал один известный сатирик. Это он так о старости пошутил. Другой, малоизвестный сатирик, мой приятель Сухов, об осени жизни высказался более пространно. Если мужик чистит зубы, держа их в руках, это еще не старость. Если он начинает писать сидя, это тоже не старость. А вот когда он начинает какать лёжа…

Будильник выкован в прошлом веке на советском часовом заводе «Слава» и надёжен, как верная цепная дворняга. Не антиквариат, но настоящий антик. Новомодных электронных жужжалок я не слышу, потому что крепко сплю. Прошли, слава Богу, времена, когда я мучился бессонницей или боялся проспать на службу. Будильник не виноват, что истово исполняет свои обязанности. Это я виноват, что поздно лёг. К тому же мой будильник – единственная, почти живая, память о родителях. Их обоих не стало вдруг и в одно время. Поэтому, хоть я и сержусь иногда на механического пса, но люблю его и холю. Езжу, например, на другой конец Москвы к дяде Серёже-часовщику, который воскрешает будильник, если тот начинает отставать от прогресса. Кроме этого старого, скрипучего дяди Серёжи, никто в Москве не берётся ремонтировать такие славные часы.

Вставай, говорит мне будильник, пора на большую дорогу. В конце которой ждет тебя казённый дом и статья 159, часть четвертая. То есть, в особо крупных… Пять лет. Ничего, до пенсии ещё успею выйти на свободу с чистой совестью. Не стерильной, конечно, но относительно чистой. Пять лет – это не пожизненно. Такие сроки сегодня почти не дают – перевелись в Москве бандиты. Одни ушли в землю, другие – в бизнесмены, в депутаты и даже в правоохранители. Теперь на Москве остались только антиквары вроде меня…

Лает будильник. Значит, мне надо выбираться из уютной, как медвежья берлога, постели. С некоторых пор снится, что просыпаюсь на берегу тёплого моря, под крики ярких птиц и шорох апельсиновых деревьев, в кронах которых колышутся под ласковым ветром маленькие солнца. Наяву приходится просыпаться в угрюмой сумрачной стране, в застуженном городе, под тоскливое завывание машин на грязной улице, накрытой низким беспросветным небом.

Зима, кажется, наступила ещё в прошлом столетии, и боюсь, что закончится она лет через двести. В детстве я зиму любил – с коньками, санками, каникулами и мандаринами под ёлкой. Теперь с каждым годом зима становится длиннее, а лето короче. Сел, встал – опять зима. И надо на службу. Вот отчего сонливость и плохое настроение.

Стакан обезжиренного кефира, яичница-размазня и чашка кофе, который я варю в медной турке… От вкуса и запаха кофе по-настоящему просыпаюсь. Теперь нижний коренной зуб слева болит еще сильнее. Не так, чтобы лезть на стенку, но болит.

Кухня у меня небольшая. Когда мы выпиваем вдвоём – места хватает, но если к нам присоединяется третий, то становится довольно тесно. Однако для меня одного пространства вполне достаточно, и здесь по старой, ещё советской, привычке я провожу почти все домашнее время. Поэтому на кухне и полка со справочниками, и телевизор в углу. Окно в мир. Нередко пейзажи в этом окне резко контрастируют с теми видами, которые открываются из настоящего окна. Но уж тут ничего не поделаешь. Или в окно смотри, или в телевизор.

Улыбчивая девочка очень некстати рекламирует новую зубную пасту… Хорошо быть молодым – веришь в чудо. Например, насовал в рот замечательной пасты, и выросли новые здоровые зубы. Девочку сменяет пожилой мальчик в жилетке и рассказывает о погоде. Этот уже потерял веру в чудотворную пасту, зубы у него спереди растут через один, поэтому он улыбается, не раскрывая рта. Ничего себе ожидается сегодня погода: до десяти градусов мороза, к вечеру оттепель, западный ветер и снег. Не ураган, и на том спасибо.

Собираясь, я какое-то время ползаю по огромной – для меня огромной – двухкомнатной квартире, где вот уже столько лет живу в одиночестве. Я не грязнуля, поэтому в жилище относительный порядок и чистота. Но невидимый прах заброшенности и бобыльства лежит на всех вещах, и этот прах не вылизать даже японским пылесосом, который я купил от скуки на осенней распродаже.

Многие вещи напоминают о прошедшей жизни. За этим столом сын делал уроки, в эту дымчатую вазу с кабошонами жена любила ставить жёлтые цветы, непременно жёлтые – ирисы или герберы. А на этом полосатом скрипучем диванчике спала тёща. Наверное, надо всё выбросить, не копить пыль и не будить воспоминаний. Но трудно выбрасывать вещи, к которым прикасались когда-то близкие люди. Не когда-то прикасались, а когда-то близкие. Тут важно чувствовать акцент.

Уже на пороге догнал телефонный звонок.

– Павел Иванович, отец родной! Второй день не могу дозвониться – ни домой, ни на мобильник. Ты недоступен, как Килиманджаро. По девушкам приударил?

Платоша Королёв… По обыкновению динамичен, категоричен и афористичен.

– Какие девушки, Платон! Приболел… А теперь на службу собрался. Я ведь иногда служу, если ты помнишь.

– Ладно, служи. По поводу склероза, на который ты незатейливо намекнул. Ты сам-то помнишь о нашем мероприятии?

– Конечно, Платон Ильич. Все галстуки по этому случаю узлами завязал.

Наше мероприятие – день рождения Платона и заодно некруглая дата выхода его первого романа. Эту дату он хочет отметить, как юбилей, противно всем юбилейным канонам.

– Не хочешь подождать ещё два годика? – спрашиваю я. – А то как-то… не очень кругло получается.

– За два годика много чего может случиться. Особенно у нас. Хорошо что столько протянул – без поноса и золотухи. Так что послезавтра жду тебя в первых рядах. Подходи к восемнадцати ноль-ноль в главный писательский притон. Ты в списке почетных гостей. То есть, остаёшься на банкет. Это к тому, чтобы в обед не набивал пузо. Всё понял? Ну, обнимаю!

Я кладу трубку и спрашиваю пространство:

– И что ж тебе, Платоша, подарить?

– У него все есть, – доносится от окна. – Беда с богатыми…

Я оборачиваюсь – Тот сегодня на своём любимом месте под широким подоконником. Это я его так называю – Тот. Чтобы отличать от себя. Тот – грибообразный сгусток тени в метр высотой, большую часть времени невидимый. Он любит пространство между окном и батареей, потому что летом тут прохладно, а зимой тепло.

– Понятно, у Платоши всё есть, – соглашаюсь я. – Но это не значит, что ему ничего не нужно дарить. Человеку всегда приятно получать подарки.

– Тогда подари ему что-нибудь оригинальное, – говорит Тот. – Ты же антиквар! А он любит неординарные штучки. И это правильно – гению тесно в общих рамках.

Не удивляюсь, что Тот знает Платошу. По сути, Тот – моя трансцендентная сущность. Внешне, даже при малом росте, он достаточно похож, чтобы внушать родственные чувства, и в то же время в его облике хватает чужих черт, чтобы не заблуждаться по поводу нашей тождественности. Тот появился через несколько месяцев после того, как я остался совершенно один. Поначалу, обнаружив в квартире говорящий фантом, я испугался. А вы бы, судари мои, не испугались? Потом начал думать логически. Если я вижу нечто, не поддающееся рациональному объяснению, то либо сошёл с ума, либо столкнулся с такой формой существования материи, которая недоступна описанию в доступных мне терминах. Но человек, сошедший с ума, не может по определению рассуждать о своём сумасшествии. А раз так, нужно просто смириться с присутствием в доме грибообразного пришельца, тем более что появляется он нечасто и есть-пить не просит.

– Подари старинную ручку, – продолжает Тот. – А ещё лучше – советский писательский значок. Платон такого значка не дождался. Потому что писательский союз, если ты не запамятовал, накрылся медным тазом. Вообще, смерть такого рода общественных организаций…

– Заткнись! – невежливо перебиваю я. – Советский писательский значок… А что – дельная мысль.

– Я рад, что сумел помочь, – говорит Тот. – И прошу – не раздражайся. У тебя сегодня тяжёлый день. Поэтому принимай всё как должное, не психуй по пустякам. Не ты выпрямляешь мир – он выпрямляет тебя.

И исчезает.

Мир начинает выпрямлять на пути к лифту. Венера Васильевна, по-моему, сутки напролёт сидит у дверного глазка:

– Павел Иванович, у вас ночью опять выла вода! Просто безобразие, прямо кошмар какой-то… Разве так можно жить! С такой водой! Неужели она вам не мешает?

Венера Васильевна разговаривает через порог своей квартиры. Полная, с редкими седыми перьями на макушке, с выпученными глазами и бородавками на одутловатом лице, в зелёном халате с коричневыми разводами, она напоминает садовую жабу-переростка – такая красавица стоит у пруда в парке «Мосфильма». За спиной Венеры Васильевны колышется легкий пар из кухни и оседает на тусклом зеркале в раме из бронзовых виноградных листьев – середина девятнадцатого века. Зеркало висит на стене, облепленной чудовищными обоями, – по темно-зеленому полю разбросаны золотые розы. За зеркало я предлагал сносные деньги, но соседка отказалась продать.

Наш не избалованный богатством народ трепетно относится к антиквариату. Большинство считает, что доставшаяся от дедушки серебряная запонка стоит немереных денег и не понимает, что настоящую цену можно получить только за пару запонок. Да и то в хорошем состоянии, то есть без следов зубов. А Венере Васильевне деньги нужны – при её-то медсестринской пенсии и пропойце-сыне. Однако синдром обладательницы сокровища не позволяет ей расстаться с зеркалом. Ладно, пусть любуется своими бородавками.

На нашем этаже я знаю только Венеру Васильевну, больше тридцати лет знаю – с того дня, как моя семья (ещё семья) въехала в этот дом, а соседка была не такой жабообразной и при муже. Он ходил по полгода на сейнерах в северной Атлантике. Гоняясь за селёдкой и треской, заработал на кооперативную квартиру. В отпуске пил до исчезновения отражения в антикварном зеркале и гонялся уже за Венерой Васильевной. Вероятно, однажды догнал, судя по факту существования сына. Наследник пошёл по родительским стопам – работает на удалённом доступе. Месяцами качает в Арктике нефть. Но в отпусках пьёт тихо и ни за кем не гоняется. Венера Васильевна иногда бессильно орёт, так что слышно сквозь стенку:

– Ты закончишь, как папаша!

А папаша пал жертвой горбачевских реформ – умер в очереди за водкой. Потом врачи сказали, что остался бы жив, вовремя опохмелившись. Вот я и говорю: всё надо делать вовремя, в том числе – жить.

В остальных двух квартирах соседи либо регулярно меняются, не оставляя воспоминаний, либо прячутся от дневного света, как летучие мыши. Уверен, что кто-то из них сейчас подслушивает за дверью наш разговор. В подъезде сорок квартир, и население сопоставимо со средней российской деревней. А знакомых, кроме Венеры Васильевны, нет.

– Что будем делать с водой, Павел Иванович? Просто невыносимо! Вы себе моетесь, а она себе воет. Я просыпаюсь и пью таблетки, а потом до утра – ни в одном глазу. Просто безобразие, кошмар!

На багровом лице скульптурно проступает возмущение.

– Может, таблетки просроченные? – говорю я серьёзно.

– Вы же росли на моих глазах, Павел Иванович, и я знаю, что вы интеллигентный человек! – она повышает голос на несколько децибел, визгливые обертоны заставляют резонировать мой больной зуб. – Вы хорошо понимаете, что мы говорим не о моих таблетках, а о вашей воде.

– У меня нет собственной воды, Венера Васильевна. Она принадлежит народу. Я ею не владею именно потому, что интеллигентный человек, а не среднеазиатский бай.

– Народ ночью спит. Дрыхнет! А я по вашей милости – ни в одном глазу. Так дальше нельзя. Надо что-то делать!

