Журнал «Юность» № 02/20252

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Федор Репейников

Федор Репейников – творческий псевдоним. Настоящее имя – Алексей Аронов. Родился в подмосковном Долгопрудном. Учился в Московском государственном институте культуры. Работал на стройке, минтаевой путине, в геологоразведке. Преподавал гитару в доме культуры.

С 90-х работал обозревателем в «Известиях», РБК, «Российской газете», «Новых известиях», «Деловом Петербурге» и других СМИ. В настоящее время независимый журналист и культуртрегер.

ЛАМПАДКА

Под землей —
Если ухо приложишь,
Ты услышишь, почувствуешь кожей:
Из суглинка чего-то растет.
Может, просто былинка,
Цветок.
Или «Ласточка» мчится,
Быть может.
Запохмелило нас, мужики,
Занесло обгоревшею рожью.
Закатилась лампадка
Под кожу:
В колее серебрится,
Поет.

МЫТИЩИ

В конце пути – «Химоптоволокно»,
В начале – ж/д станция «Строитель».
А между ними все черным-черно.
И серый – цвет надежды – кинозритель
Смеется, хоть ему и не смешно
Смотреть, как литий скачет по таблице.
И оседает на веселых лицах
Героев довоенного кино.

* * *

из тамбура фрязинской элки
выходит в миры бичуган
а там разноцветные белки
форсируют злой океан
«билетики-проездные»
шипит ему в рожу зверек
«гляди-ка совсем уже синий
выходим – проходим вперед»
но пластиковыми губами
ханыгу целует металл
«останься пожалуйста с нами
ты всюду уже опоздал.

* * *

дворов мышиных перепев
и шины воткнутые в землю
сидят на корточках мужчины
беседуя про нас про всех
протон промчался по орбите
потухло в спаленке окно
и ветром нежным унесло
тетрадь с отметками событий
Где двойки вырезаны криво
Опасным лезвием «Нева»,
И проступает синева
Через дешевые белила.
И росписью наискосок
Изящно подгибая ножки
Сберутся буквы в хоровод
Как девки около морошки.

* * *

в хитиновом бараке
с антенной триколор
зимуют люди-раки
и не заходит вор
катается по крыше
вороний паровоз
и женщины из Биша
выгуливают коз
садовые покрышки
петуний оберег
и свадебные мишки
из окон шлют привет.

Ольга Лишина

Родилась и живет в Москве. Поэт, прозаик, литературный обозреватель. Соавтор текстов группы «Мельница». Автор и продюсер литературных проектов.

Лисичкины слезки

* * *

Наигрался, заинька, наплакался, раскинулся на ковре —
Скучно, милые куколки, скучно, солдатики-пустомели,
Видно, мало мело по всей земле в декабре,
Видно, плохи сказки и песенки – надоели.

Я тебе не нянька, не путай, миленький, берега,
Не служанка, не бот-помощник, не добрый малый,
Слишком долго, видать, я тебя ласкала и берегла,
Все смешалось в доме, а в марте растаял лед – и дома вовсе не стало.
Как была у зайки избушка – и ту лиса проклятая заняла,
Как была у тебя игрушка – и та, проклятая, ожила и смеется, такая-сякая!
В этом марте так ярко пылает солнце, так горят купола,
Что любые дворцы из льда неизбежно тают.

А любому заиньке-принцу приходит срок подрастать —
Или сгинуть среди игрушек, патоки и печалей.
Уходи лиса, от нашего мальчика, за леса.

А она, и правда, хвостом махнула – и поминай, как звали.

* * *

На златом крыльце сидели
Волче да царевич,
Князь да королевич,
Волшебный помощник,
Лирический герой…
Кто ты будешь такой?
Отвечай поскорей,
Не задерживай честных людей!

…Или не отвечай, мне нет дела до твоего ответа, все равно тебе водить отсюда и до самого лета, туки-туки, салочки, прятки, качели и карусели, отпусти меня в лес, дай мне уйти, все цветы твои мне давно надоели. Или не отвечай, только можно сразу ответить, что ты мне никогда не ответишь, это же просто? Ну конечно глупо, а разве было мудро с тобою садиться играть в наперстки? Говорила мне бабушка – не водись с такими, будь похитрее, не смотри в глаза и со двора не ходи. Но мне было скучно – а теперь зато вот как весело, покатилось яблочко по крылечку, тебе водить.

Или не отвечай! Удалить диалог, заблокировать абонента. Вот же сказка – даже если я не играю, я все еще жду твоего ответа. Кто стучал мне в спину, в дверь, в окно, через реки, моря, леса, океаны, каналы. На колу мочало, на кону – ничего никому, начинай сказку сначала.

Или не отвечай. По привету и ждать ответа, как соловью лета. Кто водил – отвадил, уже и крыльца того, и царства тридесятого нету. Не пиши-пиши, не играй-играй, против знатоков играли и не угадали, остались одни вопросы. Отвечает молчание, отвечает ветер в поле, а нас и свистать-то поздно.

Сказка сдохла, хвост облез,
Кто промолвит – тот и съест.

* * *

Теперь, коза, попрыгаем, попрыгаем, попрыгаем,
Теперь, коза, поскачем,
Биты – не биты, вывезли,
Теперь давай поплачем…

Как у котика-кота
Была мачеха лиха,
Была лисонька лиха,
Все-то ей хи-хи, ха-ха,
Лето красное пропела,
Наплясаться не успела,
Вы плутовку не щадите,
Пуще, дети, колотите!
Теперь, коза, послушаем, послушаем, послушаем,
Теперь, коза, рассказывай, зачем была упряма?
…Биты – не биты, а выходит, квиты?
Впереди канава, бурелом да яма.

Как у котика-кота
Была мачеха лиха,
А как мачеху жалеть —
Кто такое станет петь.
Все же видели, как пляшет,
Ох, хитра лисица наша!
А как плачет – то игра!
Баю-баю.
Спать пора.
Не жалей лихую!
Люли-люли-люли.

* * *

Дикая лисица, гони ее лесом,
Дикая девица, тоже мне, принцесса!
Кукла заводная, горю нет причины,
Если поломалась – пусть Гаспар починит.
Дикие порядки, так тебе и надо.
Где твои лисятки? Где твои цыплята?
Что, жила да пела все в чужих избушках?
Глупая зверушка, глупая игрушка!

«Поминай как звали», нет, забудь скорее,
Чтобы даже словом мне не быть твоею.
Я бегу из сказки, дикая, живая.
Больше не ловите.
Больше не играю.

Проза

Ксюша Вежбицкая

Автор рассказов и повестей, публицист. Родилась в самом индустриальном городе Сибири – Новокузнецке. С отличием окончила факультет русского языка и литературы. Всю жизнь работает со словом: редактирует, пишет, преподает. Лауреат конкурса «Поэзия русского слова» и всероссийского литературного форума «Осиянное слово». Финалист Международной молодежной премии «Восхождение», XII Всероссийского фестиваля-конкурса «Хрустальный родник» и конкурса «Северная звезда» (2022). Вошла в лонг-лист премии имени В. П. Крапивина (2023).

Живет в Подмосковье. Автор книги «Не поехать ли нам за счастием?».

Просто собака
Рассказ

Проснувшись, Мужчина спросил: «Что здесь делает Дикий Пес?!» И ответила Женщина: «Его имя больше не дикий пес, а Первый Друг, и он будет нам другом во веки веков».

Р. Киплинг

К языку Таси прищепили датчик. Временами медсестра снимала его и протирала язык влажным бинтом. Зоя видела запекшиеся отметины от прищепки и закрывала глаза. «Не могу, не могу, не могу». «Теперь могу», – открывала. Нельзя спрятаться, исчезнуть, хотя очень хочется. Она должна быть с Тасей. Но как объяснить это телу? Собственное тело Зоя давно не чувствовала. Как перегретая техника, оно барахлило и временами на секунду отключалось. Тогда Зое было прохладно – дуло из того января.

* * *

Время после январских праздников самое противное. Новогоднее настроение, салаты, фильмы про «дух Рождества» в прошлом. Елка разобрана, холодильник пустой, а впереди вечная зима. В выходной надо хоть за продуктами сходить. Зоя вжимала голову в шарфы-капюшоны. Болезненносерый день совсем стух – вечер. По улицам торопились – скорее в подъезд – такие же насупленные люди, к дверям жалась собака. В магазине тяжело стоять в очереди в кассу. Зоя от души набрала вкусностей, сейчас включит сериал – и гори оно все огнем. Опять серая улица, замерзшие люди, собака. Какая-то слишком маленькая.

Наконец разглядела – к подъездной двери жался щенок. «Зашибут ведь дверью, ну. Потерялся, наверное. Ничего, в собачий чат кто-нибудь фото скинет, владелец прибежит».

Квартира пустая, пыльная – сил делать уборку нет. Вздохнув, Зоя разложила лакомства на столе, открыла ноутбук. Хотела удобно устроиться, но что-то мешало. «Забрали, нет?» Выглянула в окно. Пес сжался в клубок и, кажется, спал. Невольно перевела взгляд на термометр. Минус двадцать три.

Сериал был на английском, и Зоя все время перематывала в начало, по рассеянности не расслышав половину реплик. И потом каждые пять минут вставала, отвлекалась посмотреть, как там щенок. К ночи не выдержала. Плюнув на сериал, накинула пуховик на пижаму и спустилась во двор.

– Пошли домой!

Щенок упирался, пугался подъезда, но не огрызнулся ни разу, не пытался цапнуть Зою, которой без поводка и ошейника пришлось нелегко. В лифте дрожал крупно и искал пути бегства, но было поздно.

Пил жадно. Точнее, пила – девчонка. Терьеристая девчонка, со смешной бородкой и завитком на хвосте. Хотя и овчарка по генам пробежалась – уши стоячие, окрас – черный с желтым.

– Ты отдыхай, завтра найдем твоих родителей непутевых.

Щенок послушно завалился на плед и уснул. Когда проходила мимо, вскакивал, испуганно озирался и скалился, готовый в любой момент бороться за жизнь. Но, завидев человека, снова падал без сил на подстилку и тут же засыпал, дергая лапой.

– Спи, спи…

Самой Зое не спалось, хотя впервые за долгое время в душе поселилось что-то кроме тоски, тревоги и усталости. Что-то детское, озорное приятно пощипывало изнутри. Зоя даже улыбнулась, стараясь не шуметь, не вертеться, чтобы не спугнуть псового сна. И в то же время чутко вслушивалась – спит? Не надо ли чего?

* * *

– Что глаза-то такие красные? – спрашивал ветеринар.

Зоя пожимала плечами.

– Наверное, из-за консервов. У меня ничего не было – покормить.

– Так, консервы больше не даем. Держите антигистамин.

Щенок послушно лопал все, что давали, лишь бы поесть.

– Молодец! – хвалил его врач.

– Можно у вас объявление повесить? Она ведь потерялась, наверное.

– Можно-то оно можно… Думаете, потерялась? Смотрите, подшерсток какой плотный. На улице жила.

Щенок неуклюже примостился на смотровом столе. Из густой черной шерсти торчали клочки.

– Как же ты в такой холод на улице жила, а? Рассказывай, где твой дом!

В ответ щенок принялся чесать лапой ухо.

