Екатерина Лаврентьева
Искусство типографики. Визуализация: тренды

© Е.А.Лаврентьева, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Благодарности

Автор сердечно благодарит семью – А. Н. Лаврентьева, И. С. Преснецову, А. А. Коноплева, Александру и Николая Коноплевых, а также своих учителей и коллег – В. А. Музыченко, К. Ф. Пармона, Д. М. Кирсанова, Д. В. Мордвинцева, З. В. Мордвинцеву, Е. Н. Рымшину, и, конечно же, всех студентов РГХПУ им С. Г. Строганова, с кем мне удалось встретиться и подружиться на лекциях, за самую разную помощь и участие, за любовь к искусству шрифта и типографике, которая и стала началом этой книги.

Введение
Текст в творческом процессе художника

«Шрифт – самый частый предмет искусства. Каждую букву когда-то нарисовал художник» – такие слова можно прочесть на плакате Владимира Ефимова[1], шрифтового дизайнера, одного из создателей знаменитой «Прагматики». Мы часто относимся к тексту как к обыденной, иногда даже назойливой части окружающей среды, используем его прежде всего как инструмент для получения и передачи информации. Не обращаем внимания на то, что именно внешние параметры, визуальная оболочка слова на самом деле становятся первыми сигналами, привлекающими наше внимание и в итоге формирующими образ сообщения.

Шрифтовое искусство – самое незаметное и одновременно незаменимое. Кристально чистый бокал, призванный быть вместилищем информации[2], – таков образ идеального шрифта, одним из которых стала «Гельветика» Макса Медингера и Эдуарда Хоффмана (1957). Эти слова звучат в фильме Гарри Хаствита, посвященном полувековому юбилею «Гельветики». Но даже в данной подборке интервью, затрагивающей прежде всего беспристрастность «Гельветики», шрифтовые дизайнеры обращают внимание на то, что в каждом конкретном случае, в зависимости от контекста ситуации, она способна звучать по-своему. Быть яркой и напористой, строгой и сосредоточенной, тактичной и аккуратной.

По сути, именно типографика – искусство композиционной и смысловой аранжировки наборного текста – ставит акцент на красоте шрифта, дает возможность осознать самодостаточность отдельного знака, его особую ценность как объекта, созданного руками художника. Типографика превращает надпись в визуальный трюк, но именно этот факт позволяет нам в конечном итоге абстрагироваться от содержания сообщения и почувствовать элегантность, брутальность или суровую сдержанность той или иной гарнитуры. Осознать букву как «предмет искусства».

На плакате Ефимова каждой букве присвоен определенный характер: слово составлено из нескольких гарнитур. Каждая буква отмечена цифрой-сноской. В нижней части листа он помещает перечень двадцати пяти спроектированных им шрифтов. Плакат превращается в «самопрезентацию» художника, которая несет двойственный – вербальный и визуальный – смысл и является одновременно афоризмом и галереей авторских работ.

Прямая функция текста – передача сообщения посредством слов. Слова всегда имеют визуальную форму, характер написания, пусть и самый незатейливый, простой, беспристрастный. Но, как однажды провокационно заметил Курт Швиттерс, художник и дизайнер, «между текстом и его типографической формой не существует никакого изначального соответствия»{1}. Графическая интерпретация текста, его зримый образ – тоже часть передаваемой информации. Каждая неповторимая оболочка слова обеспечивает индивидуализацию послания.

«Наилучший способ передачи сообщения – это личный, от человека к человеку. Вы меня видите, слышите, чувствуете, можете до меня дотронуться. Вторая форма коммуникации – телевидение: вы видите и слышите меня. Следующая – радио: вы слышите меня, но не видите. И в конце следует печатное слово. Вы не можете меня ни видеть, ни слышать, поэтому вы должны догадаться по печатной странице о том, кто я. Вот где начинается типографика»{2}. Типографика в таком случае призвана играть роль зеркала, создавать «портрет» автора сообщения.

Можно ли считать типографику формой визуальной поэзии, «голосом» шрифтовой композиции? Где рождается настоящее содержание сообщения и следует ли понимать под истинным текстом совокупность значений, возникающих при столкновении облика слова и его семантической составляющей? Какие методы работы с визуальной формой информации, способные расширить диапазон смыслов, могут войти в арсенал средств художественной выразительности медиадизайнера в начале XXI века? Ответы на эти вопросы связаны прежде всего с тем, как расценивать понятие текста, насколько сильно могут быть раздвинуты границы этого слова. В этой амплитуде значений в одной точке будет определение текста как письменной речи, способа фиксации информации посредством алфавитных (или иероглифических) знаков, а в другой – рассказ Борхеса «Вавилонская библиотека», где он говорит о Вселенной как о бесконечной и вечной Библиотеке. Борхес дает понять, что всё окружающее человека есть гигантский, необъятный архив, постоянно пополняемый новыми источниками, архив, в котором в качестве текста может рассматриваться носитель любой информации: вербальной, предметной, иллюстративной, знаково-символической.

Мы можем говорить о тексте как о сухой и «чистой» информации, которую получает дизайнер-график. Или же как о сложной образно-ассоциативной структуре – визуальном облике слова, его оболочке, которую подыскивает для него дизайнер-график. А иногда – и в отношении творческого, проектного процесса, когда размышления, сопоставления, метафоры, идеи накапливаются в сознании, выстраиваются в некую конструкцию, систему, подводящую непосредственно к точному визуальному решению. Размышления, авторский творческий метод тоже есть текст, но особый, представляющий собой скорее методику работы, принцип реагирования конкретного мастера на ту или иную задачу.