– Что вы предлагаете? – я задираю рукав и демонстративно смотрю на часы.

– Ну, пригласить сантехника! Пусть наладит воду.

– Дорогая Венера Васильевна! Учитывая мою исключительную занятость и вашу исключительную незанятость, прошу: договоритесь сами о визите сантехника. Желательно на вечер и в конце недели. Как договоритесь – сообщите.

Жду порции визга, но соседка сегодня покладиста:

– Хорошо, сантехника вызову. Это же мне мешает ваша вода. Однако сразу предупреждаю: разбирайтесь сами. Мне будет некогда, у нас не неделе намечен ряд мероприятий.

Очень удачно лифт пришёл. Я еду вниз. Знаем мы ваши мероприятия – опять будете толкаться на площади перед бедным Пушкиным и вдохновенно гавкать на правительство. Неважно, по какому поводу. У нас такое правительство, что гавкать на него можно без повода и каждый день.

Лифтовую кабину недавно заменили. Вместо скрипучего ящика, исписанного похабщиной, с выжженными кнопками, поставили сверкающий металлический сейф. Антивандальный. Жечь нечего – одна нержавеющая сталь. В такой кабине чувствуешь себя, как пачка валюты в депозитарии. Кстати, у меня вечером встреча в банке. Не забыть бы…

На серой краске лифтовой двери удобно писать фломастером. Ещё вчера было две надписи, сделанные неустойчивым корявым почерком отморозка: «Локомотив отстой» и «Ерошкина сука». Сегодня прибавилось: «Бей буржуев». Любимый лозунг лодырей и недоучек, а также их нищих детей, обозлённых на весь свет. Вместо того, чтобы изучать ремесло, они вспоминают о классовой борьбе. Но и тут остаются лодырями и недоучками. Нам разум дал стальные руки-крюки… Оттого у нас после революций и не удаются никакие реформы.

На улице мерзко – позёмка и мокрый чавкающий снег на тротуаре, который дворники уже успели посыпать своей фирменной гадостью. День по цвету грязно-белый, по фактуре ноздреватый. Словно вафельное полотенце, которым вытерли сапоги. Город затянут плотной сизой пеленой, сквозь которую едва проступают контуры новых высоток на противоположном берегу реки. Когда-то там простирались поля аэрации, где высушивали нечистоты доброй половины города. Затем древние напластования дерьма убрали и наставили разноцветных высотных домов. Провели каналы, обнесли их ажурными решетками и перекрыли мостиками с коваными фонарями. Венеция на говне.

Часть пути я иду по нашему широкому бульвару. Когда-то здесь было зелено и тихо. Потом начали строить станцию новой ветки метро, огородили корявым бетонным забором всю бульварную зелень и как-то незаметно её выкорчевали, чтобы не мешала. Тут и деньги на строительство кончились. За бетонным забором сделали необорудованную грязную и шумную автостоянку, и от бульвара остался небольшой газон, обнесённый редкими кустиками сирени. Сейчас его замело снегом. Сверху, из окна моей кухни, белый газон с натоптанными по диагоналям синими тропками напоминает потрёпанный в боях Андреевский флаг.

Встречные суетливо несутся по кое-как расчищенному тротуару, опустив взгляды, словно надеются отыскать под ногами утерянную страну, несутся, вжав головы в воротники, хотя не так уж холодно, и головы вжимают по привычке – целый народ, на голову короче остального человечества. Лица обесцвечены внутренней лихорадкой. Я знаю происхождение этой грызущей нутро лихорадки. Мои земляки и соотечественники – неглупые люди, неглупые, несмотря на известное национальное раздолбайство, на зависть к буржуям, и они понимают, что о будущем думать бессмысленно, что надо заботиться о настоящем, вот и думают в меру своих мозгов, и не хотел бы я услышать эти мысли…

Когда я впервые оказался за границей, то недоумевал: почему в толпе такие непривычно светлые рожи? Потом понял: в этой толпе все улыбались. Все улыбались, сволочи!

На широком бульваре ветер вырывал из рук портфель, поэтому я срезал путь и пошел дворами, по кривой тропке, мимо детских площадок с железными качелями, мимо брошенных автомобилей, похожих на могильные холмики, и желтых пятен в сугробах. В нескольких шагах впереди ковыляло существо в куртке с поднятым капюшоном. У меня такая же куртка цвета заезженного асфальта – самый оптимальный цвет для московского транспорта, где об тебя могут вытереть любую грязь.

– Главная наша проблема – мы не ценим время, – сказало существо, когда я его обгонял.

Мощное облако спиртовых миазмов накрыло прилегающую территорию. Любая искра – и взрыв! Вот молодец, подумал я, уж он-то ценит время… Ведь только десять утра.

Возле дыры в ад, возле входа в метро, окружённого разноцветными палатками с замерзающими продавцами, сопротивлялся порывам ветра рекламный щит. Два голых розовых пупса, накачанных стероидами и железяками, занимались армрестлингом, напружинив челюсти и дельтовидные мышцы. К их рельефным животам прилипал снег, и оттого утро казалось ещё холоднее. Пупсы, как выяснялось из плохо отредактированной подписи, рекламировали мужское белье, хотя ни одного предмета белья, включая и трусы, на них не наблюдалось. Возможно, трусы были, но не попали в кадр. Одного из пупсов-гладиаторов я хорошо знаю. В свободное от рекламы белья время он ходит в наш «Ганимед», где иногда покупает старые «доски», то есть, иконы. Это культурно развитый культурист. Выглядел он на рекламе, как викинг – с львиной соломенной шевелюрой. На самом деле он лыс, как яйцо, а его натуральная фамилия Семидядько, хотя он всегда поспешно и категорично открещивается от своего хохлацкого происхождения, чего я искренне не понимаю. Может, собирая доски, он молится перед суровыми Спасами и Николами, но скорей всего копит на старость – годам к сорока его рельефный живот превратится в мешок с отрубями, который не станут фотографировать для рекламы, а иконы ещё больше поднимутся в цене.

Рядом с бегемотами-культуристами висел щит с надписью «Тайский и Бали-массаж». Тайские штучки для Москвы, конечно, экзотика, а вот «и Бали» в России давно освоены.

Подумав о национально не определившемся Семидядько, я ассоциативно вспомнил про Ивана Фёдоровича Шпонько, управляющего нашим антикварным салоном. Вот кто поможет подобрать приличный подарок Платоше Королёву…

В этот час москвичи уже работали и учились. А в метро бодро толкались приезжие люди, искатели райской жизни. По утрам я не люблю украинцев и таджиков, не люблю китайцев и арабов, но больше всех я не люблю русских, потому что они составляют подавляющее большинство пассажиров метро.

Опять со мной поздоровались. Я уже привык к этому. Сначала пристально разглядывают, потом в зрачках вспыхивает огонёк узнавания, человек приветливо скалится и кивает. Я тоже скалюсь и киваю. Это проще, чем каждый раз объясняться. Не знаю, почему многим кажется, что они меня где-то видели. Лицо самое обыкновенное, может, чуть одутловатое. Единственная приметная деталь – небольшая шишка в самой середине лба. Словно я только что об дверь навернулся. Шишка меня в детстве раздражала, а уже в молодости я на неё просто не обращал внимания. Кроме шишки в моём лице не за что зацепиться взглядом. Наверное, это и есть высшая форма индивидуальности, когда человек похож на всех сразу. Поэтому у меня нигде и никогда не спрашивают документы.

В метро я вырос и состарился. На моих глазах оно расползалось по новым районам, бывшим пригородным деревням, словно в глубине пластов под столицей, в карстовой пещере, копошился железный паук, свивая паутину тоннелей и рельсов. Помню детский восторг, с которым путешествовал в гулких подземельях, украшенных фресками и скульптурами, затейливым орнаментом и мозаичными панно. Помню стерильную чистоту московской подземки, где конфетный фантик на влажных, только что протертых мраморных плитках воспринимался как покушение на основы миропорядка – не меньше. Тогда на станции Площадь Революции ещё никто не хватал собаку пограничника за морду – это сейчас она сияет начищенной бронзой, потому что наши дикари суеверно прикасаются к голове пса, чтобы им повезло в этой жизни. В воскресенье сходят к обедне, послушают батюшку, перекрестятся, а потом всю неделю натирают собаке рыло. Вот такая толерантность. Такое многообразие традиционных верований.

Может быть, нарядное метро некогда казалось мне светлым праздником после гнилых углов и ободранных подоконников нашей коммунальной квартиры. Неважно. Все равно оно было тогда намного чище. Теперь же сквозняки гоняют здесь драные газеты, пивные жестянки, фольгу, полиэтиленовые пакеты и подсолнечную шелуху. В столичном метро, не без помощи всей матушки-России, повысили степень фекализации среды до предельных величин, то есть, его окончательно засрали. Говорю авторитетно, как кандидат искусствоведения.

Конечно, можно купить машину, чтобы не каждый день лицезреть моих сограждан. Но владелец личного автомобиля – это определённый статус и образ жизни, мне не хочется на старости лет менять психодинамический стереотип, потому что это чревато геморроем и скачками давления. Кроме того, по Москве сейчас нельзя ездить из-за пробок на дорогах. Машина становится дорогим и почти бесполезным приобретением, а деньги ещё пригодятся, когда уйду на пенсию.

В вагоне я сел, повезло. Вообще, метро – хорошее наглядное пособие по теории относительности. Когда полчаса едешь сидя, да ещё с хорошей книжкой – время и дорога пролетают незаметно. А когда стоишь в плотной колыхающейся толпе, когда тебе справа тычут локтем в печень, а слева настукивают по коленкам дурацким металлическим портфелем под названием «дипломат», то время тянется невыносимо и дорога кажется бесконечной.

Достал учебник испанского языка, огляделся. Напротив куча людей – словно смотришь иллюстрации в атласе антропологии. Ни одной просто доброй физиономии. Все мыслимые сочетания этнических и расовых признаков, все фобии и пороки трёх или четырёх последних поколений, все рубцы социальных экспериментов и колеи насильственного великого переселения отпечатаны на лице типичного пассажира метро.

Белые, жёлтые и даже один черный затесался. Он напомнил мне о нью-йоркском Сентрал-парке, где меня когда-то чуть не ограбили два молодых афроамериканца. О-хо-хо… Земляки, соотечественники, гости и заноза в заднице. Одни едут в Москву, как на праздник, другие, как на битву за лучшую долю, а для москвичей все эти гости – перманентное нашествие тараканов в коммунальной квартире.

Sietase como en casa. Чувствуйте себя как дома.

Двадцать лет назад после десяти утра в московском метро было относительно свободно. Сейчас утром и вечером, зимой и летом здесь постоянная толчея. Такое впечатление, что в Москве живёт вся Россия, а там, в дальней и не очень дальней провинции, остались только олигофрены и паралитики. Великое переселение уродов…

Зимой и летом в московском метро стоит удушающий запах пота, словно бомба с аммиаком попала в склад гниющего лука. Я не знаю, почему мои соотечественники и земляки так удручающе пахнут. Может быть, они потеют от умственного перенапряжения.

Двадцать лет назад в метро читали толстые журналы. Сейчас часть ездоков, кстати, меньшая часть, листает глянцевые тетрадки, украшенные лицами, ликами и харями эстрадных див, киногероев и жуликов, пробившихся в большую политику. По ходу пьесы решают крестословицы. Посмотришь на человека – вроде, бьётся над теоремой Ферма: ёжит лоб, мусолит ручку, закатывает глаза в невыносимой творческой муке. А приглядишься – он ищет буквы в кроссворд: шесть штук для слова, обозначающего флаг на корме корабля. Пососёт, погрызёт ручку этот энциклопедист, да и напишет: флажок. А большая часть пассажиров ковыряются в миниатюрных ноутбуках и планшетниках. Уши заткнуты противозачаточными пистонами, подключенными к Великой Сети.

