Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

ПРОЛОГ

«Тук… тук… тук…» – деревянный молоток-киянка в руках человека, облачённого в тёмно-синий камуфляж, умело и старательно выбивает ритм, пробегая по железным решёткам на окнах, засаленным стенам и истёртым половицам. "Техосмотр" не менее двух раз в день в ходе контрольных проверок и обысковых мероприятий (шмонов) – привычная и обязательная процедура на предмет подпилов, подкопов и порчи казённого имущества обитателями казённого же "дома", именуемого простым и страшным словом – тюрьма…

Этим словом издавна обозначают не только специализированный вид учреждений системы исполнения уголовных наказаний. Оно стало синонимом понятий «неволя», «изоляция от мира», и им собирательно-нарицательно называют все многочисленные типы и виды «казённых домов»: и следственных, и исправительных, и всех прочих. Иными словами, тюрьма – это сокрытый в недрах большого мира субмирок со своей специфической формой общественного бытия, со своими писанными и неписанными законами, куда попадет человек, по тем или иным причинам потерявший право на свободу. Так сказать, в принудительном порядке. Случайно или закономерно, заслуженно или по недоразумению – всё это темы для отдельного разговора, как и вопросы: на сколько? надолго ли? на время или, может, навсегда? Ясно лишь одно: этот субмирок, окружённый тайнами, мифами и колючей проволокой, спрятанный, в том числе от любопытного ока, за чередой заборов, зарешёченных окон и стальных дверей, имеет совсем иное устройство, чем то, к чему привык угодивший в него человек. И, стало быть, жить ему придётся, хочет он того или нет, по иным правилам и понятиям. А главное, он и сам со временем станет иным, этот человек.

Это вовсе не означает, что он будет лучше или хуже, чем раньше, хотя, казалось бы, что хорошего может ожидать его за решёткой? Но в любом случае этот трудный путь, который ему суждено пройти, не оставит его прежним…

Понять те или иные аспекты жизни в закрытом сообществе социального субмирка, каковым является тюрьма, очень и очень непросто. Далеко не всё здесь увязывается с банальной логикой, а многое вообще вступает в противоречие с тем, что принято считать рациональным.

Мирок этот при желании можно сравнить с капустным кочаном. Отрывая лист за листом, приоткрывая одну тайную завесу над другой, мы пытаемся добраться до чего-то сокровенного, а в итоге находим ни на что не годную кочерыжку…

Тогда начинаем ворошить груду листьев – а вдруг где-то что-то упустили. Потом придёт осознание, что ценность-то, по видимому, заключалась в самом процессе нашего поиска и в том, на что мы в конечном итоге употребим эту кучу капустного листа, какое блюдо из него состряпаем: отвратительную тошнотворную баланду или вкусный и полезный кулинарный шедевр…

Однако, полезное, но пресноватое блюдо заведено приправлять острыми и пряными специями. Так и в этой книге – несмотря на серьёзность и остроту затрагиваемых вопросов и проблем, без специфических тюремных историй и субкультурных нюансов не обошлось. Впрочем, далее вы всё увидите и поймёте сами.

О тюрьме написано очень много книг. Разных: и хороших, и не очень, и правдивых, и так себе – тень на плетень. Не меньше книг было написано и в самой тюрьме её узниками. Мировая литература знает массу тому примеров. Писателей и поэтов, тоже случается, не минует чаша сия.

Время, однако, не стоит на месте. Оно вносит свои поправки и коррективы в устоявшиеся догмы и порядок вещей, требует перемен даже в тех сферах, которые ещё недавно казались напрочь застывшими, незыблемыми и неприступными. Это, главным образом, и послужило поводом для создания настоящей книги. Она написана в тюрьме и о тюрьме…

Добавить к сказанному нечего. Лучше откроем следующую страницу и осторожно постучимся в дверь, за которой скрывается таинственный и пугающий мир «субцивилизации»: ТУК-ТУК-ТУК…

Раздел I. К ТАЙНИКАМ "СУБЦИВИЛИЗАЦИИ"

Глава 1. "Рукописи не горят!"

В одном из рассказов* я, было дело, поведал историю о том, как однажды, отбывая наказание в колонии строгого режима, мне удалось спасти от утилизации списанные из лагерной библиотеки замечательные книги, которые на воле днём с огнём не сыщешь.

Здесь я по этому поводу ругаться не хочу: в том рассказе это уже сделал, да так, что на эмоциях сломал авторучку! Помню, ещё удивился собственной агрессивности. И ручку жаль было – они тут на дороге не валяются. А как было не ругаться? Абсолютно новый, без следов прочтения, изданный в большом формате сборник Венедикта Ерофеева, “Телефонная книжка” Евгения Шварца, “О поэтах и поэзии” Дмитрия Быкова, “Стихи про меня” Петра Вайля и другие. Даже две книжечки Маруси Климовой! Вот откуда они тут взялись? То-то! Тюремный субмирок полон сюрпризов – только успевай собирать и ныкать по загашникам!

О классиках умолчал сознательно. Как на грех, попались самые любимые мной. Потому и умолчал. Не хочется снова расходиться листов на пять, ручку сломать и так далее. Канцтовары, повторяю, на нас тут с неба не падают, приходится ими дорожить. Да к тому же это никому не интересно и не нужно. Всем ведь и так понятно, кто в подобных учреждениях работает.