Описывая начальные этапы творчества, многие авторы связывают процесс зарождения образов с «переводом» с языка личных ощущений на язык визуальной формы. Сначала появляется некое внутреннее представление, каким должен быть конечный результат. И все последующие поиски в выборе материала, техники являются попыткой максимально точно приблизить то первоначальное настроение к чему-то реально изобразимому, существующему здесь. Не сговариваясь, люди разных творческих профессий говорят о начале работы – импульсе – как о чем-то сокровенном, обрастающем множеством слов и визуальных ассоциаций, за которыми еще только угадывается возможное. Этот внутренний диалог – тоже текст, живой и постоянно изменяющийся.

Московский архитектор Евгений Асс собирает фотоархив – «снимки чем-то привлекших мое внимание случайных сочетаний предметов, фактур, материалов, фрагментов. Эти снимки – самые важные и нужные для меня – я объединил в папку, которую назвал “Архитектурное”. <…> Это смутное понятие определяет для меня поэтическую составляющую архитектуры. За ним нет ни определенного стиля, ни конкретного формального языка. Оно принадлежит совершенно особому типу профессиональной чувствительности к формам и способам пространственного бытия, обитания, деталям и подробностям мира. Собственно, эта чувствительность и делает архитектора художником»{3}.

Английский дизайнер-график Алан Флетчер коллекционировал «хлам»: старые фломастеры, оловянных солдатиков, ключи, упаковки. Иногда – просто необычные, знаковые предметы: маленький стул (модель) Чарльза Рейни Макинтоша, очень большой карандаш, деревянные литеры из типографии. Одни артефакты занимали свое место на полке сразу же, другие становились материалом для «поделок» – зверей и деревьев. Когда Квентин Ньюарк читал лекцию о своем дизайн-бюро, то упомянул имя Алана Флетчера как своего кумира. Ньюарк, показывая «коллекцию» Флетчера, заметил, что вереница вещей, стоящих на полке, напоминает ряд символической письменности. Поставленные в неожиданную комбинацию предметы начинают «говорить». Таким образом, «читать» текст можно не только угадывая буквы в абрисах вещей.

У многих народов существовала подобная «предметная» письменность, иногда параллельно с обычной, знаковой, которую наносили на плоскую поверхность. «Текст» послания зависел от сочетания предметов. Ракушки, стрелы, перья птиц, камушки заменяли буквы и слова. В рамках каждой культуры существовали установленные правила «чтения», позволяющие понять такой текст. Сам по себе камень, лежащий на дороге, ничего не означал. Но как только он оказывался в соседстве с другими тщательно отобранными предметами, то становился сообщением, переводя обычное в категорию памяти, тайны, знака[3].

С тех же позиций можно «расшифровывать» и ряды предметов на полках в мастерской Алана Флетчера[4]. Они создают эффектный антураж для его рекламных плакатов и иллюстраций, которые висят здесь же, рядом. Эти ряды представляют собой визуальные ребусы. Их настоящий смысл был известен лишь самому автору – он использовал подобные неординарные сочетания предметов для настройки своего воображения. В наше время такой способ разговора с помощью предметов является скорее формой самовыражения художника, чем реальной потребностью в общении. Это способ демонстрации авторской системы ценностей и метод поиска отправных точек для проектирования. «Когда я ложусь спать, – говорил Флетчер, – то отпускаю на волю свое воображение, и это значит, что утром я проснусь с готовым решением для нового дизайн-проекта. Состояние между сном и бодрствованием позволяет идеям обойти стражей рассудка, именно тогда они могут выплыть на поверхность. Идеи посещают меня, когда я созерцаю кусочек хлеба и мармелад за завтраком»{4}.

Евгений Асс назвал свою статью об архитектуре «Следы», и вещи Флетчера на полках мастерской – тоже скорее не конкретные объекты, а следы ощущений, путешествий, разговоров, как линия карандаша, выводящего букву, – послание. Творческий багаж – это умение собирать мелочи и пользоваться ими. Последовательность их накопления – это запись бытия.

В творческом процессе сливаются самые разные формы текста, поскольку автор в этот момент пользуется всеми возможными импульсами – от бытовых воспоминаний до произведений искусства. Поэтому процесс созидания похож на технику коллажа: ведь новое целое получается из отдельных подсказок, цитат, которые каждый автор комбинирует по-своему. Момент сбора ощущений – момент незавершенности и неограниченности территории творчества – наделен иногда большей «достоверностью» и силой, чем готовый результат. Познание этого момента дает в руки зрителю (читателю, слушателю) ключ от настоящего «обладания» предметом искусства. Прикосновение к чужому творчеству позволяет осознать множество слоев, которые, накладываясь друг на друга, образуют «внешнюю» картинку.

Поиск и колебания автора в выборе мотивов, текстов остаются всегда где-то в глубине работы и «оседают» в ней слоями творческого опыта. В полной мере эти многозначность и глубина текста проявляются в искусстве книги и мультимедиа проектах как одновременно существующие пространства. Графическое – «вижу текст». Литературное – «читаю текст». Информационное – «пользуюсь текстом, прокладываю путь среди слов». Театральное – «разглядываю книгу, листаю страницы, она – часть моего, личного пространства». В мультимедиапроектах к ним добавляются аудиальное и кинетическое пространства, а театральное обогащается интерактивными и иммерсивными возможностями.