Глянцевые журналы, картинки в планшетниках и кроссворды – хорошая жвачка для мозгов. Оттягивает. А толстые журналы когда-то научали думать. Вот люди и додумались до отмены шестого пункта конституции. Теперь не додумаются: нет в кроссвордах этого слова – «конституция». И слова «дезодорант» – тоже.

Ах, Москва, Москва… Пантеон славы и ярмарка тщеславия, храм науки и школа дураков, рабочая казарма и воровская малина, музей и помойка. Дико извиняюсь за пафос, господа и товарищи! Когда звучит твой гимн, Москва, у меня на глазах выступают слёзы гордости, а когда я смотрю на душные подземелья твоего метро, забитые неуступчивым быдлом, у меня в горле першит от ненависти. И вспоминается Честертон: «Когда говорят о человечестве, мне представляются пассажиры в переполненной подземке. Удивительно, как далеки души, когда тела так близко!». И другое удивительно. Он что, Честертон этот, катался в московском метро?

Иногда мне кажется, не сочтите за проявление вялотекущей шизофрении, что нынешнее нашествие России на Москву инспирировано российской властью. Москва и москвичи всегда были головной болью для наших руководителей, которые рекрутировались в воеводы из провинции. Приезжал такой воевода на всероссийский престол, а в Москве, одних церквей сорок сороков, не считая прочих высоких домов. А ещё народ московский – тёртый, битый, на язык острый, неуступчивый. Власть не любит. Оттого диссидентство, болтовня на кухнях, свободомыслие – хоть и во взоре. Оттого всякие пикеты на Пушкинской и Болотной, а также крестные ходы у Мавзолея.

Потому и уничтожали Москву физически и географически, перестраивали, перекраивали, переписывали и переназывали. Но едва качнулась страна после отмены шестого пункта конституции, москвичи пошли брать Белый дом, где засели немосквичи. И взяли. А теперь власть думает: не дай Бог, ещё пойдут брать – не Белый дом, так Красный… Хватит! Значит, надо превентивно разжижать эту свободолюбивую кровь, разбавлять градус – запускать в столицу тех, кто рад и бублику в московской булочной, и рублику на московском тротуаре. Эти не пойдут брать. И москвичам не дадут. Поэтому, думаю я, приезжих становится всё больше, а москвичей всё меньше.

Возможно, я не прав, слишком завышая способность нынешней власти к стратегическому мышлению, но подобная иезуитская идея вполне могла нечаянно родиться за красивой зубчатой оградой средневекового архитектурного комплекса в центре Москвы.

Deme, por favor, en billetes de a cincuenta euros. Дайте мне, пожалуйста, купюрами по пятьдесят евро…

А ещё говорят, что толстые люди добрые, что злыми бывают только тощие. Может, оно и так. Нередко и я бываю очень добрым. Но поскольку довольно упитан, во мне вполне свободно умещается тот самый тощий и злой, который время от времени просыпается от столкновения с унижающей действительностью, высовывается и орёт на окружающих от тоски и бессилия. Суки!

Владимир Соловьёв – не помню, где именно, кажется, в «Оправдании добра» – говорит о толерантности как допущении чужой свободы. Нравственные начала терпимости проявляются, мол, по её внутренним мотивам: великодушию, уважению к правам и ещё какой-то чушью, связанной с высшей истиной. Всё это можно писать в уютном кабинете, в тишине и чистоте загородного дома, где лакей за дверью только и ожидает окрика барина, чтобы подать стопку настуженной водки. Если бы Соловьёв ездил на службу в метро, ему бы не пришло в голову искать среди внутренних мотивов толерантности уважение к правам других. Не воняй, не пихайся, не становись крестом в дверях, не разводи колени, словно у тебя там футбольные мячи, а не шарики для пинг-понга… И тогда, может быть, я проявлю терпимость. То есть не скажу: дай выйти, ты, паллиатив! Суки еще раз.

Пассажиры напротив сменились. На месте чёрного парня – сивый дядя в сивом же пуховике читал «Советскую Россию». А я-то думал, что она давно загнулась по примеру старшей сестры. Прямо на меня смотрел крупный заголовок «Коммунисты категорически против…». Против чего именно, я не разглядел – дальше шли мелкие буквы. Дядя читал газету и самозабвенно копался в носу, меняя руки. Подавив рвотный позыв, я уткнулся в учебник испанского. За семьдесят лет, за целую человеческую жизнь, коммунисты не смогли построить общество благоденствия, о котором самозабвенно дудели на всех своих съездах. А теперь они «против», хотя их об этом уже никто не спрашивает. Вот и остаётся только ковыряться в носу.

Через сорок минут потного путешествия я вышел из-под земли в самом центре столицы. Прямо передо мной простирался Ильинский сквер с кубышкой памятника героям Плевны, а над серыми домами Старой площади, где гнездилась власть, курилась метель – издалека казалось, что там на всех этажах, перед очередным дефолтом или внеочередным переворотом, жгут документы. Я двинулся по Маросейке к Садовому кольцу. Ветер высекал слёзы.

Испанские глаголы опять напомнили о Платоше Королёве, потому что именно его литературный агент Лев Давыдович привязал меня к Испании.

2. САРЬЯН. «ЛЮБОВЬ. СКАЗКА». 1906

Чтобы получить Нобелевскую премию по литературе, надо либо написать очень хорошую книгу, либо, фигурально выражаясь, прилюдно снять штаны. В первом случае премию дадут за мастерство, во втором – за отвагу. Штаны можно снимать с себя, но гораздо предпочтительнее – с дорогого Отечества.

Эту, прямо скажем, незаезженную теорию мне как-то высказал Платон Королёв, известный романист.

В середине восьмидесятых он тоже приехал покорять Москву, покинув заволжскую глубинку, малую занюханную родину, которую ни на одном глобусе не сыскать. За плечами Платоши были Афганистан, ранение и два года работы в районной газете. Прямо с поезда, в чёрном погребальном костюме, сандалиях на босу ногу и с армейским вещмешком, он отправился сдавать вступительные экзамены сидячему Ломоносову – на факультет журналистики Московского университета.

Стояло жаркое лето, в маленькой аудитории, заставленной залапанными столами, были распахнуты все окна. Напротив белела стена, от которой наносило жаром. В тесном дворе лениво орали воробьи, а их перекрикивали рабочие, которые долбили асфальт.

Юный, но заносчивый аспирант, принимавший у Платоши устный экзамен по литературе, спросил, заглянув в билет:

– Ну-с, и что мы знаем о серебряном веке русской поэзии?

– Всё знаем, – ответил Королёв. – Например, вот Блок Александр Александрович…

Летун отпущен на свободу,

качнув две лопасти свои,

как чудище морское в воду,

вошел в воздушные струи.

Это из стихотворения «Авиатор». Подчеркну силу предвидения великого поэта. «Авиатор» написан до Первой мировой войны, но в конце стихотворения поэт спрашивает:

Иль омрачил твой взор несчастный

Грядущих войн ужасный вид:

Ночной летун, во мгле ненастной

Земле несущий динамит?

Могу цитировать стихотворение полностью, могу вообще цитировать всего Александра Александровича, так что поверьте на слово.

– А Брюсова процитируете? – спросил юный экзаменатор.

– Валерия Яковлевича? А то!

Как ясно, как ласково небо!

Как радостно реют стрижи

Вкруг церкви Бориса и Глеба!

По горбику тесной межи

Иду и дышу ароматом

И мяты, и зреющей ржи.

За полем усатым, несжатым,

Косами стучат косари.

День медлит пред ярким закатом…

Душа, насладись и умри!

И так далее. Стихотворение называется «По меже» и написано, кажется, в 1910 году.

– Замечательно, – усмехнулся экзаменатор. – Если ещё дадите характеристику это стихотворения… Ну, каким размером написано, как называется форма… Я вам сразу поставлю пять. Конечно, это к теме билета не относится, но вы ведь хотите получить пятёрку?

– А то! Это, во-первых, терцины, во-вторых, амфибрахий.

– Вы уверены, что амфибрахий?

– В поэтическом словаре Квятковского это стихотворение Валерия Яковлевича приводится в качестве примера терцин, написанных амфибрахием. В отличие от классических терцин, которые писались пятистопным ямбом.

Аспирант обалдел, но не захотел сдаваться и послал в библиотеку за словарём Квятковского. А когда словарь принесли, и экзаменатор убедился в правоте Платоши, поставил обещанную пятёрку. Но чтобы указать место зарвавшемуся колхозному лошаку, который так фамильярно обращается с классикой и классиками, заметил:

– Вообще-то, юноша, с вашими руками надо землю копать, а не с амфибрахием разбираться…

Королёв подождал, пока тот распишется за пятёрку:

– Вообще-то, юноша, это с твоей головой надо землю копать – не можешь запомнить какой-то амфибрахий!

На экзамене по немецкому языку он читал и говорил бегло. Бабушка, принимавшая экзамен, поджала синие губы:

– Странно, знаете ли, очень странно…

– Что-нибудь не так, мать? – обезоруживающе улыбнулся Платоша.

– Всё так… Но у вас несовременное произношение и много архаизмов. Устаревшей лексики, стало быть. Где вы учили немецкий?

– Да у нас там, – неопределенно развёл большими руками Королёв, и из рукавов повылезали крепкие загорелые мослы, – у нас в степи этих немцев с архаизмами – навалом.

Через год однокурсники больше не хихикали за спиной Королёва по поводу его несносимого погребального костюма: молодая преподавательница, умница и красавица, да ещё и дочь писателя-лауреата, положила, как говорят в народе, глаз на Платошу. Королёв в те годы, насколько я помню, представлял вымирающий типаж русской народной сказки, тоже вымирающей: косая сажень в плечах, непокорные русые кудерьки и пронзительно синие глаза на младенчески свежем лице. Не то Иван-царевич, не то Иван-дурак. Образ несколько портил тонкий лиловый шрам от левого виска к скуле, и это устрашающее украшение Платон по молодости и глупости прятал, отпуская жидкие рыжие бакенбарды. Лилия Артемьевна вела французский язык и была на несколько лет старше Королёва, но когда они колыхались рядом как молодой дуб и юная рябина, то разница в возрасте совершенно не бросалась в глаза.

На Новый год и свадебку сыграли. При этом свежеиспечённый тесть, грузный седой здоровяк, чуть не сыграл в ящик: он почему-то возненавидел будущего зятя и до последнего надеялся, что Лилечка, единственная кровиночка, умница и красавица, передумает выходить за этого вахлака. А ведь какие женихи, какие выдающиеся люди вились вокруг Лилечки! Молодой, но подающий большие надежды дипломат из хорошей московской семьи. Не очень молодой, но вполне ответственный работник горкома партии, вдовый и, что замечательно, бездетный. А ещё сын проректора известного московского института. А ещё внук генерала. Правда, последнего кандидата на руку дочери Артемий Иванович постарался отшить сам – мягко, неназойливо, со всевозможной тактичностью, памятуя о славном прошлом его дедушки. Артемий Иванович почему-то не любил военное ведомство.

И вот-те нате… Зятёк без роду и племени! На свадьбе с его стороны был только сводный брат. А может, молочный, никто толком не понял. Такой же вахлак в погребальном костюме. Не знал, в какой руке вилку держать, и ронял её под стол. Тесть напился со скоростью и неудержимостью протечки сорванного крана. Возвернувшись из больнички после гипертонического криза, он заявил Королёву, что нахлебников на своей шее не потерпит, что дурочку-дочь в обиду не даст и что в его годы порядочные молодые люди, женившись, шли работать.

Королёв рассудительно ответил:

– Полностью с тобой согласен, папаня. Мне и самому каждый день за партой – как серпом… Так что перехожу на заочное, устраиваюсь работать и сажусь писать роман. Пойду, значит, по твоим стопам. А чтобы тут не отсвечивать и не колебать твоё драгоценное давление, буду жить на даче. Давай ключи!