А дело было так.

Выполнял я как-то утром свои дополнительные обязанности. То есть наряду с прямыми обязанностями лагерного садовника – рабочего по озеленению зоны, есть у меня вот уже несколько лет и по сей день ещё и ответственная, но не обременительная и, скажем прямо, бонусная функция помощника при магазине колонии.

Для вольного человека это занятие покажется отстойным. А вот мне, например, даже занятно наблюдать, что меня встречают и провожают завистливые взгляды многочисленных обитателей зоны (уборщику завидуют – не смешно ли?). Да и в любом случае, всё лучше, чем сортиры мыть или строчить весь день, не разгибаясь, на швейной машине.

В общем, собрал я в то утро пустую гофротару – картонные коробки из-под продуктов, упаковал в мешки, вытащил их на плац, закрыл магазин на замки, надменно покрутил связкой ключей на пальце и демонстративно спрятал их во внутренний карман телогрейки. Потом равнодушно обвёл глазами мёрзнущую очередь, которая выстроилась возле магазина, несмотря на то, что до его открытия оставалось ещё больше часа.

В очереди тусовалась, или, как здесь говорят – терсилась, разная шушера, которая, подобно бабкам, повинуясь ещё совдеповским рефлексам, спозаранку наводит беспонтовую, то есть бессмысленную, суету у торговых точек, сплетничая, обсуждая всех и вся и, конечно же, сетуя и ропща на свою “несчастную” долю.

На их глупые и однотипные вопросы, задаваемые мне изо дня в день и из года в год: «А во сколько ларёк откроется?», «А когда будет завоз?», «А что привезли?» я высокомерно дал такие же дежурные, однотипные, но умные ответы, какие давал также изо дня в день и из года в год: “Как положено!”, “Не знаю!”, «Не знаю и знать не хочу!

И дело даже не в том что я вредина и зазнайка. Это есть, грешен. А в том, что у них перед носом установлен внушительных размеров стенд с графиком работы магазина. Кроме того всем известно, и это ведь тоже изо дня в день из года в год, что магазин, он же ларёк, открывается в 10:00, товары завозят по понедельникам в соответствии с утверждённым перечнем, в котором нет и никогда не будет ни пива, ни портвейна, ни многого, о чём они так мечтают. Прайс-лист, блин, тоже у них перед носом.

Так зачем же они у меня спрашивают? А вот зачем: просто у них, как у тех же совковых бабок, есть такая некрасивая плебейская черта, почти мания – напомнить о себе, привлечь внимание, чтоб при случае закосить под знакомого и что-нибудь урвать. Мол, вдруг он забыл, что я есть, такой хороший, а тут вспомнит и авось какую-нибудь скачуху подгонит**.

Отделавшись таким образом от назойливых шопперов-маньяков, я царственным жестом закинул мешки за плечи и величаво проследовал мимо дежурной части на хоздвор. Там у нас расположена площадка с мусорными контейнерами…

Многим из вас покажется странным, мол, чем он гордится? Чему тут можно завидовать? Тому, что мусор из магазина на свалку выносит?

Видите ли, в отличие от той, свободной, жизни с её понятиями, здесь, по эту сторону от забора с колючей проволокой, царят иные законы и нормы. Они вносят особые коррективы, скажем так, в этику поведения и отношение к жизненным ценностям. И нормы эти возникли не спонтанно из ниоткуда, а обусловлены насущной необходимостью, инстинктом выживания и простым человеческим желанием возвратиться на свободу, домой, к родным. Поэтому моя скромная миссия – это даже не подработка, а, скорее, своего рода скачуха! Она даёт мне негласное право держать при себе ключи от ларька и рулить движухой по собственному усмотрению и разумению.

Товары доставляются сюда в ограниченном количестве, и на всех чего-нибудь да не хватит. Вот тут-то и появляется соблазн проявить своё “могущество”. А именно, сделать так, чтобы лучшее досталось тому, в ком заинтересован, точнее, кто смог заинтересовать…

Те, кому довелось пожить при Советском Союзе, полагаю, поняли меня с полуслова. Молодому поколению поясню. Представьте, что вы на необитаемом острове. И вас сто человек. Три раза в день вертолёт, например, или дрон кружит над вашим островом, и сбрасывает вам по сто кусков хлеба, по сто порций перловой или ячневой каши и по стаканчику тёплого жидкого чая на каждого, а в полдень, кроме каши, ещё и по миске варёной капусты. И так каждый божий день в течение нескольких лет. Печально, не правда ли? Но кроме этого вертолёт раз в неделю подкидывает вам ещё мешок с кока-колой, сникерсами, какими-нибудь бургерами, тортиками, сигаретами. Только не по сто штук, а скажем, по пятьдесят одного, по десять другого, по пять третьего и так далее. А вокруг ни магазинов, ни гипермаркетов, ни транспорта, ни интернет-доставки. Даже смартфонов, и тех нет. Поэтому, как только вертолёт в очередной раз закинет мешок с ништяками, вся ваша голозадая ватага, включая больных, хромых и плоскостопых, позабыв о своих хворях и скорбях, обгоняя друг друга, несётся дербанить этот мешок к месту сброса. Короче, кто успел, тот и съел, а остальным – шиш!