Каждая область культуры оперирует своими классическими конструкциями текста: это своеобразная визитная карточка, по которой мы отличаем один жанр искусства от другого. Но в истории культуры развитие наступает именно при смене этих конструкций, при их разрушении. Старая, выходящая из моды печатная книга становится полем для экспериментов[5] (ее страницы прорезают и разрисовывают{5}). Или живописная картина, наоборот, сводится к текстовому обращению, выведенному на доске или картоне (таковы произведения концептуального искусства, вроде надписи Юрия Альберта[6] на картине «У меня кризис»). График и книжный художник Петр Перевезенцев создает историю вымышленного города-государства Копысы: придумывает письменность несуществующей страны, ведет «археологические» раскопки памятников, при этом поворачивая сюжет своего повествования так, что постепенно раскрывает смысл мистифицированных «исторических» текстов.

Таким образом, понятие «текста» в современной культуре и графическом дизайне не ограничено только письменностью. В художественном творчестве и дизайне у него может быть несколько воплощений и функций: текст как письмо и чтение, как обработка информации, как «считывание» культуры и смысла, как путеводная нить и инструмент ориентации или же как материал и одновременно инструмент для работы художника. Каждый из «текстов» создает вокруг себя свое пространство и по-своему его «обживает».

Графическое пространство текста – это видимая, лежащая на поверхности «ткань», расстановка слов, гарнитуры шрифта. Воображаемое пространство существует в нашем представлении в качестве одной из версий, «экранизаций», но отталкивается все же от реального написанного текста. Литература как текст дает точку отсчета, перечисляет действующих лиц, вещи и места событий, то есть обрисовывает сюжетный и смысловой контур, который мы «раскрашиваем» и дополняем по-своему. В информационном пространстве текста графический контекст помогает выстроить путь от одного знака-ориентира (пиктограммы, буквы, стрелки) к другому. В артикулированном художником пространстве текст выступает в роли материала, символического обозначения письменности. Он примеряет на себя все возможные амплуа, превращаясь в скульптуру, элемент декорации, героя книги, плаката, обложки. Удивительно, но в конечном итоге, именно в восприятии читателя/зрителя все формы текста, формы репрезентации информации соединяются воедино. Каждый из нас – хранитель уникального текста, комплекса информации, который мы получаем от взаимодействия с самыми разными произведениями искусства и дизайна.

Понятие «текст» внутри этой книги многогранно. Оно означает не только привычные формы записи сообщений посредством букв алфавита и последующую их аранжировку при помощи типографики. Под текстом понимается в том числе и «сырой», необработанный дизайнером материал, содержание которого еще предстоит интерпретировать, а также авторский концепт (внутренний диалог мастера) и личный контекст восприятия информации – впечатление, которое рождается у читателя и зрителя в момент соприкосновения с объектом искусства или дизайна. Подобная трактовка призвана расширить в цифровую эпоху спектр средств образной выразительности современного медиа художника и дизайнера.

Глава 1. Слово и образ

Визуальные метафоры как ключ к реальности

Латинская азбука насчитывает двадцать шесть знаков, а кириллическая – тридцать три. Количество слов, которое можно записать с их помощью, бесконечно, так же как бесконечно развитие языковой культуры. Наука и искусство, открывая и создавая новые объекты, сами того не замечая, «открывают» новые слова. Но их все равно недостаточно: даже в простом общении мы пользуемся метафорами – объясняем событие, предмет, характер через цепочку порой неожиданных, но точно подобранных сравнений. Получаются слова-конструкции, индивидуальные для каждого момента. «Слова, сцепляясь в одну фразу, управляют друг другом, меняя свой привычный смысл. Не будь так, нам бы пришлось сочинять столько слов, сколько значений потребовала бы от нас реальность. Но тогда она навсегда потеряла бы образность и заменилась бы бухгалтерским отчетом»{6}.

Любой вид искусства пользуется сравнениями. Юрий Норштейн, художник-мультипликатор и режиссер, для которого поиск выразительного образа ощущений, литературных ассоциаций, смысловых конструкций лежит в основе творчества, называет это состояние «соединение несоединимого», когда «предмет и сравнение сливаются в одно целое»{7}.

Дизайнер-график использует метафору как средство создания визуального образа текста. Ассоциации у зрителя рождаются через восприятие характера и фактуры шрифта (каллиграфия, набор или леттеринг), его расположения на листе, межбуквенного и межстрочного интервала, дополнительных изобразительных элементов.

Можно работать, ограничивая себя лишь шрифтом (наследие швейцарской школы и «Типографики» Эмиля Рудера – “type as image”) или искусно вплетая в надпись узнаваемые изобразительные элементы, как это сделано на рекламном плакате Жене Федерико “She’s got to go out to get Woman’s Day” (1953). Две буквы О (наборный шрифт, близок к Futura) в словах “go out” превращены в колеса велосипеда, на котором едут мама с дочкой за новым выпуском журнала.

Жене Федерико. Реклама еженедельника Woman’s Day. 1953

Примерно так же действовала и дизайн-студия «Пуш-Пин», основатели которой, Сеймур Хваст и Милтон Глейзер, активно внедряли иллюстративную графику в рекламный плакат. Опираясь на наследие Викторианской эпохи, модерна и ар-деко, они стали включать шрифт в свои композиции «на правах» рисунка, экспериментируя с его образными и графическими свойствами. Одна из работ Сеймура Хваста – плакат о переезде киностудии Elektra (1965). Тема переезда решается с помощью букв в названии студии, каждая из которых каким-либо способом перемещается: Е едет на колесах, Т – на велосипеде, А идет пешком.

