Кеннет Грэм
Ветер в ивах

© Перевод. И. Доронина, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Глава I. На речном берегу

Все утро Крот усердно трудился, делая весеннюю уборку своего маленького дома. Сначала подметал веником полы, потом вытирал пыль тряпками; потом, взбираясь то на стремянку, то на стул с кистью и ведром известки, белил стены, пока пыль не забила ему горло и не запорошила глаза, известка не забрызгала всю его черную шкурку, а спина и руки не разболелись от усталости. Приближение весны ощущалось и наверху, в воздухе, и внизу, под землей, и везде вокруг; это ощущение проникало даже в его темный непритязательный домик, наполняя его духом беспокойства и томления. Поэтому неудивительно, что Крот вдруг швырнул веник на пол, сказал:

– Надоело!

Потом добавил:

– Хватит!

И еще:

– Провались она пропадом, эта весенняя уборка!

И бросился прочь из дома, не удосужившись даже надеть пальто. Что-то там, наверху, властно манило его, и он стал взбираться по крутому узкому тоннелю, который в его случае заменял посыпанную гравием подъездную дорожку, какие бывают у зверей, чьи дома располагаются ближе к солнцу и воздуху. Он цеплялся когтями за стенки, царапался, карабкался и протискивался, и снова цеплялся, царапался, карабкался и протискивался, упорно работая маленькими лапками и бормоча:

– Давай! Ну давай же!

Пока наконец – хоп! – его мордочка не вынырнула на солнечный свет, и в следующий момент он уже поймал себя на том, что катается по теплой траве на широком лугу.

– Чудесно! – сказал он себе. – Это гораздо лучше, чем белить стены!

Солнце жарко припекало шкурку, прохладный ветерок ласкал разгоряченный лоб, и веселый птичий щебет обрушился на слух, притупившийся за время долгого одинокого пребывания Крота в подземном заточении, словно гром небесный. Мгновенно вскочив на все четыре лапы, радуясь жизни и наслаждаясь весной, не омраченной необходимостью делать уборку, он помчался через луг и бежал, не останавливаясь, пока не достиг кустов, обрамлявших его дальний край.

– Стоять! – крикнул пожилой кролик, высовываясь из заросли. – Шесть пенсов за право прохода по частной дороге!

Однако мгновение спустя он в полном замешательстве уже смотрел вслед Кроту, который как ни в чем не бывало, презрительно и даже с раздражением продолжил свой путь вдоль живой изгороди, посмеиваясь над другими кроликами, поспешно высовывавшими головы из своих норок, чтобы узнать, что происходит.

– Лукового вам соуса! Лукового вам соуса! – глумливо поприветствовал их Крот – и был таков прежде, чем они успели придумать достойный ответ. Тут кролики начали упрекать друг друга:

– Эх ты, тугодум! Почему ты не ответил ему…

– А ты-то сам чего молчал?!

– Нужно было напомнить ему…

И так далее, все как обычно. Но, разумеется, было слишком поздно, как всегда в подобных случаях.

Все вокруг было так прекрасно, что казалось нереальным: повсюду – и на просторах лугов, по которым он деловито шагал вдоль живых изгородей, и в перелесках – строили гнезда птицы, набухали бутонами цветы, выстреливали листьями почки деревьев; все излучало радостную озабоченность и жизненную энергию. И вместо того, чтобы испытывать угрызения совести, нашептывавшей ему: «А как же побелка?» – Крот чувствовал лишь восторг оттого, что он – единственное праздное существо среди всех этих трудолюбивых сограждан. В конце концов, лучшая часть безделья состоит не в том, чтобы отдыхать самому, а в том, чтобы наблюдать, как трудятся другие.

Он уж было подумал, что более счастливым быть невозможно, как вдруг, бесцельно петляя по лугу, очутился на берегу по-весеннему полноводной реки. Никогда в жизни он не видел реку – это глянцево-блестящее, извилистое, упитанное животное, которое, посмеиваясь, неслось куда-то, с урчанием хватая и с хохотом отшвыривая по пути все, что попадалось, бросаясь на все новых товарищей по игре взамен тех, что вырвались из его объятий, ловя и отпуская их снова и снова. Все трепетало и брезжило, мерцало, искрилось, бликовало, закручивалось маленькими вдоворотиками, ворковало и булькало. Крот был ошеломлен, зачарован, околдован. Он засеменил вдоль берега, как малыш, завороженный волшебной историей, которую ему рассказывает ведущий его за руку взрослый. Утомившись наконец, он уселся на берегу, между тем как река продолжала рассказывать ему нескончаемую череду сочиненных в самом сердце земли лучших в мире сказок, которые ей надлежало донести в конце пути до ненасытного моря.

Сидя так на траве и глядя на противоположный берег, он заметил темное отверстие в земле, прямо над кромкой воды, и стал умиротворенно размышлять о том, какое прелестное уютное жилище можно было бы устроить там для неприхотливого животного, которому нравится жить у реки: вдали от шума и пыли, над уровнем паводка. Пока он глядел в эту дыру, в глубине ее сверкнуло что-то маленькое, но яркое, исчезло, потом снова сверкнуло, как маленькая звездочка. Однако вряд ли это могла быть звезда – место уж больно для звезд неподходящее, и для жука-светляка оно было слишком мало и слишком ярко. Потом он заметил, как огонек моргнул, и понял, что это глаз; постепенно вокруг глаза, как рамка вокруг картинки, стала вырисовываться маленькая мордочка.

Коричневая, с усиками. Серьезная, круглая, с тем самым мерцанием в глазу, который первым привлек его внимание. С аккуратными маленькими ушками и густым шелковистым мехом надо лбом.

Водяной Крыс!

Зверьки встали, каждый на своем берегу, и внимательно оглядели друг друга.

– Привет, Крот! – сказал Водяной Крыс.

– Привет, Крыс! – ответил Крот.

– Хочешь перебраться на этот берег? – поинтересовался Крыс после паузы.

– Легко сказать – хочешь, – ответил Крот немного капризно. Здесь, у реки, он был новичком и не знал местных обычаев.

Не тратя слов даром, Крыс наклонился, отвязал веревку, потянул ее на себя и легко ступил в маленькую лодочку, которой Крот раньше не заметил. Лодка была голубой снаружи, белой внутри и рассчитана как раз на двух зверьков; она сразу же покорила сердце Крота, хотя он пока не совсем понимал, какая в ней польза.

Ловко гребя веслами, Крыс быстро переплыл реку, пристал к берегу, протянул сбежавшему к кромке воды Кроту переднюю лапу и сказал:

– Держись за мою руку! А теперь живо спускайся в лодку!

И Крот, к собственному удивлению и восторгу, в следующий миг оказался сидящим на корме настоящей лодки.

– Какой невероятно чудесный день! – воскликнул он, когда Крыс оттолкнулся от берега и снова взялся за весла. – А знаешь, я ведь еще никогда в жизни не плавал в лодке!

Крыс был водяной крысой. Водяной! Поэтому у него от изумления чуть не отвалилась челюсть.

– Что?! – вскричал он. – Ты никогда не… никогда не… Я потрясен! А чем же ты тогда занимался?

– Наверное, это очень приятное занятие? – не обратив внимания на вопрос, предположил Крот, откинувшись на спинку кормовой скамьи, хотя сам уже убедился в этом, обозревая борты, весла, уключины и прочие лодочные приспособления и ощущая, как лодка легко покачивается под ним.

– Приятное?! Да это единственное сто́ящее занятие, – торжественно произнес Крыс, наклоняясь вперед и загребая веслами. – Поверь, мой юный друг, ничто, абсолютно ничто не может сравниться с удовольствием просто плавать на лодке. Просто плавать, – мечтательно повторял он, – просто плавать на лодке… плавать на лодке…

– Осторожно! Берегись! – вдруг крикнул Крот.

Но было уже поздно. Лодка со всего маху врезалась в берег, и в следующий миг замечтавшийся счастливый гребец уже лежал на ее дне, болтая ногами в воздухе.

– …плавать на лодке… или валяться в лодке, – невозмутимо закончил Крыс, вставая и довольно смеясь. – Плавать или валяться – не имеет значения. В этом-то и прелесть – ничто не имеет значения: уплываешь ли ты от чего-то, приплываешь ли в место назначения или вообще неизвестно куда, все неважно; важно, что ты всегда занят, ничего конкретно не делая. А когда ты это «ничего конкретно» сделал, всегда найдется что-то другое, и ты можешь заняться этим, если захочешь, а не захочешь – так и не надо. Послушай, если у тебя сегодня утром нет других дел, может, поплаваем по реке вместе и хорошо проведем день?

В полном восторге от предложения Крот пошевелил пальцами на ногах, сделал глубокий вдох, расправив грудь, и блаженно откинулся на мягкие подушки.

– Какой чудесный денек у меня выдался! – воскликнул он. – Поплыли немедленно!

– Тогда подожди меня тут минутку! – сказал Крыс. Он привязал веревку к скобе причального столбика, вскарабкался ко входу в свой домик и спустя недолгое время вернулся, сгибаясь под тяжестью весьма объемной плетеной корзинки с едой.

– Поставь у себя в ногах, – сказал он, передавая ее Кроту, потом отвязал лодку и снова сел на весла.

– А что в ней? – поинтересовался Крот, ерзая от любопытства.

– В ней холодный цыпленок, – ответил Крыс и продолжил быстро перечислять: – Холодный язык, холодный окорок, холодный ростбиф, маринованные корнишоны, французские булочки, бутерброды с кресс-салатом, тушенка, имбирный лимонад, газированная вода…

– Ой, хватит, хватит! – вскричал Крот в экстазе. – Это слишком много.

– Ты в самом деле так думаешь? – серьезно спросил Крыс. – Это лишь то, что я всегда беру с собой на такие вылазки; и другие звери еще говорят, что я скупердяй, поэтому рассчитываю все в обрез!

Но Крот не слышал ни слова из того, что говорил Крыс. Поглощенный новой жизнью, разворачивавшейся вокруг, опьяненный сверканием водной ряби, запахами, звуками и солнечным светом, опустив лапку в воду, он грезил наяву. Крыс, как понятливый друг, неторопливо греб, стараясь не беспокоить его.

– Мне ужасно нравится твой наряд, старина, – все же заметил он спустя не менее получаса. – Я и сам хочу заиметь черный бархатный смокинг когда-нибудь, как только смогу это себе позволить.

– Прошу прощения, – ответил Крот, не без усилий возвращаясь к действительности. – Ты наверняка счел мое поведение невежливым, но все это так ново для меня. Значит… вот они какие… реки!