Кстати, в этой гонке будут участвовать не все. Иные гордо останутся стоять в тени пальм, курить бамбук и с достоинством ждать, скрепившись, когда весь этот дурдом закончится. А иным и бежать никуда не надо – им всё принесут, добытое праведно или неправедно. Сами принесут, да ещё и с поклончиком. Но таких единицы. Пять-десять, не больше.

Основная же масса, вдоволь натолкавшись, наоравшись, оскорбив друг друга самыми последними словами, даже кое-кого побив, сияя счастливыми лицами, возвращается с той или иной добычей. За ними плетутся несолоно хлебавши менее расторопные и удачливые. Короче, естественный отбор по Дарвину…

Эту сценку я обыграл так наглядно для молодёжной аудитории. Представители моего и более старшего поколения не раз имели возможность понаблюдать подобное в обычном свободном мире, скажем, в конце восьмидесятых или в девяностые, причём не только в российской глубинке, но и в самой Москве…

В зоне же, напротив, такое невоздержанное поведение в былые годы не наблюдалось. То есть примерно до середины десятых годов нашего века. Проявление жадности, необузданности, рвачества считалось для зэка верхом неприличия и дикостью. Это было непозволительно, так как противоречило арестантским понятиям. Зэк не смел даже помыслить о том, чтобы опередить или тем более обделить другого зэка. Если же он вдруг как-то проявлял подобную склонность, его неминуемо ждало наказание в диапазоне от словесной укоризны до использования грубой физической силы. Это зависело от полноты проявления пагубной склонности.

Таких, помню, обзывали всякими оскорбительными словами, как-то “дичь” (т.е. некультурный), “кишкоблуд” (обжора), “устрица” (проныра), “мышь” (скупердяй, жадина), “бабка”. И приговаривали при этом: “Кишкоблудство приводит к жопоё+ству”, напоминая, что в голодные времена невоздержанные к еде начинали обслуживать других, стирая им за еду бельё, вплоть до трусов и носок, и даже приторговывать собственным задом. То есть становились, так называемыми, рабочими петухами – лагерными проститутками мужского пола.

Кстати, о бабках. Знаете, кто такой Витёк Мохов? Некогда он лихо помелькал по телеканалам под лэйблом: "скопинский маньяк". Это тот самый, кто в подземном бункере под частным домом несколько лет содержал двух юных девиц, насиловал их, а родившихся младенцев подкидывал в подъезды домов. Больно уж его журналисты любили: иные лет двадцать кормились в лучах его «славы». Я с ним шесть лет провел на одной зоне. Как говорится, бок о бок. Но мне о нём и рассказать-то нечего: ушлый, хитрожопый и ехидный старикашка, каких в каждом городском дворе – десяток! Тут он, в общем-то, ничего дурного себе не позволял. Даже пользу приносил: из барака по утрам парашу чалил. Правда, не с дерьмом (бараки в наше время всё же оснащены элементарными удобствами), а с пищевыми отходами, вываренной чайной заваркой (нифелями) и разной дрянью. Звали его «Мох», а те, кто ухитрился «подсосаться» к его пенсии, как щенки к суке, то и вовсе дядей Витей. Помню ещё, улыбка у него была до того гадкая, что так и подмывало огреть его лопатой по заду. Тут он всё больше помалкивал – дурак дураком, но инстинкт самосохранения функционировал исправно. А вот потом, после освобождения, на ТВ перед Ксюшей Собчак исповедывался и ябедничал, что в отряде его называли бабкой, хотя кишкоблудием он здесь особенно не грешил и задом не торговал. Так вот бабкой-то его звали не по этим причинам, а из-за глупости, чрезмерного любопытства и низкого социального статуса на фоне преклонного возраста. Ну, если б звали не бабкой, а бабушкой или бабулей, что, лучше бы было?

После того, как в конце нулевых впервые осуждённых (первоходов) стали изолировать от многократно судимых (второходов и рецидивистов), распределяя по разным зонам, арестантские понятия начали провисать. Но ещё несколько лет в зонах для первоходов преобладали те, кто эти понятия впитал до мозга костей и строго им следовал.

Эта реформа затевалась, в том числе, с целью искоренения так называемых воровских традиций, арестантских законов и связанных с ними понятий и ценностей.

В результате с середины десятых годов зоны для первоходов наводнили юными наркоманами, осуждёнными за мелкий сбыт наркотиков, с явными следами, точнее, последствиями употребления сильнодействующих синтетических психотропных средств, попросту полуадекватными. Наперегонки с ними в эти зоны ломанулись старые деградировавшие алкаши, осуждённые за преступления, связанные с сексуальным насилием и совращением малолетних. Вся эта шушера прибывала, а бывалые зэки, разумеется, постепенно освобождались. С ними утрачивались прежние правила, забывались ограничения, менялись нормы и само отношение к этому "мирку".

Однако реформаторы цели своей не достигли. Понятия-то в целом остались, но приняли иные, уродливые, искажённые формы, не обоснованные ничем – ни традициями, ни логикой. Реформы исправительной системы по социализации оступившихся граждан, как это обычно заведено на Руси, вместо перевоспитания преступников привели к очередному бардаку и махновщине: сегодня одна постанова, завтра – другая, послезавтра – третья, да одна дурней другой…

А мы вернёмся к нашим баранам.