Сеймур Хваст. Плакат, анонсирующий переезд киностудии Elektra. 1965

Сообщения, с которыми работает дизайнер-график, можно условно разделить на два типа: иллюстративные и словесные, т. е. в основе своей содержащие материал, легко воспринимаемый визуально, посредством изображения или через литературу, слово, типографику. В первом случае информация легко переводится в «картинку» – рисунок, фотографию, коллаж, фотомонтаж, – которая считывается на уровне понятий и символов. Другой тип сообщения так и остается текстом, но дополненным визуальными «намеками» на суть метафоры. Конечно, такое разделение достаточно условно. Иногда одно и то же сообщение можно представить в виде как типографической композиции, так и иллюстрации. Выбор одного из этих приемов зависит от графического языка, на котором привык «общаться» дизайнер, и от давления главенствующего стиля. В эпоху интернационального стиля (1950–1960) типографика казалась единственным правильным и лаконичным средством для передачи сообщения. Но и сегодня Пола Шер, дизайнер и художница, свой стиль графики определяет как «иллюстрирование шрифтом» – любая ее работа, от театральных плакатов до оформления интерьера, строится на названиях спектаклей, именах актеров, информационных надписях. Дизайнеры легендарного мадридского еженедельника Metropoli для каждой из обложек создают три варианта дизайна – на основе типографики, фотографии или иллюстрации, – выбирая затем наиболее точно соответствующий тематике выпуска.

Родриго Санчес. Обложки мадридского еженедельника Metropoli

«В театре достаточно темноты сценической коробки, только черного провала сцены, и вдруг какой-то натурный звук, гудок паровоза или парохода, – и темень сцены становится для нас содержательной и живой. В том же самом и сила мультипликации: сквозь условность – угадываемая реальность и радость узнавания»{8}. Похожая история происходит и с логотипами, заглавиями книг, рекламными слоганами, любыми надписями, где вместе с буквами, взятыми из наборного шрифта, присутствуют буквы нарисованные, вырезанные, сложенные из всего, что могло оказаться под рукой у дизайнера. «Гудок паровоза» в таких шрифтовых пьесах – это зонтик, вырастающий из буквы t в логотипе Ситибанка (Citibank) созданном Полой Шер, «бумажные», порванные края букв в одном из шрифтов московского дизайнера Юрия Гулитова или наколотые наподобие бабочек буквы на обложке Стивена Дойла к американскому изданию рассказов Владимира Набокова. Это своего рода голос текста, который имеет и наборная гарнитура. Там, где нужно его усилить, добавляются материальность, вещественность, фактура – качества, позаимствованные из предметного мира.

Один из самых простых примеров, когда наборная гарнитура обретает «голос», становится метафорой, – это туристический немецкий плакат 1970-х, где слово «Бонн» набрано тремя разными гарнитурами: гротеском, антиквой и текстурой. Каждая из них отвечает за свою часть культурной программы: политику, театры и музеи, церкви и религиозные мероприятия. Но именно фактура надписи становится простейшим и узнаваемым способом создания визуального образа слова, метафорой, способной раскрыть контекст сообщения. Под фактурой надписи подразумевается как заполнение шрифтового знака определенной текстурой, так и след пишущего инструмента – кисти, карандаша и т. д. Также фактура самой поверхности, на которую наносится текст, может напрямую влиять на характер надписи. Об этом – подробнее в следующих разделах первой главы.

Юрий Гулитов. Гарнитура «Уличная»

Стивен Дойл. Обложка книги рассказов В. Набокова

Заполнение границ буквы разнообразной фактурой наделяет шрифт новым качеством: из наборного, «общественного» он становится частным, как будто спроектированным заново для каждого конкретного случая. На швейцарском плакате к фотовыставке «Люди и война» слово “krieg” («война») занимает практически все пространство листа. В контурах букв узнается обычный гротеск, сходный с остальными мелкими надписями на плакате, но его поверхность «неаккуратно» закрашена с помощью трафарета. Возникает ощущение исторической хроники, архивного документа, «грязного» штампа как разрухи, опустошения жизни. Слово, сбитое, наспех закрашенное, неустроенное, оказалось более емким и сильным, чем фотография. Смысл использования такой метафоры сводится к тому, что, меняя «окраску» одной и той же гарнитуры, можно проиллюстрировать любые события.

Из книги Эмиля Рудера «Типографика». Плакат к фотовыставке Роберта Капы «Люди и война»

Гийом Аполлинер. Каллиграммы. Голубка и фонтан

Иногда слово целиком берет на себя роль изображения: буквы возникают, одна за другой из россыпи предметов, обрывков бумаги или крошек хлеба. Такие слова, собранные, казалось бы, из ничего не значащих вещей, сравнимы с визуальной поэзией. Смысл рождается по мере чтения, выстраивается в законченный рассказ при сопоставлении внешнего и внутреннего текста. Многословие литературы уступает краткости и емкости визуального образа. Кроме рекламных плакатов и обложек книг, музыкальных дисков, словом-картинкой пользуются и при создании титров для кино. В движении – в реальном времени – схема возникновения на твоих глазах слова как искусства объемной каллиграфии раскрывается наиболее полно. Сама фабула, а именно выкладывание букв, оказывается созвучной кинематографии.

