Алексей Птица
Конструктор живых систем

Глава 1. Предисловие

Я стоял в комнате на третьем этаже доходного дома в городе Крестополь. Оправив тёмно-синий мундир, взглянул на себя в небольшое настенное зеркало. Оттуда смотрел высокий, зеленоглазый, бледнолицый и довольно худенький шестнадцатилетний юноша. Его тёмно-русые волосы, сейчас расчёсанные на прямой пробор, спадали на приятное, можно даже сказать, симпатичное лицо, несмотря на немного большеватый, хоть и прямой формы, нос.

Сам себя я привлекательным не находил, но мама всегда настаивала, что я симпатичный. Отец, в те редкие минуты, когда присутствовал дома, только улыбался и говорил, что для мужчины, если он не страшнее обезьяны, всегда найдётся девушка, которой он сможет понравиться. Меня это обижало, но как человек отходчивый, я быстро забывал все невзгоды и потери, а их в последнее время случалось всё чаще.

Первым несчастьем, что случилось со мной, явилась гибель отца. Узнав о том, моя матушка впала в горе, а когда прошли похороны, и вовсе слегла. Я остался практически один, без всякого попечительства. Родственников рядом не имелось, а друзья да знакомые постепенно отдалились. Это в счастье полна горница людей, а в горе на пороге никого не будет. Да мне и не до того было. За матушкой надо ухаживать, да в гимназии учиться, на это все силы и уходили.

Но понемногу жизнь налаживалась, и хоть не во всём, но в главном я преуспел и смог окончить гимназию с отличием. Учился я старательно, помятуя, как матушка один раз обронила такую фразу.

– Ну что, сынок, отца больше нет, я больная совсем стала, на родственников надежды нет, придётся тебе самому всего достигать. На тебя вся моя надежда, Федорушка. Ты теперь главный в нашей семье, у тебя есть Дар, учись, старайся прилежанием да усидчивостью брать, коли ума не достанет, и всё у тебя получится. Я верю в тебя, сынок! – совсем тихо сказала она и обняла меня.

В горле возник комок, и я судорожно сглотнул его, мне всего пятнадцать лет, но тяжесть ответственности после гибели отца уже легла на мои плечи. В эту ночь я долго не мог заснуть. Мысли хороводом бродили в голове, возвращаясь к услышанным словам. Я сильный, я смогу, и хоть на самом деле я ни телом, ни духом таковым не являлся, прекрасно сознавая это, но понял, что либо я возьмусь за себя, либо ничего хорошего меня не ждёт. И я взялся.

Невольно я опустил голову и посмотрел на свои руки с набитыми турником мозолями.

Сейчас, стоя перед зеркалом, я смотрел на себя и готовился пройти первые жизненные испытания. Сегодня я иду сдавать экзамен, чтобы поступить в академию, где учат владеть своим даром и одновременно получают высшее образование, которое котируется во всём мире, куда бы я ни направил свои стопы.

Все знают, что Павлоградская инженерно-духовная академия выпускает настоящих инженеров, а военно-рыцарский факультет – офицеров-бомбардиров, которых с удовольствием примут в любую армию, сразу и безоговорочно. Ведь они владеют даром!

Мой диплом с отличием городской гимназии города Крестополя даёт право поступать без входных экзаменов практически в любой университет Склавинской империи, а вот чтобы учиться не в университете, как обычные люди, а в инженерно-духовной академии, нужно дополнительно сдать экзамен по владению даром. И если ты умеешь им пользоваться, то тебя примут, ежели нет, то иди, учись там, где владение им не столь обязательно.

Мать меня перекрестила на дорожку и отказалась идти со мной на экзамен, чтобы не переволноваться. Одёрнув ещё раз мундир перед зеркалом, я подпоясался ремнём с большой латунной бляхой. На бляхе ярко горели начищенные до блеска буквы: «К. Г. Г.» (Крестопольская губернская гимназия).

Чёрные брюки с прямыми стрелками, об которые можно, судя по их остроте, даже пораниться, завершали общую картину моего образа. Надев на голову гимназическую фуражку, я вышел из нашей небольшой квартиры и отправился пешком к месту проведения экзамена.

Выездная комиссия заседала в мэрии города, куда можно добраться на небольшом трамвайчике или на извозчике, буквально за пятнадцать минут, но я не спешил, потому как вышел гораздо раньше назначенного времени. Лучше пройдусь пешком, заодно и волнение уйдёт, а то трясёт, как в лихорадке.

И действительно, сначала ходьба пешком помогла унять излишнее волнение, но увидев здание мэрии, меня словно током ударило. Сердце застучало быстро-быстро, и тут же волнение вернулось обратно, не отпуская вплоть до момента, пока я не вошёл в здание. В коридоре перед заветной дверью находилось много народа. Здесь стояли и отцы семейств, в модных костюмах, и дамы самого разного возраста, да так разнообразно одетые, что у меня буквально запестрело в глазах.

Но главными персонажами являлись как раз не они, а те юноши и девицы, что стояли либо с ними, либо поодаль, либо вовсе, сбившись в небольшие группки по интересам. Окинув присутствующих взглядом, я не обнаружил ни одного знакомого лица. Ну, что же, из числа выпускников моей гимназии дар имелся всего у троих, поступать в инженерно-духовную академию решился только один я.

Сейчас меня заинтересовали девушки, ведь я учился в мужской гимназии и общался с ними редко: на улице, либо у знакомых, но с процессом взросления общение на улице прекратилось, а знакомых у нас имелось немного. Но увы, у девиц, что толпились в коридоре, я не вызвал никакого ответного интереса.

И хоть я и был одет в гимназическую форму, отлично отглаженную, любому становилась ясно с первого взгляда, что мне просто нечего на себя надеть, кроме неё. Только я пришёл сюда в форменной одежде, хотя все без исключения сегодняшние кандидаты имели её, заканчивая средние учебные заведения. Хотя, некоторые из них вполне могли находиться и на домашнем обучении, как например, вон та юная девица с чёрными, как смоль, волосами, завитыми в удивительную причёску.

Я глянул на неё, а девица, о чём-то шептавшаяся со своей не менее миловидной подружкой, перехватила взгляд, внимательно посмотрела на меня и, фыркнув, отвернулась. Я чуть было не пожал плечами в ответ, ну и ладно, не больно-то и хотелось знакомиться. Хотя, в этом я себе врал, познакомиться хотелось, и даже очень, но…

Отойдя в сторону, я увидел недалеко от заветной двери небольшой стол и сидевшую за ним строгую женщину, одетую в наглухо застёгнутое, длинное серое платье до пят, со стоячим белым воротничком. На голове у неё не имелось никакой шляпки, а длинные волосы были аккуратно расчёсаны и завёрнуты в тугой узел на затылке.

Перед ней стояла свёрнутая из бумаги табличка с надписью: «Секретарь приёмной комиссии». К ней я и подошёл, поинтересовавшись очередностью приёма. Женщина строго посмотрела на меня и спросила.

– Имя?

– Фёдор Дегтярёв.

– Вы заходите десятым, приём начинается через десять минут. Отсчёт идёт от первого вошедшего, дальше строго по очереди, согласно списку, я буду вызывать сама, так что, не волнуйтесь. Ждите.

Я кивнул и отошёл. Полез в карман за часами. Они мне достались по наследству от отца. Большие, в обычном металлическом корпусе, часы исправно шли, сейчас показывая время без десяти минут двенадцать. Защёлкнув обратно крышку, я отправился в конец коридора и остановился там, ожидая начало приёма.

Десять минут тянулись очень тягостно, я то рассматривал всех находившихся в коридоре девиц, то отходил к окну, в самом конце коридора, то просто бесцельно слонялся по помещению. Когда вызвали первого, сердце заколотилось, словно бешеное, грозя вырваться из груди, но мало-помалу оно успокоилось. Каждый кандидат в кабинете находился разное время, но вот дошла и моя очередь.

Глубоко вдохнув, я схватился за ручку двери враз вспотевшими руками и, дёрнув её на себя, вошёл в комнату.

Глава 2. Dum docemus, discimus

– Фёдор Дегтярёв?!

– Я, ваше благородие!

Седовласый мужчина в небольшом чине кабинетного регистратора внимательно посмотрел на юного соискателя и улыбнулся. В высшую инженерно-духовную академию для детей, обладающих склонностями к наукам и духовному мастерству с использованием божественной сущности эфира, абы кого не берут. Вот и этому мальчику придётся сильно постараться, чтобы попасть сюда.

Соискатель был юн, пуглив, как все шестнадцатилетние подростки, только что окончившие гимназию, и трепетал от осознания решения своей судьбы здесь и именно сейчас.

«Не он первый, не он последний, каждый из них так переживает», – подумал кабинетный регистратор и приступил к опросу.

– Вы готовы представить свой дар и доказать необходимость положительного рассмотрения вашего поступления в инженерно-духовную академию имени императора Павла Третьего?

– Да, ваше благородие.

– Ну, что же, – мужчина оглянулся на членов приёмной комиссии, одним из которых являлась дама, далеко за сорок, в чине губернского секретаря, а другим – глава комиссии и представитель академии. Даму направили от министерства просвещения специально для предварительной аттестации кандидатов на поступление в академию, а высокий дородный мужчина, в чине коллежского секретаря, как представитель академии, отслеживал, чтобы в учебное заведение попадали лучшие кандидаты, имеющие дар.

Представитель академии кивнул, дав знак продолжать и не отвлекаться на них.

– Вот, пожалуйте, документы кандидата, – секретарь передал копии документов членам высокой комиссии.

И дама, и дородный мужчина тут же принялись внимательно просматривать бумаги, пока я терпеливо ждал, невольно переминаясь с ноги на ногу. Изучение документов долго времени не заняло, потому как документы всех кандидатов уже проверяли, и о каждом знали заранее. Убедившись, что процесс ознакомления с документами закончен, секретарь продолжил.

– Ну, что же, господа, я предлагаю приступить к экзамену?!

– Одну минуту! – перебил его представитель академии, – юноша, а вы вообще на какой факультет собираетесь поступать, если не секрет?

– На военно-рыцарский.

– Гм, Венедикт Порфирьевич, не соблаговолите ли вы мне ещё раз продемонстрировать документы этого весьма самонадеянного юноши?!

– Всенепременно, Артемий Викторович. Вот, пожалуйте.

Дама, глядя на кандидата, только улыбнулась, покачав головой в легкомысленной шляпке.

– Так, так! Что тут у нас?! Нет, всё правильно, а то я подумал, что запамятовал. Нет, всё точно. Юноша, у вас указан дар формирования живого рисунка. Верно?

– Да, – нехотя выдавил я, как-то разом сникнув.

– Ну, вот видите, а вы хотите идти учиться на военно-рыцарский факультет, с таким-то даром?!

– Мой отец, почётный гражданин, погиб на склавенско-анатолийской войне, и я тоже хочу стать военным, чтобы принести максимальную пользу своему Отечеству!

Мужчина, которого секретарь назвал Артемием Викторовичем, улыбнулся.

– Ваше стремление, дорогой юноша, защищать своё Отечество, в высшей степени похвально. Но вы же понимаете, что ваш Дар несколько другого свойства и не может быть реализован вами в полной мере в качестве оружия против врагов нашего государства?

Меня разом бросило в жар, я тут же почувствовал, как порозовели щёки от переживаемых внутри эмоций, но в глазах вспыхнуло упрямство и нежелание идти на попятную.

– Мой дар – не живой рисунок, а живой чертёж, я могу нарисовать любую технику, которую смогу понять.

– Ну, что же, чуть позже вы нам это продемонстрируете, а пока я вижу в папке с вашими документами похвальный лист из гимназии. Так-так-так. О, вы отличаетесь прилежанием и послушанием, с учителями вежливы, со сверстниками не вступаете в перепалки. Отличаетесь высокой самодисциплиной. Ну, что же, я в ваши годы отличался гораздо буйным нравом. Судя по оценкам вашего аттестата зрелости, вы набираете необходимый балл для поступления в академию, но…, и тут его перебила дама.

– Я тоже ознакомилась со всеми документами кандидата, уважаемый Артемий Викторович, и должна сказать, что у него есть рекомендательное письмо из гимназии. Вы его читали, я уверена в этом.

– Читал, но уважаемая Софья Олеговна, военно-рыцарский факультет с таким видом дара – это невозможно, вы это также прекрасно понимаете, как и я.

– Понимаю, но давайте посмотрим на то, что покажет нам мальчик.

– Вы готовы, юноша? – обернулся Артемий Викторович ко мне.

– Да! – сжав кулаки и чувствуя в себе нервную дрожь, напрягся я. Что не укрылось от взгляда экзаменующих.

– Ну-ну, не надо так напрягаться, вас же учили работать с божественным эфиром? Сейчас вы войдёте в соседнюю комнату и сотворите нам то, что считаете нужным, а мы посмотрим через стекло за вашими манипуляциями. Для усиления эффекта вашего дара вы сможете воспользоваться любым эфиром. В синем сосуде находится воздушный эфир, в красном – огненный, в чёрном – земляной, а в белом – чистый.

– Я могу воспользоваться даже чистым?

– Да, но в разумных пределах. Эфир 999 очень дорог, вам достаточно открыть на одну секунду пробку, чтобы в воздухе создалась необходимая концентрация для полной реализации вашего дара.

– Понятно. Я могу идти?

– Идите, и помните, что чем лучше вы сможете проявить перед нами свой дар, тем больше вероятность того, что вас примут на учёбу в наше престижное заведение.