– Большая вырастет, – заключил врач, помяв лапу и оценив ее величину.

* * *

Зоя не раз слышала модные собачьи клички на улице. Во дворе жили Йеннифер, Лексус, Цезарь и Бритни. Но когда смотрела на найденного щенка, не могла представить, чтобы назвать ее какой-нибудь Вирджинией или Рокси.

– Да ты же Тася!

Щенок не сопротивлялся, но и не ласкался. Зоя была для него непредсказуемым двуногим, которое может покормить, но вдруг пнет? Поэтому Тася держалась выданного пледа без команды «место».

Зоя разместила объявления в соцсетях и расклеила на столбах. Зимний ветер полоскал листы. Найденыша никто не искал.

– Конечно, кому такой нужен! – сказала как-то соседка, грузная тетя Галя, когда обнаружила Зою с новым квартирантом на лестничной площадке.

«Какой – такой?» Зое казалось, щенок настолько красивый, что просто не может быть обычной дворняжкой, прибившейся во двор из промзоны.

«Подкинули», – решила Зоя и дала объявление о пристройстве собаки в добрые руки.

Звонил мужик, отвечал на вопросы коротко и грубо, звонила девица взять игрушку трехлетнему ребенку, потом какие-то сидельцы.

«Ну, куда мне, ну? – оглядывала Зоя свою клетушку-однушку. – А если и правда крупная вырастет? Это ж гулять. Кормить».

В детстве Зоя страстно мечтала о питомце, но когда то было. Сейчас она понимала маму – слишком большая ответственность, а как ее брать, если Зоя едва со своей жизнью справляется, не то что с чужой? Да и вообще, последнее время все наперекосяк: пару недель назад съехал Лешка. Точнее, сбежал. Пока Зоя не нашла щенка, была занята только одним – самокопанием. Теперь долбящая мозг мысль «Да что со мной не так?» затерлась, сместилась из пульсирующих висков куда-то в затылок, на потом.

«Я не справлюсь», – говорила Зоя, но, вопреки этим словам, справлялась отлично. Тася не вставала в шесть утра, терпеливо ждала, пока хозяйка разлепит глаза – не раньше девяти, удаленная работа позволяла вставать не слишком рано. Быстро, почти сразу выучила команды «сидеть» и «дай лапу», ждала в коридоре, пока не помоют. Зоя прониклась к щенку уважением – явно не «пирожочек» избалованный. Достаточно поглядеть, как Тася ест – яростно, за все голодные месяцы и еще наперед – на всякий случай. Как могла Зоя отдать ее каким попало людям? Но идеальной семьи из рекламы йогурта так и не нашлось. Тогда решилась: пусть остается. И погрузилась в дивный новый мир собачьей жизни, потому что выбрать корм, поводок и даже расческу оказалось непросто. Пришлось часами изучать форумные баталии на тему «Натуралка или сушка», «Обычный поводок или рулетка», «Как выбрать анатомическую шлейку», и как-то незаметно, потихоньку Тася заполнила все пустое пространство в Зоиной жизни.

– Что мне собака твоя? Когда ребенка-то родишь? Сколько лет тебе? – спрашивала мама, обрывая на полуслове.

Это удивляло. Казалось странным – как же они не видят, какая Тася славная? Но по улицам ходили все те же замерзшие, уставшие люди. Они шарахались и скалились, не хуже любой собаки, если Тася случайно их нюхала.

– Развели собачарню!

– Ходите, болезни разносите!

– Идет, погляди, и, конечно, без пакетов! Все обосрали!

Зоя не знала – вывернуть ли карманы, туго набитые пакетами-маечками для какашек, или послать блюстителя чистоты куда подальше. А может, ткнуть в мусор, наваленный людьми.

– Просто все всех ненавидят, – объясняли ей на собачьей площадке. – Детные собачных, собачные – детных. Остальные – и тех и других.

– На площадку детскую не заходи. На клумбы не суйся. В тот двор не ходи – там сумасшедшая бабка-догхантер, она из окна кипяток льет.

После историй про кровь и мучительную смерть собак от крысиного яда Зоя приучила Тасю к наморднику. А после ночи в ветеринарке, когда Тася съела на прогулке какой-то серый комок, намордник не снимался на улице уже никогда. Дворам же Зоя предпочитала пустыри, где летом жили бомжи. Бомжи не кидают отраву и не проклинают вслед:

– Убери блоховозку свою!

К такому Зою тоже не готовили: трудно оказалось не гулять каждый день – это им с Тасей нравилось. Натруженный мозг остывал на улице, выветривался, опустошался. Зоя вдруг обнаружила весну, птиц, ютившихся в кустах на тех же пустырях, облака, уличные запахи и других собак – часто ласковых и игривых. Так вот трудно было не с собаками, а с людьми. Из домового чата Зоя вышла сразу – оттуда изливались смердящие потоки:

– Видали ту, с коляской? Да она свою собаку больше, чем ребенка, любит!

– Пошла, понимаешь, мода. Псин сыночками да дочурками называть, спать с ними, позволять им все.

– Вы нормальные? Это такой же член семьи!

– Вот не надо! Есть люди, а есть звери, и не надо с ними спать, обниматься, целоваться, трахаться и низводить себя до уровня животного.

– Бабам под сраку лет – ни семьи, ничего… Зато собака!

– Тоже, что ли, ребенком свою псарню называешь? Кошмар, палата номер шесть…

Зоя не спорила. Просто в наморднике, шлейке и на коротком поводке торопилась подальше от дома, к железной дороге, и упаси господь пройти близко от детей, колясок, бегунов, цветов и клумб. А Тася росла и все больше напоминала овчарку, поэтому, бывало, в подъезде какой-нибудь жилец шарахался от нее:

– Твою мать!

– И вам добрый вечер, – бормотала Зоя, спеша к лифту.

Тася вела себя куда воспитаннее, хотя еще не вполне одомашнилась. Люди ее не интересовали – ни рыка, ни лая. В людях что интересного, только запах, особенно если из магазина идут с пакетами. То ли дело другие собаки. Социализацию Зоя успешно провалила – собак Тася недолюбливала, знакомиться не хотела и сурово защищалась, если кто-то пытался понюхать под хвостом.

– Обижали? – поняла Зоя и летом записала Тасю в кинологическую группу.

– А есть разница между породистыми собаками и уличными? – спрашивала у кинолога.

– В смысле?

– Команды так же осваивают?

– Нет, разницы никакой. Наоборот, бывает, что и лучше справляются.

И Тася справлялась, даже больше – служила. Было видно: учиться ей нравится. Но самое важное – она наконец посмотрела Зое в глаза. Самостоятельная, диковатая Тася будто мирилась с наличием хозяйки, ласку не понимала, старалась уйти на лежанку. И только теперь осмелилась и поглядела на Зою детскими еще карими глазами. А Зоя на нее. И обняла.

* * *

– А можно ботинки оставлять? – спрашивали друзья дома.

Зоя зависала ненадолго, не понимая.

– А… Можно, конечно! Она не трогает. Раз только деревянный веер сгрызла и оторвала нашитый цветок от тапки.

– Золотой ребенок!

– Хотя, когда совсем мелкая была, пыталась ножку стола грызть. Я увидела отметины и разрыдалась. Ну как ее лупить? Ей шесть месяцев! Села, реву посреди зала. Так она поглядела на меня и поняла. Больше не грызла.

Зоя боялась, что Тася будет мешать соседям. Собирала на лестничной площадке выпавшие клочки шерсти под бдительным оком тети Гали, прислушивалась – не скулит ли, не лает, когда приходилось уйти. Прижимала к себе собаку, когда Миша, умственно отсталый сын тети Гали, ковылял за хлебом. Но Тася не шумела, спала и только приоткрывала один глаз поглядеть, не берет ли Зоя поводок. Лишь единожды, придя в себя после стерилизации, собака застонала. Зоя понимала – от наркоза и полостной операции и не так заплачешь. Вместе с одеялом она переползла на кресло-мешок и укрылась с Тасей.

– Ш-ш… Скоро пройдет, моя девочка, скоро пройдет… – Зоя гладила собаку по голове и загривку, почесывала ухо.

Согревшись в человечьих объятиях, Тася уснула, а шов зажил без проблем.

В итоге дома собака помалкивала, и скулить хотелось только Зое. Она все думала: как там Тася одна? Страшно было первый раз оставлять ее на передержке, чтобы съездить в отпуск, – вдруг что? Так ли хорошо о ней заботятся? Не ругают ли? Гладят ли? Тогда Зое подумалось – а что если взять Тасю в следующий раз с собой? К машине она, кажется, привыкла. Сама запрыгивала на заднее сиденье. Топталась только беспокойно и слюнила салон, но к шерсти и слюне Зоя относилась стоически.

Так и начались их путешествия – с бесконечными полями и песчаными пляжами, сапами и великами, лесными тропами и маленькими подмосковными городками.

– Чего ты таскаешь ее везде? Она хоть понимает, что путешествует? Или просто какает в разных местах?

Зоя опять ленилась спорить. Ей все было ясно без слов. Когда внезапно – если широкое поле или просторный пляж – Тася вдруг срывалась и бежала, прыгая на четырех лапах, как барашек. Когда забегала в воду, поднимая брызги, и кусала волну. Когда каталась в песке или спала на ароматной хвое в лесу, Зоя почти физически чувствовала сполохи счастья. Тася вообще не скупилась на счастье, не дозировала любовь, боясь избаловать, как некоторые люди, или страшась надоесть. Все, что есть, – забирай. Год она предпочитала лежанку Зоиным объятиям, но потихоньку оттаивала. Теперь Тася охотно принимала приглашение поваляться вместе, почесать пузо или поиграть. Зоя впитывала эту любовь, как иссохший цветок воду.

Утром сонно потягивалась, и Тася приходила ткнуться влажным носом в Зоину ногу.

– Доброе утро!

Гуляли. Осенью шуршали листьями, зимой – валялись в снегу, весной – слушали птиц, а летом – уезжали из города.

После тяжелого дня Зоя зарывалась в Тасину шерсть и дышала ею. Тася не воняла. Она пахла молоком и ребенком, уютом, родной домашней пылью и в то же время уличным ветром, соломенным амбаром и нагретым на солнце деревом. Иногда, когда никто не видел, Зоя нюхала даже Тасину пасть, где сладковатый молочный запах ощущался явственнее всего. Зарываться в шерсть было тепло, и казалось, никакие опасности из внешнего мира не смогут до них дотянуться. Мама могла говорить что угодно, новостные дикторы – засалить самые страшные события, а тролли – разводить интернет-срачи. Но это теперь далеко.

– На водопад поедем, – шептала Зоя. – Поднакопим чуть-чуть. Может, даже на Байкал. Или на Камчатку… Спокойной ночи, Тасенька…

* * *

Тася доросла до Зоиной коленки. Слишком большие для щенка лапы вытянулись, и неуклюжий бутуз превратился в худющую лань, хотя Тася никогда не отказывалась от еды.

– Это ничего, – говорили на собачьей площадке. – Моя такая же была, скоро отъестся!