Оторопевший Артемий Иванович безропотно отдал ключи, а Королёв выполнил заявленную программу. Под рыдания молодой, уже беременной, жены он написал заявление о переводе на заочное отделение и устроился в журнал, где я тогда работал.

О журнале – отдельная сага.

Он был отраслевым изданием министерства культуры и назывался просто и мило: «Музейное дело». Выходил на шестидесяти четырёх страницах раз в месяц небольшим тиражом и распространялся исключительно по подписке и рассылке. Редакция журнала располагалась в полуподвале старого дома в районе Абельмановской заставы, аккурат напротив райкома коммунистической партии, куда меня иногда приглашали прочитать лекцию «про искусство» для партийных активистов. Полуподвал напоминал церковный придел – из-за толстых арочных перекрытий и неровно оштукатуренных белёных стен. Первому, кто входил в помещение редакции, надлежало хорошенько потопать и погреметь дверью, чтобы разогнать крыс. А ещё и под ноги посмотреть – однажды машинистка наступила на крохотного крысёныша, которого, вероятно, мать перетаскивала и потеряла в спешке. То-то было визгу…

Пять или шесть человек, представлявшие весь творческий коллектив, были, наверное, самыми незанятыми людьми в отечественной журналистике. Половину номера нашего журнала обычно составляли разнообразные нормативные документы, приказы по министерству и разъяснения, касающиеся музейного дела, а другую половину – статьи специалистов, «вести с мест» и байки старых музейщиков и коллекционеров.

Королёву поручили редактировать информацию и байки. Я ему помогал на первых порах, натаскивал, читал за ним. С тех пор Платоша смотрит на меня как на выдающегося наставника юношества вообще и на своего учителя в частности.

Материалы в редакционном портфеле скапливались сами собой: что-то приходило по почте, что-то приносил с коллегий министерства наш главный – редактор по должности и филателист по призванию. Мы были настолько не заняты в производственном процессе, что обнаглели и придумали график дежурств по редакции, молча одобренный главным. Кто-то один, согласно графику, сидел в конторе на телефоне, пугал грызунов и развлекал машинистку. А остальные – «только что вышли». Дежурить приходилось раз в неделю. Прочие дни мы употребляли по своим надобностям. Главный лизал марки. Его заместитель круглый год рыбачил на Конаковском водохранилище. Ответственный секретарь сражался на даче с колорадским жуком и фитофторозом. Я катался за счёт журнала по музеям всей страны, повышал экспертную квалификацию и собирал материал для кандидатской диссертации. Ещё один сотрудник сочинял исторические страшилки для дюжины газет. И неплохо зарабатывал. А Платон Королёв сидел на даче тестя в Переделкино и тачал роман.

Это продолжалось не месяцы – годы. И плавное течение нашей замечательной жизни не нарушали никакие брёвна и камни. Лишь один раз главного выдернули от кляссеров на внеплановую коллегию министерства, да ещё ответсекретарь как-то опоздал в типографию на подписание номера – утреннюю электричку отменили. Сколько потом было разговоров… Мы не бежали впереди паровоза перестройки и не лепили из ведомственного журнала герценский «Колокол», как некоторые коллеги в других таких же никчемных изданиях, поэтому нас и не трогали за жабры вышестоящие товарищи. О журнале вспоминали только в конце года, утверждая бюджет изданий министерства.

Собирались мы в редакции в дни незаслуженно высокой зарплаты, которую нам не в пример будущим временам регулярно выдавали. Это был и день гонорара, поэтому к нам стекались щедрые авторы. Набивалось полное подземелье. Сдвигали столы и посылали самых молодых за выпивкой. Поскольку в те годы идеология и здравый смысл переживали развод с выпивкой и закуской, то дежурный по нашему крысятнику обязан был занимать очередь в винный магазин у станции метро «Пролетарская». Подходила очередь, появлялись коллеги с сумками, и под матерный комментарий страждущей публики эти сумки наполнялись. А уж закусывали чем-нибудь, что из дому прихватывали. Вяленые подлещики с удочки заместителя главного и огурчики-помидорчики из банок ответственного секретаря шли за деликатес. Зато весело было!

Однажды в таком застолье Королёв и предложил «почитать кусочки» своего романа. Предложение было принято кисло – только разогрелись, только половину запасов прикончили. К тому же всякий журналист мечтает стать писателем, но не всякий способен родить хорошую прозу. Да и что толкового ожидать от сопляка, каковым, без сомнения, Платоша и был в те годы. Поначалу, слушая Королёва, мы ещё выпивали, а потом и о выпивке забыли – смеялись как нанятые. То, что читал Королёв, было, несомненно, прозой – умной, весёлой, гротескной. Конечно, хватало обычной для новичка велеречивости, некоторой несобранности текста, но в целом роман, судя даже по фрагментам, был написан удивительно профессионально.

– Да ты у нас, оказывается, просто Чапек! – сказал главный редактор, когда Платоша дочитал свои кусочки.

– Это вряд ли, – скромно улыбнулся будущий романист. – Хватит и того, что я Платон Королёв!

– Где печатать собираешься? – спросил главный. – Если не определился – двинем в «Молодую гвардию», я своими званиями потрясу!

Не знаю, что поспособствовало – трясение званиями или статус зятя писателя-лауреата, но роман Платоши почти мгновенно по тому времени напечатали, буквально через год.

Конспективно о романе.

Один зарубежный учёный совершил научный подвиг – одомашнил жабу. И стал проводить над ней нечеловеческие эксперименты по перестройке мозга, прививая гуманистические ценности. Вскоре у него в квартире обитала целая колония симпатичных пучеглазых существ. Они быстро привыкли к людскому обществу, питались супом и остатками яблочного пирога, который пекла тёща учёного. Самые сообразительные притаскивали учёному тапочки, когда тот приходил, усталый, но довольный, с работы.

Насмотревшись телевизора, где показывали фильмы про секс и убийства, жабы быстро потеряли хрупкие начатки гуманизма. Они научились вырабатывать яд из собственной слюны. Особенно сильным был яд у тех жаб, которые питались шарлоткой. И вот однажды ночью они насмерть зацеловали учёного, давшего им кров, пищу и цивилизационную перспективу. Не пожалели также жену, тёщу и даже кота. А потом постепенно просочились на все этажи большого дома.

Через улицу жил другой учёный, философ. Он стал замечать, что у соседей с каждым вечером загорается все меньше окон. Философ назвал сокращение освещённости дома эффектом затухающей Вселенной. Наконец, он сделал в дневнике последнюю запись: сегодня в доме напротив загорелось только одно окно. И тут раздался звонок в дверь. Учёный открыл. На дверном звонке сидела большая пятнистая жаба и приветливо улыбалась.

– Добрый вечер, – сказала жаба. – Можно я у вас немного поживу?

Да, я забыл сказать, что первый роман Платоши назывался «Жабы-убийцы».

До сих пор помню фразу из рецензии известного критика Понукаева: «Молодой автор непримиримо, с большой художественной силой вскрывает антигуманистическую сущность буржуазной науки – служанки чистогана и политиканства». За непримиримость и художественную силу Королёва тут же приняли в Союз писателей. Неделю мы обмывали в редакции два события: роман Платоши и защиту моей кандидатской. Пьяненький главный редактор даже прослезился:

– Я горд и счастлив, ребятки, что живу в одну геологическую эпоху с такими монстрами разума!

И тесть-лауреат смягчился, пригласил Платошу в гости в писательский дом в Безбожном переулке, налил стопарь:

– Молодец, засранец, но не заносись, не заносись… И запомни: одну книгу может написать любой начитанный придурок. Две – тот же придурок, но очень сильно напрягаясь. А третью книгу выдает либо состоявшийся писатель, либо состоявшийся графоман.

– А двадцать третью книгу может выдать состоявшийся графоман? – спросил Королёв, невинно хлопая длинными ресницами.

– Истинный засранец, – сказал Артемий Иванович без выражения. – Ну и пошёл на хер!

Хрупкий мир в семье опять был нарушен: именно тесть и написал двадцать три книги, о чем не уставал поминать во всех статьях и интервью. Королёв снова безвылазно засел на даче и начал писать второй роман. Запала у него хватало, но тут кончился запал у перестройки.

3. МАКОВСКИЙ. «РАЗГОВОРЫ ПО ХОЗЯЙСТВУ». 1868

Департамент, где я служу, стоит в узком кривом переулке, который одним концом упирается в такой же кривой переулок, а другим выходит на Маросейку. География здесь тесно переплетается с историей, если, конечно, знать то и другое. В нашем переулке стоит полдесятка старых и обшарпанных зданий времен Очакова и покоренья Крыма, с дворами-колодцами, где летом воняет мочой и плесенью, а зимой не пролезть из-за серых сугробов. Хоть и относятся здания к памятникам архитектуры, но перестраивают их в хвост и в гриву. Департамент расположен в небольшом, похожем на казарму, уродливом доме в три этажа без всяких декоративных финтифлюшек. К нему в конце шестидесятых пристроили коробку из стекла и бетона в семь этажей, которую с тех пор мыли только дожди. Это безобразие так и называется: старый корпус, новый корпус. Мой скромный кабинет – в старом, а начальство сидит в новом. Чтобы попасть в начальственные апартаменты, надо пройти вестибюль старого корпуса и подняться на лифте.

В Париже есть правительственное учреждение, по функциям схожее с нашим департаментом. Оно располагается в особняке на Елисейских полях. Там даже в коридорах – лепнина и полотна старых мастеров. Сразу видно, что попал в учреждение культуры. Ellos no tienen problemas. У них нет проблем.

В нашем департаменте – бетонные коридоры, вымазанные шаровой краской. Их украшают потёртый коричневый линолеум, грязные разводы на потолке и канцелярские столы, за которыми работать из-за ветхости уже нельзя, а выбросить жалко. Вот и выставляют в коридоры. Об эти столы посетители, протискиваясь, отшибают тазобедренные кости, пугая тощих и шустрых, как борзые, тараканов. По тараканам тоже сразу видно, что попал в учреждение культуры, потому что именно культура у нас финансируется по остаточному принципу, и на геноцид тараканов, на ремонт, а тем паче на разные украшательства денег в бюджете сроду нема. No tengo dinero.

На вахте сидел незнакомый молодой охранник с взглядом яичницы-глазуньи. Этот вполне мог застрелить при попытке прорыва к лифту. Пришлось покопаться в портфеле и достать удостоверение. Охранник долго сверлил зрачками документ, и я не выдержал:

– Что, буквы мелкие?

Он ничего не ответил, достал из стола довольно увесистый талмуд – список сотрудников департамента, и демонстративно повёл пальцем по строчкам, поглядывая в моё удостоверение. Начиналась отечественная клиника: маленький человек строил из себя большого. Зуб сначала заныл, а потом затикал, будто ходики, – так в нём отдавался пульс. Я тоже демонстративно сел на потёртый диванчик поблизости, достал вчерашнюю газету и загородился бумажной стеной от человечества.

– Проходите, – сдался охранник.

Ни в лифте, ни в коридоре не попалось ни одной знакомой души. И хорошо – иначе надо здороваться, интересоваться делами и всячески изображать приветливость и добросердечие. Я числюсь в департаменте человеком приветливым и добросердечным. Эти поверхностные, а не глубинные свойства характера образовались в годы моих занятий журналистикой, когда вилять хвостом и показывать дёсны надо было, чтобы расположить к себе любого обладателя нужной информации.

В приёмной Клюшкина признаки жизни подавал только древний факс, из которого со скрежетом и стоном выползал очередной циркуляр. Секретарша Леночка, по всей видимости, уже обедала. Либо пила кофе в буфете старого корпуса. Либо курила на лестнице. В общем, вела активную деловую жизнь. Леночку сегодня мне тоже не хотелось видеть.