Я кивнул и, шагнув к двери в другую комнату, взялся за её ручку и сильно потянул на себя. Дверь легко поддалась, открыв передо мной проём внутрь небольшой, но очень светлой комнаты, в углу которой стоял маленький железный столик, с привинченными к полу ножками, на котором в один ряд стояли четыре небольших сосуда из чистого серебра.

Они, как и было сказано, имели четыре разных цвета: белый, синий, красный и чёрный. Я закрыл за собой дверь и, немного поколебавшись, тронул белый сосуд, тот, что содержал в себе чистый эфир. Я коснулся рукой его пробки и замер в нерешительности, собираясь её открыть. Сердце бухало в груди ровно и мощно, а адреналин, что гулял в крови сейчас просто в запредельной концентрации, не давал мне возможности спокойно всё обдумать.

Вроде меня никто не торопил, но и время тянуть бессмысленно, надо решаться. Лишь носители дара могли вскрыть такой сосуд, для всех остальных он становился доступным только если его разорвать с помощью взрывчатки или иным механическим способом, но в таком случае весь эффект уходил быстро и им воспользоваться точно становилось невозможным.

Я потянул за пробку, она вышла легко, и в воздух буквально пыхнула невесомая серебристая взвесь. Словно облачко пара в тихую морозную ночь, она прыснула во все стороны и тут же рассыпалась маленькими серебристыми звёздочками. Не теряя времени, я закрыл сосуд и глубоко вдохнул в себя воздух.

Закружилась голова, никогда до этого я не вдыхал чистый эфир. В гимназии во время занятий по совершенствованию своего дара не давали ничего концентрированного ни для вдыхания, кому этого было необходимо, ни для использования в технике или в прикладных целях. А кому это оказывалось нужно для работы или просто хотелось проверить себя, приходилось платить. Эфир стоил дорого, и чем чище и функциональнее он оказывался, тем дороже. Дорогая штука эфир – ценнее золота!

В моей семье лишних денег не имелось, когда отец погиб, мы остались с матерью вдвоём жить на её небольшую зарплату. Пособие оказалось небольшим, а выплаты за погибшего отца закончились довольно быстро, их едва хватило на полноценное обучение в хорошей гимназии.

При воспоминании об отце на моих глазах навернулись слёзы, абсолютно не вовремя! И невольно нахлынули воспоминания, видимо, это эфир так действовал. Вспомнился первый опыт работы над своим даром.

Вот я совсем маленький, играю игрушками, и невольно в воздухе образуется картина игрушки, которую я только что разломал. Она мерцает, и никак не может собраться в единое целое и вообще, она плоская, а не объёмная, и всё вновь рассыпается в пыль.

В комнату заглядывает любимая мама.

– Сынок?! Ты что делаешь?

Я обернулся, сам не понимая того, что сделал, а мать, не веря своим глазам, дрожащим голосом попросила.

– Сынок, а ну сделай то, что ты только делал?

Шмыгнув носом и боясь, что мать увидит разломанную буквально в хлам игрушку, я попытался повторить действия. В воздухе тут же замерцал плоский рисунок игрушки. Мать долго смотрела на него, потом повернулась и выскочила из детской.

– Отец, у нашего сына есть Дар! – вне себя от радости закричала она.

Прибежавший отец заставил меня повторить ещё раз все манипуляции и долго восхищался. Со временем его радость поблекла, когда он понял, что мой дар мало что может и бесполезен как для войны, так и для мирной жизни. Я и сам это сознавал. Ведь я мог только создавать плоские рисунки друзьям на потеху.

Другим достались самые разные дары, а я мог стать только оператором техники, работавшей на эфире или человеком любой творческой профессии, связанной с рисованием, хоть архитектором, хоть скульптором, хоть художником. Но в том-то и дело, что я не хотел оказаться ни тем, ни другим, ни третьим, я хотел стать военным, как отец, или уж, на самый крайний случай, видел себя инженером.

На семейном совете мать с отцом решили отдать меня в самую лучшую гимназию города, чтобы я мог получать новые знания, ведь дар напрямую зависел от них. И чем больше я узнавал, тем лучше и объёмнее у меня получался рисунок, который, в конце концов, трансформировался в чертёж. Я мог создавать и карты, отчего меня могли взять картографом, но меня не тянуло и туда.

Воспоминания неожиданно схлынули и, не теряя времени, я потянулся к своему сердцу. Да, сам дар управлялся головой, но всё шло от сердца, именно оно направляло и концентрировало всю энергию. Я вновь вдохнул полной грудью и о, чудо! В голове сразу прояснилось, ушло головокружение, как от озона, ушли воспоминания, ушли все глупые и ненужные сейчас мысли.

Сосредоточившись, я стал создавать нужную мне конструкцию, у меня оставалось ещё много времени, чтобы хорошо обдумать образец для показа приёмной комиссии. Большая практика и возможности воспользоваться эфиром для более детального его создания у меня отсутствовали, но я тренировался каждый день, и вот сейчас я смогу показать всё своё умение. Должен! Это мой долг перед памятью отца.

Я смогу, у меня получится, я…, в воздухе вдруг стал проявляться чертёж оружия – небольшого дамского револьвера. Такой я увидел как-то у старшей сестры своего друга, весьма решительной сударыни, и попросил его посмотреть и разобрать. Мне позволили и, изучив устройство пистолета, я решил воссоздать что-то подобное и даже усовершенствовать. Для этого я сходил в оружейный магазин и посмотрел другие типы револьверов, но взять их в руки я не смог, так как ещё несовершеннолетний. В руки не давали, но и не запрещали смотреть.

Скучающий продавец продемонстрировала несколько револьверов, разобрав их почти полностью и снова собрав на моих глазах. Мне тогда понравился американский огромный револьвер фирмы Смит и сыновья. Но это было тогда, а сейчас…, и я зажмурился, чтобы полностью сосредоточиться на чертеже.

Мне не нужно было его видеть, я его чувствовал. Я столько раз думал о том, как покажу его перед комиссией, столько раз прокручивал всё в уме, и вот сейчас был готов сорваться из-за противоречивых чувств, владеющих мною.

«Нужно успокоиться!» – сказал я себе, ведь я это делаю ради мамы. Образ матери появился у меня в голове, и я резко успокоился. В голове стало ясно, образ оружия перестал казаться размытым, сфокусировался, обрёл чёткость и стал воплощаться в воздухе прямо передо мной.

В это самое время члены высокой комиссии внимательно смотрели за моими действиями через огромное круглое окно, что формой и толщиной стекла больше походило на иллюминатор новомодной паровой подлодки. Это стекло давало возможность хорошо рассмотреть то, что совершалось в данной комнате, а также защищало от излишне ретивых юношей или девиц, когда те, не рассчитав своих сил, или наоборот, недооценив их, разносили в пух и прах всю комнату, едва не убив самих себя.

И сейчас вся троица внимательнейшим образом смотрела в окно. А там было на что посмотреть. Прямо в воздухе ярким серебристым контуром стал оформляться чертёж какого-то оружия, довольно скоро стало ясно, что это револьвер доселе неизвестной модели. Расплывчатость контуров мешала хорошо рассмотреть его.

Вдруг чертёж обрёл чёткость, ярко засветился и, развернувшись в сторону окна, полыхнул белым светом, набрав некоторый объём. Вся троица, как заворожённые, уставились в окно, внимательно наблюдая за сим действом. В это время рисунок револьвера полностью оформился, отчего стал почти живым. Ствол револьвера переломился, у револьвера отщёлкнулся барабан и стал крутиться, показывая наличие не шести, как обычно, а целых восьми камор, довольно узких, но идеально ровных. Да и сам пистолет показался необычен не только этим, он оказался двуствольным с горизонтальным расположением стволов.

Возможно, в нём имелись и ещё какие-либо особенности, но я не удержал контроль над ним, и живой чертёж рассыпался в воздухе, обрушившись вниз серебристой пылью быстро погасших искорок.

– Эх, не удержал! – огорчённо покачал головой коллежский регистратор, а весьма интересно. Первый раз такое действо вижу.

– Этого более, чем достаточно, для показа, – тут же заметила дама.

– А вам, никак, понравился этот юноша? – живо обернулся к ней председатель комиссии.

– Он знает, что хочет, в отличие от остальных, – отрезала в ответ женщина, – и вы сейчас увидели наяву то, что не каждый может придумать в голове.

– Согласен. М-да, юноша знает, конечно, что хочет, но этот дар не позволяет его использовать на войне. А вообще, довольно необычный юноша, хоть и весьма нескладный, ну ладно, пора заканчивать, – и председатель комиссии тронул рукой кнопку внутреннего звонка.

Звонкая трель латунного колокольчика оповестила испытуемого, что его экзамен завершился, и он может выходить.

– Что прикажете писать? – осведомился седовласый коллежский регистратор, пользуясь тем, что мальчишка замешкался, видимо, приходя в себя, и не спешил выходить из комнаты.

– Экзамен сдан, тут я согласен с Софьей Олеговной, давно не попадался мне на глаза человек с таким даром. Более того, я не слышал о подобном и в других государствах. Обычно люди, имеющие что-то похожее, сразу идут в архитекторы или художники, либо начинают творить всякие безобразия. Помнится, слышал я, как в Данциге появился один ловкий мошенник, подделывающий бумажные купюры, и что самое интересное, по качеству они оказались гораздо лучше настоящих тевтонских гульденов, на том его и поймали. Что касается этого юноши, то он смог довести чертёж до логического завершения, ещё немного, и он стал не плоским, а объёмным, и тогда я рекомендовал бы ему поступать даже не в нашу академию, а в императорский лицей!

– Его туда всё равно не возьмут, – усмехнувшись, сказала Софья Олеговна, – и вы это, Артемий Викторович, прекрасно знаете. Его отец имеет звание почётного гражданина, он выслужил себе личное дворянство, но его сын не дворянин, как не дворянка и его мать. Вы же читали прилагаемую справку, она мещанка, дочь мелкого почтового чиновника. Безусловно, она вырастила прекрасного сына и смогла дать ему хорошее образование, даже, можно сказать, отличное, но в императорский лицей его не возьмут, пока он не получит личное дворянство и не заслужит себе титул, что маловероятно в виду его очень юного возраста.

– Вот, Софья Олеговна, всегда вы так. Прямо на лету меня обрываете. Ладно, тогда берём его на инженерный факультет.

– Но…, – вскинулся, было, коллежский регистратор, но его слова оборвал скрип открываемой двери.

Весь бледный и словно потерянный, с блуждающим взором и забитой ненужными мыслями головой, я предстал перед членами приёмной комиссии и застыл в ожидании вердикта.

– Ну, что же, молодой человек шестнадцати лет. Вам же шестнадцать?

– Да, ваше благородие!

– Так вот, комиссия, под моим председательством, изучив ваши документы и оценив демонстрацию возможностей и силы вашего Дара, постановила…, – тут Артемий Викторович сделал немного театральную паузу, чем заслужил гневный взгляд от Софьи Олеговны и удивленный от старика Венедикта Порфирьевича, – принять вас в академию на инженерный факультет железнодорожного и водного транспорта.

– Но как же, я ведь хотел на военный факультет, ну, пусть не военный, на боевой, на рыцарский! Да на любой, вообще, где можно стать военным! – разволновался я, услышав вынесенный вердикт, покрываясь красными пятнами на бледной сейчас, как мел, коже лица. – Я же продемонстрировал вам созданный мной револьвер!

– Мы оценили, – посуровел председатель, – у вас есть дар, этот дар необычный, но он станет востребован для изобретательства паровых машин, тех же бронепаровиков, совершенствования старого оружия и создания нового, а не для использования его в качестве ударной силы. Вы это, надеюсь, понимаете, господин гимназист?

– Да, но я…

– Кроме того, наше решение окончательно и бесповоротно, вы допущены к поступлению в любой университет и академию, в которую принимают людей с даром, но за свой счёт. Руководство гимназии, которую вы закончили с отличием и похвальным листом, направило прошение в канцелярию министерства образования города Крестополя о выделении вам места для бесплатного обучения в инженерно-духовной академии, как имеющего к тому склонность и прилежание. Данное прошение было рассмотрено. К нему приложен наградной лист вашего погибшего за Отечество батюшки, которое даёт вам определённые льготы для поступления. Кроме того…, – тут Артемий Викторович нацепил себе на глаза тонкое песне и взял в руки небольшой лист гербованной бумаги, – кроме того, к этим документом приложено прошение от офицеров полка, в котором служил ваш отец, они ходатайствуют ровно о том же. Я думаю, вам известно, что обучение в инженерно-духовной академии имени императора Павла Третьего не только престижно, но и весьма дорого. Если вы об этом не знали, то я вам приведу несколько цифр. Стоимость годового обучения в академии равна тысяче двумстам злотых, у вас есть такая сумма?

Я, всё это время подавленно молчавший, ещё более поник головой. Доход моей матери составлял семьдесят злотых и десять грошей в месяц, а пенсия, которую выплачивало государство за погибшего отца, составляла ровно сорок два злотых в месяц. И взять денег на обучение мне оказывалось просто негде.

– Я понял.