Зоя наблюдала, как растут Тасины мышцы, и расчесывала бородку, которая иногда склеивалась. Подшерсток уличной жизни выпал – Тася линяла страшно, покрывая все поверхности густым слоем шерсти. Пришлось купить дорогую расческу и беспроводной пылесос, чтобы тетя Галя не поджимала на площадке губы. Хотя соседи давно привыкли, даже Миша перестал шарахаться и иной раз порывался отломить собаке батон, за которым тетя Галя исправно посылала его через день.

Несмотря на расчесывание, Тася все равно линяла так, что было не по себе: никак, облысеет собака! Даже завиток на конце хвоста отпал – теперь хвост как хвост, без излишеств. Но Тася не облысела, оставив ровно столько шерсти, сколько нужно для городской квартиры с батареей и кондиционером.

– Красавица! – говорили иной раз, любуясь лощеной шерсткой с синеватым вороновым отливом. – За сколько взяли немца?

Вместе с шерстью отпали и воспоминания. Тасины сны стали спокойнее, огромные контейнеры с кормом внушали ей безопасность. Зоя тоже забылась: Лешка канул – ну и черт с ним! Есть где жить, есть обед, есть работа, поездки эти и Тася есть. Конечно, полно забот. А у кого их мало?

– Не хлопотно? – спрашивала тетя Галя, кивая на собаку.

– Жить вообще хлопотно, – отвечала Зоя, но в глубине души, сокрытом ее уголке, улыбалась собственному счастью.

Пищали датчики. Зоя гладила Тасю и изо всех сил держалась, иначе выпроводят. Только истеричек в кабинете интенсивной терапии не хватало. Но мысли остановить не получалось:

– Шесть лет. Всего шесть лет… – повторялось в голове по кругу. – Шесть. Вполовину меньше, чем могла бы. Вполовину. Шесть лет. И ведь здорова была! Здорова…

Как бы Зоя ни убеждала себя, какая-то злая часть души, словно святая инквизиция, твердила:

– Проморгала, пропустила! Ты виновата. Надо было сдавать кровь каждый год. УЗИ. А ты что?

Напутешествовалась? Довольна? Теперь-то тебе никто мешать не будет.

От этих слов Зоя холодела и сжималась. Казалось, мир несется с непомерной скоростью и она за ним не поспевает. Ее собственное время остановилось на том дне, когда Тася, понюхав миску с кормом, отвернулась и свалилась на лежанку.

– Ты чего, Тасюш? Может, хоть водички попьешь?

Собака сделала два глотка, а после выворачивала желудок. Когда стало понятно, что это не просто отравление, пошли в ветеринарку.

– Клеща не цепляли?

– Снимала, но, кажется, не впился.

Врач качала головой и брала кровь на анализ. Из катетера кровь по капле сочилась в пробирку. Тася не сопротивлялась. Зоя знала – она доверила жизнь, всю себя доверила.

– Если сами отвезете в лабораторию, будет быстрее.

Тася клевала носом на заднем сиденье, а Зоя неслась по вечерним улицам. Тяжелый металлический шлюз будто отгородил то, что было раньше, – шесть лет жизни. Зрение сузилось до узкой точки – дорога и Тася, Тася и дорога.

Ночью собаке стало хуже. Она хотела спать, но уснуть не могла. И вот уже третий день ничего не ела. Зоя разводила корм водой и давала Тасе в шприце, но та отворачивалась.

– Надо, Тася, надо кушать!

Зоя тоже не спала.

– Пожалуйста, сделайте анализ поскорее, если возможно, собаке очень плохо! – звонила в лабораторию.

С утра Тася шаталась и с трудом дошла до машины. Зоя все поняла не в тот момент, когда получила отрицательный анализ на клещевые инфекции, и даже не тогда, когда врач развел руками:

– Это может быть все что угодно, но лучше поезжайте к онкологу.

Зоя поняла, что Тася умрет, когда увидела темную, почти черную мочу тем утром. Цвета разложения, цвета смерти. Тася лежала под капельницей, а Зоя плакала, уткнувшись в меховой бок. Даже не плакала, изрыгала нутро, вцепившись в собаку.

«Нужно успокоиться, нужно собраться, нужно ехать», – уговаривала себя.

– Вы зачем ко мне пришли? Вам нужно к терапевту, – говорил онколог.

Зоя, борясь с туманом в голове, отвечала:

– Сказали к онкологу идти.

Онколог поглядела результаты анализов, поцокала. Зоя следила за ее лицом. Отстраненное, вялое, оно затвердело, как стальной лист, когда врач ощупала собаку.

– Подколенный лимфоузел увеличен. И здесь.

И паховые.

Дальше онколог делала все быстро. Она колола Тасю шприцом – брала пункцию. Собака терпела. Зоя спрашивала себя, чувствует ли Тася еще что-нибудь.

Анализ пришел через два часа. Врач говорила спокойно, но твердо, а Зоя не ощущала ни стула под собой, ни пола – ее крутило и вертело в пространстве.

– К сожалению, лимфома не лечится. Можно только попробовать продлить жизнь, но я сразу скажу, что, судя по анализам, шансов мало.

– На сколько продлить?

– На полгода. Максимум.

Зоя молча смотрела в одну точку. Руки ослабли, поводок лежал на коленях.

– Я не могу… ее…

– Что?

– Я не могу ее.

Врач вздохнула.

– Оба решения правильные.

– Будем лечиться.

– Хорошо, – кивнула онколог и что-то записала. – Химиотерапию начинаем сегодня вечером, времени у нас мало.

– Так. Курс химиотерапии, стационар, что еще у вас? Лекарство, гепатопротектор. Двадцать четыре тысячи.

Зоя сглотнула и несколько секунд смотрела на кассира, прежде чем достать кошелек.

– ПИН-код, пожалуйста.

– Я хочу посмотреть стационар.

Медсестра показала клетку.

– Вот.

Зоя постелила в ней домашнюю подстилку. Положила поводок. Подумав, сняла шарф и оставила в уголке.

– Я завтра приеду, поняла? Обязательно приеду.

Тебе пока дадут лекарство. Станет полегче, – уговаривала Зоя собаку и страшно врала – лучше Тасе не стало.

На следующий день ее перевели в интенсивную терапию. Органы «химии» не выдержали и отказывали – один за другим.

– Ну и зачем ты ее мучаешь? – спрашивала мама.

– Как я могу ее усыпить, если она живая? Она ходит!

Шатаясь, Тася все равно выходила гулять на полянку перед медцентром.

– Посмотри, какое солнце, Тася, как хорошо на улице! – шептала Зоя и обнимала собаку, которая не хотела умирать.

– Вот выздоровеешь, Тасюша, поедем с тобой на реку, палатку возьмем, – говорила, оттирая с Тасиной шерсти вонючее дерьмо. – Поедем? Будешь там мы-ышек копать, травку кушать. Как будет хорошо летом!

– Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю.

– Двадцать одна тысяча. И залог не забудьте оставить.

В уме Зоя считала, на сколько дней интенсивной терапии хватит ее сбережений. Три-пять-семь? Когда накатывала паника, не могла дышать, только вдыхала прерывисто и вцеплялась в стул. «Займу. Я займу у кого-нибудь». Вдох. Вы-ыдох. «Надо как-то вести машину. Надо работать. Надо домой».

В один из дней Зоя уговорила себя сходить на тренировку, где едва шевелила руками и ногами, онемелыми и ватными. Когда она шла к машине, в подземном переходе, ей позвонили.

– Вас реаниматолог беспокоит. Ночью Тасе стало хуже. Сердце остановилось, но мы завели.

Зоя замерла на лестнице и вцепилась в поручень.

– Как она сейчас? – спросила далеким, не своим голосом.

– Без сознания.

– Я могу… – набрала побольше воздуха, – я могу с ней побыть?

– Да, но… есть ли смысл? Она не почувствует.

– Девушка! Девушка, вам помочь?

Зою кто-то пытался взять под локоть – она почти лежала на поручне, согнувшись. Помотала головой.

За руль не села, поехала в клинику на метро. Входили и выходили люди, мелькали остановки, как на ускоренном просмотре видео. Рядом с этим живым, полным движения миром Зоя ощущала себя чужой. Казалось, она и не дышала, и не шевелилась.

«Хорошо бы тоже умереть», – впервые подумала Зоя.

Тася лежала на полу. Ее вынесли из клетки и положили на непромокаемый матрас. В катетер был воткнут шприц с адреналином. Рядом в железной миске валялись такие же использованные. Зоя села на пол и прижалась к собаке.

– Тасюша, я здесь, я с тобой, моя девочка… – шептала.

К неаккуратно обритой коже были прилеплены датчики. Провода вели к монитору. Тасино сердце еще билось.

– Любовь, – говорила Зоя.

Тася знала это слово, и Зое показалось, собака шевельнулась и немного приоткрыла глаза.

– Она не слышит, – бросила медсестра, но Зоя все равно твердила, покачиваясь из стороны в сторону:

– Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю.

– Наверное, вам пора уже.

– Что мне делать?

Медсестра выдохнула.

– Поезжайте домой. Выпейте сладкого чая с булкой.

Зоя послушно поплелась к метро. «Может, лучше было остаться в коридоре? Но все равно к ней не пустят больше…» – толклись мысли. В метро звонил телефон. Зоя лихорадочно искала его в сумке среди чеков и кучи Тасиных бумажек.

– Алло!

– Здравствуйте, это сеть клиник лазерной эпиляции «Ягодичка»! – начал задорный голос.

– Девушка, мне из реанимации должны позвонить.

А звоните вы!!! – не выдержала Зоя.

Рекламщиков не так просто сбить с толку, но на этот раз голос замялся и стал извиняться. Зоя раздраженно сбросила звонок. В висках пульсировало.

Второй раз позвонили, когда уже вышла из метро.

– Да, здравствуйте, это снова реаниматолог.

У Таси опять остановилось сердце. Реанимационные мероприятия мы провели в полном объеме, но, к сожалению, собака погибла.

Если бы слова могли нанести удар, то он пришелся бы по грудной клетке. Когда ищешь опоры и вдохнуть не получается. Остатки сил Зоя потратила на попытку ответить, уже не беспокоясь о том, как звучит ее голос:

– Я могу… – Не получилось. Вдох, еще раз. – Я могу с ней попрощаться?

– Да, можете. На стойке администратора скажите, вас проводят.

Снова карусель метро. И тошнит, и выворачивает уже, а ехать надо. Ноги двигались на автомате. Зоя смотрела на администратора. Администратор на Зою.

– Здравствуйте, что вы хотели?

Зоя открыла рот, но сказать не смогла.

– Не могу, – зашептала она, закрывая рот, будто боясь произнести слова: – С собакой попрощаться.

Ее проводили в конец коридора, где в маленькой комнате на железном столе уже без всякой подстилки лежала мертвая Тася. Глаза закатились, но бок ее, родной шерстяной бок был теплый.

– Еще теплая… теплая, – шептала Зоя, не веря, как смерть может быть такой ощутимой.

Какой-то тумблер внутри головы отключился, словно пробки выбило у счетчика, и Зоя взвыла, выкрикивая зверем раздирающую агонию. Крючило, корежило, гнуло. Зоя умирала, но не могла умереть до конца, как Тася.

На ступеньках курила медсестра и сквозь дым глядела на них в окно.

– Вам, может, водички? На стойке капли есть, вам нужно?