Да, имея доступ к торговой точке на зоне, можно было бы крутиться, замутить "движ-барыш" какой-нибудь. Всё само идёт в руки. Но, довольствуясь малым, я вот уже несколько лет при этом деле. И почту за благо быть при сём до конца своего срока. Почему? Да потому, что помню, чем закончилась «Сказка о рыбаке и рыбке». В одночасье можно лишиться и того малого подспорья в поддержании своего жалкого существования. Всё бренно в этом мире. А уж в нашем мирке и подавно.

Зона – это место, где любой человек, если он зэк, какие бы великие заслуги перед начальством за ним не числились, как бы ни был он хвалён и обласкан, за две минуты без видимых причин может превратиться в конченного х++плёта, и никогда уже не добиться прежнего положения. Мирская слава бренна. Бытие бренно. Всё эфемерно. И, особенно, репутация зэка: и эфемерна, и непредсказуема, да ещё и служит порой разменной монетой.

Элементарно могут наябедничать. Как у нас говорят – настучать. И никто не станет разбираться и вникать в суть дела. Потом остались же ещё в зоне и нормальные зэки с теми ещё, былыми понятиями. За барыжный движ могут и спросить*** – настучать уже без кавычек, то есть по голове. Но и это всё не главное. Ведь можно делать так, что никто и не узнает, не предъявит и не спросит.

Дело в том, что я, к моменту написания этих строк отбыл более двенадцати лет срока и сам застал ещё старые порядки, привык к ним, и мне что-то мешает «переобуться» на ходу. Как говорится – неприемлемо. «Живи, кем жил», – гласит древняя тюремная мудрость. Наживаться на ком-то мне не позволяет не только совесть или что там ещё от неё осталось в глубинах моей многострадальной души, но и пресловутая арестантская сознательность. Претерпев в жизни столько несправедливости, самому не просто охота, а стало жизненно необходимым по мере сил и возможностей эту самую простую, банальную, житейскую справедливость всюду и всячески насаждать. Отрадно сознавать, что я в этом далеко не одинок. Поэтому у меня в первую очередь и вне графика отовариваются истинные трудяги. Те, кто заслужил: помогал разгружать товары, приходил чинить электропроводку, отопление, чистить канализацию или внёс иной вклад на пользу общему делу. Всё, как при коммунизме: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Остальные – по положенности, в порядке живой очереди и в соответствии с графиком.

Кстати, несмотря на сословность, даже кастовость социальной структуры арестантского общества, в его моральных принципах ох, как много общего с принципами коммунистической морали! Было раньше… Но осталось теперь – с гулькин нос! Да и то, больше на словах.

Так что вся моя надменность и высокомерие, связанные якобы с обладанием комплекта ключей от тюремного ларька, конечно же напускные. Моя работа мне досталась тоже не за красивые глаза. Перед этим я пять лет верой и правдой отмахал метлой, снеговой лопатой и ледорубом. Естественно, в зависимости от времени года и погодных условий. И при этом в любое время суток и уже вне зависимости от тех же погодных условий. О знаниях, умениях и навыках даже не упоминаю.

Так что право махать теперь кроме метлы и лопаты связкой ключей я честно и справедливо заслужил. В отличие от тех, кому зазорно брать в руки веники, мётлы и лопаты, кто в мороз грелся в бараке, сладко спал свои положенные восемь часов, а днём, в дождь и снег, украдкой дремал в тепле. Мне ничуть не жаль тех, кто вчера свысока, чуть ли не брезгливо посматривал на работяг, а сегодня жалобно скулит, чтоб я хотя бы на пять минут пораньше открыл магазин, впустил их погреться, или “притормозил” пачечку сахара и килограмм репчатого лука… И это мужчины? Мужики?

“Не положено!” – не грубо, но ледяным тоном отвечаю, и с каменным лицом шествую мимо них со своими мешками к месту утилизации.

Не спорю, моё поведение меня не красит. Это тоже своего рода плебейский совковый пережиток. Главное, что я это хорошо понимаю и держу под контролем. Под самоконтролем. Тюрьма – отличное лекарство от избыточной сентиментальности и ложного милосердия. Я всегда считал, что надо быть добрым, но нельзя быть добреньким. Увы, только в тюрьме я понял истинное значение этих слов. Познал на практике. Так что поймите меня правильно…

…На полпути до мусорного бака я повстречал одного дюжего зэка. Он работал уборщиком в воспитательном отделе колонии. За его плечами тоже был мешок. Мы поздоровались.

Подойдя поближе, я разглядел характерные очертания на поверхности его мешка. Их ни с чем другим не спутаешь. Это были книги.

Парень был лет на пятнадцать моложе меня, крепкий на вид, но добродушный, да и отсидел гораздо меньше. Поэтому, чтобы заранее пресечь излишние препирательства и причитания, я избрал тактику моральной атаки, для чего, изобразив строгость, скомандовал:

– Стопэ!

Он испуганно посмотрел на меня и промямлил:

– Зачем?

– Откуда книжки несёшь? – напирал я.

– Списали из библиотеки. Сказали сжечь или в макулатуру.

– Я ща тебя сожгу! Или в макулатуру. Бумагу из чего делают?

– Как из чего? Из дерева вроде…

– Ну, вот! Прикинь, сколько из тебя бумаги можно сделать?!

До парня дошёл смысла шутки, и он заулыбался:

– Ну хорош…

Меня-то он, конечно, нисколько не боялся. А смотрел опасливо потому, что побаивался начальства, которое наверняка ему пригрозило чем-то, если списанные книги “расползутся” по зоне.