– Дегтярёв! – подала голос дама, – не нужно так расстраиваться, ведь вы приняты и в скором времени будете зачислены на один из самых престижных и востребованных факультетов. Да, он очень сложный, но юноше, владеющим таким необычным даром, подобные сложности по плечу. Уж поверьте мне… Кроме того, в случае, если вы сможете доказать, что способны овладеть самыми разными специальностями, проявите старательность и прилежание при изучении положенных предметов, и к тому же, станете факультативно посещать военную кафедру, то ровно через год или, в крайнем случае, через два, вы сможете перевестись на военный факультет любой военной академии по интересующему вам профилю.

– Да?!

– Да, – улыбнулась мне дама. – Всё зависит только от вас.

– Спасибо, я согласен.

– Тогда вы свободны. Приказ о вашем зачислении, а также о подготовке всех сопутствующих документов и прочих моментах вы получите через руководство вашей гимназии.

– Да, я понял, спасибо! Я могу идти?

– Да, только вот тут и тут распишитесь, – тут же влез в разговор старик секретарь. – Это за использование эфира, – ткнул он пальцем в первую бумагу, – это за присутствие на экзамене, это расписка за согласие на получение уведомления и документов о принятии вас в академию. И учтите, добираться до Павлограда вам придется за свой счёт. По прибытии на обучение вам предоставят место в общежитии при академии, а также вы будете поставлены на довольствие и до первой сессии получать стипендию, согласно вашим баллам, набранным по окончании гимназии. А они у вас высокие, и тем самым вы сможете рассчитывать на довольно приличную стипендию. Империя не жалеет денег на образование умных юношей и девиц.

– Да-да, спасибо, я понял, – ответил я и, расписавшись в документах, поспешно вышел.

– Ну, что же, коллеги, оформляем документы и принимаем следующего соискателя, – сказал председатель комиссии. – Но вы, Софья Олеговна, учудили, и как, главное, правдиво!

– Я сказала, что невозможное возможно, и не более того. И в чем я оказалась не права?

– Ну, если чисто теоретически, то да, но практически – нет.

– Что же, Артемий Викторович, теория без практики – мертва. Поэтому, давайте перейдёт к следующему кандидату, а судьбу юноши предоставим ему самому. Так будет лучше и для него, и для нас.

– Действительно, пожалуй, пару минут передохнём и просим следующего. Венедикт Порфирьевич, предупредите очередь, чтобы ровно через три минуты входил следующий соискатель, я пока полюбуюсь в окно, а Софья Олеговна придумает что-нибудь для следующего огорчительного для подростков момента.

Глава 3. Перед академией

Выйдя в коридор, я словно попал в другой мир, который для меня сейчас казался нереальным. Я ошалело повёл головой, даже не фиксируя на себе взгляды всех присутствующих, что с любопытством уставились на меня, пытаясь угадать, поступил я или нет.

Конечно, им было любопытно, но я им незнаком, а спрашивать у незнакомого гимназиста просто так, неприлично. Поэтому вопросов мне не задали и не остановили, и я свободно вышел из здания мэрии.

Свежий прохладный воздух ударил мне в голову, немного прояснив мысли и дав, наконец, возможность осознать то, что я поступил! Стоял конец мая, только что отцвела сирень, но лето всё никак не наступало, и температура воздуха постоянно держалась в пределах пяти – десяти градусов по Цельсию. Несмотря на прохладу, мне стало жарко из-за пережитого волнения, и радостно. Я поступил, я поооступииил! Надо бежать домой и скорее рассказать обо всём матушке!

И сорвавшись с крыльца, я бросился бежать домой, не разбирая дороги и не обращая внимания на окружающий транспорт, за что чуть не поплатился, попав под извозчика, и благо это оказался не паромобиль.

– Стой, негодник! Куда прёшь! – громко заорал кудлатый извозчик, одетый в длинное пальто и коричневые портки, резко натянув поводья, отчего лошадь забила передними копытами буквально перед самым моим лицом.

Я отпрянул в сторону и тут же оказался обрызган с ног до головы водой с грязью из огромной лужи, что раскинулась на мостовой. Обрызгал меня проезжающий мимо локомобиль, судя по его внешнему виду, из числа самых последних моделей.

Да и трудно не узнать такое чудо техники! Цилиндрический корпус с двумя большими колёсами впереди и двумя меньшего диаметра сзади. А ещё два наверху были закреплены на корпусе почти рядом с торчащей вверх трубой. Всё это чихало, пыхало и тянуло за собой открытую гондолу, в которой сидели двое. Мужчина с дамой, одетые, что называется, с иголочки. Они бросили мимолётный взгляд на меня и мой забрызганный грязью мундир и поморщились.

Женщина, прикрывая веером лицо, наклонилась к своему спутнику и что-то сказала. Я не расслышал, так как шум парового двигателя заглушал всё вокруг. Мужчина кивнул её словам и полез во внутренний карман пиджака. Выудив оттуда монету, он прицельно швырнул её мне.

Я как раз поднял голову, оторвавшись от своего замызганного грязью мундира, и успел увидеть блеснувший в свете дня серебром злотый. Мои рефлексы оказались быстрее мысли. Выхватив прямо из воздуха монету, я только потом понял, что это не совсем достойный поступок для гимназиста, а с другой стороны, они же забрызгали мой мундир, хоть я и сам виноват, что зазевался.

Увидев, что я ловко поймал монету, дама удовлетворённо кивнула головой, локомобиль пыхнул чёрным дымом из высокой трубы, и они скрылись из глаз. Только сейчас я разжал руку и взглянул на монету, которую поймал. На раскрытой ладони тяжело лежал большой серебряный кругляш с профилем Павла IV, который умер в самом начале года, а его наследник Павел V только что вступил на трон.

Серебряный злотый играл в лучах солнца, отсвечивая высеченным царским профилем. Ничего необычного в отчеканенном на серебре портрете императора не имелось. Короткая причёска да слегка курносый нос – фамильная черта всех мужчин императорского рода, вот и всё, что можно детально разглядеть на этой монете. Старый император не любил носить бороду и всегда её брил, но в целом его лицо было довольно приятным и лишено каких-либо уродливых черт, в отличие от того же императора Транслейтании.

Подкинув монету на ладони, я заставил её перевернуться и показать мне реверс. На нём, ожидаемо, оказалась изображена двуглавая сова, символ мудрости и богатства. В её растопыренных когтях лежали атрибуты имперской власти: щит и меч. Так сложилось исторически.

Когда-то очень давно атрибуты были совсем другими, об этом нам рассказывали на уроке истории. Ими тогда являлись скипетр и держава, как символы богатства и изобилия, но Склавенской империи приходилось часто защищаться от внешних врагов, которые постоянно хотели её разорвать на мелкие государственные образования, частично это им даже удалось, и теперь каждый её житель знал и понимал, что только щит и меч империи смогут защитить любого гражданина страны от посягательств внешнего, а то и внутреннего врага. Так объяснял мне отец.

Отвлёкшись от мимолётных воспоминаний, я вновь обратил свой взор на монету, что приятно холодила правую ладонь. Злотый мне не помешает, ведь впереди предстоит много расходов, и я вновь вернулся в реальность и внимательно оглядел себя. Да, пальто оказалось сильно забрызгано грязью, да ещё на брюки с ботинками попало, обувь-то я отмою быстро, брюки тоже очищу, а вот пальто придётся отдавать матушке. Сам я не смогу его хорошо очистить, но ничего, это всё мелочи по сравнению с моей сегодняшней радостью.

Отряхиваясь на ходу, я поспешил домой, но шел уже более осмотрительно, чтобы снова не попасть под грязный душ. Мимо меня ехали извозчики, проносились редкие локомобили, беспрестанно пыхая чёрным угольным дымом, иногда звякал медным колокольчиком трамвай на лошадиной тяге. Конец мая 1895 года выдался на редкость холодным, и многие прохожие шли закутанные в разнообразные одежды, несмотря на яркое солнышко, что ощутимо припекало сверху, немного разогнав свинцовые тучи после студеного утра.

Наш губернский город Крестополь совсем небольшой, и минут через двадцать, свернув с главной улицы, я направился к своей квартире, что находилась в доходном доме купца Воротеева, в самом конце длинного проулка. Пройдя множество деревянных зданий, что изредка разбавлялись одно и двухэтажными кирпичными домами, я вошёл в парадный подъезд, тепло поприветствовав нашего вечного дворника Иннокентия.

– Ну что, гимназист, сдал, чай, экзамен али нет? – хмуря кустистые седые брови, улыбнулся мне дворник. Он всё знал о каждом жильце нашего дома, и потому его вопрос меня не удивил.

– Сдал, дядя Иннокентий, возьмут меня в академию.

– Молодец! А матушка-то твоя как тому обрадуется, да и отец твой, хоть и на небесах давно, а услышит о том. За Отечество погиб, а и сына в люди успел вывести. Давай, учись, пусть земля людьми добрыми полнится.

Я кивнул и, не став задерживаться, поспешил к матушке. Любое упоминание об отце заставляло болезненно сжиматься моё сердце. Мне очень не хватало его совета, участия, твёрдой руки, что часто лежала у меня на плече. Он мне так нужен, особенно сейчас, когда мне хотелось спрашивать о многом, слушать его советы и знать, что он есть и всегда будет рядом со мною. Я завидовал другим, у них есть отцы, а я…

Воспоминания ушли, когда я взялся за ручку двери нашей квартиры и вставил замысловатый бородчатый ключ в замок. Провернул два оборота, и вот я дома. Заслышав мои шаги, выбежала матушка.

– Сдал?! – выдохнула она одновременно и тревогу, и ожидание, и надежду.

Губы невольно расплылись в улыбке.

– Да, мама.

– Сынок! Какой ты молодец! Сынок, – мать обняла меня, крепко прижав к себе, и начала рыдать.

– Перестань, мама, ну, пожалуйста, перестань.

– Да-да, сынок, я сейчас, это слёзы радости, не обращай внимание. Если бы знал отец, если бы он только знал, он обязательно гордился тобой, – она отпустила меня и пошла в свою комнату, где на небольшом столике стоял портрет отца, изображенного в полный рост, в военном мундире и при сабле.

Я вздохнул и стал снимать с себя форменное пальто, потом ботинки и всё остальное, чтобы очистить от грязи.

– А ты чего такой грязный?

– Да водой из лужи окатил локомобиль случайно.

– А, ну это ничего, сейчас всё очистим.

Дальше пошли приятные хлопоты, и по случаю торжества мама стала печь пирог и готовить праздничный ужин. Пригласить оказалось некого, и мы провели его вдвоём с матушкой. Мама открыла бутылку шипучего вина марки «Голицин», и даже налила мне в бокал.

Как только я его отпил, газы сразу ударили в нос, отчего оно мне решительно не понравилось и, не допив, я ушёл в свою комнату.

На следующий день мы с матушкой держали семейный совет: как быть дальше. Документы из гимназии я собирался забрать на следующей неделе, затем наступали каникулы, и в августе пора ехать в столицу на учёбу.

О том, что мне нужно добираться самостоятельно, матушке я сказал в первую очередь, да она и сама это понимала. Однако, ехать далеко, и билет на поезд стоил почти пятьдесят злотых. Большая сумма для нас, ещё необходимо оплатить багаж, предстоят мелкие расходы, да непредвиденные. К тому же, нужно обосновываться на новом месте, добираться до самой академии, а ещё одежда новая нужна. В общем, набегало, как минимум, ещё сто, а то и все двести злотых, которые мне нужно иметь при себе в пути.

– Я займу у Колесовых, сынок, они богатые, да и отец им как-то помог, чай, не откажут.

– Не надо, мама, я гимназию окончил, а на каникулах заработаю на учёбу.

– Да кто же тебя возьмёт, сынок, не в лавку же ты пойдёшь работать? – всплеснула руками мать.

– У меня есть дар, – упрямо возразил я ей, – пойду в мастерскую, хоть в слесарную, хоть в рисовальную, меня везде возьмут.

– Хорошо бы так, сынок. Да не захотят они с тобой связываться, больно молод ты, да и дар твой то работает, то нет, – усомнилась во мне матушка.

– Всё будет хорошо, мама, – твёрдо пообещал я ей и пошёл в свою маленькую комнатку, чтобы ещё раз всё обдумать.

На следующей неделе я сходил в свою бывшую гимназию, где получил необходимые документы, в том числе и официальную бумагу о зачислении в списки студентов первого курса инженерного факультета железнодорожного и водного транспорта. Почему он так длинно назывался, я не знал, видимо, решили объединить два факультета в один, потому как студентов на этом профиле обучалось совсем немного.

Забрав документы, я повеселел и решил отправиться на поиски работы. Первое время меня никуда не брали, ссылаясь на мой юный возраст и отсутствие необходимого опыта. Я демонстрировал свой дар, но с гимназистом никто связываться не хотел – шибко грамотный, да законы знает хорошо, такого не обманешь, и меньше, чем положено императорским указом, не заплатишь. Был бы я крестьянином, то взяли быстро, но и работу предложили соответствующую, а мне такая не нужна. Копать да носить – не для того я учился, это любой неграмотный сможет сделать, а вот головой работать да Даром пользоваться, таких днём с огнём не сыщешь.

По статистике, озвученной нам ещё в гимназии, Даром обладало всего лишь пятнадцать процентов населения. Проявиться он мог спонтанно, у человека из любых слоёв населения, без исключения, даже у самого обычного землепашца могла родиться дочь или сын с полученным от природы Даром. Но за столетия он постепенно стал преобладать у дворян и разночинцев, что передавали его посредством брака с людьми, обладающими этим даром.