Еще в 1992 году московский драматург и сценарист Лилия Боровская задумала снять по детским дневникам документальный фильм об истории России. Окончательный вариант фильма – «Российская история глазами детей» (продюсер Евгений Сулла) – появился на телеканале «Культура» в 2005 году. Всего было выпущено восемь серий, охватывающих время с середины XIX века до тридцатых годов ХХ века. У каждого фильма – свой трагический отрезок истории и свой режиссер. Шестая серия о Москве эпохи нэпа называлась «Сад» (режиссер Мария Кельчевская).

Фильм начинается с кадра, где детская рука, разбирая шкатулку с пуговицами, выкладывает на салфетке слово «сад». Реквизит, попавший в кадр, – реальный, принадлежавший той самой Наденьке Якушевой, от лица которой пойдет рассказ. Эта девочка (впоследствии ставшая историком) – единственная, чьих потомков удалось отыскать Лилии Боровской. Сын принес на съемки вещи из ее прошлого: тряпичную балерину, шкатулку с «сокровищами». Но в самом фильме об этом нигде не сказано, вещи не демонстрируются как музейные экспонаты, а играют в кадре наподобие актеров, через них воссоздается мир детства героини.

Все, о чем здесь, в этой книге, пойдет речь, иначе можно было бы назвать визуальной поэзией. Данный термин чаще применим к литературе, чем к графическому дизайну, однако описывает одни и те же явления: соединение смысла слова и его визуального образа. Это презентация текста через его графическую форму. Из рукописных книг древности нам известно множество примеров, когда текст молитвы заключался в форму креста, астрологические сведения вписывались в формы зодиакального знака. Но лишь ХХ век стал пользоваться этой поэтической формой как инструментом раскрепощения языка, как средством синтеза искусств (опыты русских и итальянских футуристов, группы «Дада», знаменитые каллиграммы Аполлинера). Более того, активный расцвет типографики как профессиональной области творчества, как средства создания образа в графическом дизайне связан именно с опытом визуальной поэзии, с открытиями в области записи нестандартных текстов.

Почерк автора, наборная касса, кисть художника – впервые в «будетлянской» книге[7] фактура надписи стала равнозначна самому слову как набору звуков, явилась частью его значения. И тот факт, что о работах современного итальянского дизайнера-графика Леонардо Сонноли высказываются именно как о визуальной поэзии, приглашая его к участию в литературных проектах, говорит именно о преемственности опыта, о включенности типографики в языковое и литературное поля, о ее неразрывной связи с культурой слова. Моушн-графика сегодня добавляет к стандартным средствам создания образа в визуальной поэзии еще несколько – время, пространство, движение, – позволяя демонстрировать наяву то, что в искусстве типографики ХХ века существовало как бы «за кадром», лишь подразумевалось, отдавалось на откуп воображению читателя/зрителя. Слово способно не только предъявлять себя визуально, но и заявлять о своей сущности посредством изменений формы, цвета, положения на экране – оно становится актером, живым действующим лицом в пространстве экрана.

Леонардо Сонноли. Плакат для лекции по истории письменности, которая проходила в Любляне в 2005 году

Джон Хартфильд. Группа «Дада». Композиция. 1917

Хьюго Балл в костюме жреца дадаизма. Кабаре «Вольтер», Цюрих. 1916

Визуальная поэзия предполагала и декламацию – тексты группы «Дада» и опусы Алексея Кручёных и Велимира Хлебникова произносились со сцены, авторам важны были и звуковые ритмы, эффект, который они производили на слушателей. Если брать во внимание опыты дадаистов, то следует сказать, что именно сценическая деятельность, чтение на публике были первой презентацией подобных текстов. И поэтому в контексте развития типографики, ее включения в цифровую медиакультуру можно утверждать, что она как искусство визуальной поэзии возвращается к истокам своего формирования, становится тем живым, звучащим, вибрирующим, изменяющимся организмом, о котором мечтали когда-то художники и поэты.

Фактура текста в искусстве авангарда

В рамках живописных и графических опытов кубизма и футуризма слово использовалось как «факт реальности», как ссылка на действительность. Идея одновременности восприятия подразумевала взгляд с разных ракурсов, не только физически определявших точку обзора (поэтому происходит сдвиг проекций, предметы на картинах кубистов оказываются изображены одновременно в фас и профиль), но и отсылавших к разным эмоциональным состояниям и впечатлениям, наслаивающимся одно на другое. В футуризме, где основной идеей оставалась передача движения через дробление изображения, многократное его дублирование (раскадровка движения), слова и тексты – вывески и названия станций – должны производить, кроме всего прочего, эффект мелькания образов городской среды. Проносящиеся на большой скорости мимо зрителя слова теряют свой смысл, становятся «образами слов», фактом текстовой культуры мегаполиса. И этот момент, наряду с масштабными опытами в книжном искусстве, раскрепощением языка, «пощечиной общественному вкусу», данной посредством выпуска авторских книг, в которых тексту придавалась иная роль, роль абстрактной звуковой ткани, стал точкой, сменившей отношение к слову. Оно больше не было лишь утилитарной формой сохранения и передачи информации, а стало объектом искусства, живой субстанцией, обладающей собственной выразительностью.