– Ставь мешок и проваливай, – не церемонился я.

– Ммм… – ерепенился Мишка, так звали парня.

– Хули мычишь. Иди. Я сам отнесу.

– Только это… – сдавался он. – Дядь Сань, чтобы это…

– Иди, я сказал. Ещё учить меня? Без тебя знаю. Иди! – ворчливо, но уже с шутливый улыбкой выпроваживал его я.

Он в нерешительности ушёл. Глупый, но всё же ответственный. Тут таких ценят. Не захотел ссориться – кишка тонка!

Спешно и нервно рылся я в его мешке, перебирал и складывал по стопкам книги, изрыгая при этом страшные ругательства:

– … ваш рот … суки … гандоны дырявые! – хорошо так, сочно, смачно, с душой, с сердцем оттягивал я безымянных вандалов.

Поглаживая грязную обложку томика Булгакова с тем самым романом, мысленно приговаривал:

– Несомненно, Вы правы, мессир. Рукописи не горят! Зато знаете, как горит издательская продукция и прочая полиграфия! Жарко горит! Лучше берёзовых дров. Только еретиков сжигать! …

Тут-то мне и попалась злосчастная «Социологическая энциклопедия»…

Примечания к главе 1:

* Игоревич А. Праздник в клеточку. Изд-во АСТ (сетевое издание), 2025 г.;

** скачуха – поблажка, возможность, привилегия; подогнать – дать, подарить (жарг.);

*** барыжный движ – перепродажа чего-либо, извлечение выгоды для себя за счёт других; спросить – 1) призвать к ответу; 2) предъявить претензии; 3) наказать за неблаговидный поступок и нарушение постанов (жарг.).

Глава 2. Субкультура или субцивилизация?

"… А дядя добавил:

– Дурные знакомства портят хорошие манеры."

(С. Моэм. Пироги и пиво, или Скелет в шкафу)

"Не обманывайтесь:

худые сообщества развращают добрые нравы."

(Апостол Павел, 1 Кор. 15:33)

"Разве я против законной власти?

Но плохая политика портит нравы, а это уже по нашей части."

(Иосиф Бродский)

Ох, уж эта злосчастная премудрая энциклопедия…

Не будь её, или не попадись мне она тогда, в том Мишкином мешке, не сидел бы я сейчас, ссутулившись за столом после трудового дня, не корпел. И не мучал бы ни себя, ни вас.

Поначалу я даже обрадовался – очень красиво оформленная книга: высокая, широкая, толстая, иллюстрированная, в отличной сохранности, издана в начале десятых, то есть неустаревшая.. Приятно в руки взять! Было. В первый момент…

Не запомнил ни автора, ни правильное название. То ли «Большая социологическая энциклопедия», то ли «Полная социологическая энциклопедия», то ли «Энциклопедический социологический словарь». Не помню, хоть режьте на части. Помню, что действительно и полная, и большая. Словом, солидная.

Да-да, обрадовался. И было чему. Ведь до тюрьмы социология и социальная психология входили в круг моих научных интересов. На стыке с педагогикой и психологией личности и межличностных отношений эти науки сопровождали направление моей работы – девиантологию. Тем более в её прикладном аспекте – профилактическом. Дело в том, что все эти научные области, а также медицина и правоведение тянут одеяло девиантологии каждая на себя, считая её своей прерогативой, выдумывая свои термины, присваивая чужие либо истолковывая их каждая на свой лад.

В общем-то, мне уже лет десять как плевать с самой высокой колокольни, да хоть с Эйфелевой башни или вершины Эвереста и на девиантологию, и на социологию, и на педагогику с психологией, не говоря уже о правоведении с медициной, будь они все трижды неладны. Скажу Вам по секрету, что они все задолго до меня уже были неладны. И не трижды, а семижды семь. Поэтому от моих плевков и проклятий хуже они не станут.

Тем не менее какое-то ностальгическое малодушие заставило меня тогда забрать и её, энциклопедию эту, вместе с произведениями классиков и современников…

Увы. На следующий день она уехала тем же утренним рейсом, но уже в моем мешке, составив достойную компанию растоптанным картонным коробкам, чтобы вновь окунуться в извечный цикл круговорота углерода в природе.

Правда, накануне произошла сцена, почти детально совпавшая с описанной М.А.Булгаковым в повести "Собачье сердце". Ознакомившись с содержимым энциклопедии, я встал из-за стола, нахохлился, выпятил грудь колесом, поправил указательным пальцем очки на переносице, скрестил руки на груди и бранчливо рявкнул: «В печку её!»…

Будь у меня в лагерном бараке свой собственный книжный шкаф, я б её, безусловно, оставил даже ради эстетики – больно уж красива на вид. Но увы, это хоть и своеобразный дом, но не до такой степени!

По закону в своей сумке с личными вещами я имею право хранить не более десяти книг. Нет, ну в самом деле, не Булгакова же с Венедиктом Ерофеевым мне выбрасывать ради этой лабуды? Вот и пришлось отправить её в новое приключение, которое, скорее всего, закончилось аутодафе, ибо она оказалась самой натуральной еретицей…

В одном из рассказов* я делился мыслями о том, что у книг, как и у людей, своя собственная судьба, своя миссия в этом загадочном мире. Как знать, может, она вовсе не погибла, а украшает сейчас кабинет какого-нибудь прапорщика из нашей конторы**.