Конечно, благородный не смел породниться с простой крестьянкой, или обычный парень с городских окраин, пусть и преуспевающий, не мог жениться на дворянке. Для этого и имелись свободные люди, чтобы создать прослойку между низшими слоями населения и высшими, они и несли в основной своей массе этот ген с Даром.

Это был своеобразный социальный лифт. Человек, доказавший факт наличия у него Дара, как мужчина, так и женщина, мог рассчитывать на освобождение от кабалы либо крепостничества и переходил в категорию вольных людей, получая от государства бесплатное образование и гарантированное трудоустройство, в зависимости от особенностей самого дара. Потому и оказалось много людей, работающих на благо своей Родины, но не все. Как это бывает в любом государстве и любой эпохе, находились и ренегаты.

Вскоре поиски увенчались успехом, и я нашёл себе работу, сначала помогая разрисовывать городской парк, где мой дар очень пригодился, ведь я мог любую фантазию воплотить в реальность или показать, насколько она нелепа, развернув действо прямо в воздухе.

– А ну, покажи, что умеешь! – сказал помощник городского архитектора, перед которым как раз стояла задача, что бы такое учудить в парке на день города.

– А что нужно?

– Так, что умеешь, то и покажи, например, фонтан сделай, да как работает, изобрази.

Прокрутив в голове всё, что я видел и слышал, а также вспомнив красочные картинки из книг, я напрягся и легко воссоздал в воздухе нужную картину, соединив фрагменты абсолютно разных фонтанов из нескольких городов Италии.

Яркая картина, что в свете солнечного дня казалась малозаметной, продемонстрировала моё умение.

– Так, пойдём в подвал, а то не увижу при свете.

Рисовать чёрным я пока не умел, но собирался научиться, когда больше всего узнаю, и поэтому просто кивнул и потопал вслед за помощником. В подвале изображенный мной образ заиграл ярко и красочно, и меня взяли на летнюю подработку.

Отработал я там около месяца, пока не понял, что такое занятие – не моё, и вообще, не интересно, да и денег тут не заработаешь. Одно радостно – девок в парке по выходным просто пруд пруди, даже познакомиться с одной успел. Но как познакомился, так и раззнакомился…

Заплатили мне мало, и следующим местом своей деятельности я выбрал ремонтную мастерскую локомотивного депо. Работа не пыльная, знай, вызывай к жизни очередной чертёж какой-нибудь особо сложной детали, или наоборот, показывай то, что хотят, или придумывай чего-нибудь по заказу.

Я мог показать любой механизм, что видел в разборе, и демонстрировал, как он работает, или мог бы работать. Крутились шестерёнки, лязгали беззвучно валы и цапфы, функционировал сам механизм, который я крутил и так, и этак.

– Молодец ты, паря! – сунул мне руку мастер, когда я получал окончательный расчёт. – Если выгонят тебя с энтой академии, то завсегда к себе возьмём, парень ты простой, без закидонов, к тому же, неблагородный. Спеси их не имеешь, молод да умён, а уж дар тебе достался как раз нам в помощь. Ежели надумаешь, то сразу положу тебе сто злотых в месяц, а со временем и до трёхсот будешь получать. Нигде таких деньжищ не заработать, а у нас завсегда-пожалуйста, потому как мы технари, и никто не умеет делать то, что мы умеем. Механикус-оптимус, во! – выдал неожиданно мастер в самом конце своей речи.

Я смотрел на широкое добродушное лицо мастера и не знал, что сказать. Не хотелось обижать его отказом и, в то же время, давать пустые обещания – тоже не дело. Я не собирался возвращаться в мастерские, для опыта полезно, а заниматься всю жизнь этим – нет, не смогу.

– Я хочу учиться, мой дар развивается только тогда, когда я получаю новые знания.

– О, как! – крякнул мастер и потёр ладонью прокуренные американским табаком усы. – А ты прав, чем грамотнее ты станешь, тем легче нам, да ещё и подскажешь, и научишь, и мы сможем сами что придумать да сделать. Ты это, на каникулы же будешь приезжать?

– Наверное.

– Ну, так приходи к нам в мастерскую, мы тебя работой обеспечим и оплату гарантируем высокую, жалеть не будешь.

– Спасибо! – только и смог выговорить я, – обязательно приду, мне деньги нужны.

– А кому они не нужны, паря?! Вот тебе тогда двести злотых за твою работу, Молодец, здорово помог нам. Заслужил! А вот и подарок от нас. Парни-мастеровые делали, пригодится в учёбе. Это бляха медная, на ремень форменный, вот тут можно вставку поместить с названием. Это тебе в любой мастерской сделают, какую нужно: хоть с серебра, хоть с латуни, хоть с чего. Бляха тяжёлая, как раз отбиться можно, ежели нападут в тёмном переулке. В столице разное случается, сам бывал там, да не раз. А тут тебе не только бляха, а и защёлка медная, ежели их вместе соединить, то знатно можно приложить любого. А поймают, так это у тебя самооборона, и не нож, и не револьвер, всё чин-чинарём. Дар-то у тебя не боевой, а столица на то и столица, чтобы всякую шантрапу привлекать. А дело молодое, может, барышню какую провожать надумаешь, а поздно ночью возвращаться придётся, вот он и пригодится. Бери, не пожалеешь.

– Но я…

– Бери, кому сказано, подарок это! Деньги спрячь, матушке отдашь, а ремень можешь сразу надеть, он неплох.

– Спасибо Макар Дормидонтович, и за деньги, и за подарок.

– Не за что, приезжай на лето, поработаем… И тебе деньги, и нам прибыток, а подарки я люблю дарить, да глядишь, и не последний для тебя будет. Мне не жалко. Держи деньги!

Я взял и деньги, и подарок, на том мы и расстались, довольные друг другом. Суммы, что я заработал за лето, хватило на все мои расходы: и на покупку билета, и на разные вещи, необходимые на новом месте, и на дорожные мелочи. Даже осталось на первое время. Совсем немного, семьдесят злотых всего осталось, а если их не хватит, так я теперь и подработать смогу.

Мастер напоследок сказал адрес мастерской, что в Павлограде есть, там у него знакомый работал, там и подзаработать можно, если уж совсем припрёт нужда.

Глава 4. Дорога в Павлоград

Наступил день прощаний. Матушка вся в слезах стояла на перроне нашего небольшого железнодорожного вокзала в Крестополе. Сине-белое здание вокзала с крупной надписью «Крестополь» над аркой главного входа с колоннадой смотрело на единственный перрон множеством овальных сверху и прямоугольных в нижней половине окошек. Народу на перроне толпилось немного, станция тупиковая, город небольшой, так откуда им взяться-то?

Главное здание тянулось в обе стороны от центрального входа, резко снижаясь с условно третьего этажа, сделанного в виде арки с двумя башенками, в длинные одноэтажные крылья по обе стороны, где размещались многочисленные профильные службы.

По перрону прогуливались редкие дамы в нарядных платьях, с такой тонкой талией, затянутой в тугой корсет, что она казалась осиною, а у некоторых платье даже имело S-образный силуэт, по последней парижской моде.

На площади перед вокзалом размещалась аккуратная клумба, и глаз радовали жёлтые и красные розы, вперемежку с астрами и совсем крохотными цветками, что пахли так одуряюще, что буквально кружилась голова. Моё настроение стремительно шло вверх, огорчало только, что матушка расстроилась, провожая меня.

– Береги себя, сынок, тебе ведь и семнадцати нет! Едешь в столицу, а там кого и чего только нет, – стала учить меня матушка, сощурив свои тёмно-карие глаза.

– Я не девица, мама, чего мне бояться? Да и не на заработки еду с лихими людьми, а в академию, учиться.

– Да, сынок, но и там соблазны есть для юноши, а то сейчас в газетах пишут, что анархисты разные появились, народ мутят да бомбы кидают. И чего им нужно – непонятно. Берегись их, на улице идёшь, смотри по сторонам, и где начальство высокое ездит, там не появляйся, лучше перейди на другую сторону и иди себе спокойненько.

– Мама, ну перестань. Зачем ты это всё мне говоришь?

– Я беспокоюсь о тебе, сынок.

– Не надо беспокоиться, всё равно уже ничего не изменишь, и ведь ты сама этого хотела?

– Да, – вздохнула она, – жаль, что всё так получается. Ты пиши, сынок, как приедешь, или телеграфируй. Хотя, что это я?! Телеграф будет дорого стоить, пиши письмо, как доехал, как устроился. А то я вся изведусь.

– Не волнуйся, матушка, через трое суток поезд придёт, и я прямо с вокзала отправлю тебе телеграмму.

– Спасибо, сынок, а вон уже и поезд показался!

Я невольно повернул голову налево, хотя уже давно услышал, как пыхтит под парами паровоз, да лязгают буксами прицепляемые к нему вагоны. Паровозов на станцию прибывает немного, поэтому не сложно догадаться, что пыхтит именно наш.

Я купил себе билет в первый класс. Сделал это вынужденно, потому как хоть и существовало три класса вагонов, но они отличались между собой, в основном, возможностью ночного отдыха. В вагоны третьего класса, как самые дешёвые, набивалась самая разнообразная публика, ехавшая либо недалеко, либо такая, что ей всё равно, как ехать и как спать. Первый же класс от второго отличался тем, что в первом можно спать на диване, а во втором этого не сделать, хоть диваны там имелись не менее прочные, но более простые. Ну и купейные вагоны кардинально разнились с обычными по степени комфорта, но и стоили очень дорого.

Паровоз выпустил клубы чёрного дыма из высоко сидящей трубы, торчащей над ним широким раструбом, и, пыхнув белым паром, медленно пошёл в нашу сторону. Толком не разогнавшись, он продефилировал мимо нас железным динозавром и, ещё раз выпустив из себя клубы белого, как кучевые облака, дыма, остановился, дав один протяжный гудок.

Десять прицепленных к нему вагонов дружно лязгнули буксами и остановились. Я достал из кармана форменного пальто отпечатанный в типографии билет красивого тёмно-синего цвета и внимательно, уже в который раз, принялся его разглядывать, ища место, на котором значился номер моего места в вагоне. Взгляд почти тут же нашёл требуемое. На билете в правом углу стояла цифра 3, что соответствовало номеру вагона, а чуть ниже пропечатано место – №13.

Матушка, увидев номер места на билете, сразу стала креститься, указывая на плохое число, но, во-первых, других мест в первом классе больше не оказалось, а во-вторых, я хоть и христианин, и меня учили в гимназии Закону Божию, но имея дар, относился к любой религии философски.

Вера – дело наживное, может ещё и стану религиозен, недаром эфир смогли найти не обычные набожные крестьяне и не язычники с Панамского архипелага, а монахи из Корсиликанского монастыря, находящегося на юге королевства обеих Сицилий. Нашли ещё в незапамятные времена, а первосвященники все сплошь имели дар. Об этом и в книгах церковных упоминание есть, хоть и не явное.

Взяв свой чемодан, который оказался довольно большим, я потащился с ним к третьему вагону. Чемодан придётся сдать в багажное отделение, а всё остальное я нёс в небольшой плетёной кожаной сумке. Из нужного мне вагона вышел обер-кондуктор, судя по его нашивкам, и встав возле вагона, начал досматривать пассажиров на наличие билета и багажа.

Одетый в синий двубортный форменный сюртук, имея форменную фуражку на голове и длинный сапёрный тесак на поясе, он производил двойственное впечатление. Вроде и не военный, и не полицейский, а при форме и при оружии, в общем, служивый человек. В железнодорожное ведомство абы кого не брали, чтобы попасть работать на железную дорогу, необходимо иметь многочисленные рекомендации и вообще, быть очень грамотным человеком. Об этом рассказывали ещё в гимназии, отвечая на наши вопросы.

Пышные рыжеватые усы да внимательный взгляд светло-голубых глаз дополняли образ мелкого чиновника железной дороги. Перед ним образовалась небольшая очередь, и я, подойдя к вагону, встал в её конец. Через пару минут я смог протянуть свой билет.

– Так, молодой человек, едете в столицу без пересадок. Вагон будет перецепляться к другому паровозу в Воронеже, имейте это в виду, чтобы не отстать от поезда. Багаж есть? А, вижу. Можете взять его с собой, вагон перецепной, и те, кто едет в нём до конца, имеют право взять с собой багаж. Место под него я выделю. Проходите, господин гимназист, на своё место и размещайтесь. Следующий! – тут же зычно прокричал он, а я быстро поднялся по ступенькам и вошёл в вагон.

Мой диван, на котором я размещался один, по праву первого класса и долгого переезда, оказался весьма удобен, а стоящий прямо напротив него, точно такой же, пока пустовал. Соседние места частично уже обрели своих новых временных постояльцев, а в самом конце вагона два дивана заняла семейная чета с детьми. Я успел спокойно разместиться и даже помахать матушке рукой, когда поезд, наконец, тронулся.

Паровоз издал пронзительный гудок, заработали его колёса, и вагоны медленно, но неуклонно набирая ход, понеслись вслед за ним. Мимо окна начали проплывать хорошо знакомые пейзажи. Станционные постройки довольно скоро скрылись, уступив место небольшим аккуратным домикам, но и те недолго продержались и вскоре исчезли далеко позади.