– Не реки, а Река, – поправил его Крыс.

– А ты в самом деле живешь прямо у реки? Какая счастливая жизнь!

– У реки, с рекой и на реке, – уточнил Крыс. – Она заменяет мне братьев и сестер, тетушек и друзей, кормит меня, поит и (естественно) моет. Это – мой мир, и другого я не желаю. Если чего-то в ней нет, значит, того мне и не надо, и если она чего-то не знает, значит, оно того и не стоит. Господи! Как хорошо нам с ней вместе! Зимой и летом, весной и осенью – в любое время года у нее есть свои развлечения и радости. В феврале, когда случаются наводнения, мои погреба и подвал до краев заполняются водой, и это плохо, коричневая вода плещется прямо в окно моей лучшей спальни, но, когда уровень воды снова падает, обнажаются заиленные участки земли, которые пахнут, как рождественский пудинг, камыши и водоросли забивают протоки, и я могу, не замочив ног, копаться в обнаженной части русла, отыскивая свежую еду и вещи, которые беспечные люди роняют с лодок!

– А не бывает порой скучновато? – отважился предположить Крот. – Только ты и река, не с кем и словом перемолвиться.

– Не с кем? Не хотелось бы быть слишком строгим к тебе, – снисходительно сказал Крыс, – ты тут новичок и, конечно, многого не знаешь, но в наши дни берега так плотно заселены, что кое-кто даже перебирается в другие места. Да, теперь совсем не так, как было прежде. Выдры, зимородки, чомги, шотландские куропатки – всем им вечно что-то от тебя нужно, как будто у тебя нет собственных дел!

– А что – там? – спросил Крот, указывая лапкой на лес, темневший за заливными лугами, тянувшимися вдоль реки.

– Там? О, это просто Дремучий лес, – коротко ответил Крыс. – Мы стараемся туда не ходить, мы ведь прибрежные жители.

– А те… те, кто там живут, они что, не слишком дружелюбные? – немного нервничая, спросил Крот.

– Ну-у… Дай подумать, – ответил Крыс. – Белки – они нормальные. И кролики тоже – во всяком случае, некоторые из них. Но среди кроликов встречаются разные. Ну и, конечно, Барсук. Он живет в самом сердце леса и не стал бы жить ни в каком другом месте, даже если бы ему за это платили. Добрый старый Барсук! Его никто не посмеет тронуть. Лучше и не пытаться, – добавил Крыс многозначительно.

– А кому нужно его трогать? – спросил Крот.

– Ну, есть там кое-кто, – не очень уверенно произнес Крыс. – Ласки… горностаи… лисы… еще некоторые. Вообще-то они ничего… Я с ними дружу, мы мирно беседуем, когда встречаемся, но иногда они срываются с катушек, этого нельзя отрицать, и тогда… в общем, особо им доверять не стоит, это факт.

Кроту было хорошо известно правило звериного этикета: нельзя не только обсуждать возможные будущие неприятности, но даже намекать на них, поэтому он сменил тему.

– А за Дремучим лесом что? – спросил он. – Там, где в синей дымке виднеется что-то вроде гор, а иногда кажется, что это дым над городом. Или это просто облака плывут?

– За Дремучим лесом – Дикий мир, – объяснил Крыс. – Но это уже не имеет значения ни для тебя, ни для меня. Я там никогда не бывал и не собираюсь, тебе тоже не советую, если у тебя есть хоть капля здравого смысла. И пожалуйста, не будем никогда об этом даже говорить. Ага! Вот наконец и запруда, тут мы с тобой пообедаем.

Уйдя с основного русла, они вплыли в водоем, на первый взгляд казавшийся маленьким озером. Его пологие берега покрывал зеленый дерн, коричневые корни деревьев, похожие на извивающихся змей, просматривались под гладкой поверхностью воды, а впереди серебрился и пенился перекатывавший через плотину водопад, крутивший неутомимое колесо мельницы под остроконечной серой крышей и наполнявший воздух однообразным и глухим, но умиротворяющим журчанием, сквозь которое периодически прорывались тонкие, чистые и веселые голоса. Это было так красиво, что Крот только и мог, что, воздев к небу передние лапки и задыхаясь от восторга, повторять:

– О боже! О боже!

Крыс причалил, привязал лодку, помог все еще ошеломленному Кроту сойти на берег и притащил корзинку с едой. Крот попросил его в порядке одолжения позволить ему распаковать ее, и Крыс с удовольствием предоставил ему такую возможность, а сам растянулся на траве и предался праздности, пока его взволнованный друг расстилал скатерть, один за другим доставал из корзины загадочные свертки и аккуратно раскладывал их, не переставая восклицать:

– О боже! О боже!

Когда все было готово, Крыс сказал:

– Ну, налетай, приятель!

И Крот радостно откликнулся на приглашение, потому что свою весеннюю уборку он начал ранним утром, как это обычно и делается, и не прерывался ни на то, чтобы перекусить, ни на то, чтобы вздремнуть, а после получил столько захватывающих впечатлений, что ему казалось, будто с той поры прошло много дней.

– На что это ты так внимательно смотришь? – спросил наконец Крыс, когда они утолили первый голод и Крот смог оторвать взгляд от их импровизированного стола.

– Я смотрю, – ответил Крот, – на вон ту вереницу пузырьков, которые бегут по поверхности воды. Интересно, что бы они могли означать?

– Пузырьки? Ах эти! – воскликнул Крыс и приветственно захлопал в ладоши.

Над водой у самого берега сначала появилась широкая блестящая морда, а потом вынырнул, отряхивая воду с шубки, и весь Выдр.

– Ах вы жадины эдакие! – заметил он, направляясь к «столу». – Что ж ты меня-то не пригласил, Крысик?

– Да мы как-то внезапно собрались, – объяснил Крыс. – Кстати, знакомься – мой друг мистер Крот.

– Очень рад знакомству, – сказал Выдр, и они тут же скрепили новую дружбу рукопожатием. – Такая суматоха кругом! – продолжал Выдр. – Кажется, весь народ сегодня высыпал на реку. Я завернул в эту заводь, чтобы хоть немного побыть в тишине и покое, – а тут вы, друзья! Ой, я не то хотел сказать, простите.

У них за спиной послышалось какое-то шуршание, доносившееся из кустов, все еще забитых прошлогодней листвой, и из них высунулась полосатая голова на высоких плечах.

– Выходи, старина Барсук! – закричал Крыс.

Барсук сделал шажок-другой по направлению к ним, потом проворчал:

– Гм-м! Тут компания собралась, – развернулся и исчез из виду.

– Вот такой он, наш Барсук! – разочарованно заметил Крыс. – Не жалует общество. Больше мы его сегодня не увидим. Ну так расскажи нам, Выдр, кто там высыпал на реку?

– Во-первых, Жаб, – ответил Выдр. – В новенькой гоночной шлюпке, в новом, с иголочки, наряде, и вообще все у него новое!

Звери переглянулись и рассмеялись.

– Когда-то он только и делал, что ходил под парусом, – сказал Крыс. – Потом ему это наскучило, и он перешел на плоскодонку. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем плавать на ней днями напролет, и он устраивал из этого целое представление. А в прошлом году он обзавелся плавучим домом, и нам всем пришлось проводить в нем время и делать вид, будто нам это нравится. Он собирался прожить в нем весь остаток жизни. Но, чем бы ни занимался Жаб, ему это скоро надоедает, и он принимается за что-нибудь новое.

– Такой славный парень, – задумчиво произнес Выдр, – вот только устойчивости ему не хватает – особенно на воде!

С того места, где они сидели, за отделявшим их островком был виден кусочек основного течения реки, и как раз в этот момент в поле их зрения попала гоночная шлюпка с низкорослым коренастым гребцом, который сильно раскачивался и поднимал веслами фонтаны брызг. Крыс вскочил и замахал ему, но Жаб – а это был именно он – мотнул головой и свирепо продолжил налегать на весла.

– Если он будет так раскачиваться, он сейчас вылетит из лодки, – сказал Крыс, снова усаживаясь на землю.

– Это точно, – ухмыльнулся Выдр. – Я тебе рассказывал замечательную историю про Жаба и смотрителя шлюза? Вот как было дело. Жаб…

В этот момент какая-то сбившаяся с пути муха-однодневка, опьяненная весенним бурлением юной крови, неожиданно отклонилась от своей траектории, метнулась поперек течения и оказалась над небольшим водоворотом. Плюх – и мушка исчезла.

Исчез и Выдр.

Крот повернул голову. Голос Выдра еще звучал у него в ушах, но место, где тот только что лежал, растянувшись на дерне, пустовало. И нигде, смотри хоть до самого горизонта, его не было видно.

Но на поверхности воды снова появились пузырьки.

Крыс мурлыкал какой-то мотивчик, а Крот вспомнил, что правила звериного этикета запрещают какие бы то ни было комментарии по поводу внезапного исчезновения кого бы то ни было, вне зависимости от наличия или отсутствия причин такого исчезновения.

– Ну что ж, – сказал Крыс, – полагаю, нам пора. Интересно, кто из нас лучше умеет собирать корзинку после пикника? – По его интонации можно было догадаться, что он не горит желанием продемонстрировать свое умение.

– Пожалуйста, позволь мне, – сказал Крот. Крыс, разумеется, позволил.

Собирать корзину было отнюдь не так же приятно, как разбирать ее. Так никогда не бывает. Но Крот был настроен радоваться всему, и хотя, только упаковав ее и туго перевязав веревкой, он заметил тарелку, глазевшую на него из травы, и хотя, когда он проделал работу вторично, Крыс указал ему на вилку, которой до того никто не увидел, и, хотя после всего этого оказалось, что Крыс, сам того не подозревая, сидел на банке из-под горчицы, Крот, даже в четвертый раз перевязывая корзину, не выказывал ни малейшего недовольства.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда Крыс меланхолично направил лодку в обратный путь; он пребывал в мечтательном расположении духа, бормотал какие-то стихи себе под нос и почти не обращал внимания на Крота. Но Крота, сытого, довольного собой, гордого и вполне освоившегося в лодке (так, по крайней мере, ему казалось), начало разбирать беспокойство, и в конце концов он сказал:

– Крысик, пожалуйста! Теперь я хочу погрести!

Крыс с улыбкой покачал головой.

– Еще не время, мой юный друг, сначала надо немного подучиться. Это не так просто, как кажется.