Поэтому я без помех просочился в мрачный кабинет Клюшкина, заставленный тёмными полированными шкафами с заплесневелыми папками, коробками и неподъёмными фолиантами. Возле стола с приставкой стояло четыре стула с высокими спинками, обтянутыми серой гобеленовой тканью. На стульях лежали бумаги. Клюшкин никогда не выбрасывает приказов, распоряжений и разного рода отношений, которые сыпались на него, словно из рога изобилия. Вернее, из двух рогов сразу – из канцелярии министерства и канцелярии департамента. Прочитав бумаги, он раскладывает их по всей территории кабинета – в шкаф, на стол, на стул. Только не на подоконник. Потому что единственный, широкий и длинный, подоконник занимают разнокалиберные горшочки с кактусами. Иногда очередной кактус зацветает, и тогда Клюшкин радостно над ним кудахчет, словно лично снёс колючее яйцо.

Клюшкин как раз ковырялся в горшочках красным детским совком, подсыпая субстанцию, похожую на сенную труху.

– Здравствуйте, ваше высокопревосходительство, – поклонился я спине патрона, обтянутой строгим серым пиджаком.

Диплом в университете он защищал в жёлтой блузе – под Маяковского косил. У меня карьера как-то не задалась, я всё больше искусством занимался. А Клюшкин, комсомольский активист, успел поработать в разнообразных государственных структурах ещё в советские времена. И сегодня оказался востребованным вместе с остальными комсомольскими активистами. Теперь Клюшкин возглавляет наше Управление и тоже занимается искусством. Как может, так и занимается. Жёлтую блузу он сменил на костюм с галстуком и из этой шкуры больше не вылезает. И китайское проклятье «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!» не про него…

В начале революции-контрреволюции, когда я последний хлеб без соли доедал, когда мои высокоучёные статьи о колористике никому не были нужны, когда жена с сыном и тёщей уехали в Германию, Клюшкин нашёл меня и предложил Дело. Поначалу оно показалось достаточно мелким и грязным, если не сказать, мерзким… Но по здравому размышлению, судари мои, решил: не я, позвольте заметить, начал все эти радикальные преобразования. Я любил свое дело, оно хорошо кормило, меня уважали в профессиональной среде. И в одночасье, из-за социальных экспериментов, которые затеяли недожравшие сукины дети разных народов, я потерял всё: работу, семью, средства к существованию. Поэтому и пошёл к Клюшкину. Полностью наша шестая палата называется так: Управление по контролю Департамента охраны исторического наследия государственного Комитета по вопросам интеллектуальной собственности. Заходите… Я числюсь в Управлении главным инспектором. Такую должность Клюшкин сам выдумал и пробил в штатное расписание. В остальных управлениях департамента подобных синекур нет. В Москве, где инспекторов, в том числе и главных, – до субботы не перевешать, моим званием никого не напугаешь. Зато оно очень выручает в командировках – наша провинция ещё трепетно относится к титулам.

Начальник Управления неторопливо вытер руки грязной тряпочкой, тряпочку спрятал за пыльный фолиант в шкафу, а одну из рук понёс мне – для пожатия.

– Здравствуй, здравствуй, друг мордастый, – приветливо сказал Клюшкин.

– На себя посмотри, – отозвался я.

– Садись, Павел Иванович, садись, дорогой! Бумажки-то переложи… Да хоть на пол – Леночка потом приберёт.

Я сгрёб кучу бумаг и положил под стол. Леночка приберёт, как же… Держи карман шире.

– Чайку, кофейку, коржиков?

– Спасибо, Степан Дмитриевич, спасибо, кормилец… От твоего кофейку, как я уже неоднократно докладывал, у меня изжога. А от твоих коржиков – метеоризмы. Зачем вызывал?

– Зачем, зачем… Могу я хоть раз в месяц посмотреть на своего лучшего сотрудника? Вчера звоню, звоню тебе в кабинет, а Леночка и докладывает: мол, Павла Ивановича с понедельника не видели. А сегодня уже четверг. Манкируешь производством, не сидишь на месте.

Я не собирался докладывать начальству, что два дня просидел дома. Спал и читал. Читал и спал. И ещё слушал Шопена. Двух великих могу слушать бесконечно: Баха и Шопена. Однако Бах в моём понимании – это музыка Вселенной, музыка космоса, а Шопен – музыка человеческого мира, музыка в ритме биения сердца. Да, спал, читал и слушал хорошую музыку. А когда прошла апатия, вышел на службу. На производство…

– Насколько помнится, мне платят исключительно за голову, а не за задницу. Стёпа, сколько можно!

– Ну, должен же я проявить начальственную суровость? Уж начал забывать, как ты выглядишь. Оказывается – ничего себе выглядишь. Вон, галстук новый… Небось, в загранице своей покупал? А что со щекой? Отоспал на чужой подушке?

Болтая, Клюшкин медленно перемещается по кабинету, любовно трогая папки, бумажки, фолианты и горшочки с кактусами. Наконец, он останавливается за приставным столиком, опираясь на полированную поверхность пухлыми белыми кулаками. На лице его, похожем на круг мелкодырчатого сыра, всходит знакомая ухмылка, с которой Степан Дмитриевич затевает очередные авантюры.

– В командировочку надо бы съездить, Павел Иванович, дружок. Посмотреть, как в Красногорской области обстоят дела с ценностями материальной культуры.

– В Красногорской области… – я трогаю языком зуб. – Где-нибудь поближе нельзя посмотреть, как обстоят дела? В Красногорске, небось, сейчас сто градусов мороза. А у меня зуб, радикулит и спящий бронхит.

– Я ж тебя не завтра в командировку выпихиваю. Хотя дело ждать не будет, пока выглянет солнышко и твой бронхит окончательно заснёт. Сначала вопрос: знаешь ли ты такого художника – Василия Бабкина?

– Близко не знаю, – пожимаю я плечами, – но однажды встречались и писать о нём не раз приходилось. Какие-то репродукции в журналах видел. Хороший художник, по-настоящему хороший, хоть и малограмотный. А он ещё жив?

– Живее не бывает. Сидит себе в медвежьей дыре под Красногорском и творит. Появились надёжные сведения, что на Бабкина нацелилась Таганка. Я попросил подобрать мне справочку… Много положительных откликов в местной прессе. Наверное, действительно хороший, перспективный автор. Для нас перспективный. Значит, отдавать его Таганке никак нельзя. Самим сгодится.

Клюшкин замолкает, давая мне возможность осмыслить его речь. На Таганке располагается антикварный салон «Элегия», под крышей которого действует очень профессиональная бригада закупщиков. Они мотаются по стране и, как бульдозеры, выгребают всё подряд: живопись, бронзу, стекло, керамику, эмаль, ордена, иконы и автографы.

– Кто навёл «Элегию» на Бабкина? – наконец, спрашиваю я.

– Коробочка, кто же ещё…

Настя Коробко училась с нами на одном курсе. Когда-то она была тоненькой беленькой девочкой с огромными синими глазами. Её ласково дразнили Коробочкой. Теперь Анастасия Петровна превратилась в крокодила. И не только внешне, но и, так сказать, внутренне. Вероятно, я уже достаточно пожилой человек, если Бабу-Ягу знавал Василисой Прекрасной. Настя Коробко ведёт курсы знаточества при «Элегии», учит будущих экспертов. Конечно, слово «знаточество» странновато звучит даже для уха, натренированного всякими непроизносимыми современными глупостями. Но в среде антикваров оно воспринимается нормально. Существует же профессиональный сленг. Даже у ворья.

Хватка у Коробочки мертвая. Регулярно смотрит прессу, ковыряется в Интернете, перезванивается с провинциальными музеями. Отлавливает информацию о выставках, о местных гениях, читает статьи музейщиков и краеведов и на основе этого незатейливого чтения составляет подробные планы набегов для своих коробейников-закупщиков. Должен признать, эти планы не хуже моих компьютеризированных наработок, хоть я их составляю, по уши сидя в документах, не предназначенных для широкого пользования.

– Это серьёзно, – вынужден признать я. – Бабкина мы, конечно, прозевали, но если Коробочка заинтересовалась, то отдавать нельзя. Принципиально. История нам не простит.

– Вот и я о том же…

Патрон подходит совсем близко и говорит тихо, как будто тараканы, затаившиеся в пыльных папках, могут подслушать наш разговор и донести Насте Коробко.

– Поезжай в Красногорск. Посмотри, прикинь… Не мне тебя учить. Но сначала запусти своего орла… Ну, этого, с греческой фамилией, черт бы его побрал! Набились, понимаешь, в русские писатели…

– Ты говоришь о Константиди?

– Да, об этом стервятнике. Запускай его. Давай для пробы подготовим статейку про Бабкина.

– Ну да, мы раскрутим Бабкина, а его перехватит Коробочка! Я не хочу работать не чужую тётю.

– Не успеет она перехватить, – ухмыляется Клюшкин. – Настенька наша некоторое время будет занята. Очень занята. Налоговики почему-то заинтересовались её курсами. И что им неймется? Каких таких налоговых преступлений можно натворить на скромных курсах?

Клюшкин балагурит, и в его водянистых глазках, опушённых белесыми поросячьими ресницами, проблёскивает удовольствие от добротно сделанной пакости. Положим, у Коробочки не такие уж скромные курсы. Заниматься там могут только обеспеченные люди. Либо дети обеспеченных людей. Зато потом свежеиспечённый эксперт хорошо зарабатывает в антикварном бизнесе. Уверен, Настя на своих курсах никаких налоговых преступлений не совершает. Ей хватает для этого других сфер.

– Пока ты будешь облизывать Бабкина, твой орел Коста…иди… Ну, в общем этот хрен должен раскрутить тему. Вот ему на расходы.

Патрон вздыхает, медленно достаёт из внутреннего кармана пиджака пачку денег и передает мне. Я, не глядя, сую деньги в портфель. На «тему» не хватит. Придётся, как всегда, добавлять собственные. Тут ничего не поделаешь, надо знать Клюшкина.

– На командировку не даю, больше тугриков нет. Поэтому, душа моя, употреби свои, а по отчёту потом получишь.

И это мы проходили. Опять no tengo dinero. То есть, у меня нет денег. Во мне просыпается тощий и злой. Наверное, от зубной боли.

– Стёпа! На свои не поеду. Я деньги не печатаю.

– Просто странно слушать… – обижается патрон. – Может, я когда-нибудь не возмещал твои немыслимые расходы? Не сверкай очками – именно немыслимые…

– Возмещал, Стёпа, возмещал, даже немыслимые. Но для этого надо было неделю отсидеть у тебя в приёмной, десять раз напомнить, а потом ещё и с совковой лопатой погоняться. Всё, баста!

– Значит, Паша, это твоё последнее слово?

– Последней не бывает, гражданин начальник!

У меня хватает средств, чтобы съездить в Красногорск и даже купить там улицу. Ну, половину улицы. Однако залезть в карман Клюшкину – дело принципа.

– Ладно… Зайди перед отъездом.

– А билеты туда-сюда на что покупать? Овёс нынче дорог, не укупишь. Давай, Стёпа, не томи…

Клюшкин изображает неизбывную кручину и начинает шариться в ящиках стола. Долго шарится, изредка поглядывая на меня с надеждой: авось, надоедят мне его раскопки, плюну и уйду. Хрен тебе, дорогой патрон, не дождёшься! Степан Дмитриевич сдаётся и вытаскивает несколько старых засаленных блокнотов. Пыхтит, ищет чистые страницы, вырывает одну, долго щёлкает ручкой и наконец рожает: «Г-ну Шпонько И.Ф. Иван Фёдорович, выдайте Павлу Ивановичу под отчёт…».

Я прячу записку в портфель и тут же звоню Константиди.

– Да, чуть не забыл… – патрон опять лезет в стол. – Возьми фотографии, пригодятся для иллюстраций. Тут одна из первых и одна из последних работ Бабкина. Больше не нашлось.

– Где взял?

– Тряхнул стариной…

– Осторожней тряси, а то отвалится твоя старина.