В кубизм слово пришло из опытов с коллажами из картона, бумаги, газетных и журнальных вырезок, этикеток. Невозможно сказать, где оно возникло впервые – в живописи или в графике. Скорее всего, «коллекционирование» надписей шло параллельно, возникая как элемент правдоподобности, реальности сюжета: натюрморта, портрета, городского пейзажа. Буква, соприкасаясь с разными техниками искусства (живопись, коллаж, графика, скульптура, инсталляция), впитывает их приемы. Можно сказать, что «буква живет»[8].

На этапе аналитического кубизма на фоне препарированной действительности надписи или предметы служили ключом к картине. Тема подписи, возможно, возникла как отголосок литературного начала кубизма: если стихотворение имеет название и оно печатается перед текстом, почему бы и в живописи не использовать подобную схему. Жорж Брак и Пикассо с лета 1911 года начали вводить в живопись слова, отдельные буквы и цифры, нарисованные от руки. Брак считал надписи «формой, которая не может быть искажена, потому что она сама по себе плоскость»{9}, с их помощью он разграничивал пространство на несколько планов. Это были своего рода театральные кулисы, отмечавшие начало каждой темы. На картинах Брака «Посвящение Баху» и «Гитара» (обе 1912) слово BACH и название музыкального жанра ETUDE стоят обособленно по отношению к живописной пластике как заглавие перед текстом.

Пабло Пикассо. Натюрморт с газетой. 1914

В эпоху синтетического кубизма слово из подписи, способа расшифровки картины преобразовалось в самостоятельный объект, который участвовал в создании живописного пространства наравне с остальными предметами: трубкой, бутылкой, рюмкой, книгой. Чаще всего оно принимало облик тщательно скопированного газетного заголовка, фрагмента вывески, этикетки. В ситуацию включалась не просто надпись, а печатная продукция как след времени, знак материальности и действительности происходящего на картине. Одним из любимых шрифтовых объектов у Пикассо и Хуана Гриса была французская газета Le Journal. У Пикассо она появляется в виде наклеек на коллажах «Бутылка и стекло» (1912), «Гитара и стекло» (1913). В 1915 году Хуан Грис пишет несколько натюрмортов, в которые в разных ракурсах также включает газету Le Journal. В большинстве случаев она лежит на столе среди предметов так, что обязательно читается и узнается хотя бы часть логотипа. Хуан Грис аккуратно копирует шрифт (гарнитура «Египетская», популярная в XIX веке) и рисует линиями строчки набора. Иногда буквы трансформируются вместе с предметами («Натюрморт перед открытым окном») или прорезаются насквозь так, что через них видны поверхность стола и вещи («Фантомас»).

Газета фиксирует дату, задает время, облик дня, материальность. У нее много ролей и смыслов: свежая газета – непременный атрибут «правильного» завтрака; газета, расстеленная вместо скатерти, – символ неформального общения; старая, пожелтевшая газета подобна машине времени – перечитывая то, о чем спорили несколько десятилетий назад, и примеривая на себя тот образ мыслей, начинаешь смотреть на мир глазами читателя из прошлого. Газета – это планомерное, изо дня в день, течение жизни. Возможно, что именно такие, сами собой складывающиеся сценки из вещей, которые никогда не повторяются и несут на себе отпечаток дня, и старался изобразить Хуан Грис.

Хуан Грис. Фантомас. 1915

Свободное обращение кубистов с текстом и введение в картину реальных заголовков с имитацией конкретного шрифта привело к тому, что, когда мода на кубизм в художественных кругах прошла (к концу 1920-х), его методы и живописные приемы практически без изменений стали использовать в европейском графическом дизайне.

В начале XX века в России к вывескам тоже относились как к творческому материалу. Иван Пуни в 1919 году перенес на холст надпись «Бани» в нескольких вариантах: в одном просто скопировал с оригинала, в другом разыграл с той же надписью целую сценку, куда включил кувшин и щетку для волос. Снова узнаются шрифты – антиква и гротеск, что выдает внимательное отношение к источнику: так точно описывает предмет этнограф, историк, археолог. Место надписи – на холсте или стене дома – определяет ее значение. На стене – это коммуникация, на холсте – фактура городской среды, бережно отобранная художником-коллекционером. В утилитарном варианте она множественна (в городе может быть сколько угодно бань с такой вывеской), как объект искусства – единична.

В тот момент такая «подлинность» воспринималась как дань уважения городской натуре: если можно рисовать с натуры пейзаж, портрет, то почему бы не рисовать вывески, газеты, витрины, указатели, а именно слова, без которых город не был бы сгустком информации, суеты и скорости. Надписи на картинах итальянского футуриста Джино Северини не только задают воображаемое направление путешествия или отмечают пункты на пути следования поезда, т. е. характеризуют и выстраивают определенное пространство, но и сами являются объектами искусства. Много позже, в 1968 году, Энди Уорхол напишет «Банку супа “Кэмпбелл”» как классический и хрестоматийный объект современной культуры. В 1913 году Джино Северини таким объектом считал газету итальянских футуристов Lacerba, которую включил в коллаж из цветной бумаги и гофрированного картона. С таким же успехом газета Lacerba могла бы появиться и в живописном варианте – важен не способ включения ее в композицию, а отношение к газете как к символу эпохи, предмету, имеющему статус памятника современной истории.