Минуту-другую Крот сидел смирно. Но он все больше и больше завидовал Крысу, который невероятно мощно и легко работал веслами, и гордыня начала нашептывать ему, что он может делать это ничуть не хуже. Наконец терпение у него лопнуло, и он, вскочив, так неожиданно вцепился в весла, что застал Крыса, который смотрел вдаль поверх воды и продолжал что-то тихо декламировать, врасплох: тот опрокинулся на спину и второй раз за день оказался лежащим на дне и болтающим ногами в воздухе. Между тем Крот с победным видом шмякнулся на его место и самоуверенно взмахнул веслами.

– Стой, дурень! – закричал Крыс со дна лодки. – Ты же не умеешь! Ты нас перевернешь!

Но Крот резко отвел весла назад, изо всей силы рванул ручки на себя и… промахнулся, лопасти весел не зачерпнули воду, а у Крота ноги взлетели выше головы, и в следующий миг он уже лежал сверху на распростертом Крысе. В панике он ухватился за борт лодки и тут же – бултых-х-х!

Лодка перевернулась вверх дном, а сам он уже барахтался в воде.

О боже, какой же она была холодной и какой мокрой, эта вода! И как она булькала в ушах, пока он опускался все глубже, глубже, глубже! И каким ярким и приветливым показалось солнце, когда он всплыл на поверхность, кашляя и отплевываясь! И каким черным было его отчаяние, когда он почувствовал, что снова погружается на дно! А потом крепкая лапа схватила его за загривок. Это был Крыс, и он откровенно хохотал – Крот чувствовал, что тот смеется, этот смех волнами передавался через его лапу в шею Крота.

Ухватив плававшее на поверхности воды весло, Крыс продел его под одну лапу Крота, потом под другую и стал сзади подталкивать беспомощное животное к берегу, там он вытащил его на сушу и усадил. Крот представлял собой раскисший, обмякший, бесформенный комок горя.

Растерев его, чтобы согреть, и выжав влагу из шубки, Крыс распорядился:

– А теперь, приятель, побегай-ка ты как следует взад-вперед по тропинке вдоль реки, пока не согреешься и не обсохнешь, а я тем временем поныряю за корзинкой.

Угрюмый Крот, мокрый снаружи и сгорающий от стыда внутри, трусил по дорожке, пока совсем не обсох, между тем Крыс вошел в реку, перевернул лодку, дотащил ее до берега и привязал, собрал плававшие на воде пожитки и, наконец, нырнул, достав со дна корзинку, и не без труда доплыл с нею до берега.

Когда все было готово для того, чтобы снова пуститься в обратный путь, Крот, вялый и удрученный, занял место на корме, они отчалили.

– Крысик, – с чувством сказал Крот тихим дрожавшим голосом, – мой великодушный друг, мне очень совестно за свое глупое и неблагодарное поведение. У меня сердце сжимается при мысли о том, что из-за меня мы могли лишиться этой чудесной корзинки. Я был полным идиотом и сознаю это. Простишь ли ты меня на первый раз и будет ли у нас все как раньше?

– Да что ты! Все в порядке, – весело ответил Крыс. – Что такое немного влаги для водяной крысы? Я ведь и так в воде провожу больше времени, чем на суше. Не бери в голову! И послушай: я думаю, что тебе лучше немного пожить у меня. Дом у меня простой, незамысловатый – не то что у Жаба, хоть ты его дома еще и не видел, – но я постараюсь, чтобы тебе было уютно. И научу тебя грести и плавать – ты скоро будешь чувствовать себя на воде так же свободно, как любой из нас.

Крот был так растроган его добротой, что не мог вымолвить ни слова – лишь смахнул слезинку-другую с глаз тыльной стороной лапки. Крыс тактично отвернулся, чтобы не смущать его, и в конце концов Крот настолько вернул себе самообладание, что сумел поставить на место двух шотландских куропаток, которые болтали между собой на берегу, насмехаясь над его растрепанным видом.

Когда они добрались до дома, Крыс разжег камин в гостиной, усадил Крота в кресло перед ним, принес ему халат и тапочки и до самого ужина рассказывал истории из жизни на реке. Для такого сухопутного животного, как Крот, они были необычными и волнующими. Это были рассказы о запрудах, внезапных наводнениях, прыгающих щуках, о выброшенных пароходами твердых бутылках (в конце концов, бутылки действительно были выброшены, и выброшены с пароходов, так что можно было сказать, что они выброшены ими), о цаплях и о том, как они разборчивы в выборе собеседника, о приключениях в водосточных канавах, о ночных рыбалках с Выдром и о дальних прогулках с Барсуком. Ужин прошел замечательно, но вскоре после него заботливый хозяин, заметив, что у Крота слипаются веки, проводил его наверх, в лучшую спальню, где тот, умиротворенный и довольный, сразу припал головой к подушке и заснул под плеск своего нового друга Реки, ласковой рукой поглаживавшей подоконник снаружи.

Это был всего лишь первый день из многих для почувствовавшего свободу Крота; каждому новому дню зреющего лета предстояло стать еще более длинным и полным интересных событий. Крот научился плавать и грести, испытывать восторг, входя в бегущую воду, и иногда понимать то, о чем шепчет ветер, пробираясь через камыши.

Глава II. На широком тракте

Однажды солнечным летним утром Крот сказал:

– Крысик, я хочу попросить тебя об одолжении.

Крыс сидел на берегу реки и мурлыкал какую-то песенку. Он только что сам сочинил ее, поэтому был слишком увлечен и не обращал особого внимания ни на Крота, ни на что-либо другое. Он спозаранку плавал в реке со своими друзьями утками. И когда утки, по своему обыкновению, вдруг становились в воде головой вниз, подныривал и щекотал им шейки – в том месте, где могли находиться подбородки, если бы, конечно, они у них были – до тех пор, пока утки поспешно, разбрызгивая воду, снова не поднимали головы над поверхностью, сердясь и грозя ему перьями, потому что невозможно сказать все, что хочешь, когда голова у тебя под водой. В конце концов они велели ему оставить их в покое и заняться своими делами, пока они будут заниматься своими. Крыс вышел на берег, уселся на солнышке на берегу и придумал про них песню, которую назвал «Утиной песенкой»:

На просторной заводи,
В высоких камышах
Промышляют утки,
Качаясь на волнах.

Лапки, клювы желтые
Скрыты под водой,
Хвостики лишь серые
Вверх торчат трубой.

Водорослей гуща,
Где шустрит плотва, —
Их кладовка щедрая,
Дивных яств полна.

В ней пасутся утки,
Сладкий корм жуют,
Ну а в промежутке
Песенку поют:

«В синеве небесной
Носятся стрижи,
Рассекая воздух,
Как острые ножи.

Ну а нам милее
Вверх хвостом торчать.
Что кому по сердцу —
Не вам выбирать».

– Мне кажется, что это не самая лучшая твоя песенка, Крыс, – осторожно заметил Крот. Сам он поэтом не был, но в суждениях отличался крайним простодушием.

– Вот и уткам так кажется, – весело ответил Крыс. – Они говорят: «Почему нам нельзя делать то, что нам нравится, когда нам нравится и как нам нравится, без того чтобы кто-то, сидя на берегу и наблюдая за нами, делал свои замечания и сочинял про нас какие-то там песенки? Какой вздор все это!» Вот что они говорят.

– Так и есть, так и есть, – горячо подхватил Крот. UU

– Нет, не так! – возмущенно воскликнул Крыс.

– Ладно, не так, – примирительно ответил Крот. – Но я хотел попросить тебя вот о чем: не свозишь ли ты меня к мистеру Жабу? Я так много слышал о нем, что мне не терпится с ним познакомиться.

– Ну разумеется, – согласился добродушный Крыс, вскакивая на ноги и до поры до времени выбрасывая поэзию из головы. – Выводи лодку, и мы немедленно отправимся к нему. В гости к Жабу можно прийти в любое время. Будь то рано или поздно, он всегда одинаков. Всегда в добром расположении духа, всегда рад тебя видеть и всегда огорчается, когда ты уходишь!

– Должно быть, он очень милый зверь, – заметил Крот, забираясь в лодку и берясь за весла, пока Крыс уютно устраивался на корме.

– Он – лучший из зверей, – ответил Крыс. – Такой простой, такой доброжелательный и такой радушный. Может, не слишком умен, но не могут же все быть гениями. И еще он бывает хвастливым и самовлюбленным. Но у него есть и великолепные качества, несомненно.

Когда они миновали излучину, их взглядам открылся красивый величественный старинный дом из красного кирпича благородного оттенка, с ухоженной лужайкой, простиравшейся до самой реки.

– Это и есть Жаб-холл, – сообщил Крыс. – А вон та протока слева, где стоит табличка «Частное владение. Доступ запрещен», ведет к его лодочному ангару, где мы оставим свою лодку. Конюшни – там, справа. То, на что ты сейчас смотришь, – банкетный зал, очень старинный. Жаб весьма богат, знаешь ли, и его дом – один из красивейших в наших краях, хотя мы никогда не признаём этого при Жабе.

Они проскользили по протоке, и когда вплыли в тень большого ангара, Крот поднял весла. Тут они увидели много красивых лодок, подвешенных к поперечным балкам или поднятых на стапели, – на воде ни одна не стояла, и у помещения был запущенный вид, похоже, оно давно не использовалось.

Крыс огляделся.

– Ясно, – сказал он. – Значит, игра с лодочками закончена. Они ему надоели, и он их забросил. Интересно, какая у него теперь новая прихоть? Пойдем-ка поищем его, он нам сам все расскажет.

Выбравшись из лодки, они отправились по лужайке, окаймленной веселыми цветочными бордюрами, на поиски Жаба, на которого в конце концов случайно и наткнулись: с озабоченным видом он полулежал в плетеном садовом кресле, а на коленях у него была расстелена огромная карта.

– Ур-р-р-а-а-а! – завопил он, увидев их. – Чудесно, что вы пришли! – И принялся горячо жать им лапы, не дожидаясь, пока ему представят Крота. – Как это любезно с вашей стороны! – продолжал он, приплясывая вокруг них. – Крысик, я как раз собирался послать за тобой лодку со строгим указанием непременно привезти тебя, чем бы ты ни был занят. Ты мне очень нужен – вы оба нужны. Есть хотите? Пойдемте в дом, чем-нибудь перекусим! Вы даже не представляете, как здорово, что вы появились именно сейчас!

– Жабик, давай спокойно посидим хоть минуту! – перебил его Крыс, плюхаясь в свободное кресло. Крот занял другое, стоявшее рядом, и вежливо сделал подобающий случаю комплимент «восхитительной резиденции» Жаба.

– Да, это самый прекрасный дом на всей реке! – бурно воскликнул Жаб. – И не только на реке – во всем мире, если уж на то пошло, – добавил он, не сдержавшись.