Худо, коли книга никому не нужна. Она похожа на одинокую брошенную женщину. И жаль её, и в дом не притащишь надолго. Увы. Все щупают, хвалят и никто не берет… А кто виноват? Прежде всего тот, первый мужчина, который забил ей голову всякой ересью и наполнил её внутренний мир разной бесполезной чепухой. Да так, что все усилия второго мужчины, как он её ни наряжал, ни ангажировал, ни презентовал, оказались тщетны…

Ярок, но короток век бездарных, доступных, безвкусно накрашенных китчевых «давалок». Они за короткий срок проходят через множество невзыскательных рук и вскоре, потрёпанные и дырявые, безжалостно летят в вонючий мешок какого-нибудь Мишки-уборщика.

Долго живут чопорные, холодные и неприступные "старые девы" и "синие чулки". Но их не менее жаль. Они несчастливы, а долгая их жизнь скучна и неинтересна. К тому же они пребывают в вечном страхе от того, что так и не дождавшись своего единственного благоверного, оставшись тайной за семью печатями для легкомысленных мишек и гришек, в любой момент могут отправиться в братскую могилу, да ещё за компанию, страшно сказать, с выше упомянутыми использованными, крашенными потаскухами!

Се ля ви. Везёт в этой жизни тем и только тем, кто сам по себе либо через усилия, натужно, смог вписаться в гармонию окружающего мира. А вот той красивой разумной книжке не повезло. Она не вписалась в гармонию или, если угодно, субгармонию тюремного мирка…

Раскрыв обложку этой книженции, я сначала пробежал глазами по издательским реквизитам и регалиям автора. Они также оказались солидными и впечатляющими. Удовлетворённый этим, я быстро отыскал толкование знакомых мне понятий: делинквентность, девиантное поведение и прочее. Внимательно ознакомился. Поулыбался по поводу упорной незыблемости наук, которые призваны быть мобильными, а не сидеть на догмах. Поспорил мысленно с автором, но отнюдь не в резкой форме, а вовсе снисходительно и добродушно, закончив словами Паниковского: «Сразу видно человека с раньшего времени». Это по поводу автора. Он мне показался таким божьим одуванчиком – консерватором и фундаменталистом. Полистал туда-сюда. Подумал: незаменимая вещь для студентов! Текст сухой, сжатый, лаконичный. И на колонки разбито всё так, что весьма удобно – бери ножницы и дело в шляпе: получится замечательный набор шпаргалок для экзамена! Автор-то, похоже, с чувством юмора. Ну академик! Ай-да сукин сын! Ловко придумал, как тираж спихнуть – поди вмах раскупили студентики…

Тут угораздило меня открыть страницу, где разъясняются такие понятия, как тюрьма, тюремное сообщество, тюремная субкультура. Ознакомился. Перечитал ещё дважды. Понял, что подобная ахинея не имеет аналогов. Затем направился к отбывающему наказание в нашей колонии поэту Петру Слобожанину: не чтоб посмеяться вместе с ним, а как бы пожаловаться, что ли.

Возмущение так переполняло меня, что я твёрдо решил, нарушив всевозможные конвенции, взять на себя функции военно-полевого суда и приговорить эту псевдоучёную мадам к высшей мере наказания.

Даже Слобожанин со свойственным ему гипертрофированным человеколюбием и всепрощенчеством, недоумённо смотрел то на текст, то на меня, и не стал возражать против казни. Ранее подобного я за ним не замечал.

Как говаривал мой незабвенный научный руководитель лет этак тридцать тому назад: люди науки по своей природе и сути, а главное – по способам и подходам к процессу познания поделились на два лагеря: куры и орлы. Куры скрупулёзно, ставя лишь формально перед собой цель, копаются в научном материале, перебирая лапками каждую песчинку и крупинку. Основные их методы – анализ и индукция. В итоге они нарабатывают огромную кучу трудоёмкого научного груза, иногда находя ценные зёрна, а иногда и нет.

Орлы же парят в облаках научной мысли, больше работая головой, а не руками. Вооружившись методами синтеза, дедукции и абстрагирования, а также глубокими знаниями мирового научного наследия, орлы обретают в итоге и чёткие цели, и великие идеи, которые после доказывают. Да. Они порой ошибаются. Однако, действуя таким образом, орлы попутно порождают массу других ценных идей и гипотез, на что куры, увы, не способны.

Мой научный шеф говорил также, что те и другие типы учёных одинаково важны для науки. Но всё-таки величайших вершин достигают орлы, а не куры…

И вот теперь я задумался: к какому же типу можно отнести автора этого сборника шпаргалок?

Будь он курицей, припомнил бы, докопался, что в тюрьмах сидели и сидят не только урки и разные дегенераты. Что, бывало, сиживали тут и светила науки, чей авторитет никогда и ни у кого сомнений не вызовет: академики Вавилов и Королев, авиаконструктор Туполев, например. И многие другие. Небось, когда этот чудо-профессор социологии летал самолётами Ту на всякие симпозиумы, задница у него не чесалась оттого, что самолёт сконструировал бывший зэк.