Зоя отупело крутила головой. Ей вынесли вещи: шарф, оставленный в клетке, шлейку – ужасно вонючую, ошейник с ромашками и гравировкой «Тася» на металлической бляшке. С ромашками соседствовали побуревшие пятна крови. Ошейник будто жег Зое руки, и она не сразу смогла встать.

– Забираете?

– Что?

– Тело забираете или кремируем?

* * *

– Хватит убиваться. Это просто собака.

Зоя сбросила звонок и добавила мамин номер в черный список. Она уже не чувствовала злости или раздражения – внутри что-то закончилось. Если точнее, закончилось все. Зоя лежала на кресле-мешке, и каждое движение приносило боль, поэтому тело скрючилось и застыло.

«Я хочу сдохнуть».

Когда болит голова или живот, пьешь таблетку. Но что делать, если болит каждая клетка, каждая молекула, каждый нейрон, Зоя не знала. Если бы душа была органом, она бы разодрала кожу и вынула его. Есть не хотелось. Спать не хотелось. Хотелось выключиться. Хотелось воткнуть себе нож в руку, чтобы почувствовать телесную боль. Чтобы наказать себя за то, что не смогла удержать единственное ценное. Если бы у Зои нашлись силы, она бы это сделала, но тело отказывалось жить.

– Как ты могла? – упрекал внутренний голос. —

Анализ крови, вообще-то, каждый год надо делать. Просто чтобы ты знала. И УЗИ. Тогда бы онкология-то и выявилась. Тогда бы ее успели вылечить. А теперь не успели. Ты не успела.

– Заткнись… Заткнись! Не я Тосю убила, а лимфома!

Наглотавшись транквилизаторов, Зоя лежала в отупении на кровати и думала про лимфому. Люди тоже умирают от этого. В таких случаях говорят: сгорают. Она никак не могла понять: как получается, что тело само себя убивает? Зачем и с чего вдруг лимфоциты начинают расти и делиться, уничтожая все вокруг? Зоя видела картинки в интернете – лимфоцит похож на шарик с ворсинками. Он плавает в крови и поглощает бактерии. И раковые клетки. Зоя представляла, как шарик начинает расти, распирать сосуды и пожирать все, что видит на своем пути, а потом заглатывает Тасю целиком. Мысли вызывали жгучую, бессильную злость на тело и того, кто его придумал. Эти сплетения кишок, желтый жир, торчащие волосы, вонючий пот, желеобразные мозги, слизь – как и зачем душа, если она есть, помещается в омерзительной оболочке? И почему умерла именно Тася, а не убийцы, насильники, педофилы? На остановке сидят алкаши. Зачем им жизнь, думала Зоя. Чтобы пропивать ее? Почему они не умирают? Сквозь ватные, тяжелые, густые мысли плыл лимфоцит. Он обтекал их, как слизень. Затем выплыл и, причмокивая, пожрал алкашей. Те послушно тромбовались в лимфоцитовое нутро. Зоя лежала и ждала, пока он не подомнет под себя и ее безвольное тело.

* * *

Тасина миска врезалась в пространство. Не в силах видеть ее, Зоя затолкала Тасины вещи поглубже в шкаф. Но все равно вздрагивала вечером – забыла покормить! После вялых попыток работы Зоя вышла на улицу и отправилась на пустырь. Руки были непривычно свободны, и Зоя с раздражением затолкала их в карманы. Оглядывалась с недоумением: зачем деревья? Зачем что-то растет? Зачем теперь эта тропинка?

– Ничего, другого заведешь! – махнула рукой тетя Галя, увидев Зою без Таси.

– Не заводи больше животных, раз такая нервная, – пробилась мама в каком-то мессенджере.

– Если бы вы любили ее больше, чем были ей недовольны, то угрызений совести не было бы, – писали на форуме.

– Почему забирают лучших? Ведь даже невозможно вспомнить, что он в жизни сделал что-то не так. Как он всех любил!!!

– Это же не человек, а животное, прикормленный хищник. Пусть и дрессированный вами, но все же.

– Это не обесценивание, разумный подход к делу.

Как бы кощунственно ни звучало, но никакой ужасной трагедии нет. Это жизнь… Если вы каждый раз будете рвать себе сердце, то ничего хорошего из этого не выйдет. Относитесь по-философски.

– Эта боль на всю жизнь, только она трансформируется со временем, вот и все. И ни хрена время не лечит…

– Ты лучше мужика найди себе! Женщины вконец с ума сошли! Ей легче переспать с кобелем, чем с мужиком!

– Когда хожу по нашим местам, всегда смотрю на небо и говорю с ней.

– Собаки уже нет, душа ее радуется в собачьем раю. По кому страдаете?

«Есть ли в раю собаки?» – подумала Зоя и на следующий день пошла в церковь. Это был обычный псевдобарочный храм, выстроенный в двухтысячные вместе с микрорайоном. Внутри, несмотря на чинное окружение, оказалось суетно и душно. Зоя не знала, что делать. Постояв немного у входа, купила свечку. Опалив ее снизу, поставила в ямочку и закрыла глаза. Как молиться?

«Дорогой Бог, пожалуйста, если Тася… Если ты… Если Тасина душа там, позаботься о ней, пожалуйста».

Зоину молитву прервала расторопная служительница, снимавшая огарки.

– Можете еще записку написать, – предложила она. – Напишете? Вон там, смотрите. Вам по кому? Близкие?

– Да я не знаю, можно ли, – замялась Зоя. – У меня собака умерла.

Из полумрака на Зою уставились глаза служительницы. На фоне скорбных иконописных ликов ее лицо выглядело резким и заостренным. Ничего не сказав, она прошуршала юбками и скрылась в другом помещении. Зоя выдохнула и села на скамейку, рассматривая золоченый алтарь. Через минуту откуда-то выскользнула темная фигура священника, за которым семенила свечница.

– Ставить в храме Божием свечи за животных нельзя.

– Почему нельзя?

Священник помялся.

– Не положено – нет души у них. Животных в раю не будет. Потому ставить свечу за упокой животных нельзя – это бесполезно и оскорбительно для Бога.

– Это глупость! – гаркнула служительница, прихлопывая Зоину свечу, как муху.

– Господь же вас призывает ко встрече с ним, а не с домашними любимцами. Грешно.

– Грешно! – вторила служительница, отдирая свечу.

– А куда же она девается после смерти? – спрашивала Зоя, опять теряя под собой скамейку и пол.

– Умирает вместе с телом, – отвечал священник.

– Знать должны, что можно, а что нельзя. Иначе вам тут не место, – толкала служительница Зою в спину словами.

Мучимая вопросами, искать в интернете правды не стала – Зоя отчего-то знала крепко: душа у Таси была.

* * *

Через две недели в клинике отдали пакет с урной. Зоя взяла не глядя и только дома достала и поставила на подоконник. Это была пластиковая колба с номером на крышке. Крышку грубо примотали скотчем, под ним виднелся черно-серый пепел. Зоя потрогала и потерла его в пальцах. «Это Тасины глаза, уши, хвост. Это – Тася».

Зоя убрала урну обратно в пакет и в выходной поехала на реку, где они чаще всего ставили палатку. Два часа ехала в тишине. Внутренний голос тоже молчал, только хныкал. Зоя и не знала, что внутренний голос может плакать.

Сев на колени, выкопала ямку. Поместила туда урну. Подумав, бросила горсть земли.

– Я тебя люблю…

Соорудив холмик из рыжеватой земли, Зоя связала из палочек крестик и воткнула сверху.

«Наверняка крест тоже на могилу животного нельзя. А что же тогда можно? Что – можно?»

На крест Зоя прицепила ошейник с ромашками. Последний раз погладила два бурых пятнышка.

* * *

– А где собачка ваша? – спросил Миша, когда Зоя вернулась домой и они вместе поднимались на лифте.

– Она погибла.

– М-м? – промычал сосед, комкая сумку для покупок с торчащим батоном.

– Умерла она, – повторила Зоя погромче. – Заболела.

У Миши открылся рот, в глазах читался детский ужас. Так и ехали. Уже у квартиры сосед вдруг повернулся и сказал мягко, утешливо:

– Собаки ведь все понимают: и радость, и горе.

Зоя стояла с ключом и смотрела, как он шаркает по коридору.

– Спасибо! – запоздало ответила она, но Миша уже скрылся за дверью.

Внутренний голос наконец затих. Потом тихо спросил:

– Есть-то будем сегодня? Кушать хочется.

Луиджи Ремо Паренте

«Юность» публикует два рассказа от финалистов российско-итальянской литературной премии «Радуга» для молодых писателей и переводчиков. Это «Цена успеха» итальянского автора Луиджи Ремо Паренте и «Ковенский» – российской писательницы Ульяны Фроловой.

Родился в провинции Варезе в 1999 году. Окончил Лицей имени Леонардо да Винчи с углубленным изучением точных наук в Галларате, в настоящее время учится в Миланском государственном университете на факультете политологии и международных отношений. Начал свой творческий путь в лицейские годы с участия в литературных и журналистских конкурсах, благодаря которым его работы были опубликованы в нескольких сборниках.

Цена успеха

Неподалеку от деревенского дома стоял металлический блок-контейнер. Унылый в своей серости, проржавевший, с обшарпанными цементными панелями. В царящей тишине этого уединенного места даже на большом расстоянии был слышен непрекращающийся писк, который доносился изнутри. Вокруг сплошное месиво грязи, земля, которую не раз и не два вскапывал и поднимал трактор, проезжавший здесь по дороге в поля, которые окружали ферму. Бесконечное коричневое месиво, конечно, не только земля, резко выделялось на фоне зеленовато-золотистого кукурузного поля, видневшегося за постройкой. Чтобы добраться до нее, нужно надеть высоченные сапоги точно по ноге: так они не слетят в хляби и не останешься босым, неся десятикилограммовый мешок с кормом. Преодолев это препятствие и открыв покосившуюся, скрипучую дверцу, сразу же пытаешься преодолеть стойкое желание выскочить, глаза режет, хочется зажать нос и не дышать. Затаив дыхание и зажмурившись, пытаешься проскочить внутрь, чтобы побыстрее покончить с этим делом. Внутри все было красным: листы контейнера, конусные кормушки, пол: смесь сухой земли, помета и извести, и, конечно же, цыплята, вылупившиеся несколько дней назад, которые озираются и смотрят друг на друга, их днем и ночью ослепляет самый яркий красный свет – три инфракрасные лампы мощностью двести пятьдесят ватт, висящие на одинаковом расстоянии друг от друга, ровно между полом и потолком. Зайдя внутрь, ты моментально покрываешься потом из-за резкого перепада температур, при этом борешься с вонью, духотой, мраком, одежда так и липнет к телу. К счастью, чтобы высыпать содержимое мешка в кормушку, много времени не требуется, оставшееся высыпаешь на пол, и все, можно бежать, захлопнув за собой дверь, согнуться в три погибели и выдохнуть, чтобы прийти в себя после смрада. А цыплята останутся там, в жаре, но, как знать, возможно, они бы предпочли вдохнуть свежего воздуха вместе с человеком, который приносит им корм. Может, именно поэтому они все время пищат.