В русский кубофутуризм слово вошло как отголосок улицы и как следствие литературных экспериментов А. Кручёных и В. Хлебникова. «Путешественник» (1915) Любови Поповой по достоверности железнодорожной фактуры перекликается с «Санитарным поездом» Северини. По надписям легко можно восстановить сюжетную линию картины: путешественник едет вторым классом, читает газеты, журналы, играет в крестики-нолики и собирает впечатления от посещаемых городов (фрагменты вывесок «ОР», «ШЛЯП»).

Ольга Розанова и Наталья Гончарова оформляли «будетлянские» книги Кручёных. Следуя теории «автографов самописьма»{10}, заявленной во втором коллективном сборнике «Садок судей», в издании которого принимал участие А. Кручёных, фактура слова, которая определялась техникой написания (кисть, литографский карандаш, печать с линогравюры, пишущая машинка), и качество материала (оберточная бумага или обои) содержали в себе столько же образа и литературности, сколько само слово.

Джино Северини. Натюрморт с газетой Lacerba. 1913

Заумный язык Кручёных и Хлебникова представлял собой отдельные слоги, многосложные «абстрактные» слова и слова из реального языка. Эти три составляющих комбинировались между собой по звуковому ряду – плавному или отрывистому: «дыр бул щыл убещур» или «бобэоби пелись губы, вээоми пелись взоры»{11}. Этот же заумный язык, но уже обоснованный городской суетой и многоголосьем, появился на живописных работах Ольги Розановой как обрывки вывесок и этикеток.

Варвара Степанова. Ртны Хомле. Страница рукописной книги. 1918

Читаемые на бегу слова рассыпаются на слоги, отражения в витринах превращают понятные названия в абстрактный звуковой ряд – из смешения зрительных впечатлений и невозможности распознать и выделить отдельные голоса рождается новый язык города. Вывеска «АпТЕк (а)», распадаясь на отдельные буквы на картине Малевича «Авиатор», воспринимается фрагментом будетлянской поэзии. В работах Розановой, даже раньше, чем в совместном книжном творчестве с Кручёных, появляются элементы заумного языка как части пейзажа, ситуации или интерьера. В ее картине 1910-х годов «Кубистическая композиция с фруктом» среди живописных плоскостей можно найти сочетания букв «фр» и «сана». Живописное полотно становится страницей из книги, беспредметной поэзией. «Беспредметные стихи Розановой внутренне связаны с музыкальной стихией. Для обозначения особенностей найденных созвучий она предлагала понятие “музыкальное переченье”. Поясняя его на примерах из книги “Балос”, она писала, что это “аккорды, в которых части звучат не слитно, немного скачут”»{12}.

Алексей Кручёных, в свою очередь, воспринимал «заумь» как эксперимент в области языка, тождественный экспериментам в других видах творчества. «Живописцы будетляне любят пользоваться частями тел, разрезами, а будетляне речетворцы – разрубленными словами, полусловами и их причудливыми хитрыми сочетаниями»{13}. Именно А. Кручёных принадлежит заслуга соединения техник станковой графики и рукописного текста. Отталкиваясь от «самописьма» как протеста против рафинированных книжек, он смог доказать, что язык определяет характер и фактуру письма. Ему вторил Николай Бурлюк: «Иные слова никогда нельзя печатать <…> для них нужен почерк автора»{14}. Чуть позже, в сборнике «Слово как таковое», А. Кручёных напишет о заумном языке: «Множество узлов, связок, петель и заплат, занозистая поверхность, сильно шероховатая»{15}. Тогда эта связь была визитной карточкой «антикниги», а со времени, когда типографика вылилась в самостоятельную науку, стала одним из ее законов.

Варвара Степанова. Гауст Чаба. Страница рукописной книги. 1918

Ольга Розанова оформила более двадцати книг Кручёных. В каждой из них своя фактура слова, идущая от техники печати (гектограф, стеклограф, литография, печать масляными красками с линогравюры) и от плавности или шероховатости звуков в стихотворении. В книге «Взорваль» (1914, литография) она старалась имитировать наборный текст, располагая строчки ровными «печатными» рядами. Эта «наивная» имитация близка детскому подражательному творчеству. Текст, который в них вводится, представляет собой скорее образ текста, чем реальные записи. Волнистые линии имитируют рукопись, а страница, полностью заполненная печатными знаками, – набор. Для «Заумной гниги» (1915) Розанова вырезала серию линогравюр «Игральные карты». Они напечатаны масляной краской в один цвет на более плотной бумаге. Поскольку масляная краска не впитывается в поверхность гравюры, на бумаге получились характерные зернистые оттиски. Названия гравюр Розанова вырезала вместе с изображением, на манер лубочной картинки. Поэтому буквы живут в них как продолжение рисунка. В лубочных картинках текст был ярмарочным, жаргонным, часто непристойным и вырезан так, что прочитать его было довольно трудно, – без знаков препинания и пробелов между словами. Картинка была главной, именно по ней, даже не обращаясь к тексту (часто в силу неграмотности), пересказывали сюжет сказки или небылицы. У Розановой вырезанные буквы пляшут и обладают тем же качеством масляного оттиска, что и вся картинка. На страницах «Тэ Ли Лэ» (1914, цветная гектография) буквы вырастают из живописных мазков, линий, пятен. Оригинал для печати в этой технике пишется гектографическими чернилами – отсюда сочное, прозрачное, кистевое написание букв, чем-то похожее на китайские иероглифы. Цвет прозрачный, легкий, и вся страница в целом создает впечатление моментального наброска.

https://artchive.ru/artists/296~Ol'ga_Vladimirovna_Rozanova/works/238931~Parikmakherskaja

Характерная черта поэтических экспериментов Ольги Розановой – работа с цветовой кодировкой слова. После трагической смерти художницы в 1918 году ее архив был передан Александру Родченко и Варваре Степановой с целью издания книги. Степанова подхватила идеи Розановой – в ее рукописных книгах концепция окраски слов оформилась в самостоятельное направление творчества, которое она сама определила как «цветописная графика». В книге «Ртны Хомле» живописная и цветовая трактовка беспредметных слов опирается на их звучание.