– Тьфу на тебя, Паша! Хохма-то старая…

Фотографии любительские, сделаны под небольшим углом, пропорции картин немного искажены, но зато сам колорит передан хорошо.

Одну работу я узнаю сразу: это «Сенокос», с которого и началась слава Василия Бабкина. В этой дипломной работе молодого художника вроде ничего особенного: на первом плане наскоро смётанный стожок, в котором торчат косы и грабли, а на заднем плане в неширокой порожистой речке купаются косари. К картине надо приглядеться, и тогда она словно впускает в своё пространство.

Стожок и косы выписаны тщательно. Не старательно, а именно тщательно. Видно, что держаки у кос старые, за много лет отполированы ладонями. А под стожком в тенёчке дожидается немудрящий обед: горшок с варевом, крынка с молоком, каравай с чуть подгоревшей корочкой и связка зелёного лука. На смятый рушник небрежно брошены деревянные расписные ложки. Петушки на рушнике и розы на ложках весело перекликаются. Начинаешь ощущать запахи срезанной травы, хлеба, реки…

А река, сразу видно, быстра и холодна. Вода прозрачная, звонкая и словно кипит. Двое парней уже плывут в чистых зеленоватых струях – их голые напряжённые тела напоминают сильных рыб. Третий косарь вошел в воду ещё только по пояс. Повернувшись к зрителю и вскинув руки, он что-то вопит с комическим испугом, округлив глаза и рот. Ему хочется нырнуть, смыть пот и травяную труху, но боязно бросаться в холодную воду, и он медлит в последнем мгновении перед прыжком.

Этот парень – точно в центре полотна. Его руки раскинуты по диагонали живописного поля. Резкие тени от сильного солнца лежат на свежей стерне у стога, на воде, на мокрых камнях у берега. Тени образуют вторую диагональ. Эту картину, где нет ни одной простительной композиционной ошибки, писал восемнадцатилетний паренёк из забытого Богом села.

Красота работы и молодости – вот смысл «Сенокоса».

Вторая работа Бабкина называется «Кедровник». И опять – никаких внешних эффектов: вдали – синий горный кряж, отгороженный полосами тумана, близкая осыпь с горизонтальными залежами красной глины, несколько мощных кедров, занимающих две трети полотна. Хмурое низкое небо, мёртвая дорога, которая начинается на переднем плане и разбивается о темно-зелёную стену кедровника. Чем-то, по колориту и тональности, этот Бабкин напоминает Клевера-старшего. Только у Клевера властвуют дубы-колдуны, а у Бабкина – кедры-шаманы, потому что азиатское, сибирское явственно проступает во всех деталях картины. Но присмотревшись, замечаешь в сером дорожном прахе след рубчатых колёс: то ли велосипед пропетлял, то ли мотоцикл. След уходит в кедровник, значит, не такая уж непроницаемая эта зелёная стена.

Бабкин словно нарочно прячет содержание картин за незначащими названиями: сенокос, а не купание, кедровник, а не дорога… Но до этих смыслов надо дойти.

– Хорош паренёк? – нарушает молчанье Клюшкин. – В этих работах есть настроение.

– Не продаётся настроение, но можно живопись продать.

– Вот именно, – кивает патрон. – Ну, пойдём, покурим.

По его тону чувствуется, что с потерей денег он несколько смирился. Зная, что Клюшкин не курит, бережёт лошадиное здоровье, я не удивляюсь его предложению. Степана Дмитриевича всегда тянет на табачок и на лестницу, если он хочет обсудить очередное запашистое дельце. А другими мы с ним и не занимаемся… Выходим на замызганную лестничную площадку, где не ходят чужие и где стоит урна с окаменевшими окурками. Я с удовольствием закуриваю.

– На терминале наших торгашей наконец-то разобрали последний конфискат, – говорит мне Клюшкин в самое ухо, так что становится щекотно. – Надо посмотреть. Прямо завтра. Возьмёшь на себя, как всегда, живопись, бумагу и доски. Шпонько поможет, а заодно посмотрит металл. Я его уже предупредил. А керамику поручу Мухановской.

– Понятно, – я невольно ухмыляюсь.

– Что тебе понятно? – начинает злиться Клюшкин.

– Понятно, что керамику посмотрит Мухановская.

– Марья Антоновна, – бурчит Клюшкин, – один из ведущих специалистов Москвы по горшкам и тарелкам. Одна из…

– Да кто спорит? – я бросаю окурок мимо урны.

– А то мне показалось… – пыхтит Клюшкин.

Я примирительно хлопаю его по жирному плечу и ухожу по лестнице. Кто же спорит, что Марья Антоновна Мухановская – ведущий специалист. Только пока она водит Клюшкина исключительно в койку. Может, зря он впутывает её в наши дела? Самсон и Далила, Олоферн и Юдифь, Герасим и Муму… Неужели мало тебе этих примеров, Степан Дмитриевич? Впрочем, у Клюшкина губа не дура – Марье Антоновне я бы и сам с удовольствием налил кофе в постель. С другой стороны, нам пора обзаводиться постоянным экспертом по стеклу и керамике. И Марья Антоновна – не худший кандидат.

Пока иду на встречу с Константиди, поневоле думаю о Клюшкине. Хотя думать о нём мне неприятно. Так, наверное, может думать о муже порядочная женщина, которую тот изнасиловал в брачную ночь, пообещав при этом звезду с неба. Чтобы отключиться от этих мыслей, вспоминаю о Платоше. Что ж подарить ему на день рождения? Подарок надо выбрать со смыслом… Шпонько поможет.

4. АВИЛОВ. «ПОЕДИНОК ПЕРЕСВЕТА С ЧЕЛУБЕЕМ». 1943

В конце августа 1991 года стояла прекрасная сухая погода. Хунте надавали по соплям, аккуратно, без фанатизма погромили в Москве несколько райкомов партии. Закончились коммунистические сухари и наступили демократические пряники. Как говорят филателисты, тему закрыли. У них считается, что пока страна дышит, печатает почтовые марки – тема открыта. А едва страна накрывается медным тазом и прекращает эмиссию знаков почтовой оплаты – тема закрывается. Марки Австро-Венгрии, императорской России, Оранжевой республики и Королевства Афганистан – тема закрытая. Последняя советская марка – вот ирония судьбы! – посвящена историку Ключевскому. Она входит в серию с портретами Татищева, Карамзина и Соловьёва. На этой серии закрылась тема СССР.

Нет больше такой страны. Рассыпалась.

Союз писателей тоже рассыпался на множество союзиков. И превратился в гидру – много крохотных жадных головок на общей толстой жопе. Эта гидра стала пожирать собственные головы. Пока члены одного союзика вдохновенно жгли перед памятником Толстому чучело пресловутого поэта-трибуна, члены других союзиков старательно оформляли в собственность дачи, дома творчества, издательские комплексы и прочую недвижимость. Тестя Королёва выбрали в какую-то согласительную комиссию, и он мотался по судам, выступая в качестве свидетеля то одного, то другого союзика. На пути между судами Артемия Ивановича однажды долбанул инфаркт.

С нового года сотрудники журнала «Музейное дело» оказались без работы. Главный редактор собрал коллектив в стенах нашего крысиного монастыря и объявил, что у новой российской власти нет ни финансов, ни желания поддерживать музейное дело, как и одноименный журнал. А потом главный редактор выдал чудовищную в его устах фразу:

– Так что, ребятки, просрали мы, однако, коммунизм!

Вот так в самом начале девяностых Королёв неожиданно оказался главой большой семьи: больной тесть, недавно вышедший на пенсию, бездельная тёща, её сестра, старая дева-приживалка, глухая как осина, собственная дочь трёх лет и собственная жена, беременная вторым ребёнком. В этой замечательной семье никто не работал. Немалые сбережения тестя пожирала инфляция, но Артемий Иванович, упрямый пень советской формации, и слышать не хотел, чтобы закрыть счёт в сберкассе, а облетавшие рубли перевести в валюту, как это делали многие ловкие люди. Тесть ещё надеялся, что там, за окном, всё происходит понарошку и ненадолго, что всё ещё утрясется, уляжется и устаканится. Как это так: партия, которая… И вдруг, в одночасье?

Не один Артемий Иванович так заблуждался. Я тоже поначалу не верил в реальность происходящего. Казалось, идёт какая-то плохо срежиссированная постановка и достаточно выключить телевизор, чтобы она прекратилась. Однажды мы с Платоном допивали у меня дома старые запасы и спорили, когда придёт усатый дядя в сапогах, топнет и гаркнет: «Пошалили – и будя!». В том, что дядя придёт, мы не сомневались нисколько, а спорили исключительно о сроках его пришествия. Я полагал, что это случится весной, когда окончательно исчезнет жратва, а Платон считал, что наш народ, перекуковав летом на подножном корме, потерпит до следующей осени.

– В общем, годик подождём, – резюмировал Королёв.

– Просто странно вас слушать, – вдруг сказала моя жена, подававшая к столу скромные разносолы. – Мой муж – историк, и ему простительна ахинея, которую он несёт. Но вы, Платон, писатель, у вас должно быть лучше развито чувство времени, вы должны тоньше ощущать общественное настроение.

– Ну-ну, – только и смог проблеять я. – Излагай дальше…

– Идёт самая настоящая революция, – сказала жена. – Надо не дядю дожидаться, а думать, как отсюда побыстрее уехать.

– Перестань, – попросил я. – Опять за своё…

Впрочем, я сбился. Речь не о моей семье, а о Платошиной.

Готовя дипломную работу, Королёв пустился ещё и в добывание средств к существованию. Средств нужно было немало: на лекарство тестю, на молоко дочери, на фрукты жене, на еду для остальных членов семейства. Пенсию Артемию Ивановичу присылали нерегулярно. К тому же, пока она доползала из закромов Родины, все те же ловкие люди прокручивали её в банках-склянках, оттого инфляция и не дремала.

Днем Королёв мотался по ломбардам и скупкам, распихивал нажитое тестем барахлишко и тёщины убогие драгоценности, вроде колечка с бирюзой, но эти вещи либо никого не интересовали, либо за них предлагали копейки. Ночью Платоша подрабатывал грузчиком на диких рынках, которых в те годы в Москве хватало или сторожил законсервированные стройплощадки. Последняя подработка оказалась опасной – ошалевший от свободы народ тащил с замороженных строек всё, что было под силу пупку и хребтине. Во время одного ночного дежурства Платоше порвали куртку и расшибли голову сиденьем для унитаза. Он бросил сторожить – не потому, что испугался тёмной народной страсти к неправедному и бесполезному обогащению, а потому, что ему не заплатили за очередное дежурство. Как тогда говорили, кинули на бабки.

Тёща с глухой сестрой открыли собственное «дело» – стали брать на перепечатку рукописи, о чём сообщали в объявлениях, расклеенных на ближайших к дому столбах. Королёв для такого случая смазал старую машинку, на которой тесть когда-то одним пальцем высекал лауреатские романы о рабочем классе. Однако «дело» денег не принесло – лишь однажды пришёл сумасшедший заказчик, волосатый, как Евтихиев, герой учебника анатомии, и попросил перепечатать в трёх экземплярах проект всеобщего благоустроения, каковой собирался представить в правительство. Хорошо, что взяли аванс с автора проекта. Он так и не явился за работой, перепечатанной под хорошую жирную копирку. Наверное, сгинул в водовороте классовой борьбы у Белого дома.

Жена Лилечка пыталась давать уроки французского. Но гражданам свободной России намного нужнее оказался английский, язык приватизаторов и эмигрантов. Иногда перепадали какие-то деньги из писательских союзиков – там всё что-то акционировали и растаскивали, а дивидендами понемножку делились с бывшими капитанами советской литературы, чтобы те не рычали. Старая собака тоже может укусить. Тем более что некоторые бывшие остались на плаву и при новой власти, Артемий Иванович числился у них если не в друзьях, то в однополчанах и собутыльниках. Однажды я поделился с Королёвым долларами, полученными за первое дельце, которое мы обтяпали с Клюшкиным. Несколько раз тот самый сводный брат, который был на Платошиной свадьбе, передавал ему с поездом из провинции посылки с солониной и мукой.