Напротив меня место так и пустовало, видимо, купили билет не с Крестополя, а с другой станции. Я огляделся вокруг и, расстегнув ремень на гимназисткой форме, положил его рядом с собой. Пальто я уже давно снял и повесил на крючок над диваном. Форму я надел чисто из экономии: во-первых, жалко выкидывать старую форму, из которой я вот-вот вырасту, а во-вторых, мне в ней привычнее, да и в столице будет удобнее. Добротной одежды у меня немного, и она самая обычная, что для столицы может оказаться слишком позорно, а вот форма, она и в столице окажется к месту. Всё равно в академии выдадут другую, скорее всего, бесплатно.

Довольно скоро я задремал. Есть не хотелось, так как с утра плотно позавтракал, а вот дальше придётся питаться либо на полустанках, либо в вагоне-ресторане, предназначенном специально для этого. Ведь здесь не лавки третьего класса, и даже не простые диваны второго, где можно постелить на коленки газету или тряпку, и разместиться с едой. Я еду в первом классе, тут публика почтенная и не станет позориться и давиться варёным куриным яйцом или, пуще того, жареной курятиной с варёной картошкой и солёными огурцами.

День прошёл в одиночестве, перехватив у деда-лоточника на мелкой станции пирожков и запив их стаканом кваса с другого лотка, я заскочил обратно в вагон и в полудрёме и бесцельном рассматривании пейзажа за окном провёл время до самого вечера.

А вечером провидение послало мне попутчика, да какого! Им оказался парень моего возраста, который вошёл в вагон на какой-то небольшой станции, названия которой я не запомнил. Провожали его родители.

Мужчина внёс пару чемоданов, а женщина долго охала и ахала, говоря при этом по-немецки, наконец, расчувствовалась, обняла сына и ушла, сопровождаемая отцом, пожелав напоследок: «Gute fahrt, Peter».

Чтобы не мешать им прощаться, я вышел на перрон и вошёл в вагон уже перед самым отъездом, опередив родителей такого же бывшего гимназиста, как и я, всего на пару минут. Они тепло попрощались с сыном и ушли, а мы остались смотреть друг на друга.

– Барон Пётр Христофорович фон Биттенбиндер, – протянул он мне свою узкую ладонь, – можно просто – Пётр Биттенбиндер.

Я окинул его взглядом. Парень оказался ростом примерно с меня или немного выше, имел тёмные, зачёсанные назад волосы и светло-голубые глаза той кристально прозрачности, от которой невольно становилось не по себе. Поэтому долго смотреть ему в глаза не получалось, возникало желание отвести взгляд. Правильные черты лица, волевой подбородок с небольшой ямочкой посередине дополняли общую картину, а благожелательная улыбка усиливала приятное впечатление.

– Фёдор Васильевич Дегтярёв, – представился в свою очередь я и пожал протянутую руку, а потом добавил, – сын почётного гражданина города Крестополь.

Тевтонец, а парень, безусловно, был им, хоть и склавинский, оказался одет в весьма приличный, хоть и достаточно скромный костюм, поэтому понять, кто он, мне оказалось довольно трудно. «Скорее всего, тоже гимназист», – решил я с самого начала и, как оказалось, не ошибся. Он мало чем отличался от меня, такой же худой и бледный, только чуть повыше и пошире в плечах, да разговаривал с едва уловимым характерным акцентом.

– Куда едешь? – продолжил разговор Пётр.

– До Павлограда.

– О, и я туда же!

– А ты зачем едешь? – полюбопытствовал уже я.

– Учиться, я гимназию окончил и поступил на высшее.

– Я тоже, – тут я сощурил глаза и стал более внимательно рассматривать собеседника, пытаясь понять, куда он поступил и на кого едет учиться. То же самое делал и он, пялясь на меня, как на какую-нибудь глупую девицу, что обтянула свой зад тонким платьем и нагнулась поправлять шнурки на своих ботиночках.

– А ты куда поступил? – не выдержал первым Пётр Христофорович.

– А ты? – вопросом на вопрос ответил я.

– Сначала ты скажи.

– А почему я первый? Ты, может, и не скажешь потом.

– Почему не скажу, скажу, – удивился Пётр.

– Да кто тебя знает, – не оставляла меня подозрительность, – ты, вон, сел на каком-то полустанке, а едешь в столицу, да ещё и говоришь, что поступил туда, а вдруг врёшь всё?!

Не знаю, какая меня муха укусила, но почему-то стало обидно за себя.

– Это я вру?! – тевтонец вскочил, сжав кулаки, с явным намерением дать мне в нос, но с соседних диванов на нас укоризненно посмотрели другие пассажиры, и даже с дальнего места обернулась одна дама. Этого оказалось более, чем достаточно, чтобы Пётр вновь опустился на свой диван и прошипел мне в ответ.

– Неприятно было с тобой познакомиться.

Я фыркнул и отвернулся, уставившись в окно, но уже давно наступил вечер, и за стеклом виднелась только непроглядная тьма. Не интересно смотреть. Я почувствовал, что проголодался, но в вагон-ресторан идти сегодня я не собирался, там всё дорого, а денег не много, чтобы ужинать в ресторанах каждый день, и я вновь уставился в окно.

Прошёлся кондуктор, зажигая на каждом столике между диванами ночник, а две большие керосиновые лампы, жёстко закреплённые на двух входах в вагон, уже давно горели ровным длинным пламенем. Я знал, что есть вагоны с электричеством, но нам попался один из старых, в котором его ещё нет, как нет и электрического освещения, но скоро будет, непременно, об этом я читал в газете «Изобретатель». Это моя самая любимая газета, жаль, что выходит она лишь раз в две недели и состоит из двух листков, но зато она не дорогая, всего два грошика.

Огни за окном на всём протяжении пути почти не встречались, редко-редко где промелькнёт дежурный фонарь на столбе безвестного полустанка, да вдали мигнёт огонёк далёкого посёлка, где стоят газовые уличные фонари, и всё. Крупных же станций и городов на пути встречалось мало.

Ещё немного посидев, я стал укладываться спать. Посмотрев на меня и, видимо, обидевшись, стал укладываться и Пётр, принявшись снимать пиджак и ботинки. В вагон-ресторан он также не пошёл, но у него имелась с собой еда. Достав её, он стал раскладывать на чистой тряпице в небольшой корзинке, а я отвернулся, сглатывая слюну. Все свои запасы я уже давно съел всухомятку, потому как брал совсем немного.

– Есть хочешь? – вопрос застал меня врасплох, и я растерялся, не зная, что ответить.

– Держи, я один не могу всё съесть, а надо бы за раз. Это биерокс, тевтонские пирожки с мясом и капустой, они вкусные, бери!

– Спасибо! – колебался я недолго, и тут же схватил круглую булочку, которую язык не поворачивался обозвать пирожком. Какой же это пирожок, если она круглая? Биерокс оказался свежим и вкусным, и мы вдвоем быстро умяли их. Захотелось пить, и тут Пётр достал припасённую бутылку молока. Кружка у него оказалась одна, и мы стали пить по очереди.

– Я еду поступать в Павлоградскую инженерно-духовную академию, – прожевав последний биерокс, оповестил я своего щедрого попутчика.

– Правда? И я тоже!

– Правда? – зеркально удивился и я, – вот это удача! А ты на какой факультет?

– А я ещё точно не определился. Мне несколько разных на выбор предложили, я ведь почему сел в Миллерово? Я из колонии сейчас еду, Офенталь называется, у нас там имение небольшое, мы на лето туда приезжали отдохнуть после того, как я закончил Либавскую гимназию. Между прочим, я закончил с отличием, и моя гимназия с инженерным уклоном, – решил под конец прихвастнуть Пётр.

– А у меня есть похвальный лист, и я тоже с отличием свою гимназию окончил, для меня место оставили в инженерно-духовной академии, потому что у меня отец погиб за Отечество, а я даром обладаю, и вообще, – и я осёкся. Больше мне сказать было нечего, а воспоминания об отце каждый раз схватывали моё горло тяжёлым спазмом.

– И я даром обладаю, – отозвался Пётр, не заметив моего состояния, – мне дали возможность поступать на разные факультеты этой же самой академии, вот я и решаю, какой выбрать. Сказали, что по приезду, в течение недели я должен определиться, и меня зачислят на нужный.

–Ааа, – протянул я, – ну, тогда, конечно.

– Ладно, Фёдор, я в туалет и спать.

– Ага, и я тоже буду укладываться.

Пока мы, увлечённые собственным разговором, не обращали ни на что внимания, остальные пассажиры потихоньку укладывались спать, конечно, не раздеваясь, так как никаких перегородок между диванами не имелось, только исключительно высокие спинки.

Женщины отдыхали сидя, снимая с себя лишь головные уборы и обувь. В вагоне их находилось лишь две особы, они располагались в последнем ряду со шторкой: дама и девчонка, что сейчас прилегла на коленях у матери. Свет в вагоне поддерживался теперь с помощью ночников, сделанных из миниатюрных керосиновых ламп, поставленных на очень маленький столик между диванами у окна.

Скинув ботинки и сюртуки, мы разлеглись на постеленных на диваны простынях и уткнулись головами в подушки. Я долго не мог заснуть, ведь в первый раз я ехал так далеко самостоятельно. Помнится, мы ездили на поезде два раза с родителями: один раз переезжали, а другой – на отдых в Ялту, но тогда всё воспринималось по-другому, ведь я был ещё совсем мал.

Мысли в моей голове кружились под мерный стук колёс. Нежданный попутчик уже крепко спал, посапывая в обе дырки, а я всё никак не мог уснуть, невольно прислушиваясь ко всем звукам, как внутри вагона, так и снаружи. Спохватившись, встал и, подкрутив фитиль ночника так, чтобы он горел совсем чуть-чуть, я вновь улёгся на диван и, наконец, умаянный впечатлениями сегодняшнего дня, заснул.

Утро началось с обычной суеты перед крупной станцией, кажется, ожидался Воронеж. Обер-кондуктор, суровый усатый дядька, зычным голосом предупредил всех пассажиров, чтобы те, кому выходить, успели совершить утренний моцион в комнате для омовений.

Весь вагон постепенно просыпался и готовился к новому дню: кто-то собирался выходить, остальные занимались обычными утренними делами. Примерно через час поезд начал притормаживать и, издавая громкие гудки, прибывать к крупной станции, которой, ожидаемо, оказался Воронеж. Здесь выходило много пассажиров, почти полвагона.

– Пошли, погуляем? – предложил Пётр.

– Пойдём, конечно! И мы потянулись к выходу на платформу.

Несмотря на то, что наше знакомство началось с обиды, мы её уже давно забыли и всё утро проболтали, делясь впечатлениями. Пётр хоть и оказался фон-бароном, этого никак не демонстрировал, тем более, что и мой отец выслужил дворянство, и я добьюсь того же, в чём совершенно не сомневаюсь. У каждого есть шанс в нашей империи подняться на ступеньку выше в социальной лестнице, об этом мне всегда говорил отец.

Дождавшись своей очереди на выход, мы чинно вышли на перрон. В своих несколько помятых брюках мы мало походили на воспитанных гимназистов, но нас это не беспокоило, ведь мы не на променаде или выпускном вечере. Вокзал в Воронеже оказался очень большим, и наш Крестопольский вокзал смотрелся всего лишь маленьким уютным зданием по сравнению с этакой громадиной.

Перрон оказался полностью заполнен, все суетились, куда-то спешили, кричали и толкались. Рядом пыхтел паровоз, выпуская из своего нутра клубы белого пара, да суетились носильщики, громко выкрикивая желающих забрать свой багаж и без усилий сопроводить его до городского извозчика или городского же трамвайчика.

– Багаж, кому багаж?! Недорого, совсем недорого. Багаж, багаж!

Воздух вокзала оказался отчётливо насыщен тяжёлым запахом сгоревшего угля, густой смазки тормозных колодок и свежего креозота, исходящего от новых шпал. А ещё сквозь него пробивался запах различной снеди, что продавали прямо тут, на перроне, всякие лотошники. Ну, и шум, и гам крупного станционного вокзала, конечно, присутствовал, дополняя запахи.

– Поезд стоит два часа, будем перецеплять вагоны к новому паровозу, далеко не отходить, слышите, юноши?! – предупредил нас обер-кондуктор. – Опоздаете, пешком пойдёте, никто вас ждать не станет, – и он смешно пошевелил усами, думая, что это напугает нас.

Я скривил лицо в попытках скрыть улыбку и, кивнув, быстро отвернулся, а Пётр, стоящий рядом, внимательно выслушал кондуктора и, степенно достав серебряные часы-луковицу, отщёлкнул крышку и сказал:

– Мы непременно будем за полчаса в вагоне.

– Будете, куда вы денетесь, молодые люди, – хмыкнул на это кондуктор и отвернулся, сразу же потеряв к нам интерес.

– Пошли, прогуляемся, – предложил Пётр.

– Пошли, – поддержал я нового друга, и мы устремились к главному входу вокзала.

Пройдя по перрону, вошли в здание вокзала, в котором находилась скучающая или, наоборот, суетящаяся и спешащая на выход публика, и вышли через него на привокзальную площадь. Один бы я не рискнул так далеко отходить от поезда, а вдвоём не страшно. Пока мы прогуливались, основная масса пассажиров уже успела уехать, и вокзал наполовину опустел.

Откуда ни возьмись, появился мальчишка-лотошник, державший в руках деревянный лоток, накрытый чистой ситцевой тканью в мелкий чёрный горошек. Лоток с помощью старой ленты располагался у него на шее, а руками он его только придерживал, упирая край себе в живот. Одетый в исподнюю рубаху с накинутым на неё коротким армяком, явно перешитым с чужого плеча, и подпоясанный кушаком, да в старых-престарых стоптанных сапогах, он бойко орал детским фальцетом.