* * *

Однажды дверь контейнера открыл человек, у которого не было с собой мешка с кормом. На улице было темно. Цыплята, должно быть, посмотрели на него растерянно: незнакомец был не похож на того, кто всегда приносил еду, он был более худощавым, жилистым и выглядел неуверенным. На нем не было огромных сапог, за которыми глаз да глаз, иначе тебя раздавят, и, самое главное, на голове у него не было привычной кепки, козырек которой чем-то напоминал клюв. Вместо сапог – мокасины, все в грязи, а вместо кепки – копна кудрявых волос. Жаль, что инкубаторные птенцы – не вольные птицы из гнезда. Взволнованные, они запищали еще громче: оглушительный гам посреди ночи. Незнакомец несмело вошел в контейнер, не закрыв за собой дверь. С некоторым отвращением, насмерть перепуганный, он добрался до середины, тихо ступая на цыпочках. Протянул руку к красной лампе и, дотронувшись до нее, тут же отпрянул – настолько она была горячая. Снова дотронулся, на этот раз через несколько найденных в куртке бумажных носовых платков, чтобы не обжечь руку… И вышел по своим следам.

* * *

На следующий день по возвращении из школы Пьетро ожидало множество событий. Отец в рабочей одежде и грязных ботинках сидел за столом, еще – что было странно – не накрытым к обеду. Ему показалось, что отец ждал именно его, сжав кулаки и стиснув челюсти.

– Ну-ка, скажи, что ты делал вчера в курятнике!

– Я принес корм, как обычно.

– А потом?

– А что потом? – Пьетро не понимал, что случилось.

– А потом ты решил запустить камнями в лампу и убрал ее осколки, не думая, что за этим последует?

– О чем ты говоришь?

– На вот, посмотри, что ты натворил.

Он протянул Пьетро черный мусорный мешок. Тот взял его в руки, развязал узел и отпрянул, чувствуя, что его вот-вот стошнит. В мешке было полно мертвых цыплят – сотня, не меньше.

– Я ничего не понимаю… – сказал Пьетро отцу.

– Обувайся, я покажу.

Они вошли в контейнер. В центральном патроне была новая красная лампочка, на земле цыплята, как обычно, клевали корм и пищали.

– Вот, смотри, что произошло. В центре было холодно, цыплята сбились по краям, где было теплее, под две оставшиеся лампы. Они теснились в небольшом пространстве, но те, что были с краю, все равно мерзли, вчера ночью сильно похолодало. Знаешь, кто из них погиб? Те, что были у стен: их раздавили остальные, когда толкались, стараясь пробраться в тепло.

– Я тут ни при чем, папа.

* * *

Объявления, развешанные в коридорах школы, привлекли внимание Марко. На них были изображены пляж и фотоаппарат, а заголовок гласил: «Конкурс». Школа наградит автора лучшего снимка на пленку. В качестве приза поездка на неделю летом в Испанию для прохождения курса фотоискусства.

Ему с детства нравилось возиться со старым дедушкиным фотоаппаратом. Тот научил Марко обращаться с ним. А главное – тому, что доставляло мальчику наибольшее удовольствие: проявлять фотографии в темной комнате. Прошло много лет с тех пор, как они занимались этим вместе последний раз. Потом дедушки не стало, и Марко никогда не приходило в голову попробовать проявлять самому. А тут – прекрасная возможность вновь заняться тем, чему научил его дедушка.

Он отыскал в коробке, куда давно никто не заглядывал, тот пленочный фотоаппарат в кожаном футляре. Вставил новую пленку. Прокрутив по памяти колесики, он открыл окно и посмотрел наружу через объектив. Напротив стоял дом. Марко навел фотоаппарат на крышу – туда, где на антенне сидел голубь. Он увеличил изображение, щелкнул кнопкой, чтобы сделать кадр. Этот звук, этот короткий щелчок, словно повисающий в воздухе, нажатие кнопки, которая опускается и тут же давит обратно на палец. Он давно не был так взволнован. Марко закрыл объектив, не желая тратить пленку.

Всю следующую неделю он рыскал по городу в поисках идеального объекта для съемки. Марко показалось, что он нашел его только накануне последнего дня конкурса. В тот вечер он снова открыл дедушкину коробку и принялся проявлять пленку. Он перебрал все, что было внутри: три ванночки, щипцы, химикаты, листы бумаги, увеличитель и прочий инвентарь. Дедушка был большим педантом в этом вопросе. Марко отнес все в свою комнату и начал готовиться к проявке. Для этого в настольной лампе надо было заменить обычную лампочку на красную. Вкрутив ее, он щелкнул выключателем – ничего… Он пробовал раз за разом, теряя терпение, пока не понял, что она перегорела. Без лампочки Марко не мог приступить к делу, не мог проявить фотографии. Поборов чувство безнадежности и отчаяния, он попытался сосредоточиться, чтобы понять, как исправить ситуацию. Возможно, у дедушки где-то были запасные лампочки, возможно, Марко мог найти кусок красного стекла или пластмассы, чтобы заслонить им свет обычной лампочки. Он искал целый день по всему дому, в коробках, шкафах, ящиках, на полках… Но не нашел ничего подходящего. Было слишком поздно идти в магазин за новой лампочкой, а Марко не мог ждать до утра, иначе он бы не успел сдать фотографию в срок.

Вдруг его осенило. Он вспомнил о небольшой куриной ферме семьи Пьетро. Однажды из научного доклада Пьетро, с которым тот выступил перед классом, он узнал о рождении и выращивании цыплят. Рассказ был очень мудреным, Марко из него мало что понял, но он точно помнил одну важную деталь, именно то, что ему было нужно: красная лампочка, источник тепла для цыплят, в котором они так нуждаются, если нет наседки. Надо пойти туда и взять ее. Он оделся, убедился, что все спят, и бесшумно вышел из дома.

Вернувшись за полночь, во все еще возбужденном состоянии, Марко с помощью добытой красной лампочки проявил пленку. Первая фотография, с голубем на крыше, получилась почти идеально. Ему больше не о чем было беспокоиться.

Проявив все фотографии, он стал думать, какую выбрать для участия в конкурсе. Выбор пал на ту, которая на первый взгляд вышла плохо, все цвета получились с красноватым оттенком. На ней были изображены сотни цыплят в металлическом контейнере под тремя красными лампами. Эти милые создания в нездоровой и убогой обстановке навевали мысли о совсем других, теплых деревенских местах, поэтических и счастливых, тем самым вызывая у зрителя двойственные эмоции.

Марко очень гордился полученным результатом и был уверен, что этот снимок вызовет любопытство жюри и будет им высоко оценен. Он жаждал победы в конкурсе и признания собственного таланта, хотя и осознавал, что для этого ему пришлось проникнуть в чужое владение и совершить кражу. Но, в конце концов, это был всего лишь мелкий проступок, из-за которого никто не пострадал… Так думал он.

Перевод на русский язык Анны Перовой

Ульяна Фролова

Родилась в 2002 году в Калуге. Внештатный автор журнала «Фома». Студентка 4-го курса программы «Филология» Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге. Исследователь творчества поэтессы Ольги Седаковой.

Ковенский

В середине октября Сонина мама легла спать, и спала до сих пор, хотя уже опали листья и прошел первый невесомый снег. Незадолго до этого она стала часто веселиться, но Соня не была за нее рада: ведь настроение мамы вскоре менялось, она ругалась и била Соню по рукам и спине длинным кожаным ремнем, оставшимся от дедушки.

Теперь мама спала в другой квартире, а Соня жила с одной только бабушкой. По утрам бабушка уходила, а внучку запирала дома, чтобы не сбежала и «не понарассказывала там всякого». Что такого она могла рассказать, Соня не знала, но больше всего на свете боялась «тетку из опеки», которая придет и заберет ее в детский дом, а бабушку лишит всех денег и сведет в могилу.

Но сидеть в душной и грязной комнате Соне не хотелось. Переступая через горы одежды, она пробиралась в прихожую, где, подтащив к двери стул, взбиралась на него и смотрела на лестничную площадку в глазок. Если бабушкиной тележки там не было, значит, она ушла надолго. Соня давно научилась отпирать заржавелый хлипкий замок, ковыряя его заколкой.

Стоял декабрь. Соня недавно выучила названия месяцев и очень этим гордилась, поэтому она знала точно – декабрь. Девочки со двора ей объяснили, что в декабре бывает Новый год и всем детям дарят подарки. Соне никогда ничего не дарили, поэтому вначале она девочкам не поверила, но, когда ее подняли на смех, согласилась. Может быть, в этом году бабушка купит ей куклу, которую она увидела в витрине детского магазина несколько дней назад?

Соня выскользнула из подъезда и стремглав побежала прочь со двора. Резко остановилась уже в переулке, где ее ждал единственный настоящий друг – старенький остроглавый храм. Соне нравилось сидеть под его сводами и слушать, как храм разговаривает: гулким эхом отвечает на каждый шаг или – пусть даже коротенькое – слово.

Здесь Соня могла ничего не бояться. Брала книжечку с молитвами и пыталась разобрать буквы, но в слова они складывались нехотя, и Соня вздыхала. Она мечтала научиться писать, чтобы послать письмо дедушке на небо. Хоть немножечко бы выучиться! Хватило бы и одной строчки: «Дедушка, приходи завтра в наш храм, а назад я хочу, чтобы мы вместе полетели».

Сегодня в храме было непривычно много людей, и все они казались Соне удивительно похожими. Женщины в длинных белых платьях с синими полосками по краю. У них добрые глаза, от которых лучиками расходятся мелкие морщинки, и теплые улыбки. Раньше они сюда не приходили.

Когда закончилась вечерняя служба и странные женщины-птицы устремились прочь, Соня пошла за ними. Ей очень хотелось узнать, кто они и где живут. На улице девочка огляделась, обернулась вокруг себя три раза, но стайки белых женщин не смогла различить в наступивших сумерках. Но вот впереди замаячила белая фигура. Она проплыла вдалеке и свернула направо, во двор. Соня прожила в Ковенском всю жизнь, а туда никогда не заглядывала.

Двор окутан мглистым утром, сероват и угрюм. Тут и там лежат жухлые листья, припорошенные ватными хлопьями снега. Женщины в белом платье и след простыл. Соня глубоко вздохнула. Уже было собралась пойти, как обычно, к площади Восстания и послушать уличных музыкантов, но рядом зашуршали листья, и тихий голос, тоже похожий на шелест или журчание ручейка, раздался за ее спиной:

– У тебя тоже умер кто-то?

Девочка, наверное, Сонина ровесница, внимательно ее разглядывала синими, как море, которое Соня видела в книжке, глазами. Укутанная несколькими шарфами, она напоминала матрешку. Замешкавшись, Соня не сразу нашлась что ответить:

– Нет, никто не умирал. – Соня покраснела и отвела взгляд. Она редко разговаривала с чужими, а этой девочки никогда раньше в переулке не видела.

– Ты так же плечами пожала, как моя мама, когда Катечка умерла, потому что я ее карточку потеряла.

– Это я у бабушки подсмотрела. Она так делает, когда говорит о маме. А какие карточки ты потеряла? Может, у меня есть? У меня разные, я из журналов вырезаю: и с Золушкой, и со Спящей Красавицей. Тебе какие?