Ольга Розанова. Страницы из книги А. Крученых и В. Хлебникова «Тэ Ли Лэ». 1914

Каждая из рукописных книг Степановой – это декларация какого-либо визуального принципа работы с беспредметной поэзией. В книге «Гауст Чаба» (тираж 50 экз.) она соединяет несколько видов текста – типографский набор, размашистое письмо кистью и каллиграфический почерк. Книга обретает многоголосье, при этом каждый вид текста имеет свой тембр и амплитуду звучания. Сильнее всего слышны строки, написанные черной тушью поверх газетных листов. Газета же, повернутая под углом 90°, становится своего рода фоном, прообразом городского шума, сливающегося в единый гул. Фрагменты почтовых открыток с каллиграфией создают эффект высоких нот – неожиданных вкраплений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

Примечания

1

Владимир Венедиктович Ефимов (1949–2012) окончил Московский полиграфический институт, работал в отделе наборных шрифтов НПО «Полиграфмаш». Соучредитель и арт-директор компании «Паратайп». Создал более 60 гарнитур (более 200 начертаний). Заложил фундамент новой российской типографики. Автор серии книг «Великие шрифты. Шесть из тридцати».

Вернуться

2

Так называет «Гельветику» Тобиас Фрир-Джонс, шрифтовой дизайнер. Фильм Гарри Хаствита «Гельветика» (2007).

Вернуться

3

Американские индейцы при военных переговорах с противником использовали вампум – пояс из раковин, комбинация цветов на котором имела определенный смысл. Две фигурки, взявшиеся за руки, на таком поясе из белых раковин сообщали о заключении мира. В V веке до нашей эры скифы отправили персам письмо, состоявшее из лягушки, мыши, птицы и пяти стрел. Перевод был простой: если вы не можете спрятаться от хищника, как эти звери, то вы погибнете, осыпанные нашими стрелами. Перья в головном уборе индейца, обрезанные определенным образом, сообщают о его боевой славе.

Вернуться

4

Алан Флетчер – (1931–2006), дизайнер-график, один из создателей в 1972 году ныне широко известной дизайн-студии «Пентаграмм».

Вернуться

5

Речь идет о целом направлении экспериментов в графическом дизайне под названием «Измененные книги».

Вернуться

6

Юрий Альберт (р. 1959) – художник-концептуалист, создает произведения искусства на основе текста. – Прим. ред.

Вернуться

7

Будетля́не – группа писателей, первая русская футуристическая группа, позднее превратившаяся в движение кубофутуристов. К будетлянам относились поэты Велимир Хлебников, Давид Бурлюк, Василий Каменский, Владимир Маяковский, Алексей Кручёных; художники Николай Кульбин, Казимир Малевич; композиторы Михаил Матюшин, Артур Лурье. – Прим. ред.

Вернуться

8

DE LETTER LEEFT – текст на обложке «Типографического журнала». Амстердам, 1986.

Вернуться

Вернуться

Список литературы

1

К. Швиттерс. Тезисы о типографике // Книгопечатание как искусство. Типографы и издатели XVIII–XX веков о секретах своего ремесла. М.; Книга, 1987. C. 225.

Вернуться

2

Эйрон Бернс. Цит. по: Everything reverberates: thoughts on design. Chronicle Books, 1998. P.12.

Вернуться

3

Евгений Асс. Следы // Татлин. 2006. № 3–4. С. 49.

Вернуться

4

Цит. по: Everything reverberates… P. 74.

Вернуться

5

Holly Harrison. Altered Books, Collaborative Journals, and Other Adventures in Bookmaking. Gloucester: Rockport Publishers inc., 2003. P. 128.

Вернуться

6

Ю. Норштейн. Снег на траве // Искусство кино». 1999. № 10. Интернет-версия: www.kinoart.ru.

Вернуться

7

Там же.

Вернуться

8

Там же.

Вернуться

9

Цит. по: The cubist epoch. Phaidon: Douglas Cooper, 1970. P. 56.

Вернуться

10

Садок Судей. Второй выпуск. Санкт-Петербург, 1913.

Вернуться

11

А. Кручёных. Из книги стихов А. Кручёных и В. Хлебникова «Тэ Ли Лэ». 1914.

Вернуться

12

В. Н. Терехина. Преображенный мир Ольги Розановой // Наше наследие. 2003. № 67–68.

Вернуться

13

А. Кручёных. Слово как таковое. 1913. С. 12.

Вернуться

14

Н. Бурлюк. Поэтические начала. Футуристы // Первый журнал русских футуристов. М., 1914. № 1–2. С. 81.

Вернуться

15

А. Кручёных. О художественных произведениях // А. Кручёных и В. Хлебников. Слово как таковое, М., 1916. С. 3.

Вернуться

Вернуться