А ещё сидели в тюрьмах великие деятели и подвижники культуры: писатели, поэты, музыканты, художники и актёры, начиная с Радищева, Рылеева, Достоевского, и от Солженицына, Шаламова, Берггольц, Мандельштама, Каплера, Смелякова, Олейникова, Хармса, Заболоцкого, Введенского, Домбровского, Руслановой, Фёдоровой, Дунского и Фрида, Жжёнова, Смоктуновского до Синявского, Бродского, Параджанова, Юматова, Лимонова и, наконец, Михаила Ефремова (который в то время, когда писались эти строки, говорят, руководил клубом на одной из зон). И отбывали не только по политическим, но и по чисто уголовным статьям. Кстати, многих из них теперь заслуженно называют величайшими носителями духовности, а некоторых даже совестью русского народа и солью земли русской.

Я уж, позвольте, не стану перечислять столпов мировой культуры от Сервантеса и Вийона до Уальда, Селина и Жана Жене..

Если уж на то пошло, чего стесняться? Давайте потревожим прах Ленина и Сталина: в их когортах несидевшие были «белыми воронами», и в те времена за подобную писанину такому «светиле» социологии после первого же допроса уже нечем было бы жевать и говорить, не то, что писать. И поделом…

Выходит, если он не «курица» и не смог нарыть даже очевидного, то он, получается, «орёл»?

Да. Скорее всего. Увы, надо посмотреть правде в глаза: любой юннат знает, что не все орлы охотятся за крупной добычей – большинство предпочитает падаль.

А этот «орёл» вообще отличился: вместо горных высот, очевидно, порхал в юности по пивнушкам, где наслушался анекдотов и небылиц от пьяной, приблатнённой, но несидевшей шантрапы. А потом и вовсе сложил крылья перед экраном телевизора, очарованный бездарными сериалами на криминальные темы.

И вот, слыша звон и не зная, где он, сей «учёный муж», особо не мудрствуя, безаппеляционно и со всей прямотой заявил в своей книжице, что…

За неимением первоисточника, буду цитировать по памяти:

«…Для тюремной субкультуры характерны бездуховность, поклонение ложным ценностям, направленным против общества, отрицание общегуманистических ценностей…»;

«…Тюремные понятия антиэстетичны, нравственно деформированны…»;

«…Тюремное сообщество делится на три касты, или, как принято у них говорить, «масти»: блатные, мужики и опущенные…»;

«…Взаимоотношения в тюремном сообществе зиждятся на понятиях и ценностях антисоциального характера…»;

«…Поскольку понятие «субкультура» всё-таки связано с культурными традициями и ценностями, считаем, что использовать это понятие в отношении тюремного сообщества не следует…»;

«…Тюремным сообществом управляют, так называемые, «блатные»…»;

«…Полагаем, что вместо термина «тюремная субкультура», никакого отношения к культуре не имеющего, следует употреблять понятие «тюремная субцивилизация»…".

Вот так! Ни много, ни мало – субцивилизация!

Лично мне это последнее предложение субспециалиста по современной социологии очень понравилось. Какого звучит: Субцивилизация! На мой взгляд, гораздо лучше, чем субкультура.

Следуя логике автора, всё уродливое и гадкое, что негоже для культуры, все антикультурные и асоциальные проявления должны относиться не к культуре, а к цивилизации? Субкультурой, значит, величать нельзя, а субцивилизацией можно? Это что же получается? Культура в разрез с цивилизацией? Ну-ну…

А вот теперь считаю долгом заявить следующее.

Начну с фразы из монолога незабвенного Аркадия Райкина:

«Уважаемые товарищи академики, член-коры, спецкоры, коры и кореша***!».

А далее лично от себя, можно сказать, как встарь:

Братья и сестры по социологическому оружию!

Доколе мы с вами будем мешать кислое с пресным, не отделять мух от котлет и путать х++ с трамвайной ручкой? Какие же такие общегуманистические ценности отрицали и отрицают зэки:

справедливость?

добро?

равенство?

человечность?

любовь и верность?

а может быть, свободу?

Уж кто-кто, а они-то – мы, то есть, ценим это куда больше, чем среднестатистический гражданин хоть России, хоть Соединённых Штатов, хоть Папуа-Новой Гвинеи. И не просто ценим, а вожделенно, как истинную святыню!

Бездуховность? Поклонение ложным ценностям? Нравственная деформация? А знаете ли вы, что по тюремным понятиям самое святое для человека? То, что дороже свободы? То, за что зэк независимо от масти может и должен поднять руку на другого, если тот хоть словом заденет? И будет согласно тех же пресловутых тюремных понятий абсолютно прав! Может быть, наколки, «перстни», чётки? Или чифир и курево? А может, жажда убивать, грабить и насиловать?

Вполне возможно, что для ничтожно малой доли от общей арестантской массы так оно и есть. Однако по неписанным арестантским законам самым святым для зэка от первохода до матёрого рецидивиста, является… мама! И вообще семья: родители, жена, дети. Ни у кого не повернётся язык сказать о семье, тем более о маме другого арестанта что-то нехорошее. Это табу! За это и пришибить могут.

Самые закоренелые рецидивисты не употребляют в речи слова «мать». Они говорят – мама. Даже в официальных заявлениях: на свиданку, например, или на телефонные переговоры, зэки не стесняются писать – мама. А много ли взрослых мужчин на воле поступает так демонстративно благоговейно?

Это, что ли, по вашему, ложные и деформированные ценностные ориентиры? Это те антисоциальные понятия, на которых, цитирую «…взаимоотношения в тюремном сообществе зиждятся…»?