– Ты что? – Удивленные глаза неестественно выделялись на худеньком личике. – Совсем не знаешь про карточки? А где же ты берешь хлеб?

– Дома беру, у нас там разный. – Какая странная попалась девочка! – Когда у бабушки есть деньги, даже булка бывает. А обычно черный, простой.

– А-а-а, поняла! Твоя бабушка на хлебной фабрике работает!

Она улыбнулась, но уголки губ отказались подчиниться хозяйке и вместо того, чтобы потянуться вверх, только чуть дернулись.

– Нет, она вообще не работает. Раньше, пока мама не заснула, они вместе куда-то ходили за деньгами, но они их все на взрослую воду меняли. Я попробовала как-то, так у меня потом внутри долго огонь горел!

Девочка недоверчиво поглядела на Соню и, подойдя поближе, дотронулась пальцем до ее синего пуховика. Тут же одернула руку и задумчиво сказала:

– Какая одежда у тебя красивая… Ни у кого такой нет… Знаешь, раньше, когда еще не так хотелось кушать, я мечтала, что блокада закончится и я куплю себе красивое платье, как у принцессы. А теперь думаю – платье! Его можно было бы продать за баланду.

– Что закончится?

– Странная ты… Когда наши прорвут блокаду и прогонят злых немцев. – Девочка оборвала себя и тут же спросила: – А зовут тебя как? А в школу ты ходишь?

– Соня. Не хожу еще… Мне уже восемь будет в апреле, а бабушка говорит, что не может меня в школу записать, потому что тогда меня у нее отнимут и в приют к детям всякой швали отдадут.

– А я Лена. Я здесь рядом учусь. У нас теперь в подвале школа. Я бы пошла в приют, но маму жалко. Мы с ней теперь вдвоем. Говорят, с детским домом можно эвакуироваться, представляешь? Вот было бы хорошо! Туда, где небо чистое и хлеб всегда есть.

– А у нас чистое. А вчера совсем синее было, ясное. – Соня показала пальчиком на небо. Вчера оно отливало лазурью. Как глаза необычной девочки.

– Ты и бомб не боишься, да?

– А что это? Я бабушку боюсь. Она меня колотит за все подряд. За порванную юбку, за тарелку, которая разбилась, а это даже не я была, она сама упала. Недавно она пришла веселая, а потом почему-то стала плакать, кричала на меня. Я ей говорю: «Бабочка, миленькая, я тебя люблю!» А она кричит и кричит. Потом молоток взяла, стала за мной бегать. Я в ванной закрылась, сидела на полу и плакала. Потом глаза красные-красные были. Всю ночь там просидела, а утром бабушка и забыла.

– Ты бедная. – Лена взяла Соню за руку. – Скажи бабушке, что так нельзя, мы должны друг друга беречь, чтобы выжить.

– А я мечтаю, чтобы дедушка забрал меня на небо. Он был хороший и никогда меня не бил.

У тебя есть дедушка?

– Умер осенью еще. Тогда мы непривычные еще были, а он старенький.

Снег прилетел внезапно. Еще сильнее посерело небо, и его тяжелая, тревожная тьма бросила тень на Ленино лицо. Соне показалось, что теперь на Лене маска страшной куклы с глубокими впадинами вместо глаз. Она отпрянула и, не удержавшись, рухнула в снег. Сердце бешено колотилось, Соня пятилась, стараясь не смотреть на эту ужасную девочку, которая вдруг напомнила о маме. Она всегда снилась Соне черной тенью или сломанной куклой.

– Не трогай меня! – закричала она, но Лена неподвижно стояла посредине двора и даже не пыталась протянуть Соне свою тоненькую руку.

– Прости, Соня… Я не хотела тебя обидеть! Просто я… подумала… Мне захотелось, чтобы ты принесла мне немного хлеба. Но… но я пойду. Лена снова стала обычной девочкой. Только одежда у нее была слишком темной и поношенной, а глаза – печальными. Сквозь снег и холод она шла прочь, и время расступалось перед нею, и Петербург склонял голову, а небо, тусклое северное небо, пронизанное артериями косых проводов, становилось ниже. Соня уже чувствовала его вес на своих плечах. Она хотела убежать и не могла пошевелиться. Она хотела кричать, но только прошептала:

– Лена! Лена, ты меня прости!

И Лена обернулась и пристально посмотрела Соне прямо в глаза. Сердце Петербурга сжалось, и вода в венах-каналах замерла.

– Я принесу тебе хлеба! Завтра сюда приходи, Лена!

– Спасибо!.. Я приду! Соня! Береги себя, Соня! Ты помни, что этот год закончится и начнется сорок второй, и мы снова будем счастливы!

На следующий день растаял, словно и не было его никогда, выпавший вчера снег. Соня пришла в уже знакомый двор рядом с храмом за полчаса до полудня. Под пуховиком она прятала буханку свежего хлеба. Вечером бабушка побьет ее за украденный хлеб и назовет лгуньей и мерзавкой, но Соне все равно.

Проходит час, и второй, и третий, а Лены все нет. Соня переминается с ноги на ногу, пытаясь согреться. Неужели она забыла и уже не придет?

А у самой стены дома, справа от шлагбаума, лежит одиноко серый потертый шарфик, который обронила, уходя, Лена. Соня замечает его и забирает с собой, чтобы отдать Лене при встрече – ведь с этого дня она будет приходить в этот двор каждый день, пока не вырастет или не окажется в детском доме.

В квартире на третьем этаже, несмотря на мороз, настежь открыто окно. Шестилетний курносый Ваня, который обязательно должен поступить в школу при консерватории, играет на скрипке. А за его спиной грозно отбивает такт метроном, и стук его отражается от стен и летит вдаль. Лена больше не придет.

Перевод на итальянский язык Элизабетты Базиле

Ольга Хейфиц

Родилась в Москве, окончила французскую школу, филологический факультет Российского университета дружбы народов, затем магистратуру Московского института психоанализа.

Работала на литературных выставках в Париже (Salon du livre Paris) вместе с издательством «Фамильная библиотека». В настоящий момент является автором просветительского цикла лекций и телеграм-канала «Архитектура личности». Лектор, писатель, автор романа «Детский бог».

Пудели и бабочки
Рассказ-игра

Ежели существует темная сила, которая враждебно и предательски забрасывает в нашу душу петлю, чтобы потом захватить нас и увлечь на опасную, губительную стезю, куда мы бы иначе никогда не вступили, – ежели существует такая сила, то она должна принять наш собственный образ, стать нашим «я», ибо только в этом случае уверуем мы в нее и дадим ей место в нашей душе, необходимое ей для ее таинственной работы.

Э. Гофман. Песочный человек

Когда я видел его в последний раз, то понял, что смотрю на чудо. Как такое могло произойти?

Как я раньше не замечал?

Этот человек украл мое лицо.

* * *

В день, когда я наконец решился, солнце как будто сгорело. С самого рассвета отяжелело, стало оранжевым, словно хурма. Лучи были вечерние: низкие, продольные, совсем не июльские. Я смотрел в окно и понимал, что совершаю ошибку. Это будет неприятный эксперимент.

Ненавижу психоаналитиков, вообще мозгокопателей. В топку все психопрофессии! От них только долбаная рефлексия. Ненавижу рефлексию! Это вредно.

Мне всегда мерещилась какая-то дикость в этой шарлатанской компашке из Вены. Впрочем, если учесть популярность гадалок, астрологов и священников, а также нехитрую истину, которая заключается в том, что большинство людей – идиоты, все обретает смысл.

Навязчивые фантазии, эротические сновидения, фаллические символы и оговорки – вот орудие, которым психические престидижитаторы разбираются с безумием, и вероятно, людям нравится ковыряться в этом, потому что у них самих в постели – шаром покати.

Когда моя жена попалась на эту удочку, я ужаснулся. Это что же, я женат на идиотке? С другой стороны, женщинам простительна наивность, они созданы для любви, для заботы о детях, для колдовства. Ум портит женское, убивает все плотское. Так что, ясное дело, там критического мышления – с гулькин нос. Но упрямства им не занимать. Я пытался объяснить ей, что к чему, и, разумеется, потерпел неудачу.

Кира – красотка. У нее темные волосы. Коса как позвоночник.

Когда она смотрится в зеркало, то надувает губы, они становятся похожи на какую-то еду. Это выглядит нелепо, но приятно. Я смеюсь над ней, она обижается и бросает: отстань! И тогда ее рот опять прежний. Нормальный рот.

Зачем она пошла к психологу? Что ее не устраивало? Может, она поняла, что я задумал? А вдруг она догадалась о самом главном?

Дело вот в чем: я долго сомневался в своем происхождении, в том, кто я такой на самом деле, но недавно узнал правду. Чья я плоть от плоти. Для чего я создан. Поэтому откладывать больше не могу. Надо наконец закончить роман.

Тема моей книги – разоблачение психологии, этой лженауки. Я читал о фрейдизме, склонялся к тому, что это блеф за ширмой многозначительности, и решил наконец найти в себе силы исследовать и разоблачить этот метод, поставив опыт над самим собой. А жена моя, Кирочка, любимая, как раз и подкинула невольно идею. Она, желая усовершенствовать своего благоверного, много раз намекала, что мне нужен хороший мозгоправ.

Кабинет доктора Каца

Кабинет доктора Каца находится на Чистопрудном бульваре, 23.

Старинный дом, балкончики, хрустящая лепнина – розетки и львиные пасти. Внизу библиотека, набитая студентами и любителями дешевого капучино, напротив – бар.

Я зашел в подъезд и почувствовал, как свело пальцы. Будто внутри, от подушечек до суставов, протянулись нитки. Такое случается, видимо, вторая чашка кофе после завтрака была лишней.

Итак, квартира номер 7. Я проскочил широкий лестничный марш с розовато-желтыми, сырными ромбиками старой плитки и поднялся на третий этаж.

Когда я узнал, что доктор принимает в жилом доме, то был слегка разочарован. Я мечтал телепортироваться на сто лет назад, в место, напоминающее одновременно кабинет мыслителя и старую швейцарскую клинику для душевнобольных: нечто классическое, с деревянными панелями, книгами, может быть, даже с холодной мраморной душевой в конце коридора и бесцветной секретаршей на входе.

Но доктор Кац открыл дверь сам.

Он, в свою очередь, выглядел как надо. Среднего роста, округлый, очень опрятный. Опрятными были и белая тесноватая рубашка, и аккуратный пробор скудных волос, и шейный платок. Опрятный, но неприятный Кац поправил очки и отступил в тень прихожей.

Кабинет меня не впечатлил. Я, определенно, надеялся увидеть кушетку: заваленную подушками или укрытую пледом, в крайнем случае обтянутую кожей, но обнаружил заурядный серый диван, на подлокотнике – коробочка с салфетками, умеренные светлые стены, стеллажи с книгами, журналы на низком столике.

Доктор Кац закрыл дверь, знаком предложил присесть на диван, а сам опустился в объемное кресло напротив.

Я снова вгляделся в его лицо: теперь, в заоконном свете, было видно, что мы, скорее всего, ровесники. Крупный нос, усы, седеющая борода, ничего вызывающего. Фрейдовы глаза – карие буравчики. То, что надо!