Крыс ткнул Крота локтем в бок. К несчастью, Жаб заметил это и побагровел. На миг повисла мучительная тишина. А потом Жаб расхохотался.

– Ладно, Крысик, – сказал он. – Ну, таков уж я есть, ты же знаешь. А дом и впрямь совсем неплох, правда? Тебе и самому он нравится, ведь так? А теперь послушайте. Это серьезно. Вы – те самые звери, которые мне нужны, и вы обязаны мне помочь. Это очень важно!

– Догадываюсь, что это касается твоей гребли, – с невинным видом вставил Крыс. – У тебя неплохо получается, но пока ты еще поднимаешь слишком много брызг. При большом терпении и хорошем руководстве ты сможешь…

– Гребля? Да ну ее! – с отвращением перебил его Жаб. – Глупое развлечение для мальчишек. Я давным-давно с этим покончил. Пустая трата времени, вот что это такое. Меня, ребята, искренне огорчает, что вы, способные на гораздо большее, столь бездарно тратите силы и время. Нет, я открыл нечто совершенно новое, единственно сто́ящее занятие навсегда. Теперь я собираюсь посвятить ему остаток жизни и сожалею лишь о годах, бесцельно потраченных на сущие пустяки. Идем со мной, дорогой Крысик, – и твой симпатичный друг тоже пусть идет с нами, если хочет, – на конюшенный двор, и вы кое-что увидите!

Сказано – сделано: он тут же повел их – причем Крыс следовал за ним с весьма скептическим видом – на конюшенный двор, где, выведенный из каретного сарая, стоял, сияя новизной, цыганский фургон с красными колесами, выкрашенный в канареечно-желтый цвет с зелеными разводами.

– Вот! – крикнул Жаб, широко расставив ноги и раздуваясь от гордости. – Этот маленький фургон и есть воплощение настоящей жизни. Открытые дороги, пыльные большаки, вересковые пустоши, выгоны, равнины, холмы!.. Бивуаки, деревни, маленькие и большие города! Сегодня здесь – завтра там! Путешествия, перемены, новые волнующие впечатления! Весь мир перед тобой, и каждый раз новый горизонт! И заметьте: это самый замечательный в своем роде фургон, какой когда-либо существовал. Забирайтесь внутрь и посмотрите, как там все обустроено. И все я продумал сам, да!

Крота охватило невероятное волнение, ему стало чрезвычайно интересно, и он, поднявшись по ступенькам, с готовностью последовал за Жабом внутрь фургона. Крыс только фыркнул и, засунув руки глубоко в карманы, остался стоять на месте.

Внутри все действительно было оборудовано компактно и удобно. Неширокие коечки, маленький столик, который складывался и прислонялся к стенке, плита, шкафчики, книжные полки, птица в клетке и бесконечное количество кастрюль, сковородок, кувшинов и чайников всех форм и размеров.

– Полный запас провизии! – победно провозгласил Жаб, открывая один из шкафчиков. – Видишь: печенье, консервированные лобстеры, сардины – все, что пожелаешь. Содовая – здесь, табачок – там, вот почтовая бумага и конверты, бекон, джем, игральные карты и домино – все есть, – продолжал похваляться он, пока они спускались по ступенькам. – Вы убедитесь, что я ничего не забыл, когда мы отправимся в путь сегодня днем.

– Прошу прощения, – медленно произнес Крыс, жуя соломинку. – Я не ослышался? Ты сказал – мы… отправимся в путь… сегодня?

– Слушай, добрый мой старый друг Крысик, – взмолился Жаб, – не начинай опять разговаривать со мной в этом холодно-снисходительном тоне, потому что ты знаешь, что тебе придется поехать. Я просто не справлюсь без тебя, так что пожалуйста: будем считать вопрос решенным и не спорь – это единственное, чего я не выношу. Не собираешься же ты в самом деле навсегда привязать себя к своей унылой затхлой старушке-реке, жить в земляной дыре и без конца плавать на лодке? Я хочу показать тебе мир! Я собираюсь сделать из тебя настоящего зверя, мальчик мой!

– Меня это ничуть не интересует, – упрямо сказал Крыс. – Я никуда не еду – и точка. И да! Я собираюсь привязать себя к моей старушке-реке, жить в земляной дыре и плавать на лодке, как делал всегда. Более того, Крот собирается остаться со мной и жить так же, как я. Правда, Крот?

– Конечно, – преданно подтвердил Крот. – Я всегда с тобой, Крыс, и как ты скажешь, так и будет. Но вообще-то, знаешь, то, что он говорит, звучит довольно заманчиво! – мечтательно добавил он.

Бедняга Крот! Жизнь, Полная Приключений, была для него так нова, так увлекательна, а эта новая перспектива так соблазнительна! К тому же он с первого взгляда влюбился в канареечный фургон со всем его миниатюрным оснащением.

Крыс понял, что творится у него в голове, и махнул рукой. Он ненавидел кого бы то ни было разочаровывать, а Крота он полюбил и был готов почти на все, чтобы доставить ему удовольствие. Жаб пристально наблюдал за обоими.

– Пойдемте в дом, – дипломатично вклинился он, – перекусим и все обсудим. Нет необходимости принимать решение в спешке. Я не для себя стараюсь, просто хочу доставить удовольствие вам, ребята. «Жить для других!» – мой девиз.

Во время обеда – который был, конечно, превосходен, как и все всегда в Жаб-холле, – Жаб дал себе волю. Не обращая внимания на Крыса, он продолжил играть на неопытной душе Крота, как на арфе. Будучи по своей природе животным говорливым и обладающим богатым воображением, он расписывал перспективы путешествия и радости вольной жизни в таких сияющих красках, что Крот от волнения едва мог усидеть на месте. Как-то само собой вышло, что вскоре все трое считали вопрос об экспедиции решенным, и Крыс, хотя в душе еще сомневался, позволил своему добросердечию взять верх над личными возражениями. Ему была ненавистна мысль о том, чтобы разочаровать друзей, которые уже глубоко погрузились в планы и предвкушения, расписывая занятия на каждый отдельный день на несколько недель вперед.

Когда все окончательно созрели для путешествия, торжествующий Жаб привел своих спутников на выгон и велел поймать старую серую лошадь, которая без ее согласия и к ее великому неудовольствию была приговорена им к самой пыльной части работы во время их экспедиции. Лошадь предпочитала остаться на выгоне, и пришлось немало потрудиться, чтобы отловить ее. Тем временем Жаб еще плотнее забил фургонные шкафчики всевозможными предметами первой, на его взгляд, необходимости и привязал ко дну фургона торбы с овсом, сетки с луком, тюки сена и корзинки с провизией. Наконец лошадь была поймана, запряжена, и они, разговаривая все разом, двинулись в путь. Кто-то поехал, сидя на облучке, кто-то пошел рядом с фургоном – кому как нравилось. День был позолочен солнцем. Запах пыли, летевшей из-под копыт и колес, казался насыщенным и обволакивающим; из густых садов, раскинувшихся по обе стороны дороги, чирикая и посвистывая, их весело приветствовали птицы, добродушные встречные путники желали им хорошего дня или даже останавливались, чтобы похвалить их красивый фургон, а кролики, сидевшие на крылечках своих домов, спрятанных в живых изгородях, вскидывали передние лапки и восхищенно восклицали: «Какое чудо! Какое чудо! Какое чудо!»

Поздно вечером усталые, но счастливые, удалившись на много миль от дома, они заехали на уединенный выгон вдали жилых домов, распрягли лошадь, отпустили ее пастись, а сами, усевшись на траву возле фургона, устроили себе простой, но сытный ужин. Жаб делился своими грандиозными планами на будущее, а на небе все ярче разгорались звезды, и желтая луна, молча появившаяся из ниоткуда, составила им компанию, слушая их разговоры. Наконец они улеглись на свои коечки в фургоне, и Жаб, блаженно вытянув ноги, сонно сказал:

– Ну что ж, спокойной ночи, ребята! Вот она, настоящая жизнь для джентльмена! А вы еще что-то там говорите о своей старушке-реке!

– Я ничего не говорю о своей реке, – терпеливо ответил Крыс. – Ты же видишь, Жаб, я вообще ничего не говорю. Но я думаю о ней, – жалобно добавил он тихим голосом. – Я думаю о ней… все время!

Выпростав лапку из-под одеяла и в темноте нащупав лапу Крыса, Крот сочувственно пожал ее.

– Крысик, я сделаю все, что ты захочешь, – прошептал он. – Мы можем сбежать завтра утром, рано утром, очень рано утром и вернуться в нашу любимую норку у реки.

– Нет-нет, мы уж досмотрим этот спектакль до конца, – прошептал в ответ Крыс. – Я тебе очень благодарен, но не могу бросить Жаба, пока это путешествие не окончится. Его опасно предоставлять самому себе. Впрочем, это долго не продлится. Ни одна из его причуд не была долговечной. Спокойной ночи.

Конец оказался даже ближе, чем предполагал Крыс.

После стольких волнений и долгого пребывания на свежем воздухе Жаб спал как убитый, и следующим утром друзья, сколько ни трясли, не могли разбудить его. Поэтому Крот и Крыс спокойно и решительно принялись за дела. Пока Крыс обихаживал лошадь, разжигал костер, мыл вчерашние тарелки, чашки и готовил завтрак, Крот отправился в ближайшую деревню, располагавшуюся, однако, довольно далеко, за молоком, яйцами и кое-какими предметами первой необходимости, которыми Жаб, конечно же, забыл запастись. Проделав всю трудную работу и вымотавшись, они отдыхали, когда на сцену выступил Жаб, выспавшийся, свеженький, веселый, и стал восхищаться тем, как приятна и беззаботна их нынешняя жизнь по сравнению с тяготами и беспокойствами домашнего хозяйства.

Они провели еще один славный денек, разъезжая по травянистым склонам холмов и узким проселочным дорогам, устроили, как и накануне, пикник на выгоне, но на сей раз гости позаботились о том, чтобы Жаб исправно выполнял свою часть работы. В результате, когда на следующее утро настал момент трогаться в путь, тот уже отнюдь не так восторженно отзывался о простых радостях кочевой жизни и даже сделал попытку снова улечься в койку, однако был извлечен оттуда силой. Как и прежде, они ехали по узким проселкам и только к полудню выбрались на широкий тракт – первый на их пути; тут-то бедствие – стремительное, непредвиденное – и обрушилось на них, бедствие, безусловно, значительное для всей экспедиции, но для дальнейшей биографии Жаба оказавшееся и вовсе судьбоносным.