– А кому пирожки румяные, кому пирожки багряные?! Кому красоту душистую, кому исты охота, кому грошей не жалко? Налетай, налетай, пирожки все разбирай! Пироги, пироги, пышные, вкусные. Пироги, пироги с мясом и с капустою!

– Эй, малец, поди сюда, – не выдержал я, – какие у тебя есть пироги да пирожки, показывай?

– Так смотрите же, вона они какие! Мамка у меня печёт всякие вкуснющие, вона эти рыбные, а энти с требухой куриной, печёнкой да сердцем толчёные, а вот те с капустой тушёные, капуста-то квашенная, солёненькая, да с яблоком мочёным есть, хоть и прошлогоднее, а сладенькое, – нараспев токовал, как тетерев, белоголовый мальчишка.

Пирожки действительно оказались на загляденье красивые, румяные да поджаристые, а запах такой от них пошёл, как малец откинул тряпочку, что аж слюнки потекли.

– Сколько какие?

– Так с требухой самые дорогие, за них трояк возьму, а остальные подешевше, по грошику.

– Ага, – Пётр оказался порасторопнее меня, – давай мне три с печёнкой, два с яблоком, два с капустой и два с рыбой.

– Тааак, тогда пятнадцать грошей с вас, господин хороший.

– Держи, – сунул ему в руки Пётр блеснувшую серебром мелкую монетку, ей оказался алтын, что соответствовал пятнадцати грошам.

– Благодарствую, милгосударь, – зачастил малец, – а вы что будете брать? – обратился он уже ко мне.

– А мне давай три с рыбой, два с яблоком, два с капустой, и…, – я задумался: брать или не брать с печёнкой, а то больно дорого.

– А ещё с морковкой есть.

– Ну, давай, и три с морковкой.

– А с вас десять грошей.

– Держи! – сунул я ему две монеты, тяжёлые и красные медные пятаки.

– Благодарствую!

Отдав пирожки, мальчишка стал с интересом смотреть, как мы сможем удержать в руках эту кучу пирожков.

– А давайте я вам помогу донести их вон до той чайной, там за вход всего грошик берут, зато там и посидеть можно, и кваса испить, а то и чая недорого маньчжурского, и от поезда недалеко, и вам удобнее будет.

– Веди! – тут же распорядился Пётр, взяв на себя функцию старшего среди нас двоих.

– А и пойдёмте.

Глава 5. Поезд

Шли мы недолго и, войдя в полуподвальный этаж здания, где над входом висела табличка с названием «Чайнаяъ», мы тут же погрузились в приятный полумрак.

Подскочивший половой принял от нас по мелкой медной монете и приглашающе кивнул на небольшой свободный столик, как раз на двоих. Быстренько смахнув с него крошки, он уставился на нас в ожидании заказа.

– Чего будете заказывать? – глядя на зажатые у нас в руках пирожки, вопросил половой.

– Нам бы чего-нибудь попить.

– Сей момент, есть квас.

– Какой? – вырвалось у меня.

– Клюквенный, ржаной, из белого хлеба, редкий лимонный, есть чай, сбитень, есть кипяток, для тех, кто в безденежье.

– Ага, – не смог сразу сориентироваться я и позорно замолчал.

– Нам по кружке ржаного кваса и по стакану кипятка, – решился заказать Пётр.

– Одну минутку, – и половой, не говоря больше ни слова, умчал к стойке, за которой то ли сидел, то ли стоял пузатый дядька с огромной окладистой бородой, в которой уже завелась седина.

Не успели мы съесть пару пирожков, как нам принесли по кружке прохладного кваса и по стакану крутого кипятку. Странный выбор, могло показаться со стороны. Но для двух шестнадцатилетних парней, которым всё время хочется есть, выбор совсем не странный.

– Могу предложить мёд цветочный прошлогодний, блюдце будет стоить недорого, всего пятак, к нему каравай за трояк и кипяток тогда без счёта.

– Ммм, – промычал я, оценив заманчивое предложение. После пирожков пить хотелось неимоверно, а одна кружка кваса явно не сможет утолить нашу жажду, конечно, ещё принесут стакан кипятку, но в поезде много не попьёшь, потому лучше вволю напиться здесь. Комната для умывания в вагоне есть, так что, лишнюю воду не придётся держать в себе.

– Несите, – опередил я Петра с ответом.

– Каравай тоже?

– Тоже, – согласился с моим предложением Пётр, – и добавил уже мне, – поделим напополам расходы.

Я кивнул и, схватив кружку кваса, стал запивать им быстро съедаемые пирожки, а тевтонец, наоборот, сначала взялся за стакан кипятка и принялся запивать им свою снедь. Минут за десять мы съели все пирожки и стали пить принесённый половым кипяток. Он поставил перед каждым по три стакана, обещанный каравай и глубокое блюдечко с густым прошлогодним мёдом. Кипяток убирал привкус съеденных пирожков, и мы быстро расправились, как с ним, так и с караваем, и мёдом.

Находясь в чайной, мы молча уничтожали принесенную еду и особо не глазели по сторонам, хотя, чего там глазеть, обычный мелкий пристанционный трактир, с претензией на солидность. Всё же, это не забегаловка, которую держат в основном иудеи, они же и лицензию от государства имеют на продажу хлебной водки.

А тут всё чин-чинарём, чай, кофэ, хотя изысков нет, не та публика, здесь бывают только такие, как мы, да работники железной дороги ошиваются. Покончив с едой, оставаться здесь дольше необходимого показалось мне неуместным.

Глянув на Петра, что дожёвывал кусок каравая, я понял, что у него сложилось такое же мнение об этом месте. Я встал, машинально взглянув на развешанные по стенам лубочные картинки, изображающие различные городские и сельские пейзажи. Только одна из них показывала атаку имперских гренадёров на порядки анатолийский войск. Задержав на ней взгляд, я вздохнул и, натянув на голову фуражку, пошёл на выход, отдав, как и Пётр, половому деньги за питьё. Скорее всего, в подобной атаке погиб и мой отец.

Улица вновь встретила нас шумом, и мы заспешили в сторону вокзала, что виднелся неподалёку. Времени прошло не много, всего лишь полчаса, но мы опасались отстать от поезда, да и вообще, чего шарахаться в незнакомом городе, мы же не за приключениями сюда пришли. Но без приключений, увы, не обошлось.

Быстро добравшись до вокзала, мы направились к месту, где стоял наш поезд, и не нашли его возле платформы. Волна ужаса накрыла меня с головой, сердце гулко застучало, я замер, не зная, что делать и куда бежать. Пётр тоже понял, что поезда нет, и стал бегать по платформе, словно поезд мог спрятаться за ней.

Первым опомнился, всё же, я.

– А вы не знаете, куда делся поезд, что здесь стоял? – обратился я к толстому и важному мужчине, с щегольской тростью и котелком на голове.

Тот холодно посмотрел на меня и хмыкнул.

– Раз поезда возле платформы нет, значит, он ушёл, молодой человек, – и, отвернувшись от меня, заспешил по своим делам.

Подскочил Пётр.

– Надо не у этих спрашивать, а у станционных работников.

– Ага, – ответил я, и тут мы одновременно увидели носильщика багажа. Подскочив к нему, мы буквально засыпали его вопросами.

– А вы не видели, тут поезд стоял? Да, мы опоздали на него, он ушёл или ещё здесь? Где он? Куда он делся? Он же должен был нас ждать?!

– Какой поезд? – нахмурился носильщик, который, всё же, смог разобрать сквозь поток вопросов самый нужный.

– Крестополь – Павлоград – выкрикнул Пётр.

– А, энтот, так вон же он стоит, на запасных путях, ещё час с лишком ему там торчать, ну а вы, поспешайте, а то вона как испужались. Он это, идите к нему, как раз успеете.

Позабыв поблагодарить носильщика, мы бросились наперегонки к стоящему вдалеке поезду. Спотыкаясь о шпалы и оскальзываясь на рельсах, мы за пять минут добежали до состава и, найдя нужный вагон, ввалились в него, насмешив такой спешкой обер-кондуктора. А вбежав внутрь, уселись на свои диваны и только тут перевели дух.

– Вот так поели пирожков, – выразил я свои эмоции вслух.

– Да ничего, зато Воронеж повидали, когда ты, Фёдор, ещё пирожков поешь в Воронеже?!

– Да, не скоро, – согласился я, нервно улыбаясь незамысловатой шутке.

Сунув руку в карман, я достал из него часы и взглянул на них. Мы отсутствовали ровно час, и ещё оставалось столько же до того времени, как наш поезд вновь тронется в путь, но выходить из вагона больше не хотелось, разве что только рядом постоять. Впрочем, на улице мы простояли недолго и, вновь вернувшись в вагон, сидели и переговаривались, пока приехавший к нам новый паровоз прицепил к себе вагоны и, дав короткий, но пронзительный гудок, отправился вместе с нами в долгий путь.

– А ты сам хотел поступить на инженерный факультет? – стал пытать меня Пётр.

– Нет, я хотел на военно-рыцарский факультет или поступить в военную академию, но меня туда не взяли.

– Почему?

– Из-за дара, – нехотя признался я.

– А что у тебя за дар?

– Слушай, а что ты меня вопросами заваливаешь? Я же не спрашиваю тебя, какой у тебя дар. А ты меня постоянно спрашиваешь.

– Да ладно тебе, у меня дар простой: я умею разминать и сращивать любое железо.

– Да?! Это как?

– Ну, потом покажу, я даже рельсы могу смять, если хорошо постараюсь.

– Так ты огневик, ты всё плавишь?

– Нет, сказал же тебе, я разминаю железо, ну, как воск, только долго, и я могу сращивать любую вещь или ваять из неё что-нибудь.

– Ааа! Так тебе в скульптуры можно идти, ты, наверное, и бронзу можешь так, и медь?

– Могу, – нехотя признал Пётр, – но они тяжелее даются, отец сказал, что мне с таким даром лучше идти в инженеры, да я и сам так думаю, а мама говорит, что из меня и вправду хороший скульптур получится, или техник какой. Но мне не хочется быть ни скульптором, ни инженером, я хочу стать физиком, чтобы познать суть вещей. Видел, какие сейчас машины паровые делают, а ещё, говорят, есть те, что на эфире работают.

– Так эфир же дорогой, его только в редких рудных месторождениях добывают.

– Да, но отец как-то обмолвился, что нашли новый способ: берут руду, обрабатывают её кислотой, потом в чём-то ещё замачивают, и она выделяет эфир в большем количестве, чем до этого. Сейчас по всем заводам, что когда-то добывали эфир кустарным способом, инженеры поехали, смотрят на отвалы использованной породы и думают, как всё это извлечь. Если получится, то эфиры мы сможем добывать раз в сто больше. Породы скопилось горы, вон на юге целые терриконы стоят.

– А про то другие страны знают?

– Знают, как им не знать, у них тоже есть подобное, но меньше, чем у нас, у нас самые богатые залежи пород, у них намного беднее, да и перерабатывать мы так до конца не научились, отчего наши отвальные породы намного жирнее их будут. Слышал, зашевелились опять в Европе, требуют рассмотреть, справедливы ли претензии Склавинской империи к полабам и словенам, что живут под контролем Кельтиберии.

– Ааа, – протянул я. – Нет, не слышал.

– Вот, – вздохнул Пётр, – как бы война не началась из-за этого.

– Побоятся.

– Может быть. Так у тебя какой, всё же, дар?

– У меня живой рисунок.

– Живой рисунок?

– Да, я могу показать любой предмет и если пойму, как он работает, то покажу это наглядно, а ещё смогу всё в разрезе показать.

– Ну, ты даёшь, у тебя прекрасный дар!

– Да, но я так не считаю.

– Ага, его не сделать боевым.

– Я тоже так думаю, – грустно согласился я.

– Да ты не расстраивайся, мой тоже боевым не назовёшь. Я же ведь не огонь или лёд метать могу, я железо мну, да и только, тоже так себе дар.

– У тебя интересный дар, но боевым не назовёшь.

– Вот и я о том. Но ничего страшного, у большинства людей вообще никакого дара нет, поэтому и ты, и я всегда работу найдём, а также подругу, какая понравится.

– Это да, но девчонки своевольные, не понравишься – не пойдут за тебя замуж.

– Ну, это мы ещё посмотрим! К моей матери, знаешь, уже сколько раз приходили другие родители ради помолвки со мной, а она всем отказывает, говорит, что я ещё не готов. А сама ищет кого познатнее, чтобы со мною обручить, но мы мелкопоместные бароны, с нами только такие же хотят породниться. Не вхожи мы в большую аристократию.

– Вот ты, Пётр, дворянин, а мне только предстоит то выслужить.

– Да толку-то, – махнул рукой Пётр, – всё то же самое, что и у простых людей, только правил больше и урону чести никак нельзя допустить. За честь хоть на смерть иди, но не допусти поругания.

– Да это ясно. А ты где жить намерен в столице, когда поступишь?

– Не знаю ещё, пока у родственников, а там видно будет.

– А я сразу комнату стану просить для себя.

– Если тебе место выделили, то и комнату дадут, у тебя всё равно ведь денег на то нет.

– Да, – вынужденно признал я, – очень дорого снимать.

– Вот и я о том же, – вздохнул Пётр, – мне тоже дорого снимать.