Я выбирал специалиста из дорогих. Но не слишком дорогих и растиражированных. Отказался от нескольких вариантов и в конце концов определил для себя три важнейших критерия, которым должен соответствовать объект эксперимента.

Во-первых, это должен быть мужчина. Я ни в коем случае не хочу обидеть женщин, уверен, среди них есть небесчувственные, но не представляю, как женщина могла бы понять мужчину.

Во-вторых, психолог не должен быть публичным и, упаси боже, популярным. Думаю, здесь не нужно ничего объяснять.

В-третьих, он должен преподавать в достаточно статусном учебном заведении, иметь степень, то есть принадлежать к ученому сообществу.

Доктор Кац соответствовал всем трем критериям, а самым приятным было то, что Кац учился в Вене. Это добавляло ему сходства с небезызвестным прототипом и таким образом возносило мою миссию на серьезный метафорический уровень.

Я не знал наверняка, чего ожидать, но было любопытно, как он начнет расковыривать мысль, как попытается вести меня тайными тропами через давно утраченную, темную часть меня самого.

Черт возьми! Мне нравится, как я начал выражаться даже без свидетелей! Я точно становлюсь похожим на своего деда!

– Итак, Сергей, давайте познакомимся, – начал Кац и вдруг пробормотал негромко, как будто себе под нос: – Вы согласны, что вас сотрут?

– Простите?

Он поднял голову:

– Я сказал: у нас пятьдесят минут.

Он попросил меня рассказать о себе.

– Мне сорок лет, я женат, начальник департамента в компании по строительству солнечных электростанций. Что еще…

– Живы ли ваши родители? Есть ли у вас братья или сестры? Дети?

– Нет, ни братьев, ни детей. А вот насчет родителей – отличный вопрос! Отца я не знал. Ну, то есть, до последнего времени. С матерью видимся иногда, она живет в другом городе.

На коленях у Каца лежал большой блокнот, все время, пока я говорил, он что-то записывал, при этом стараясь не отрывать от меня взгляда. Представляю, какие у него там каракули. Отложив ручку, он спросил:

– Вы не знали отца до последнего времени?

– Даже его имени.

– Расскажите, – потребовал Кац, как-то хитро перекрутив ноги.

– Мать скрывала, кто мой отец. Говорила, это неважно. Говорила, это не имеет ко мне никакого отношения.

– А вам хотелось его узнать?

– Сначала нет. Был уверен, что он обычный козел, раз бросил ее. А потом кое-что начало вырисовываться. Думаю, он ее не бросал. Это ее фантазии или просто вранье. Она часто врет. Так что, вполне вероятно, у них был одноразовый секс или короткий романчик. Думаю, он мог даже не догадываться… Короче, она говорит, что не может назвать его имени. Теперь я знаю почему.

– И почему же?

– Мой отец – внебрачный сын очень известного человека.

Кац не выглядел удивленным.

– Так вы теперь знаете, кто ваш отец? Он жив?

– Нет, он умер, но мне известно, откуда я, с кем связан. Чувствую определенную ответственность. – Я замолчал.

Он подождал и уточнил:

– Расскажете побольше о ваших родственниках?

– Вы же мне о своих не рассказываете.

– Это так.

– Вот и я пока воздержусь.

Кац не обиделся:

– Хорошо. Есть что-то, что вы считаете проблемой? Психологической, сексуальной? Я имею в виду: если бы другие люди не говорили вам, что у вас есть проблема, что могло стать для вас поводом обратиться к психологу?

Отправляясь к психоаналитику, я догадывался, что не всегда буду понимать, к чему он клонит, и не всегда смогу быть в выгодном положении, это были правила новой игры, и я решил, что для чистоты эксперимента лучше говорить правду. Насколько это возможно.

– Иногда меня удивляет, почему люди странно воспринимают простые вещи.

– Например?

– Например, недавно мы ужинали с друзьями, я подшутил над женой, всем было весело, все смеялись. А она обиделась. Я считаю, у людей сегодня проблемы с юмором.

– Юмор – это замечательно. Когда смешно всем. Когда смешно только шутнику, возможно, это нечто другое.

– Что, например?

– Например, сарказм.

– И чем он отличается от юмора?

– Он заставляет человека чувствовать себя лучше за счет другого.

– Интересный у вас способ выуживать из людей информацию. Подкалывая их, – заметил я.

– Моя работа состоит не в том, чтобы выуживать информацию, а в том, чтобы слушать то, о чем вы хотели бы рассказать, но опасаетесь, что вас осудят.

Он отложил блокнот, переплел пальцы и уточнил:

– Так есть все-таки что-то, что вас беспокоит, что бы хотелось обсудить?

– Да, пожалуй, есть. – Я теперь все время поглядывал на часы, которые висели слева на стене. Ограниченный пятьюдесятью минутами, я слегка злился. – Я пишу книгу. Роман. Хочу издать его.

– Прекрасная мысль! Можем ли мы поговорить, о чем ваша книга? – Преисполненный энтузиазма, он снова вцепился в ручку.

– В другой раз…

Мы помолчали, видимо, Кац ждал, что я продолжу, но мне не хотелось говорить самому. В конце концов, пусть он задает вопросы.

– Так есть нечто, что мешает вам опубликовать роман? – наконец вымолвил он.

– Наверное, нехватка времени. Я даже думал уволиться. Мне дадут хороший парашют, его хватит на какое-то время, и я смогу заняться книгой. Но не уверен, что жена оценит такой поворот. Она женщина… материальная. Ей нравится только то, что приносит деньги. Она любит деньги, да. А в нашей стране заработать на книге маловероятно.

– Но вероятность есть? Вы знаете русских писателей, которые неплохо зарабатывают?

Я молчал. Кац продолжил, игнорируя мое замешательство:

– Пусть их немного, но они существуют. А значит, их опыт доказывает обратное. Вы давали читать кому-то текст?

– Да, одному редактору, хорошему редактору. Он хвалил, – соврал я.

– Как долго вы работали над книгой?

– Лет шесть. Я не спешил.

– Вы уделили книге много времени, вложили много сил. Ваш текст оценил профессионал. Было бы обидно бросить все на самом финише, – мягко заметил Кац, и в этот момент я ощутил в груди легкий, но явственный толчок.

Горло сдавило, как когда-то в детстве. Так вот для чего здесь салфетки – доктор играет на моей жалости к себе. Забавно, что он не распознал лжи, впрочем, я так и знал.

– И что вы предлагаете делать?

– Предлагаю вместе подумать, что вам мешает и как вы могли бы помочь себе продвинуться к мечте.

Он взглянул на часы.

– У нас остается всего несколько минут. – Он поднялся, вытащил из папки и протянул мне пару листов бумаги. – Если вас устроят условия договора, подпишите, и тогда мы назначим следующую встречу.

– Договора?

– Да, о продаже души.

– Что?

– Говорю, не надо спешить, там про платежи.

Он провел пальцем по бумаге. Я отметил слишком короткий ноготь на указательном пальце.

– Пожалуйста, ознакомьтесь, всего несколько правил. Вы обязуетесь всегда приходить в одно и то же время, раз в неделю, все сессии проходят в этом кабинете и длятся ровно 50 минут. Если вы опаздываете, сессия не продлевается, но вы оплачиваете полное время. Если вы не приходите на сессию или отменяете ее меньше чем за сутки, сессия так же оплачивается.

– Удобно для вас.

Он улыбнулся.

– Если вы решите больше не приходить, не стесняйтесь сказать об этом сейчас, вы меня не обидите.

– Ну почему же, я хочу продолжить.

– Когда вам было бы удобнее? Предлагаю пятницу, в 18:00.

– Отлично, я приду.

* * *

– Вам снятся сны?

О, первый фрейдистский вопрос.

– Нет, или да, но редко. И я их не запоминаю.

– А после нашей встречи или, например, сегодня вам ничего не снилось?

Ровно через неделю доктор Кац сидел напротив в мешковатом сером кардигане и поглядывал на меня сквозь свои смешные маленькие очки. Он изучал меня, а я его. Мне показалось, он слегка осунулся. Или похудел.

«Интересно, – подумал я, – зачем люди носят очки, когда есть линзы. Или даже лазерная коррекция зрения». А вообще, не люблю карих глаз. Какие-то собачьи. Повезло, что у меня голубые. Я любил свою радужную оболочку.

– Кстати, мне действительно сегодня приснился сон, – вдруг вспомнил я. – Я шел по колено в воде, быстрое течение, холодно, а рядом – человек, у которого была большая палка типа посоха. Он опирался на палку.

– Он вам знаком? Он помогал вам?

– Нет, не знаком и не помогал.

– Прекрасный, важный сон. – Доктор явно был доволен. – Как вы считаете, мог бы я быть этим человеком?

– С чего бы вам быть им? Он совсем не похож на вас.

– Судите сами: река, море, вообще вода символизирует бессознательное. Вы пытаетесь решить какую-то задачу, преодолеть водораздел, река бурная, ваши чувства по поводу вашей задачи довольно сильные. Вы на пороге чего-то нового. Решение пойти в терапию для бессознательного – тревожное. Вы ступаете на неизведанные территории, а человек, который мог бы помочь вам справиться с течением, явно двигается увереннее, чем вы, у него есть на что опереться – посох. К тому же посох – это фаллический символ, символ отцовской фигуры, кого-то сильного, обладающего властью. Но пока он вам не помогает.

– И какой из этого вывод? Откровенно говоря, звучит все это несколько надуманно. Вы гадаете по снам?

– Звучит необычно, это правда. Но в этом нет никакой тайны. Сны будущего не предсказывают, сны показывают, в каком состоянии находится психика. А уж от состояния психики зависит и будущее. Могу только отметить, что пока вы мне не доверяете. Но это вполне естественно.

– Вы хотите сказать, что есть какие-то общие для всех символы? И с их помощью вы можете объяснить меня так же, как любого другого? Меня, успешного человека, творческого, возможно писателя, вы можете раскрыть теми же ключами, что и, к примеру, безграмотного какого-нибудь алкоголика?

Он записал что-то и ответил:

– Или принца крови. Да, в сущности, так и есть. Вы сейчас злитесь на меня, и это естественно, однако тут нет противоречий. Психоанализ исходит из позиции, что любой человек уникален и вместе с тем такой же, как другие. У каждого в норме есть две руки и десять пальцев, а пользуемся мы ими, с одной стороны, одинаково, но вместе с тем по-разному. Мы все держим пальцами вилку, но лишь некоторые с помощью пальцев создают великие скульптуры или извлекают музыку. У всех есть ноги, но не все становятся Нижинским, не так ли?

Я кивнул.

– Может быть, поговорим о вашем отце?

Интересно, он чувствует подвох? Чувствует силу, которая может разоблачить его? Мой дед, вот кто был великим разоблачителем аферистов вроде вас, доктор.

– Не думаю, что я этого хочу.

– Тогда вернемся к нашему домашнему заданию. Позвольте себе пофантазировать, что будет, если вы станете известным писателем. По каким признакам вы поймете, что ваша мечта сбывается? Что вы будете делать?

– Как пойму… ну, наверное, для начала о моей книге напишут в «Локусе».

– «Локус»? Это какой-то журнал?