Они беспечно шагали по тракту, Крот – рядом с лошадиной головой, пытаясь успокоить лошадь, поскольку та жаловалась на пренебрежительное к себе отношение, на то, что на нее никто не обращает внимания; Жаб и Крыс – позади фургона, болтая между собой, вернее, болтал Жаб, Крыс, думая о чем-то своем, лишь время от времени вставлял: «Да, точно. И что ты ему на это сказал?» – когда далеко позади послышался какой-то предостерегающий рокот, похожий на жужжание подлетающей пчелы. Оглянувшись, они увидели небольшое облачко пыли с темным источником энергии в середине, которое приближалось к ним на невероятной скорости, а изнутри его доносилось слабое «би-и-у-у-и-и», напоминающее тревожный вой испытывающего боль зверя. Оставив это явление без особого внимания, животные вернулись к своей беседе, но уже в следующее мгновение (так им, во всяком случае, показалось) мирная картина кардинально изменилась: мощным порывом воздуха и звуковой волной их отбросило в придорожную канаву. Нечто неслось прямо на них! Оглушительное «би-и-у-у-и, би-и-у-у-и-и!!!» взорвало барабанные перепонки, и перед глазами на миг промелькнули зеркальные стекла и сафьяновая обивка салона великолепного автомобиля – огромного, захватывающего дух, неудержимого – с шофером, вцепившимся в руль и неотступно глядящим только вперед. На какую-то долю секунды эта картина заполнила весь мир от земли до неба, после чего автомобиль, оставив за собой облако пыли, заволокшее и ослепившее их, снова превратился в точку где-то вдали, а рычание его мотора – в пчелиное жужжание.

Старая серая лошадь, дремавшая на ходу и грезившая о своем тихом пастбище, в столь бурной ситуации просто отдалась на волю врожденного инстинкта: резко рванув в сторону, она дала задний ход и, несмотря на все увещевания Крота, взывавшего к ее благоразумию и лучшим чувствам, продолжала пятиться, толкая фургон к глубокой канаве, тянувшейся вдоль тракта. Фургон на миг завис над канавой, а потом раздался душераздирающий треск, и канареечно-желтая повозка, их гордость и радость, рухнула в нее боком, превратившись в не подлежащие восстановлению обломки.

Крыс носился взад-вперед по дороге, не помня себя от гнева.

– Негодяи! – кричал он, потрясая кулаками. – Мерзавцы! Разбойники! Лихачи! Я найду на вас управу! Я напишу на вас заявление! Я затаскаю вас по судам!

Вся грусть по дому вмиг улетучилась, в данный момент он ощущал себя шкипером канареечно-желтого судна, посаженного на мель из-за безрассудной удали моряков судна-соперника, и старался припомнить все те изысканно-язвительные слова, которыми клеймил капитанов паровых катеров, когда волна, которую они поднимали, проходя слишком близко к берегу, заливала ковер у него в прихожей.

Жаб сидел прямо посреди пыльной дороги, вытянув задние лапы, и неотрывно смотрел в том направлении, где исчез автомобиль. Он часто дышал, выражение лица у него было безмятежно-довольным, и время от времени он тихонько бормотал: «Би-и-у-у-и, би-и-у-у-и!»

Крот усердно пытался успокоить лошадь, и спустя какое-то время ему удалось. Потом он пошел посмотреть на фургон, лежавший в канаве на боку. Зрелище было и впрямь плачевное. Панели и стекла разлетелись на куски, оси безнадежно погнулись, одно колесо отвалилось, банки с сардинами разлетелись по всей округе, а птица в клетке жалобно рыдала, умоляя выпустить ее.

Крыс подошел помочь Кроту, но их общих усилий не хватило, чтобы поднять фургон.

– Эй, Жаб! – закричали они хором. – Не хочешь подсобить?

Жаб не отвечал, продолжая неподвижно сидеть на дороге. Они пошли посмотреть, что с ним, и нашли его в состоянии транса: на лице играла блаженная улыбка, а взгляд был прикован к пыльному шлейфу их обидчика. Он монотонно повторял: «Би-и-у-у-и, би-и-у-у-и!!!»

Крыс потряс его за плечо.

– Ты собираешься нам помогать, Жаб? – строго спросил он.

– Великолепное, потрясающее зрелище! – пробормотал Жаб, не двигаясь с места. – Поэзия движения! Вот истинное средство передвижения! Единственный настоящий способ путешествия! Сегодня – здесь, а завтра – там, куда в другом случае ты добрался бы только через неделю! Деревни, поселки, города пролетают мимо, и впереди – всегда новый горизонт! О блаженство! «Би-и-у-у-и, би-и-у-у-и!!!» О восторг!

– Перестань валять дурака, Жаб! – в отчаянии воскликнул Крот.

– Подумать только – ведь я мог об этом никогда не узнать! – продолжал завороженно вещать Жаб, ни на кого не обращая внимания. – Столько лет загублено понапрасну! Я не знал, я даже не представлял себе такого! Но теперь… теперь я знаю, теперь я отдаю себе полный отчет! О, какой усыпанный розами путь открывается передо мной отныне и навсегда! Какие облака пыли я буду оставлять за собой, мчась по нему без оглядки! Сколько фургонов будет валяться по обочинам после моего великолепного, безудержного проезда! Дурацких маленьких фургонов… примитивных фургонов… канареечно-желтых фургонов!

– Что нам с ним делать? – встревоженно обратился Крот к Крысу.

– Да ничего, – без колебаний ответил Крыс. – Потому что тут ничего не поделаешь. Видишь ли, я знаю его давным-давно. Сейчас он одержим. У него новый заскок, и на этой стадии его ничто не берет. Так будет продолжаться днями напролет, он будет бродить в блаженном оцепенении, и для каких бы то ни было полезных дел его можно считать потерянным. Не обращай на него внимания. Идем сами посмотрим, что можно сделать с фургоном.

Тщательное обследование показало, что, даже если им удастся самим поставить фургон на колеса, ехать на нем больше нельзя. Оси находились в безнадежном состоянии, а отвалившееся колесо разлетелось на куски.

Связав вожжи вместе и закинув их на спину лошади, Крыс взял ее под уздцы, другой рукой подхватил клетку с ее бившейся в истерике насельницей и мрачно сказал Кроту:

– Идем. До ближайшего городка миль пять-шесть, и нам придется пройти их пешком. Чем раньше двинемся, тем лучше.

– Но как же Жаб? – взволнованно спросил Крот. – Не можем же мы оставить его здесь одного посреди дороги в таком невменяемом состоянии! Это небезопасно. А что, если еще одно Нечто промчится по дороге?

– Да надоел мне этот Жаб, – сердито ответил Крыс. – Не желаю больше иметь с ним дела.

Однако не успели они отойти сколько-нибудь далеко, как за спиной у них послышался топот; догнав их, Жаб взял обоих под руки и зашагал вместе с ними, учащенно дыша, но по-прежнему вперив отсутствующий взгляд в пустоту.

– Слушай, Жаб, – резко сказал Крыс, – как только мы доберемся до города, ты должен пойти в полицейский участок, выяснить, что им известно об этой машине, кому она принадлежит, и подать жалобу. А потом ты отправишься к кузнецу или колесному мастеру и договоришься о ремонте фургона. Ремонт потребует времени, однако поломки все же поправимы. А мы с Кротом тем временем снимем в гостинице удобные комнаты, чтобы пожить в них, пока фургон не будет готов и ты не оправишься от шока.

– Полицейский участок? Жалоба? – рассеянно бормотал Жаб. – Чтобы я жаловался на чудесное неземное явление, которое удостоился лицезреть? Чинить фургон? Да я покончил с фургонами навсегда. Не желаю больше ни видеть никаких фургонов, ни слышать о них. О Крысик! Ты даже представить себе не можешь, как я благодарен вам за то, что вы согласились отправиться со мной в это путешествие! Без вас я бы не поехал и, возможно, никогда не увидел бы этого чуда! Никогда не услышал бы этого чарующего звука, не почувствовал бы этого волшебного запаха! Это же лебедь, луч солнца, удар молнии! И этим счастьем я обязан вам, мои лучшие друзья! Идемте же! – воскликнул он бравурно. – Нам нужно просто дойти до цели!

Крыс в отчаянии отвернулся от него.

– Теперь ты видишь? – обратился он к Кроту поверх головы Жаба. – Он безнадежен. Я сдаюсь. Доберемся до города – сразу пойдем на вокзал. Если повезет, сядем на поезд, который доставит нас обратно к реке уже сегодня вечером. И если я когда-нибудь снова соберусь на увеселительную прогулку с этим неуравновешенным животным!..

Он фыркнул и на протяжении всего оставшегося утомительного пути обращался только к Кроту.

По прибытии в город они отправились прямиком на вокзал и оставили Жаба в зале ожидания второго класса, дав носильщику двухпенсовик, чтобы он присмотрел за ним. Потом отвели лошадь в гостиничную конюшню и сделали какие могли распоряжения насчет фургона и его содержимого. В конце концов медленный почтовый поезд высадил их на станции неподалеку от Жаб-холла, они сопроводили все еще зачарованного, засыпающего на ходу Жаба до самого порога, завели в дом и велели экономке накормить его, раздеть и уложить в постель. После этого они вывели свою лодку из ангара, поплыли домой и поздно вечером сели ужинать в своем уютном домике у реки – к великому удовольствию и радости Крыса.

Следующим вечером Крот, хорошо выспавшийся с утра и пребывавший в прекрасном расположении духа, рыбачил на берегу, когда к нему подошел Крыс, весь день навещавший друзей, которые жили вдоль реки, и собравший много слухов. Оказалось, что Жаб ранним поездом отправился в город и заказал там большой и очень дорогой автомобиль.

Глава III. В Дремучем лесу

Крот давно хотел познакомиться с Барсуком. По общему мнению, тот был фигурой чрезвычайно важной, и, хотя редко показывался на глаза, его незримое влияние ощущали все окрестные жители. Но каждый раз, когда Крот обращался к Крысу с просьбой познакомить их, тот всегда уклонялся.

– Ладно, – говорил он, бывало, – вот появится он сам как-нибудь… он появится рано или поздно… тогда и познакомлю. Он отличный парень! Но принимать его нужно не только таким, какой он есть, но и когда он есть.

– А ты не можешь пригласить его сюда – на обед или еще под каким-нибудь предлогом? – спрашивал Крот.

– Он не придет, – просто отвечал Крыс. – Барсук ненавидит сборища, приглашения, званые обеды и все такое прочее.

– Ну а предположим, мы сами придем к нему? – не сдавался Крот.