Разговор постепенно перешёл на учёбу, потом на родителей, на разные случаи из жизни, так незаметно пролетел почти весь день, и мы, пропустив обед, решились идти на ужин в вагон-ресторан, чтобы уже лечь спать на полный желудок. Сытым ведь спиться легче и слаще.

На ужин мы собрались около пяти часов вечера, позже туда направятся господа постарше, а раньше идти не имеет смысла, можно опять проголодаться. Вагон-ресторан находился через один вагон от нас, потому добрались мы до него очень быстро, и главное, вовремя.

В этот час он оказался почти свободным, и многие столики пустовали. Один из них мы и заняли. Здесь прислуживал не обычный половой, как в чайной, а настоящий официант, что даже имел некоторую униформу, в виде синих брюк и чистой белой рубашки, которую украшала нашитая эмблема железных дорог в виде перекрещённого топора и якоря синего цвета. На руках у него красовались нарукавники белого цвета, что сливались цветом с рубашкой.

– Чего изволите кушать? – обратился он к нам, когда мы уселись за стол.

– А меню?

– Вот, пожалуйте, – и нам выдали по небольшому листу тонкого картона с эмблемой железнодорожного ведомства.

Выбор блюд оказался очень хорош: тут тебе и борщ, что красный, что зелёный, и щи с квашеной капустой и ветчиной домашней, и вторые блюда, всевозможные каши, да картофель во всех его вкусных видах. Выбор напитков также удивлял многообразием, начинаясь от обыкновенного грушевого взвара и лимонного кваса до кофе по-анатолийски и маньчжурского зелёного чая с интригующим названием «Поцелуй сакуры».

Но меня больше интересовало не разнообразие предлагаемой еды, а её цена. Поэтому и я, и Пётр долго и внимательно изучали меню, буквально гипнотизируя его, что официант уже откровенно заскучал, глядя на нас, оно и понятно. Вагон – ресторан пока практически пустовал, и новые посетители не входили, поэтому официант терпеливо ждал, пока мы решимся на заказ.

Первым, что называется, созрел Пётр и начал диктовать перечень блюд официанту, а после него уже я заказал, что подешевле, ну, там щи, кашу ячневую с куриной печенью, ещё по мелочи и стакан горячего взвара. Забрав у нас меню, официант ушёл, а мы стали разговаривать, иногда выглядывая в окно.

Через некоторое время нам принесли горячие блюда, и мы приступили к трапезе. К этому времени зал стал постепенно заполняться почтенной публикой, и все свободные столики вскоре оказались заняты. Откуда ни возьмись, появился граммофон, и важный бармен аккуратно опустил граммофонную иглу на первую пластинку.

Заиграла лёгкая музыка, добавляющая нам хорошего настроения, а обилие симпатичных и не очень дам и молоденьких барышень заставило пыжиться, в надежде обратить на себя их внимание. Особенно нам понравилась одна из девушек, вошедшая вместе со своей матерью, высокой и надменной женщиной с затейливой причёской, наверченной на гордо поднятой голове. Девица прошла вслед за ней и уселась прямо напротив, магнитом притягивая наши взгляды.

Барышня оказалась очень привлекательна, и хоть оказалась одета в наглухо застёгнутое платье, посмотреть было на что. Точёное, миловидное лицо, немного изогнутые, удивительно тонкие брови, голубые, как ясное небо, глаза, гибкий стан и длинные ноги, которые сиреневое платье в пол не скрывало, а только подчёркивало. Девушка просто притягивала к себе мужские взоры. Её светлые волосы, с лёгкой рыжинкой, убранные в затейливую, но скромную причёску, дополняли общую картину красавицы.

Она насмешливо посмотрела на нас, сморщила носик и что-то шепнула своей матери, та холодно обернулась, глянула, потом её взгляд переместился на наши почти съеденные блюда, стоимость которых она быстро поняла, судя по её взгляду, сразу ставшему пренебрежительным. Повернувшись обратно к своей дочери, что-то сказала ей, и та, не выдержав, скорчила преуморительную гримаску, смысл которой оказался ясен и понятен даже тупому ослу.

Конечно, мы оба обо всём догадались сами, без всякой подсказки. Пётр сразу же отвёл взгляд и, уткнувшись в тарелку, стал еле слышно ругаться по-немецки, а я покраснел и, также отвернувшись, уставился на свой недоеденный ужин. Аппетит тут же пропал. Нет, мне не стало стыдно своей бедности, я никогда не окажусь по-настоящему нищим и приложу все усилия, чтобы таковым не оказаться, но сегодняшняя бедность – это не порок, просто я ещё не могу зарабатывать, сколько мне нужно, чтобы чувствовать себя человеком, не трясущимся над каждым грошем.

Ничего, всё познаётся в сравнении, кому-то хуже, и намного, а я еду первым классом, ужинаю в вагоне-ресторане, пусть и скромно, но на свои честно заработанные в летние каникулы деньги. Стыд ушёл, пришла злость и обида, я наскоро доел ужин, запив его взваром, Пётр, испытывая похожие чувства, так же быстро доедал свой ужин.

– Официант?! – позвал я.

Тот появился почти сразу, словно давно ожидал, когда же мы уйдём.

– Счёт! – коротко сказал я, – и будьте любезны, принесите ещё стакан взвара, я оплачу сейчас.

– Сей момент. С вас сорок шесть грошей.

Официанту полагалось давать на чай, много дать я не мог, но округлить сумму до полтинника вполне позволительно, особенно, учитывая тот факт, что за нами краем глаза наблюдала девица.

– Пожалуйте, – отдал я новенький полтинник с профилем прежнего императора.

– Благодарствую, – принял монету официант и умчал за моим взваром.

К тому времени, как он его принёс, Пётр тоже доел ужин и запросил счёт. Заказывать он ничего больше не стал и, расплатившись, ушёл, а я остался цедить свой взвар, хотя уже видел, что за наш столик готовятся сесть два господина. Ничего, подождут. Пил я, впрочем, совсем недолго и буквально через пару минут отставил пустой стакан. Встал, одёрнул свой форменный сюртук и пошёл на выход, не удержавшись от мимолетного взгляда на соседний столик.

На девицу я не посмотрел, удержавшись, а вот на даму взглянул, желая хорошенько её запомнить. Наши глаза встретились, я молча кивнул, оказывая ей внимание, и быстро пошёл на выход.

– Рauvre mais fier (бедный, но гордый), – сказала вслед мне дама, но я уже не услышал.

– Что ты сказала, маман? – спросила девица.

Дама повторила, строго глядя на дочь.

– А, понятно. Фи, а с чего ты взяла, что он гордый?

– Женевьева, я учила тебя подмечать всякие мелочи? – осадила сразу же девицу мать.

– Да, маман.

– Ну, так вот, тогда давай разберём сегодняшнюю ситуацию. Тебе шестнадцать, сколько лет этим двум юношам, что сидели за соседним столиком и отчётливо непристойно глазели на тебя?

– Они не глазели, а украдкой смотрели.

– Нет, они именно что глазели, буквально прожигая на тебе дырки. Ну-ка, осмотри себя, нет нигде?

Женевьева слегка покраснела после этих слов и невольно поёжилась, но быстро овладела собой и хихикнула, сочтя вопрос очень забавным.

– Они не огневики, так я им не по глазам.

– Гм, Женевьева, веди себя прилично не только в поступках, но и в словах, и мыслях. Поняла?

– Да, маман, – скорчила обиженную гримаску девушка.

– Так вот, сколько лет этим двум юношам?

– А, ммм.

– Не мычи, ты не горничная, отвечай прямо и честно.

– Наверное, столько же, сколько и мне.

– Боже! Всевышний услышал мои молитвы! – закатила глаза вверх дама, – ты не безнадёжна, дочь моя.

Женевьева покраснела ещё больше.

– И не красней так, у тебя очень тонкая белая кожа и любой румянец сразу же становится заметен на ней.

– Я не могу приказать это своему организму! – дерзко ответила девушка.

– Учись, – спокойно сказала мать, – учись, ты должна оставаться закрытой для всех и показывать только то, что хочешь сама, а не другие. Учись контролировать не только ум, но и тело. Иначе это может плохо кончится для тебя, дорогая.

– Я поняла, – тихо ответила девица и опустила глаза вниз. В этот момент подошёл официант и стал расставлять тарелки на столе. Как только он ушёл, разговор продолжился.

– Итак, обоим по шестнадцать лет или около того. Кто они, из каких семей и куда едут?

– Один гимназист, а другой…, другой, наверное, тоже.

– Гм, дочь моя, ты невозможна. Тут уж трудно не догадаться, ведь один из них одет в гимназическую форму какого-то губернского города, а другой… вряд ли сел с ним за один стол, если они не были знакомы. А сесть он мог только с человеком своего круга или близким к нему, хотя бы по образованию. Поэтому, судя по годам и поведению, он тоже гимназист, но другой гимназии, более элитарной, и оба окончили учебные заведения в этом году.

– Откуда ты это знаешь, маман?

– Они заказали разные блюда, это первым пришло мне на ум, но есть и другие признаки, о которых ты должна догадаться сама. Но ты не ответила на остальные мои вопросы.

– Из каких семей и куда едут?

– Да, умница, что слушаешь мать и запоминаешь, это важно.

– Оба едут в столицу, а семьи разные.

Дама, поднявшая было ложку жульена к губам, аккуратно опустила её обратно и, подхватив свежую хрустящую салфетку, лежащую рядом с тарелкой, прикрыла ей рот и от души рассмеялась.

– Ой, не могу, потрясающая дедукция! Дочь, ты бесподобна, ты произведешь фурор в учебном заведении своими умозаключениями. Берегись других девиц, они могут оказаться и поумнее тебя.

На этот раз Женевьева покраснела ещё больше, но не от смущения, а от гнева. Если бы её видели сейчас оба юноши, они залюбовались этой девочкой и влюбились в неё без памяти, так хороша она сейчас была. Глаза, горящие гневом, лучились чистым голубым огнём, тонкие брови изогнулись, став похожими на крылья хищной птицы, а всё лицо дышало огнём и пламенем.

– А ты хороша в гневе, – тут же заметила мать, – имей это в виду, пригодится. Мужчинами нужно уметь управлять, и не только любовью, но и гневом, среди них бывают и те, которым нравятся именно такие девушки, как ты сейчас.

Сдержав себя, девушка принялась молча поглощать суп, не глядя на мать. А та, видя, что дочь остыла, стала разбирать её ответ.

– Да, они оба едут столицу, иначе никогда не пошли бы в вагон-ресторан, он слишком дорогой для них, а юным организмам всё время хочется кушать. Они пришли сегодня и наверняка придут завтра. И мы придём тоже в это же время и вновь понаблюдаем за ними.

– Зачем? – коротко спросила девушка и вновь уткнулась в свою тарелку.

– Чтобы учить тебя, моя дорогая, как понимать людей. В поезде это делать лучше всего. Семьи у них действительно разные. У гордого юноши какие-то проблемы в семье, возможно, у него нет отца по какой-либо причине, или наоборот, он самый старший или самый младший в семье, на которого не хватает ни денег, ни внимания, но это, несомненно, так, а вот второй из вполне обеспеченной семьи, и он, скорее всего, дворянин. И дворянин тевтонский.

– Почему? – невольно перестала есть дочь.

– Он ругался по-немецки, и по его поведению это тоже видно. Скорее всего, какой-то захудалый барон.

– А второй, он дворянин?

– Вряд ли, но принадлежит к тем семьям, где дворяне либо были, либо есть, но он сам – нет, не похож, нет в нём ни активной деятельности новообретённого, ни чопорности потомственного дворянства, ни привычек, выработанных годами в процессе воспитания. Не похож.

– Ааа, – протянула Женевьева, – ты такая умная, маман.

– Я наблюдательная, и я аристократка.

– А они тебе не понравились?

– Они не нашего круга.

– Ну, а если бы были нашего круга?

– Дочь!

Женевьева тут же убрала взгляд, который до этого задержала на матери.

– Ладно, – смягчилась мать, – я отвечу на твой вопрос. Они оба хороши, хоть и абсолютно разные, оба воспитанные, оба честные, оба любят своё Отечество, каждый хорош по-своему, и выбор всегда останется за девицей, а не за ними. Учти это, но они не нашего круга, и чтобы стать наравне с нами, им придётся совершить очень много усилий или добиться такой должности при дворе, или в армии, которая позволит им породниться с кем-то из нас.

– Я поняла, мама, спасибо. У них обоих есть дар.

– Уверена? Да, маман, ты ведь знаешь, что, владея своим даром, я могу чувствовать и у других.

– Интересно, значит, они оба едут поступать в академию, только неизвестно в какую, впрочем, там их немного. У них боевой дар?

Женевьева задумалась.

– Не знаю, маман, наверное, нет. Может, у тевтонца, у другого – точно нет.

– Ну, хорошо, ешь, нам есть ещё о чём поговорить, кроме этих двух оболтусов, но сделаем это немного позже, – и дама неспешно стала доедать свой жюльен. Тебе нравится эта музыка?

Глава 6. Крушение

– Ты видел, какая она вся? – неопределённо выразился по отношению к незнакомой девице Пётр, когда мы покинули вагон-ресторан.

Я пожал плечами и не ответил. А что отвечать? Вопрос чисто риторический, конечно, видел, и что теперь? Хороша Елизавета, да только когда смотришь на неё из кабриолета. Вслух я ничего не сказал, не было смысла. А Пётр всё никак не унимался, вот же, завёлся.