Тогда же бывшие советские писатели начали приватизировать дачи Литературного фонда, в большинстве своём – деревянные избы эпохи первых пятилеток. На участок Артемия Ивановича явились какие-то хмыри и принялись обмерять землю саженью, топчась по скудным клумбам с последними анютиными глазками и обламывая расхристанные кусты малины, которые торчали себе вдоль забора и никого не трогали. Платоша отнял сажень и лупил ею землемеров до конца улицы. А потом взял доверенность тестя и отправился в Литфонд.

В тесном коридорчике старого особняка на Гоголевском бульваре кипели страсти – писателей было гораздо больше, чем дач. Во главе очереди стоял великий критик Понукаев, регулируя поток претендентов на гнилые переделкинские дрова. Он был колоритен: большой мешок с лицом груши, щеки буквально стекали на пухлую грудь.

– Вот наглая семейка… – услышал Королёв за спиной.

– Действительно, молодой человек, – сказал Понукаев, отбрасывая движением грушеобразной головы длинные сальные волосы. – Вам, молодой человек, надо вести себя скромнее. Есть более достойные претенденты. Мы глубоко уважаем вашего тестя как личность и писателя, но он замечательно попользовался советской кормушкой. Дай Бог каждому! И теперь, когда наша демократия отменила советские привилегии…

– Да! – истерично вскинулся в очереди беззубый испитой задохлик в сивой бороде. – Попользовались лауреаты, пожировали – и хватит! То им дачи, то гонорары, то цековские пайки. Мы больше не допустим!

– Зачем тебе дача? – засмеялся Платон. – Пить можно напротив, в скверике, без всяких гонораров и пайков.

– А вам зачем дача? – вступился за бородатого Понукаев. – Тестюшка больше не пишет. А премию Ленинского комсомола вам лично теперь всё равно не дадут.

– Понимаешь, я нацелился на Нобелевскую премию. Мне нужен свежий воздух. И уединение, чтобы не видеть всякие нечёсаные хари.

– Сам ты нечёсаный! – завизжал задохлик и посинел от нехватки кислорода. – Не пускайте его!

– Не пущу, – успокоил Понукаев и встал перед Платошей, как монументальный дачный сортир.

– Показать тебе удушающий приём, ты, легенда русской критической мысли? – шепнул ему на ухо Королёв. – Мне терять нечего. Я контуженый!

Скрипя зубами и суставами, Понукаев отодвинулся…

Вечером Королёв сказал тестю:

– Теперь, папаня, ты настоящий помещик – с поместьем.

– Как все прошло?

– Просто замечательно. Увидели, что я с твоей доверенностью пришёл, без очереди пропустили, так и расступились…

Денег долго не хватало. Всерьёз выручала только пенсия Артемия Ивановича. По крайней мере, не копились долги за коммунальные услуги. Королёв обнаружил на даче несколько коробок геркулеса и пакетиков с горохом. Он варил на даче суп, обильно приправляя его перцем и лавровым листом. По ночам, напитавшись гороховым супом и попукивая, Королёв писал новый роман. Голод не тётка, подгоняет как плётка. Платоша потом признался мне, что изваял роман меньше, чем за год. И ни разу за это время, ни разу, даже в мыслях, не допускал, что его труд не напечатают.

Завывала и падала в обморок тёща, дулась и закатывала истерики жена, скрипел с дивана народными инвективами отощавший и как-то быстро усохший тесть, даже глухая приживалка осуждающе поджимала губы – так всем хотелось, чтобы Платоша устроился на «настоящую работу». Но Королёв только стоически улыбался сквозь невидимые миру слёзы. В отличие от домочадцев он-то выходил на улицу и хорошо понимал, что никакой «настоящей работы» в Москве, замордованной реформами и жульём, просто нет.

Образовывались какие-то эфемерные конторы, где люди не успевали получить даже первую зарплату, открывались чудо-банки, обещавшие немыслимые годовые проценты, и обезумевший народ тащил в эти добрые банки последние деньги, а банки через неделю лопались. У всех вырабатывался инстинкт немедленного избавления от купюр, по счастливой случайности попавших в руки. Надо было сегодня же превращать деньги в вещи и продукты, или покупать валюту, потому что уже завтра на те же российские рубли давали вдвое меньше вещей, продуктов и валюты.

Через несколько лет, когда безрадостные впечатления от революции несколько стушевались, я понял, что всё оказалось не таким страшным, как могло быть. Не случилось до нашей новой революции тяжелой и долгой войны, как в начале века, не было братоубийства гражданской, даже философского парохода никто не снаряжал. Страшная ЧК не бросала в свои застенки по первому доносу, новый Вышинский не требовал высшей меры на показательных судах, и народ по ночам не дожидался «чёрных воронков». А наши разговорчики про апокалипсис, про гибель страны – это уж от интеллигентских нервишек, расшатанных водочкой и детскими комплексами.

Однако большинство русских людей оказалось совершенно не готово к тому, что государство о них забудет – то самое государство, которое по крепко вбитой традиции полагалось любить, бояться и защищать, не жалея крови. Государства просто не осталось – даже на карте. Но остались прежние начальники, которые картинно жгли перед телекамерами партийные билеты и под непривычным ещё трёхцветным знаменем призывали к демократии и новому походу в светлые горизонты, рука об руку с цивилизованным миром. Многие искренне поверили, что начальники сожгли вместе с партбилетами своё прошлое и свою вельможную спесь. Поэтому и выходили на московские площади тысячными толпами, чтобы поддержать вождей с их горячими речами о всемирной миссии новой русской революции.

Но люди быстро устали от революционной фантасмагории и революционной трескотни, и когда через два года после переворота танки выходили на позиции для стрельбы по Белому дому, символу вчерашних надежд, тысячные толпы на Краснопресненской набережной уже не были движущей силой революции – они превратились в праздную толпу, пришедшую в театр абсурда.

Удивительно, как быстро общество перестроилось, как внешне органично восприняло новое. Люди не шарахались от обращения «господа», не дивились вывеске «Сейфы Кулебякина», не стеснялись креститься на улице. На коробке конфет знаменитой фабрики «Ударница» вместо работницы в кумачовой косынке появилась томная дама в вуалетке, и весь вид этой дамы навевал мысли о её ударничестве вовсе не на кондитерском фронте. Героями телевидения стали политики, певцы, бандиты и ворожеи. Телевидение выбрасывало в ошалевшее от свободы общество альковные похождения, криминальные новости и гороскопы. Реклама призывала мыть голову, красить ногти и жрать, жрать…

Отовсюду повылезали ловцы момента, проявлявшие изворотливость и предприимчивость, казалось бы, совершенно немыслимую для вчерашних пионеров и комсомольцев. Публицисты пошли в депутаты, уборщицы – в референты, преподаватели научного коммунизма – в губернаторы, инженеры – в магнаты, а графоманы – в издатели. Некоторых из этих героев революции я знавал по прежней жизни и по прежним жалким подвигам, а потому достаточно ясно представлял их способности и не обманывался в их возможностях сделать мир другим – более совершенным и справедливым.

Хамелеоны и прилипалы, они были подняты волной на поверхность, они успели насладиться великим чувством свободного и стремительного полёта на этой волне – с весёлыми брызгами, похожими на брызги шампанского, с солнцем и ветром, а потом либо пошли ко дну и затаились в тине, либо были сожраны чудовищами-мутантами, расплодившимися в радиоактивной воде переворота.

Вот в чём заключалась каннибальская сущность революции: она принесла надежду, как дождь после долгой засухи, но этот благословенный дождь превращал в бездонное болото вчера ещё твердую почву, и люди шли ко дну, а на плаву оставались только нелюди – земноводные и пресмыкающиеся.

Потом я прочитал в воспоминаниях Георгия Иванова нечто схожее в описании послеоктябрьской России – и тогда искали клочок суши в потопе, чтобы отсидеться, но жизнь убывала по капле и всё затопляла фантастическая советская действительность. А нынешняя послереволюционная действительность была грязной, серенькой и скучной. Революционная дурь быстро выветрилась даже у самых неисправимых романтиков, и осталось долгое спорадическое похмелье.

Конечно, Королёв мог попытать счастья в новых газетах, которых тогда развелось, как клопов в перине. Работать в них было весело: восторженно повизгивая от страха собственной смелости, газеты лаяли на всесильного президента, на бессильное правительство и друг на друга. Грустно становилось только у кассы: месяцами забывали платить. Тратить мозги и время на работу с неопределённым конечным результатом Королёв не хотел. Можно было пойти к бандитам, потому что бандит в России больше, чем поэт. А что делать с жалкой хнычущей совестью?

Бердяев, говоря об одной книге Лосского, заметил, что проблема свободы имеет центральное значение в философии, но эта проблема в широком смысле обычно ставится как проблема свободы воли и сосредотачивается на взаимоотношении свободы и необходимости. Но глубже лежит проблема взаимоотношения свободы и благодати. То есть для Платона свобода сдохнуть с голоду соотносилась с благодатью работы.

Несколько месяцев, правда, Платоша пожировал: я устроил его на непыльную должность обозревателя в областной еженедельник, которым тогда заправлял мой приятель Сухов – публицист, романист, эссеист и так далее. Он посылал Платона в необременительные командировки по Московской области, и Королёв кроме постоянной зарплаты получал ещё и гонорары за статьи. Потом Сухов разругался с кормильцами, дававшими деньги на газету, и ушёл из еженедельника. А Королёв опять оказался на улице, потому что новый главный редактор вычистил все старые кадры.

Вернулся Платоша за рабочий стол на даче в Переделкино. Писал он по старинке – ручкой в большом блокноте. Потом отдавал на перепечатку тёще и глухой – у них все равно не было клиентов. Сначала, после первой же страницы, приживалка взошла свекольным румянцем, а тёща, наоборот, побледнела:

– Платон, это все ужасно! Такие скабрезности и непристойности нигде не напечатают. Нигде! Поверьте человеку, который больше тридцати лет живёт с писателем. Это во-первых. А во-вторых, текст надо серьезно редактировать. Серьезно! Я бы попробовала… есть некоторый опыт. Но не хочется заниматься бесполезным делом и изводить бумагу.

– Маманя, вы от жизни отстали, как корова от паровоза, – улыбнулся Королёв. – Сейчас всё печатают. Это во-первых. А во-вторых, парить сутками напролёт задницу перед телевизором – тоже дело бесполезное. Так что, маманя, будем дружно работать во славу новой русской литературы.

– Платон, вы животное!

– Как скажете, маманя, как скажете…

Только к тёще Королёв обращался на «вы».

Бунт на семейном корабле, тем не менее, был подавлен. Платон писал, теща с сестрой перепечатывали, привыкая к новой русской литературе – энергичной, хамоватой, воняющей потом и кровью. Артемий Иванович расщедрился на корректуру – не хотел оставаться в стороне от процесса. Русскую грамоту рабочий писатель знал хуже зятя, вчерашнего газетчика и студента, но текст вычитывал въедливо, не пропуская «блох». Сказано: мастерство не пропьёшь. Так и довели роман до ума общими усилиями. По секрету тесть признался Платону, что всю жизнь мечтал написать что-нибудь этакое… похожее. Раскованное! Да обстоятельства не давали, сам понимаешь, какие. И уронил мужскую слезу – крупную, как сопля на морозе.

Роман сразу взяли в новое, недавно сколоченное издательство. Оно пока пробавлялось пиратскими перепечатками переводных детективов, переваривало Биг-Маков – Макбейна, Макдональдса, Макалистера и Макинтайра. Королёв был первым отечественным автором, которого издательство решило осчастливить. Платону заплатили аванс – целых пятьсот американских долларов наличными. Остальные пятьсот обещали выдать после печати тиража.