– О, уверен, что это ему и вовсе не понравится, – испуганно отвечал Крыс. – Я никогда не осмеливался нагрянуть к нему без предупреждения, хотя очень хорошо с ним знаком. А кроме того, мы и не сумеем. В общем, об этом не может быть и речи, поскольку он живет в самом центре Дремучего леса.

– Допустим, – продолжал настаивать Крот. – Но ты сам говорил мне, что Дремучий лес – вовсе не опасное место.

– Да-да, так и есть, – уклончиво отвечал Крыс, – но думаю, что сейчас нам не стоит к нему идти. Пока не стоит. Путь неблизкий, и к тому же его в это время года может не оказаться дома. Он сам когда-нибудь появится, нужно запастись терпением.

Кроту ничего не оставалось, кроме как смириться. Но Барсук так и не появился, а каждый день приносил новые впечатления и развлечения, так что только после того, как лето прошло, когда холод, мороз и слякоть чаще всего заставляли их сидеть дома, а река разбухла и мчалась у них за окнами с такой скоростью, что ни о каком плавании на лодке и помыслить было невозможно, только тогда Крот поймал себя на том, что снова неотвязно думает об одиноком сером Барсуке, который ведет свою непонятную жизнь в глубокой норе в самом сердце Дремучего леса.

Зимой Крыс много спал – рано ложился, поздно вставал. Во время краткого дневного бодрствования иногда сочинял стихи или занимался делами по дому, и, разумеется, всегда кто-нибудь заходил к ним поболтать – звери рассказывали друг-другу разные истории и обменивались впечатлениями о событиях минувшего лета.

Оглядываясь назад, они понимали, какую великолепную главу с многочисленными яркими иллюстрациями составляет это время года в Книге Природы! На берегу реки в последовательной смене декораций разворачивалось грандиозное карнавальное шествие Лета. Первыми на сцену выступали, дефилируя вдоль кромки реки, лиловые вербейники, которые, потряхивая пышными спутанными локонами, заглядывали в зеркало водной глади, откуда им улыбались их собственные отражения. Не заставляя долго себя ждать, следом за ними являлись кипреи, нежные и мечтательные, как розовые облака на закате. Затем, взявшись за руки, в карнавальные колонны тихо вливались белые и сиреневые окопники. И наконец однажды утром на подмостки скромно выходил запоздавший застенчивый шиповник, и становилось ясно, словно об этом оповестили торжественные струнные аккорды гавота, что наступил июнь. Теперь ожидали выхода еще одного персонажа: юноши-пастуха – обольстителя нимф, рыцаря, возвращения которого ждут дамы, сидя у окна, принца, который поцелуем должен был разбудить спящее лето и возродить его к жизни и любви. И когда таволга, веселая и душистая, в янтарном камзоле, грациозно занимала свое место среди остальных участников, все было готово к началу спектакля.

Ах, какой же это был дивный спектакль! Уютно устроившись в своих норках, в двери которых ломились ветер и дождь, сонные звери мечтательно вспоминали еще прохладные рассветы за час до восхода солнца, когда не рассеявшийся белый туман льнул к поверхности воды; бывало, нырнешь в нее – аж дух захватывает, а потом бегаешь по берегу, чтобы согреться. А как преображались земля, воздух и вода, когда всходило солнце: серое становилось золотым, и все вокруг снова раскрашивалось в разные цвета! Они вспоминали томные полуденные сиесты в глухих зеленых подлесках, солнце, пробивавшееся сквозь листву маленькими золотыми столбиками и пятнышками; дневные катания на лодках и купания, прогулки по пыльным дорожкам и желтым нивам и наконец долгие прохладные вечера, когда завязывалось столько ниточек новых дружб и намечалось столько приключений на предстоявший день. Было о чем поговорить в короткие зимние дни, когда звери собирались у очага. Тем не менее у Крота оставалось довольно много свободного времени, и однажды днем, когда Крыс в своем кресле перед камином то проваливался в сон, то пробуждался и снова начинал искать рифмы, которые никак не находились, Крот принял решение в одиночку отправиться исследовать Дремучий лес в надежде, что ему повезет и он познакомится с Барсуком.

Когда он выскользнул из теплого дома на открытый воздух, стоял холодный безветренный день, над головой нависало серо-стальное небо. Все вокруг было голо, на деревьях – ни листочка, и Крот подумал, что никогда еще его взор не проникал так далеко и в то же время так глубоко в суть вещей, как в этот зимний день, когда Природа, погруженная в зимнюю спячку, казалось, скинула с себя все одежды. Рощи, лощины, овраги, потайные места, которые пышным летом были заманчивыми объектами исследования, теперь жалко выставили себя и свои секреты напоказ и словно бы просили его не замечать их временной убогой нищеты, пока они снова не облачатся в свои роскошные маскарадные костюмы и не примутся опять соблазнять его прежними уловками. В каком-то смысле зрелище было печальным, но в то же время бодрящим, даже волнующим. Он был рад, что увидел окрестности без прикрас, лишенными летнего убранства. Он проник в них до самых костей, и те оказались простыми, сильными и изящными. Крот не тосковал сейчас по теплому клеверу и шелесту трав, а шпалеры живых изгородей, березы и вязы без пышных драпировок казались ему даже более стильными, и он, исполненный бодрости духа, углубился в простиравшийся перед ним Дремучий лес, дикий и грозный, как черный риф в каком-нибудь тихом южном море.

Поначалу его ничто не насторожило. Под ногами похрустывали веточки, поваленные стволы перегораживали дорогу, наросты грибов на деревьях напоминали карикатуры, которые в первый момент поражали своим сходством с чем-то знакомым, но далеким, все это было притягательным и забавным. Он шел и шел, и постепенно света становилось все меньше, деревья с обеих сторон подступали все ближе, а их рты-дупла кривились все уродливей.

Здесь было очень тихо. Сумерки надвигались постепенно, но быстро, сгущаясь позади и впереди него, а свет, казалось, впитывался в землю, как вода после дождя.

А потом стали появляться рожицы.

Первый раз ему показалось, что Крот увидел где-то у себя за плечом неясные очертания лица, маленького, заостренного и злобного, оно глядело на него из дупла. Но когда он повернулся и посмотрел в упор, оно исчезло.

Крот ускорил шаг, бодро уговаривая себя не воображать себе бог знает что, потому что неизвестно, к чему это может привести. Он миновал еще одно дупло, еще одно и еще, и тут – да! нет! да! никаких сомнений! – маленькая узкая рожица с недобрым взглядом на миг высунулась из отверстия и тут же исчезла. Крот замешкался, но взял себя в руки и заставил идти дальше. А потом вдруг каждое дупло, вблизи и вдали, обрело свое лицо, которое выглядывало, мгновенно исчезало и выглядывало снова – все они смотрели на него со злобой и ненавистью.

«Если бы я только мог скрыться от этих дыр в деревьях, – подумал Крот, – я бы больше не видел этих рож». Он свернул с тропы и углубился в нехоженый лес.

И тут начался свист.

Сначала он был хоть и пронзительным, но очень слабым и доносился издалека, откуда-то сзади, однако заставил Крота прибавить шагу. Затем такой же пронзительный, но слабый свист послышался спереди, отчего Крот начал пятиться. А когда он остановился в нерешительности, свист раздался с обеих сторон, теперь казалось, что какие-то существа подхватывают его и передают дальше по всему лесу, до его самых дальних окраин. Эти существа, кем бы они ни являлись, похоже, были начеку и готовы к действию! А он… он был один, не вооружен, за тридевять земель от чьей бы то ни было помощи, и ночь окутывала его все плотней.

А потом начался топот.

Сначала Крот решил, что это просто падают листья, таким тихим и легким был звук. Но, постепенно нарастая, он становился ритмичным, и Крот безошибочно узнал в нем топ-топ-топ маленьких ножек, пока еще доносившийся издали. Откуда он шел: спереди или сзади? Иногда казалось, что спереди, иногда, что сзади, а иногда, что отовсюду. Он становился все громче и умножался, пока, наклоняясь то в одну, то в другую сторону и внимательно прислушиваясь, Крот не понял, что этот звук надвигается на него со всех сторон. Он остановился, обратившись в слух, и тут увидел, что из чащи на него мчится кролик. Крот замер в надежде, что тот замедлит свой бег или свернет в сторону, но зверек едва не задел его, проносясь мимо; Крот успел различить его упрямо-враждебную мордочку с вперенным в него хмурым взглядом и, прежде чем кролик свернул за ближайшее дерево и скрылся в чьей-то, видимо, дружеской норке, расслышал, как тот пробормотал:

– Убирайся отсюда, дурак, убирайся!

Продолжая нарастать, топот превратился в неистовый шум, напоминающий рокот града, молотящего по ковру из сухих листьев. Теперь казалось, что, тяжело топая, преследуя что-то… или кого-то, весь лес сбегается к нему. Ударившись в панику, Крот тоже побежал не зная куда, без всякой цели. Он на что-то наталкивался, спотыкался, падал, нырял подо что-то и от чего-то увертывался. Наконец он нашел убежище между корнями старого бука, в глубокой темной яме, которая обеспечивала ему маскировку, а может, – кто знает, – и безопасность? В любом случае он слишком устал, чтобы бежать дальше, и мог лишь зарыться в сухие листья, которые нанесло в яму, чтобы хоть на время оказаться под защитой. И пока лежал так, дрожа и задыхаясь, прислушиваясь к свисту и топоту снаружи, он наконец во всей полноте осознал ту жуть, с которой другие маленькие жители открытых пространств сталкивались здесь, которую считали своим самым темным страхом и от которой Крыс тщетно пытался оградить его, – Ужас Дремучего леса!

Тем временем Крыс в тепле и уюте дремал перед камином. Листок с неоконченным стихотворением соскользнул с его колен, голова откинулась назад, рот приоткрылся, а сам он гулял во сне по зеленым берегам рек своей мечты. В какой-то момент в очаге обвалился уголек, с треском вспыхнуло полено, испустив струйку дыма, и Крыс испуганно очнулся. Вспомнив, чем занимался до того, как уснуть, он наклонился, поднял с пола листок со своими стихами, с минуту сидел, уставившись в него, потом огляделся в поисках Крота, чтобы спросить у него, не знает ли он хорошей рифмы к последнему слову.

Но Крота нигде не было.

Крыс прислушался. В доме стояла тишина.

Он несколько раз позвал: «Кротик! Кротик!» – и, не получив ответа, вышел в прихожую.

Шапки Крота не было на крючке, где она обычно висела. Крыс не увидел и его галош на привычном месте, у подставки для зонтов.