– Это крутой литературный журнал. Вроде как «Новый мир», только современный. Если о тебе там написали, считай, ты в дамках. Печатают, кстати, не только художественное, нон-фикшен тоже. Модную публицистику. Очень влиятельный журнал.

– И статья там стала бы значимым подтверждением вашего успеха, верно?

– Да.

– Прекрасно, а дальше?

– Дальше… дальше меня пригласил бы на интервью кто-то вроде Познера…

– Замечательно! – Кац делал пометки в своем блокноте и удовлетворенно улыбался, как будто составлял список подарков себе на день рождения.

– Потом премия. Допустим, «Большая книга». А потом я бы купил себе классную машину. Может быть, «порш». Да, точно. Маленький, яркосиний 911. С красными суппортами. Что-то непрактичное, только для себя.

Кац даже причмокнул от удовольствия. Надо заметить, это было необычное, но приятное чувство – видеть, как кто-то получает удовольствие, обсуждая мои мечты. Впрочем, чего не сделаешь за почасовую оплату.

Дома я открыл компьютер и напечатал:

Что утратил мир в XX веке? Веру в чудо. Мы потеряли чудеса, потеряли Бога.

Дарвин, Фрейд и Маркс своими умозаключениями лишили людей способности верить в нечто большее.

Но он есть, тот, другой, настоящий мир. На противоположной стороне бытия. Пока мы здесь пленники, нам видны лишь бледные отсветы происходящего там, в большом мире. Там мы сильные, решительные, там мы берем то, что заслуживаем, а не строим свою жизнь вокруг чужих ожиданий. Там мы способны на все!

* * *

– В прошлый раз вы упоминали свою жену. Говорили, что… – Кац заглянул в свой блокнот. – Ей нравится то, что приносит деньги. Расскажите о ней побольше.

Я внутренне содрогнулся. Но делать нечего, моя работа требует жертв.

– Я не очень умею говорить о личном.

В этот момент Кац посмотрел на меня как-то особенно, но я не испугался и продолжил:

– Она красивая женщина, самая красивая из всех, кого я знал. Мы познакомились сто лет назад, я сразу решил, что она будет моей. Я был студентом, подрабатывал в газете. А за ней тогда ухаживал один очень богатый человек. Не подумайте, что у них получилось, она не из таких…

– Каких?

– Которые ведутся на бабки.

Мне показалось или Кац ухмыльнулся?

– Ух и пришлось мне помучиться, пока я ее заполучил!

– Это как же?

– Я знал, что мы созданы друг для друга, поэтому меня не смущали ее отказы. Я не из тех, кто пасует. Просто нужно было время, чтобы она осознала: никто ей кроме меня не подойдет. Она не сразу смогла понять, насколько я… как бы это сказать… душевно близок ей.

– А вы сразу поняли? – Кац вскинул бровь.

– Да, я вообще очень глубоко чувствую людей.

И знаю, что даже самый твердый лед со временем тает. Поэтому я тогда круто изменил свою жизнь, бросил писать, нашел неплохую работу, много трудился, сделал карьеру.

– И как долго вы ее завоевывали?

– Пять лет. Пять лет отказов, пока она наконец не поумнела. – Я рассмеялся от воспоминаний. Кац тоже улыбнулся и что-то пометил в блокноте.

Доппельгенгер

Не знаю, насколько это была заслуга доктора Каца, но писалось теперь отменно. Вот уже месяц каждую ночь я проваливался в сон с ноутбуком в руках, книга пухла и разрасталась, так что если бы я писал, как это делал мой дед, вся комната была бы завалена листками бумаги. Как перьями из ангельских крыльев.

Все шло прекрасно. Пока утром в четверг, листая ленту «Телеграма», в канале журнала «Локус» я не наткнулся на это:

Пять причин, почему книга психоаналитика Г. К аца «Doppelgänger (Доппельгенгер)» названа лучшим нон-фикшен-произведением уходящего года.

Я ткнул в ссылку и оказался в сердце хвалебной рецензии.

Книга вышла только две недели назад, а тираж уже допечатывают. Глубокий, очень мощный текст, опровергающий все, что вы знали о психоанализе. Мы видим историю человека, не доверяющего психологам, но глубоко внутри мечтающего о том, чтобы кто-то разгадал его, облегчил его страдания.

Вокруг все засвистело, закружилось, голову будто ошпарило кипятком. В пальцах протянулись нитки, ладони скукожились, я в ужасе отбросил телефон.

– Что это, на хрен, такое?

Я так разозлился, что с трудом дожил до пятницы. И ведь некому пожаловаться, ведь никто не знал, что я знаком с доктором Кацем, который украл мою идею и тиснул статейку в «Локус».

Кац выглядел необычно. Что-то в нем изменилось, но я не сразу понял, что именно. Пока мы рассаживались, он привычным жестом погладил подбородок и быстро опустил руку. Тогда я понял – он сбрил бороду. Теперь его лицо было обнаженным и рыхлым. Он еще больше осунулся и как-то помолодел.

– Вы устали? – Кац застал меня врасплох: он выглядел не виноватым, а скорее сочувствующим.

– Не выспался.

– Что-то приснилось?

– Да, что вы украли мою идею с книгой! И со статьей в «Локусе».

– Интересно. – Кац продолжал участливо смотреть на меня, помечая что-то в блокноте. – Но вы же понимаете, что я не мог так быстро написать книгу? – уточнил он, глядя на меня как на неразумное дитя. – Я давно работал над ней. Наконец она вышла.

– Странно, что это совпало с моими планами, которые мы тут с вами записывали.

– На самом деле в этом нет ничего странного, – мягко заметил Кац и отложил карандаш, – это проекция. Довольно часто мы ошибочно интерпретируем поведение других людей. Когда мы не в силах сладить со своими сложными чувствами, например с гневом или стыдом, мы как бы размещаем их в другом. Так нам легче живется.

– И при чем тут книга?

– Вполне возможно, вы выбрали именно меня не просто так. Ваши бессознательные процессы выбрали того человека, в котором вы могли бы разместить свои переживания по поводу написания книги. Это не такая уж и редкость. Пациенты одного врача часто бывают похожи между собой. И с врачом. – Он откинулся в кресле. – Не слышали о таком?

– Вы уж извините, но похоже на бред, – ответил я.

– Я вижу, вы злитесь, но это никак не изменит того, что произошло. Давайте подумаем, почему это событие так расстраивает вас. Ведь то, что о моей книге написали в журнале, не означает, что я забрал это у вас. Правда?

– Как так получилось, что статья о вашей книге вышла именно в «Локусе», если вы еще недавно ничего о нем не знали? – осведомился я.

– Я и не узнал бы. Продвижением занимаются издатели. И, кажется, неплохо справляются. – Он пожал плечами. – Вы сами говорили, что это влиятельное издание. Так что нет ничего удивительного, что именно там появилась статья. Книгу неплохо приняли.

– Да, я это понял.

– Вам интересно, о чем она?

– Не уверен.

– А зря. Потому что она о нас с вами.

Кац выглядел совершенно искренним, но, кажется, все-таки издевался. О дед, помоги мне! Пошли мне сил и здравого смысла, чтобы не поддаться на манипуляции этого гипнотизера.

– Это история о том, что все, что нам нужно, заключено в нас. Проекции в окружающий мир и других людей составляют нашу личную реальность, порой сильно искаженную. Многое из того, что происходит исключительно в нашей голове, воспринимается нами как происходящее снаружи. Увы.

Когда через пару недель я увидел его напротив Познера, то почти не удивился. Что-то внутри меня знало: так и будет. Я угодил в ловушку. Я не мог объяснить этого чувства, но оно крепло день ото дня.

* * *

А главное – Кац снова видоизменился. Он был без очков. Решительно с голыми глазами. И глаза эти, прозрачные, голубые, казались мне странно знакомыми. Когда его глаза поголубели?

Я угнездился на диване, собрался в тугой рогалик, обхватив руками колени. Я весь дрожал.

– Задам вопрос, который уже задавал в прошлый раз: означает ли факт, что меня пригласили на интервью, то, что я украл это у вас? Как вам кажется?

Я не верил ему, бесконечно презирал его, но должен был понять, как он действует. Только так я смогу дописать свою книгу.

– Не знаю.

– Вы чувствуете, что вас обокрали?

– Да.

– Может ли это чувство быть связано с тем, что ваша мать «украла» у вас отца? – Кац смотрел на меня своими новыми глазами, почти не мигая.

– Понятия не имею. Мне наплевать на отца, для меня он просто – генетический мостик между мной и дедом.

– Давайте же поговорим о вашем деде. Расскажите мне о нем.

– Э-э-э, нет. – Я засмеялся.

Оля-ля! Рассказать ему о том, кем был мой дед, все равно что признаться Дракуле, что ты потомок Ван Хельсинга.

– Давайте откровенно. Я не смогу помочь вам, если не могу достучаться до вашей уязвимой, искренней части. Которая и привела вас сюда, нуждаясь в понимании и поддержке. Если я буду иметь дело с вашей подозрительной частью, тем вашим «я», которое пытается меня разоблачить, мы просто зря потратим время.

– А вы уверены, что сможете меня вылечить?

– Вылечить от чего? – Он прищурился. – Вы должны понять: я здесь, чтобы вас обольщать.

– Что?

– Говорю, я здесь, чтобы вас защищать. От самого себя. Вы слишком строги к себе. Вы пять лет ухаживали за женщиной, которая любит деньги, и вам, вероятно, пришлось заниматься нелюбимым делом, чтобы удержать ее. Вы шесть лет работаете над книгой, которую боитесь опубликовать. Вы нападаете на себя. Давайте подумаем об этом. И может быть, если я побольше узнаю о вашем деде, который, очевидно, важен для вас, мне будет легче помочь.

– О’кей, – сказал я, мне вдруг стало очень весело. – Если отгадаете загадку, вы выиграли.

Он кивнул.

Я продолжил:

– Отец родился в Париже. В январе 1938 года. Его мать – моя бабка – очень страдала: ведь дед был женат и предпочел остаться с законной супругой. Хотя, судя по бабушкиным дневникам, он очень ее любил, собирался бросить семью. Это была настоящая страсть, coup de foudre, удар молнии.

Бабка потом написала об этом рассказ. Подписалась псевдонимом, конечно. Грустная история: эмигрантский кружок, где они познакомились, был мал, мир тесен, все выплыло наружу и превратилось в фарс. Супруга моего деда, хитрая тетка, шантажировала его, вернула в семью и обставила все так, будто это был банальный адюльтер. Сожгла письма, выставила мою бабку идиоткой.

Бабуля, надо сказать, больше так никогда и не полюбила, замуж не вышла. Умерла нищей и безумной. С ума сошла, бедняжка.

– Печальная история. Говорите, ваша бабушка помешалась? – спросил Кац.

– Да, но не в этом суть, – ответил я.

– Так в чем состоит загадка?

– Предлагаю угадать, кто мой дед.

– И как же мне это сделать?

– Я косвенно рассказал вам историю его отношений. Ладно, дам еще две подсказки: пудели и бабочки.

Кац явно растерялся. Шарлатан на то и шарлатан, что глуп и знает только свое дельце. Конечно, он не смог бы догадаться, хоть я и спустил ему на руки все козыри.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.