Королёв купил с гонорара три килограмма бананов, литровую банку развесного сгущенного молока, бутылку шампанского и коробку куриных окорочков – ножек Буша. Отпраздновали всем семейством появление просвета на горизонте, затянутом тучами революции-контрреволюции. Артемий Иванович после рюмки шампанского рыгнул и поднял палец:

– Молодец, конечно, но не заносись. Одну книгу теоретически может написать…

– Папаня, стареешь, – грустно сказал Королёв. – Это мы уже проходили.

И отправился защищать диплом. Война войной, а обед, как говорится, по расписанию. Не хотел он из-за какой-то революции оставаться недоучкой.

Дипломная работа называлась «Публицистика Горького».

– По-моему, не очень удачная тема, – сказал бывший юный аспирант, принимавший некогда вступительный экзамен у Королёва – он успел стать кандидатом и отрастить брюшко. – Не современная тема. Вы не находите?

– Не ко мне вопрос, – сказал Платон. – Со временем не я пошалил. К тому же тема моей работы была запланирована заранее. Да и Горький как публицист интереснее многих нынешних буревестников. Я понимаю, роль газеты «Правда» в подготовке антигорбачёвского путча тоже любопытна…

– Зачем же бросаться в такие крайности! – не отставал кандидат. – Есть ещё роль молодой свободной прессы в становлении демократии, например.

– То есть вы на самом деле считаете, что в России уже установилась демократия?

– Вне всякого сомнения!

– Тогда почему же вы выкручиваете мне руки с темой? Это недемократично!

– Я не выкручиваю!

– Нет, выкручиваете!

– Товарищи, товарищи… – вмешался старый мудрый декан, пересидевший пятерых генеральных секретарей партии. – Если угодно, господа! У нас тут защита дипломной работы или симпозиум по демократии? Или как?

Пятёрку за диплом Платоша получил.

Через месяц нашего писателя позвали в издательство – посмотреть макет книги. Ничего себе оказался макет: на фоне закатных гор зверски скалился, задрав чёрную бороду, человек в скрученном полотенце на голове. Скалился он по необходимости: под бородой торчал стилет, который сладострастно сжимал курносый советский воин, – судя по панаме с красной звездой. А над этим страхом-ужасом гнездились кривые буквы, с которых капало алым: «Засада».

– Теперь хочу на художника посмотреть, – сказал Королёв.

Пришёл юноша, одолеваемый прыщами, с бородой, очень похожей на нарисованную в макете.

– Это что у него на голове, ты, Хуинджи? – спросил Платон и ткнул в полотенце.

– Тюрбан, – высокомерно процедил юноша.

– Сам ты чурбан, – вздохнул Королёв. – В Афгане тюрбанов не носят. А духи, что с нами воевали, ходили в пуштунках. Не знаешь, что это? Ну, я не виноват. Найди, посмотри и отрази. А это что за инструмент?

– Нож, – тоном ниже сказал художник.

– Такой пилочкой для ногтей только кота холостить, а не духов резать. Вот нож! Рисуй, пока я тут.

И Платон достал свой заслуженный тесак с потёртыми щечками рукояти. Прыщавый юноша икнул, взял нож двумя пальцами и понёс сканировать.

– А почему – «Засада»? – Королёв насел на редактора.

– Ну, завлекуха такая, чтобы читатель повёлся. Чтобы заинтересовался и купил книжку. Книгоиздание и книготорговля строятся на рыночных отношениях.

– Ладно, – сказал Платон. – Давай жить по-рыночному. Раз макет сделали, значит, серьёзно собираетесь печатать. Можно остальные деньги получить, благодетель? А то я до печати тиража не доживу, уже штаны на ходу падают.

Десять минут редактор рассказывал о больших затратах на аренду и ремонт помещения, на рекламу и взятки. Наконец, посетовал, что Королёва как молодого и никому не известного на рынке писателя ещё надо «раскручивать», что тоже – немалые вложения.

– Выходит, это я ещё тебе задолжал, – подвел итог Платон. – И остальных денег не увижу.

– Вполне возможно, – кивнул редактор. – Сами едва выкручиваемся. Так что придётся вам потерпеть, пока не реализуем тираж.

– То есть годик-другой, – вздохнул Королёв. – Жаль. Но смекаю, тебе уже не потребуются деньги на рекламу. Зато очень возрастут расходы на ремонт.

Он походил по кабинету, на улицу выглянул.

– Так, так… Второй этаж. И окна широкие. А когда у вас рабочий день кончается? Это я к тому, чтобы люди не пострадали. Окна можно вставить, стены покрасить, а человека не вернёшь. Как считаешь?

Редактор подумал-подумал и сказал:

– Это шантаж. И я его не боюсь.

– Не шантаж, а нормальные рыночные отношения. Ты ведь собираешься нарушить наш договор. А я собираюсь защитить свои авторские права. Или хотя бы наказать тебя за нарушение договора. Согласен, наказание предстоит не совсем адекватное, но ведь и меня надо понять: по бедности своей могу использовать только доступные средства и материалы.

– Повторяю, это шантаж! И нас есть кому защитить…

– Чудило из Нижнего Тагила! – засмеялся Королёв. – Кто ж тебя от гранаты защитит?

Тут и художник вернулся с ножом. Редактор посмотрел на это орудие кровавого производства, заглянул в сумасшедшие, голубые как весеннее небо глаза писателя, покосился на его боевой шрам и поднялся, покоряясь судьбине:

– Посмотрю, что можно сделать…

Вернулся с деньгами.

– Учтите, – сказал он Платону, – я подчиняюсь насилию. Не думаю, что на таком фундаменте может возникнуть наше дальнейшее сотрудничество и дружба.

– Ты мне ещё про совесть напомни, – сказал Платон, аккуратно пересчитывая деньги.

– Насилие и совесть – вещи несовместные.

– Ты, оказывается, философ! – засмеялся Платон. – Тогда и я Ницше вспомню. Он сказал: наши учреждения не стоят больше ничего, но в этом виноваты не они, а мы.

Через два месяца роман появился на книжных развалах. Королёв купил десяток книжек – дарить друзьям. А друзей у него, понятное дело, было немного. Только те, с кем самоотверженно пил водку в крысятнике на Абельмановской.

Роман я прочитал за вечер.

Сюжет был прост. Главный герой, которому остаётся две недели до дембеля, отправляется со своей ротой в засаду на душманскую тропу, где должен пройти караван с оружием. И вот лежит он в холодных ночных горах, сжимая в руках верный калаш, и от нечего делать вспоминает свою такую короткую и такую долгую службу в Афганистане.

Кровь, грязь. Рейды по мятежным кишлакам. Сначала прилетают вертолеты и накрывают ракетным ковром рыжие домишки, растущие из земли, глинобитные заборы, куцые сады и крохотные огороды. Потом в кишлак заходит рота нашего героя, поливая свинцом все, что ещё движется. Сослуживец, губастый и конопатый парень из-под Саратова, застрелил маленького ишачка, с тоненьким жалобным криком бродившего по дымному пепелищу. Сержант дал стрелку в зубы и долго бил ногами. Еле сержанта оттащили.

В одном разбомблённом селении нашли единственную живую девчонку и увезли с собой в лагерь. Лет пятнадцати, не больше. Худая, как коза. И груди, как у козы, – только острые коричневые соски. Терзали её всю ночь, подбадриваясь водкой и травкой. Под утро, когда воинов сморила усталость, девчонка заколола полусонного караульного штык-ножом и убежала. Да недалеко ушла – напоролась на одну из растяжек, которыми обнесли лагерь для безопасности. Её нашли – с вывалившимися кишками, но ещё живую. Она ползла на боку, придерживая рукой сизые кишочки. Постояли, посмотрели в кровавый след и не пристрелили суку – пусть помучается перед смертью.

Прапорщик менял у афганцев патроны на шмотки и героин. Наркоту отправлял в Союз с «грузом-200», в цинковых гробах. Чтобы пацаны, значит, и в гробу кумарили, чтобы и на небесах им было в кайф… Ну, зашили прапора в мешок из-под сахара, насовав в рот первосортного герыча, да и бросили в кяриз – это такой у афганцев подземный канал для воды.

И так далее.

На последней странице с восходом солнца вершины гор посветлели, небо налилось зеленцой. Вдали раздалось осторожное поцокивание копыт по щебню. Главный герой нащупал на «лифчике» обоймы и спрятал под камень флягу с водой – день предстоял жаркий. О дембеле он больше не вспоминал.

Если бы Королёв ограничился только этими сценами… От них и так холодило в затылке, хотя воспоминания героя были выписаны нарочито сухо. Но Платон умудрился отразить такую бесконечную тоску и бессмысленность происходящего, открыть такие темные глубины человеческого естества, словно писал не мальчишка-студент, а уставший от жизни старик. Структура текста походила на абстрактный рисунок на ковре или на обоях – окружности, разводы, листья, световые пятна. Такой рисунок вроде бы не несёт никакой графической информации, а приглядишься – из сплетения линий и кружков, из пятен и сумрака проступают хари… Потом в любое время, стоит только чуть-чуть напрячь воображение, ты их увидишь. Эту манеру письма Платон в дальнейшем отточит до колдовского совершенства, и европейские критики назовут его «мастером проступающей реальности». Тогда же я весь день не мог отойти от романа, вообще не мог ни о чём думать – буквально заболел.

Он сам позвонил, не выдержал:

– Ну, Павел Иванович, посмотрел книжку? Что скажешь?

– Господи, Платоша… Неужели это было с тобой?

– Не бери в голову. Понравилось или нет?

– Напиться хочется, – признался я. – Просто невмоготу.

– А кто мешает? – засмеялся Королёв. – Давай в Переделки.

Потом я видел несколько фильмов, во многом повторявших сюжетные линии романа Платоши. В них тоже хватало грязи, крови, водки и дерьма жизни. Не было одного – бесконечной тоски, от которой леденеют волосы на затылке.

5. ЯКОВЛЕВ. «ДИСКУССИЯ ОБ ИСКУССТВЕ». 1946.

Странный ветер в переулках вокруг Маросейки – он всегда дует в лицо. Летом ещё терпимо, но зимой невыносимо. Пять минут прогулки – и мои глаза за стеклами окуляров превратились в ледышки.

Орел, стервятник, а также хрен Константиди дожидался меня и денег в небольшом кафе на углу Мясницкой и кривого переулка. Здесь было тепло и почти безлюдно. В полумраке, под тихое бормотание блюза так же тихо бормотала парочка неподалеку от Константиди, а за массивной стойкой из нержавейки парень в жёлтой курточке читал «Спорт-экспресс». С улицы в щели между оконными жалюзи пробивались серые полосы дневного света и лениво шевелились на полу из черной и белой плитки. Казалось, идёшь по шахматной доске.

Константиди времени зря не терял – перед ним стоял фужер с оранжевой бормотухой. Хрен обожал кампари с апельсиновым соком. А ведь когда-то я знал его как употребителя дешевого портвейна и вонючих сигарет без фильтра. Пусть теперь кто-то скажет, что наше благосостояние не растёт… Константиди ненавидели все официанты, обслуживавшие фуршеты разнообразных мероприятий, на которые тот неукоснительно являлся – от конгресса финно-угорских народов до симпозиума урологов. Константиди всегда требовал дорогущий кампари, который дул, как воду. По-моему, во всей Москве только он и пил этот итальянский аперитив. В качестве анекдота рассказывали такой случай. Один жадный официант, который из-за Константиди не видел перспектив украсть пару бутылок дорогого напитка, решил поддеть журналюгу:

– А вы знаете, что в кампари для цвета кладут червячков?

– Знаю. Неси самый большой фужер. Можешь и червячков подсыпать. А соку много не наливай!

Завидев меня, Константиди показал зубы – жёлтые и крупные, как у лошади:

– Здравствуйте, здравствуйте, любезнейший Павел Иванович! Позвольте выразить невыносимое восхищение вашими трудовыми и научными подвигами!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.