Крыс вышел из дома и внимательно осмотрел раскисшую землю в надежде найти Кротовьи следы. И они там оказались. Галоши у Крота были новыми, только что купленными для зимнего сезона, и пупырышки на подошвах еще не успели стереться. Крыс отчетливо видел их отпечатки, целенаправленно ведущие прямо к Дремучему лесу.

С минуту он стоял в мрачном раздумье. Потом вернулся в дом, подпоясался ремнем, засунул за него пару пистолетов, взял увесистую дубинку, стоявшую в углу прихожей, и решительным шагом тоже направился к Дремучему лесу.

Уже смеркалось, когда он достиг его опушки и без колебаний углубился в чащу, тревожно озираясь по сторонам, высматривая следы пребывания друга. Там и сям из дупел выныривали маленькие мордочки, но мгновенно исчезали при виде доблестного зверя с пистолетами и огромной ужасной дубиной; свист и топот, которые Крыс явственно слышал, когда вошел в чащу, мало-помалу стихали и наконец вовсе прекратились, воцарилась полная тишина. Отважно и решительно прошагал Крыс по лесу к его дальнему краю, затем, не обращая внимания на тропинки, стал пересекать его поперек, тщательно исследуя землю под ногами и не переставая звать:

– Кротик, Кротик, Кротик! Где ты? Это я, твой старый друг Крыс!

Он терпеливо прочесывал лес уже целый час или больше, когда наконец, к своей великой радости, услышал в ответ слабый голос. В сгущающейся темноте, ориентируясь только на этот голос, он добрался до ямы в основании старого бука, из которой доносился слабенький голосок:

– Крысик! Это правда ты?

Крыс заполз в яму и обнаружил там Крота, измученного и все еще дрожавшего.

– О, Крысик! – воскликнул тот. – Мне было так страшно, ты даже представить себе не можешь!

– Очень даже могу, – утешающим тоном ответил Крыс. – Ах, Крот, тебе не следовало ходить в лес. Я сделал все, что мог, чтобы удержать тебя. Мы, прибрежные жители, почти никогда не суемся сюда в одиночку. А если уж случается нужда, то отправляемся как минимум вдвоем, тогда чаще всего все обходится благополучно. Кроме того, есть сотни вещей, которые нужно знать, мы-то их понимаем, а ты пока – нет. Я имею в виду пароли, знаки, присловья, которые имеют свою магическую силу, травы, которые следует иметь в кармане, заговоры, которые надо повторять, обходы и уловки, которые надо уметь выполнять; они довольно просты, когда ты все это знаешь, но знать нужно непременно, особенно если ты маленький или оказался в беде. Конечно, если ты Барсук или Выдр – дело другое.

– Наверняка и отважный мистер Жаб ходит сюда в одиночку? – предположил Крот.

– Старина Жаб? – от души расхохотался Крыс. – Да он в одиночку сюда и носа не сунул бы, даже за все золото мира. Только не Жаб.

Крота очень ободрил беспечный смех друга, а также вид его дубинки и блестящих пистолетов, он перестал дрожать, почувствовал себя смелее, к нему вернулось самообладание.

– Ну а теперь, – сказал наконец Крыс, – мы должны собраться с духом и поскорей отправиться домой, пока еще не полностью стемнело. Ты же понимаешь, что на ночь здесь оставаться нельзя. Как минимум мы замерзнем.

– Крысик, дорогой, – взмолился бедный Крот, – мне ужасно жаль, но я смертельно устал, честное слово. Ты должен дать мне немного отдохнуть и набраться сил, иначе я просто не дойду до дома.

– Ладно, – сказал великодушный Крыс, – отдохни. В любом случае тьма уже почти кромешная, а чуть позже выйдет луна, и станет чуточку светлей.

Таким образом, Крот зарылся в сухие листья, вытянулся во весь рост и в конце концов заснул, пусть и тревожным, прерывистым сном; Крыс между тем тоже как мог укрылся листьями, чтобы согреться, но лежал, не смыкая глаз, с пистолетом наготове.

Когда Крот наконец проснулся, отдохнувший и снова бодрый, Крыс сказал:

– Так, теперь я выгляну наружу, посмотрю, все ли там спокойно, а потом нам и впрямь пора возвращаться.

Он подошел к выходу из их убежища и высунул голову. Крот услышал, как он бормочет себе под нос:

– Ба! Вот так-так! Вот, значит, что тут происходит!

– Что там происходит, Крысик? – спросил Крот.

– Снег происходит, – ответил Крыс. – Вернее, нисходит. А еще точнее – просто идет сильный снег.

Крот подошел и, скрючившись, протиснул голову в дыру рядом с ним. Лес, так напугавший его накануне, приобрел совершенно иной вид. Дупла, ямы, лужи, рытвины и прочие черные кошмары путника исчезали на глазах, покрываясь феерически сверкающим ковром, который выглядел таким воздушно-нежным, что кощунством казалось грубо попрать его ногой. Воздух был полон тонкой белой пыльцы, которая ласково щекотала щеки, касаясь их, а черные стволы деревьев вырисовывались на белом фоне, как будто подсвеченные снизу.

– Так-так, против этого мы бессильны, – поразмыслив, сказал Крыс. – Так что все равно нужно идти – придется рискнуть, полагаю. Хуже всего то, что я точно не знаю, где мы находимся. Под снегом все выглядит совершенно по-другому.

Все и впрямь изменилось. Крот никогда бы не сказал, что это тот же самый лес. Тем не менее они отважно двинулись вперед, взяв курс, который казался наиболее обнадеживающим. Тесно прижавшись друг к другу, они с несокрушимой бодростью притворялись, будто хорошо, как старого друга, знают каждое дерево на своем пути и видят все ямы, канавы, провалы и тропинки со всеми их изгибами, несмотря на однообразие белого покрова и черных деревьев, не желавших обнаруживать никаких различий между собой.

Час или два спустя – они уже потеряли счет времени – подавленные, утомленные и безнадежно растерянные, они сели на поваленное дерево, чтобы перевести дух и поразмыслить, что делать дальше. От усталости и ушибов у них все болело: они не раз падали в какие-то ямы и вымокли насквозь; снег становился таким глубоким, что они с трудом пробирались через него на своих коротких лапках, а деревья росли все гуще и выглядели все более одинаковыми. Казалось, что у этого леса нет ни конца, ни начала, что ни одно место в нем ничем не отличается от другого, а самое страшное – что из него нет выхода.

– Мы не можем здесь долго рассиживаться, – сказал Крыс. – Нужно сделать еще один рывок. Ну или хоть что-нибудь сделать. Такой холод – не шутки, а снег скоро станет таким глубоким, что мы не сможем через него идти. – Он огляделся вокруг, немного поразмыслил и продолжил: – Послушай, вот что пришло мне в голову. Видишь, вон впереди – лощина, земля там, похоже, неровная, кочковатая, бугристая. Мы пойдем туда и попробуем найти какое-нибудь укрытие – пещерку или норку с сухим полом, где можно спрятаться от снега и ветра, и, прежде чем снова пуститься в путь, хорошенько отдохнем, потому что у нас обоих силы на исходе. А кроме того, снег может тем временем кончиться или еще что-нибудь случится.

Итак, Крот и Крыс снова встали, пробрались к лощине и занялись поисками пещерки или какого-нибудь укромного сухого уголка, который мог бы защитить их от пронизывающего ветра и метели. Они как раз обследовали одну из кочек, о которых говорил Крыс, когда Крот неожиданно споткнулся и с громким воплем упал плашмя, мордочкой вниз.

– Ох, нога! – закричал он. – Моя бедная нога! – Сев прямо на снег, он обхватил передними лапками заднюю ногу.

– Кротик, бедняга, – ласково сказал Крыс. – Похоже, сегодня не твой день. Дай-ка я посмотрю. – Он опустился на колени, обследовал Кротовью лапу и подтвердил: – Да, голень рассечена. Погоди, я сейчас достану свой носовой платок и перевяжу рану.

– Наверное, я напоролся на невидимый под снегом сучок или ветку, – жалобно произнес Крот. – Ой-ой-ой, как больно!

– Порез слишком ровный, – сказал Крыс, еще раз внимательно осматривая рану. – От сучка или ветки такого быть не может. Этот порез сделан каким-то острым металлическим предметом. Интересно, – добавил он и стал исследовать близлежащие кочки.

– Какая разница, об чего я порезался! – вспылил Крот, от боли, видимо, забыв правила грамматики. – Болит-то одинаково.

Но Крыс, аккуратно перевязав его ногу своим носовым платком, встал и принялся разгребать снег вокруг. Он усердно раскапывал и отбрасывал его всеми четырьмя лапами, между тем как Крот нетерпеливо повторял:

– Да ладно тебе, Крыс, пошли уже!

Вдруг Крыс закричал:

– Ура! – И снова: – Урррраааа! – А потом принялся отплясывать джигу на снегу.

– Что ты там нашел? – поинтересовался Крот, продолжая нянчить больную ногу.

– А вот иди сам посмотри! – восторженно ответил Крыс, не переставая приплясывать.

Крот доковылял до места и, внимательно осмотрев его, медленно произнес:

– Ну, посмотрел. Я много раз видел такое и раньше. Знакомый, можно сказать, предмет. Скребок для обуви! И что? С какой стати плясать джигу вокруг скребка для обуви?

– Да неужели ты не понимаешь, что́ это означает, тупица ты эдакий?! – нетерпеливо воскликнул Крыс.

– Разумеется, понимаю, – огрызнулся Крот. – Это означает, что какой-то нерадивый зверь бросил свой скребок посреди Дремучего леса, не подумав, что кто-нибудь наверняка на него напорется. Я бы сказал, очень легкомысленно с его стороны. Когда вернусь домой, обязательно пойду и пожалуюсь на него… кому-нибудь, вот увидишь!

– О господи! – закричал Крыс в отчаянии от его бестолковости. – Кончай болтать, лучше иди помоги! – И он снова принялся за работу, фонтанами разбрасывая снег вокруг себя.

Спустя некоторое время его труды увенчались успехом: взгляду открылся потертый дверной коврик.

– Ну, что я тебе говорил?! – с победным видом воскликнул Крыс.

– Ничего ты мне не говорил, – ответил Крот, что было чистой правдой. – Ну, нашел ты еще один предмет домашнего обихода, отслуживший свое и выброшенный. Чему тут радоваться? Ну, давай, спляши свою джигу и вокруг него, может, после этого мы все же продолжим свой путь и не будем терять времени на разгребание мусорных куч? Он что, съедобный, этот коврик? Или под ним можно спать, как под одеялом? Или сесть на него и, как на санях, доскользить до дому по снегу, несносный ты грызун?