– Она аристократка.

– Ты тоже, – нехотя разлепил я ради ответа губы.

– Я всего лишь барон, да, я дворянин, но недалеко от тебя ушёл, а она, скорее всего, графиня.

– С чего бы?

– С того, по повадкам видно. Видел, как на нас её маман посмотрела?

– Видел, я аж чуть не поперхнулся.

– Не поперхнулся, – передразнил меня Пётр, – а я чуть не подавился. Окатила презрением, как будто мы латыши-крестьяне какие-то, что ворону дохлую жрут.

– Скажешь тоже! Какую ворону?

– А, ты просто не в курсе, ладно. Она и на тебя посмотрела, как на прислугу.

– Я ей не прислуга, я не богат, но мы никогда не были нищими и мой отец…, – и моё горло опять перехватил спазм. На этот раз Пётр заметил это.

– Не волнуйся, всё хорошо, просто дочка у неё красивая, вот мы с тобой и разгневались. Отец мне тоже всегда говорит, чтобы я держал в узде свои чувства. А хочешь, покажу фотографии моей сестры, она у меня замужем за офицером флота и живёт в Павлограде, я у них, скорее всего, стану ночевать первое время.

– Покажи, – спазм меня отпустил, да и действительно, я слишком болезненно реагирую.

Пётр полез в чемодан и, достав оттуда картонную папку, развязал тесёмки и мы стали рассматривать его семейные фото. За этим занятием мы провели время до самого вечера, пока окончательно не стемнело. Его сестра, по моему мнению, не являлась красавицей, но и дурнушкой её назвать я не смог, так, серёдка на половинку, типичная тевтонка. Но по рассказам Петра, очень душевная и легкоранимая, впрочем, это сугубо его мнение, я, наверное, тоже свою сестру нахваливал бы, но у меня нет сестры, она умерла, когда я был ещё совсем маленьким, от коклюша.

Когда окончательно стемнело, и обер-кондуктор начал зажигать ночники, мы стали укладываться спать. За окном то и дело мелькал тёмный, густой лес и рассматривать там оказалось решительно нечего, но мы всё равно смотрели, пока не начали слипаться глаза.

Разбудил нас не голос обер-кондуктора, а страшный грохот крушения, совершенно неожиданный для нас. Дико застонали рельсы, их скрежет буквально рвал душу напополам, затрясся, словно в лихорадке, вагон, от этого мы упали с диванов и нас начало мотать по всему полу.

Так продолжалось минуту или две, а потом всё резко закончилось. На какое-то мгновение вагон погрузился в безмолвие, заполонившее пространство вокруг, а спустя мгновение всё рухнуло. Плотную и густую, словно масло, тишину прорезал пронзительный дикий крик, и все очнулись. Кто-то застонал, кто-то начал ругаться последними словами, как пьяный сапожник, уснувший ночью под забором, а кто-то заплакал, да так жалобно, что сердце сжалось от предчувствия чего-то ужасного и уже случившегося.

– Что это? – спросил я, вставая с пола и отплёвываясь от кусочка пуха, прилипшего к моим губам, взявшегося неизвестно откуда.

– Поезд, что-то с поездом, – отозвался с пола Пётр, держась почему-то за голову.

– Что могло случиться с поездом? – лихорадочно озираясь вокруг, бормотал я, не понимая, что произошло.

Страшная догадка уже билась раненой птицей в мозгу, но сердце не желало верить в худшее и пыталось отсрочить понимание, как будто в этом был какой-то смысл.

Хотелось что-то делать, но что – я не знал, просто не понимал. Надо бежать или оставаться на месте, или что? Меня накрыла волна паники, задрожали руки, ослабли колени, и я буквально рухнул на диван.

– Надо идти на выход, искать кондуктора, он подскажет, что делать, – сказал, вставая Пётр.

Держась за спинку дивана, он начал осматриваться. Также поступали и другие пассажиры, они вставали, осматривались вокруг, а потом, в зависимости от своей предрасположенности, либо начинали кричать или плакать, либо находились в ступоре, не зная, что делать. Самые ушлые, очнувшись, потянулись к выходу.

Я не сразу понял, что наш вагон стоял, скособочившись, не прямо, а когда понял, то в голову пришла только одна достойная внимания мысль: «Наш поезд с чем-то столкнулся, вагоны наехали друг на друга, да так и застыли». Я это понял, но вслух почему-то сказать не мог. А вот Пётр, как раз говорил без умолку.

– Куда делся кондуктор? Надо найти его. Что будем делать? Я смотрю, у нас нет пострадавших, все испугались, но все живые. Фёдор, пошли на выход, надо узнать, может, кому-то понадобится наша помощь, у нас в вагоне всё хорошо, но поезд длинный и кому-то досталось больше.

Я кивнул, но встать не смог, и тут откуда-то издалека вдруг донёсся пронзительный детский крик.

– Ааааа! Мамочка! Ааааа!

Меня словно пронзило молнией и, подскочив со своего места, я схватил за руку Петра и заорал.

– Идём, быстрее идём!

Мы устремились к выходу в числе последних, половина пассажиров вагона и вовсе уже его покинула, и неожиданно обнаружили лежащего без сознания проводника.

Дверь в его небольшую комнатку распахнулась от того, что я на неё невольно нажал плечом, и мы увидели его, лежащего на полу. Видимо, кондуктор ударился головой, когда вагон дёрнулся, и потерял сознание.

– Пётр, смотри, кондуктор лежит!

– Где?!

– Вот!

– Ага, как же это его так угораздило?!

– Давай вынесем его на воздух, может, кто сможет привести его в чувство.

– Давай.

Бросившись в комнатку, я подхватил под руки кондуктора, а Пётр взял его за ноги. Вместе мы едва смогли сдвинуть его с места. Обер-кондуктор оказался очень тяжёлым, а мы совсем не сильными.

– Надо позвать на помощь, – предложил я.

– Сначала вытянем его наружу, или к выходу, а там и позовём, – рассудил Пётр, и мы потащили кондуктора на выход.

– Помогите, кондуктор без сознания! – заорал Пётр, когда мы положили кондуктора в тамбуре. Спустить его безопасно мы не смогли.

На наш призыв откликнулось несколько взрослых мужчин, они подхватили лежащего без сознания и спустили его вниз, уложив на траву. Вокруг сразу засуетились женщины. Решив, что кондуктор оказался в надёжных руках, мы оставили его и побежали вдоль вагона в сторону головы поезда, где, по нашим предположениям, всё должно оказаться намного хуже.

Так оно и оказалось: чем ближе мы подбегали к голове поезда, тем больше замечали разрушений у вагонов. Кромешная темнота усложняла поиски, никто не взял с собой огня. Лишь только в вагоне-купе имелись миниатюрные переносные фонари, работающие за счёт огненного эфира и, возможно, в вагоне-ресторане.

В каком-то из вагонов загорелся диван, и выбежавшие люди вытягивали оттуда свои вещи, спасая их от огня. Тушил его кондуктор один, ему никто не помогал, так как основная часть пассажиров пребывала в панике, а те, кто избавился от неё, целиком и полностью были поглощены спасением своих вещей.

Пока мы бежали, а вернее сказать, шли от вагона к вагону быстрым шагом, стараясь держаться друг друга, а то, не ровен час, в такой суматохе можно и потеряться, увидели множество народа. Почти все встреченные нами пассажиры пребывали в ужасе, а мы уже давно пришли в себя и теперь испытывали что-то вроде возбуждения и любопытства.

К тому же, мы кондуктора спасли, и он вроде уже пришел в сознание, когда мы уходили. Вагон наш целый, даже не загорелся, все успели вовремя затушить ночные светильники, вещи целы, да и не найти нам их сейчас.

Чем дальше мы отбегали от своего вагона, тем больше попадалось раненых и испуганных людей, а каждый следующий вагон казался искорёженным сильнее, чем предыдущий, и апофеозом всей картины стало опрокидывание паровоза и трёх первых вагонов вместе с ним.

Там царила суматоха, в ночном воздухе слышались истошные крики, женский и детский плач, иногда их прорезали стоны раненых. Второму и третьему вагону, где ехали люди, заплатившие за второй класс, досталось сильно, но они смогли спастись через разбитые окна и двери. Больше всего же досталось первому вагону третьего класса, который шёл следом за паровозом.

Сам паровоз, сильно искорёженный, лежал на боку, сойдя с железнодорожных путей на полном ходу. Причина аварии, скорее всего, крылась на рельсах, которых сейчас не разглядеть, к тому же, на них сгрудились, скособочившись, другие вагоны, что налезли сюда по инерции.

Паровоз по-прежнему дымил и сифонил из пробитого парового котла, временами из его искорёженной топки вырывалось пламя. Машинистов не было видно, возможно, они погибли, или находятся внутри, раненые. Хотя горячий пар хлестал и заполнял всё внутри кабины. Этот первый вагон оказался настолько повреждён, что люди не могли самостоятельно выбраться наружу, а так как он являлся вагоном третьего класса, то есть, общим, то людей там находилось гораздо больше, чем в вагоне второго и первого класса.

Когда мы с Петром добежали до паровоза, то первым делом принялись осматривать его, но ничего разглядеть с насыпи не получалось. Спустившись вниз, мы увидели, что кабина смята и, вообще, подходить к нему опасно, так как горячий пар продолжал выходить изо всех появившихся в котле щелей. Машинисты наверняка погибли. Обнаружив данный факт, мы растерялись и вернулись к первому вагону.

– Что будем делать, Пётр? – обратился я к товарищу.

– Я не знаю, нам нужно кого-нибудь найти и спросить.

Отблески пожара от загоревшегося второго вагона падали на лицо Петра, искажая его до неузнаваемости.

– Кого ты сейчас найдёшь, все в панике? Никто ничего не понимает, все занимаются только спасением себя, – прорезалась у меня горечь. – Надо что-то делать, ты ведь умеешь мять металл, давай разорвём кабину паровоза и найдём машинистов, или займёмся спасением людей в первом вагоне. Посмотри, там творится что-то невероятное.

– Не так всё просто, Фёдор, мне нужен эфир, любой, даже самый грязный, чтобы настроиться на действие, и тогда я смогу работать, а без него у меня плохо получается.

В это время от первого вагона, до которого мы немного не дошли, донёсся истошный крик.

– Помогите! Кто-нибудь, помогите! Ааааа!

Мы вздрогнули и оглянулись на голос.

– Пойдем! – крикнул Пётр, и мы принялись спускаться с откоса, приближаясь к распластанному на земле вагону.

Дойдя до него, мы увидели ужасающую картину людского бедствия. Вагон оказался полностью искорёжен, и теперь люди пытались выбраться наружу, кто как мог, но металл не давал этого сделать, препятствуя освобождению своими разодранными, острыми, как лезвия, краями. Людей нужно спасать, но как?!

Возле лежащего вагона уже бегало несколько взрослых мужчин, в том числе и кондукторы, пытаясь выручить людей и открыть в вагоне двери, но получалось у них очень плохо.

– Надо что-то делать, – вновь пробормотал я вслух, не в силах ничем помочь.

Пётр заметался и, видимо, решился использовать свой дар, но не преуспел в этом, ему все мешали, отталкивая в сторону, и он только путался под ногами у взрослых.

– У кого есть дар? – внезапно прозвучал твёрдый мужской голос позади нас.

Я оглянулся.

– Внимание! Все, у кого есть дар или источники света от эфира, прошу подойти сейчас ко мне, нам необходимо спасти людей, – продолжал мужчина. – Повторяю, все у кого есть дар или источник света, прошу подойти ко мне. Передайте это людям из других вагонов по цепочке. Это приказ!

Твёрдый голос словно пробивался сквозь густую пелену паники. Кто-то продолжал суетиться, пытаясь что-то или кого-то спасти, кто-то застыл на месте, прислушиваясь к уверенному голосу, а кто-то продолжал рыдать, валяясь в молодой траве под откосом.

А голос смутно различимого в темноте мужчины, между тем, продолжал вещать, старясь максимально привлечь к себе внимание.

– Оповестите всех выживших кондукторов. Я, Антон Павлович Серов, военный хирург госпиталя его императорского Величества беру всю ответственность и командование на себя. Я дворянин и офицер. Прекратить панику, дароносцам и людям, имеющим фонари с огненным эфиром, немедленно прибыть ко мне и отрапортовать о своём прибытии. Только в наших руках людские жизни. Выполнять немедленно! – последнюю фразу он буквально выкрикнул изо всех сил.

Видимо, у него тоже сдали нервы, и крик получился не сильно властным, но нас с Петром всё равно проняло. Мы очнулись и начали пробиваться к военному медику. Рядом с мужчиной мы оказались не первыми, раньше нас к доктору успел подойти какой-то офицер, что путешествовал в штатском.

– Штабс-капитан Ипполит Васин, уланская пехота, 101 пехотный полк, следую из отпуска в часть, не спрашиваю вашего звания, но прошу распоряжаться мною, как вашим подчинённым. Что нужно делать?

– Организуйте эвакуацию людей из пострадавших вагонов, соберите всех мужчин, которые в состоянии отвечать не только за себя, но и за других, и ведите их сюда. Здесь наиболее пострадавший вагон, я подозреваю, что окажется и наибольшее количество погибших и раненых. Вы слышите, многие ещё живы. Сейчас дорога каждая минута, сколько людей мы сможем вытащить сначала из вагона, а потом и с того света, зависит теперь только от нас, господин штабс-капитан.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.