– Ты… хочешь… сказать, – возмущенно воскликнул Крыс, – что этот дверной коврик ни о чем тебе не говорит?!

– Слушай, Крыс, – довольно раздраженно ответил Крот, – может, хватит глупостей? Ты когда-нибудь слышал, чтобы дверные коврики кому-нибудь что-нибудь говорили? Они просто не умеют разговаривать. Это не для них. Дверные коврики знают свое место.

– А теперь слушай меня, тугодум, – отбрил его Крыс, рассердившись уже не на шутку. – Больше ни слова. Молчи, разгребай снег и посматривай вокруг – особенно по краям кочек, если хочешь спать ночью в тепле и сухости, потому что это – наш последний шанс!

И, развернувшись, Крыс набросился на сугроб у себя за спиной, энергично прощупывая его своей дубинкой, а потом яростно разгребая; Крот тоже добросовестно копал, но не столько для пользы дела, сколько для того, чтобы не сердить Крыса, потому что про себя он решил, что у его друга поехала крыша.

После минут десяти усердной работы кончик дубинки уткнулся во что-то, судя по звуку, полое внутри. Крыс продолжал трудиться до тех пор, пока его лапа не прошла насквозь и кое-что не нащупала, тогда он позвал Крота и попросил его помочь. Они принялись за дело вместе, и наконец результат их усилий открылся взгляду потрясенного и все еще не верившего своим глазам Крота.

В толще того, что казалось всего лишь сугробом, показалась крепкая маленькая дверь, окрашенная темно-зеленой краской. Сбоку от нее висел железный дверной колокольчик, а под ним красовалась маленькая медная табличка, на которой аккуратными печатными буквами была выгравирована надпись, хорошо видная в лунном свете:

От изумления и восторга Крот повалился спиной в снег и покаянно воскликнул:

– Крыс, ты – чудо! Настоящее чудо, вот кто ты есть. Теперь я понял! Ты просчитал каждый шаг в своей мудрой голове. Сначала я упал, поранил ногу, ты увидел порез, и твой проницательный ум подсказал тебе: «Скребок для обуви!» Ты принялся за дело и нашел этот самый скребок. Но остановился ли ты на этом? Нет. Кого-то это и удовлетворило бы, но только не тебя. Твой мозг продолжал работать. «Если я найду дверной коврик, – сказал ты себе, – моя теория подтвердится». И конечно же, ты его нашел. Ты такой умный, думаю, можешь найти все, что захочешь. «Здесь должна быть дверь, это ясно как божий день, – сказал ты себе. – Остается только найти ее!» Я, кажется, читал о чем-то подобном в книгах, но никогда не встречался с этим в действительности. Тебе надо бы жить там, где твои способности могут оценить по достоинству. Здесь, среди нас, ты просто губишь свой талант. Если бы у меня была такая голова, как у тебя, Крысик…

– Но у тебя ее нет, – перебил его Крыс довольно бесцеремонно. – Ты, кажется, собираешься всю ночь сидеть здесь на снегу и болтать? Сейчас же вставай и звони вон в тот колокольчик, хорошенько звони, изо всех сил, а я буду стучать!

Пока Крыс молотил в дверь дубинкой, Крот вскочил и принялся дергать шнурок колокольчика, он повисал на нем и тянул так, что ноги отрывались от земли; где-то далеко в глубине за дверью слышалась низкое, мелодичное «динь-дон».

Глава IV. Мистер Барсук

Они терпеливо ждали, как им показалось, очень долго, притопывая на снегу, чтобы согреть ноги. Наконец изнутри дома донеслись шаркающие шаги, приближавшиеся к двери. Крот предположил, что кто-то идет в теплых стоптанных домашних тапочках, которые ему велики, и его догадка оказалась верна.

Заскрежетала отодвигаемая щеколда, и дверь приоткрылась ровно настолько, насколько нужно, чтобы разглядеть в щель вытянутую мордочку с парой сонных моргающих глаз.

– Повторяю: если это случится опять, – произнес ворчливый подозрительный голос, – я очень рассержусь. Кто на сей раз беспокоит меня в такой поздний час? Отвечайте!

– Ох, Барсук, – закричал Крыс, – пожалуйста, впусти нас! Это я, Крыс, а со мной мой друг Крот, мы заблудились в этом снегу.

– Крысик? Дорогой мой! – воскликнул Барсук совершенно другим голосом. – Входите оба, поскорей. Вы же могли погибнуть. Подумать только – заблудиться в снегопад! И где – в Дремучем лесу, глубокой ночью! Входите же быстрей.

Натыкаясь друг на друга – так они торопились согреться, – пришельцы протиснулись в дом и с радостным облегчением услышали, как дверь захлопнулась у них за спиной.

Барсук, на котором были длинный халат и действительно стоптанные теплые домашние туфли, держал в лапе подсвечник – судя по всему, звук дверного колокольчика застал его на пути в спальню. Он добрым взглядом посмотрел на гостей с высоты своего роста и обоих потрепал по голове.

– В такую ночь маленьким животным не следует выходить из дому, – по-отечески пожурил он их. – Опять твои проказы, Крысик? Но пойдемте на кухню, там тепло, горит камин, ждет ужин и все такое прочее.

Он пошел впереди, освещая дорогу, гости, в радостном предвкушении подталкивая друг друга локтями, последовали за ним по длинному мрачному и, положа руку на сердце, весьма обшарпанному коридору в некое подобие центрального холла, от которого, как они смутно различали, отходили другие загадочные коридоры-тоннели, терявшиеся в темноте. Однако были в этом холле и двери – крепкие, дубовые, выглядевшие заманчиво. Барсук распахнул одну из них, и они сразу очутились в тепле большой кухни, освещенной пылающим камином.

Ее краснокирпичный пол был истерт до блеска, в широком зеве очага горели поленья, по обе стороны от него имелись утопленные в стене уютные ниши, исключавшие любой сквозняк. В них лицом друг к другу помещались два кресла-ларя с высокими спинками и бортиками – для тех, кто расположен к уютной беседе. Посередине комнаты стоял длинный стол из гладких досок, водруженных на козлы, со скамьями с обеих сторон. На одном конце его, возле которого располагалось отодвинутое кресло, виднелись остатки простого, но обильного ужина Барсука. От дальней стены, с полок буфета, сверкали чистотой ряды тарелок, а с потолочных балок свисали на крюках окорока, пучки высушенных трав, сетки с луком и корзинки с яйцами. Обстановка казалась подходящей для героев, чтобы отпраздновать славную победу, или для усталых жнецов после сбора урожая, чтобы, рассевшись на скамьях, весело, с песнями отметить праздник окончания жатвы, или просто для двух-трех друзей с непритязательными вкусами, чтобы посидеть, поужинать, выкурить трубку и побеседовать в тепле и уюте. Пол из красного кирпича, казалось, улыбался закопченному потолку; дубовые кресла, отполированные долгим употреблением, обменивались веселыми взглядами друг с другом; тарелки из буфета подмигивали кастрюлям на полках, а веселый огонь в очаге отбрасывал яркие блики на все без исключения.

Добрый Барсук усадил их возле камина и уговорил снять промокшую одежду и обувь. Потом принес им халаты и тапочки, сам промыл Кроту рану теплой водой, снова забинтовал и закрепил повязку пластырем, так что нога выглядела как прежде, если не лучше. Пришедшим с вьюжного холода гостям, обсохшим и согревшимся наконец, вытянувшим к огню усталые ноги и прислушивавшимся к звяканью тарелок у себя за спиной – это Барсук накрывал для них стол, – светлая и теплая кухня казалась надежно огороженной гаванью, расположенной за много миль от бездорожья Дремучего леса, а все то, что они пережили в нем, – полузабытым сном.

Когда они наконец хорошенько прогрелись, Барсук пригласил их к столу, накрытому к трапезе. К тому времени они сильно проголодались и, увидев ужин, который он для них приготовил, никак не могли решить только один вопрос: на что наброситься в первую очередь, а что может подождать, – настолько вкусным казалось все. Довольно долго за столом царило молчание – все были поглощены едой, но постепенно разговор возобновился, хотя и носил попервоначалу тот невразумительный характер, какой бывает, когда беседуют с набитыми ртами. Однако Барсук не обращал внимания на это, равно как и на то, что гости клали локти на стол и говорили одновременно. Поскольку сам в обществе почти не бывал, он счел, что такое поведение там, видимо, в порядке вещей. (Мы, разумеется, понимаем, что это не так и что рамки правил поведения не следует так уж раздвигать, но не станем сейчас тратить время на то, чтобы объяснять почему.) Он сидел в своем кресле во главе стола и по мере того, как гости рассказывали ему о своих приключениях, время от времени серьезно кивал; похоже, ничто в их истории его не удивляло и не шокировало, он ни разу не сказал «Я ведь вас предупреждал» или «А я всегда это говорил» и ни разу не заметил, что им следовало поступить так-то и так-то или ни в коем случае не делать того-то и того-то. И Крот все больше проникался дружеским расположением к нему.

Когда с ужином было покончено и все его участники почувствовали, что съесть еще хоть кусочек небезопасно – кожа на животе может лопнуть – и что теперь им все нипочем, они уселись перед камином, в котором светились и источали тепло раскаленные угли от сгоревших поленьев, и стали думать: как чудесно сидеть вот так, поздним вечером, в тепле, сытости и безопасности. После того как они поболтали немного на самые общие темы, Барсук с доброжелательным интересом попросил:

– Ну а теперь расскажите мне, какие новости в ваших краях. Как поживает старина Жаб?

– Ох, с ним чем дальше, тем хуже, – мрачно поведал Крыс, и Крот, утопая в кресле, задрав ноги выше головы и млея от каминного жара, постарался напустить на себя скорбный вид. – Только на прошлой неделе устроил очередную аварию, причем серьезную. Видишь ли, он желает непременно водить машину сам, но у него к этому нет решительно никаких способностей. Если бы он за хорошую плату нанял какого-нибудь приличного, уравновешенного, специально обученного зверя и доверил ему вождение и обслуживание автомобиля, все было бы в порядке. Так нет же, он уверен, что сам – водитель от бога и никто ничему его научить не может. Ну а результат предсказуем.

– И сколько же их у него было? – сокрушенно поинтересовался Барсук.

– Аварий или машин? – уточнил Крыс. – Впрочем, если речь идет о Жабе, то счет равнозначен. Вчерашняя была седьмой. Что касается остальных… Ты знаешь его большой ангар? Так вот, он битком набит – буквально до самой крыши – автомобильными обломками величиной не больше твоей шляпы! Это и есть шесть его предыдущих машин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.