Да ещё совсем недавно в этом тюремном сообществе убийцы матери или отца приравнивались по статусу к распоследним проституткам из петушиной масти!

Эх, господа социологи – товарищи учёные, доценты с кандидатами… Как мало, однако, мы ещё знаем о жизни. И об обществе…

А вот хотя бы знаете ли вы, например, что по словам священнослужителей (а они, кстати, считают ложь смертным грехом), процент молодых прихожан в церковных приходах колоний и тюрем в десятки раз превышает таковой в вашем свободном обществе? Не знаете? Жаль. Мелочь, конечно. Хотя для настоящего учёного-социолога вещь была бы небезынтересная. Если он, конечно, настоящий. И действительно учёный…

А масти? Ох, уж эта путаница с мастями… И, видимо, чтобы не путаться, автор энциклопедии, руководствуясь советом П.П.Шарикова, взял и всё поделил! И ещё отождествил масти с кастами! А почему, скажем, не с сословиями? Что, «мужик» не может стать блатным? Или опущенным? При чём здесь кастовость? А вот поинтересуйся у блатного, кто он по жизни? И блатной скажет гордо: «Мужик!». При этом ни один даже из самых блатных не скажет о себе: «Я блатной!».

А вот такой масти как «опущенные» вообще нет! Это если какого-нибудь «мужика» или блатного уличат в крайне неблаговидном поступке, то могут «опустить», что значит – понизить в статусе, а уж до какой социальной ступени, зависит от характера и степени его проступка плюс намерения массы арестантов. «Масса» – это и есть «мужики». А вот решение его судьбы – в какую масть опустить – окончательно будет принято с подачи наиболее уважаемых и авторитетных арестантов, то есть имеющих самый высокий социальный статус в этом сообществе.

Спутал чудак-социолог опущенных с обиженными. С кем не бывает! Вот если б его, например, в какой-нибудь учёной книге назвали не социологом, а социопатом, скажем, или садомазохистом, он бы наверняка сильно обиделся. А с нашим братом, оно конечно, можно не церемониться. Мы понимаем-с…

Только вот при таком раскладе мастей, кто ж, интересно, всему этому тюремному сообществу жрать готовит? Блатные, «мужики» или опущенные?

Что за безымянная такая масть трудится в столовых, прачечных, клубах, вечерних школах и библиотеках? Кто занимается разного рода обслугой, готовит и проводит общественные и культурные мероприятия? Блатные? Опущенные?

А как называется масть, которая содействует администрации в поддержании дисциплины и порядка? Блатные? «Мужики»? Или, может, опущенные? И смех, и грех…

А кто такие «красные», «активисты», «шерсть», «козлы», «суки», «гады», «бандерлоги», «мухоморы», «черти», «петухи» и так далее?

В общем, как тут говорят, ввёл всех в блуд этот профессор социологии, то бишь попутал. Да так, что без поллитры не разберёшься…

Но мы оставим эту тему на потом. В соответствующей главе разберёмся и с кастами, и с сословиями, и с социальными статусами. Даже без поллитры.

А сейчас подведём черту. Что-то вроде итога сказанному. И сделаем кое-какие выводы.

А основной из них будет такой, что ничегошеньки-то не знает общество, и в частности социология, как наука об обществе, о той своей заблудшей части, которая пребывает в местах лишения свободы. Но увы, при этом, заблуждаясь, уверено, что знает всё. Откуда берётся у людей такая уверенность? Да, в первую очередь, от наивной убеждённости, что средства массовой информации: телевидение, печать и прочее никогда не лгут и не заблуждаются.

Как бы прискорбно это не звучало, но не смотря на сотню лет всеобуча, на глобальное развитие информационно-коммуникативных технологий и средств, основная масса народа так и остаётся тёмной и дремучей. Дело-то даже не в том, что наши СМИ говорят и пишут неправду. А в том, что большинство людей упорно не желает мыслить автономно, избирательно, критически и аналитически. Поэтому охотно верит не только серьёзным медиаресурсам и печатным изданиям, но и всему, что напечатано в «жёлтой прессе» и китчевых брошюрках с дешёвыми сенсациями, принимают за чистую монету сюжеты телешоу, сериалов и кинофильмов, даже неплохих.

С одной стороны, эта девственная, первозданная наивность умиляет и свидетельствует о простоте и бесхитростности народа. Но с другой стороны, порой напрягает и даже пугает. В чём? Да хотя бы в том, что простота и наивное любопытство легко перерастают в слепое безрассудство. И масса самых наглядных примеров тому – в памяти народной, и в истории, и в литературе.

… В соседнем имении крепостные взбунтовались на барина-изувера и садиста. Усадьбу сожгли. Вместе с барином. И наши, глядючи на соседей, тоже усадьбу барскую сожгли. И барина вместе с ней. А жаль, хороший барин-то был, добрый…

Или у Н.Некрасова вспомним, как крестьяне поймали и убили французского офицера из армии Наполеона. Потом его жену. Из жалости, что больно уж убивалась по мужу. А следом и детишек. Тоже, конечно, из жалости, чтоб не мучались сиротками горемычными…

А ещё красноречивее актёрская байка о том, что актрисе (имени её я не помню), сыгравшей Фанни Каплан в кинокартине первых советских лент «Ленин в 1918 году» однажды вечером на улице здорово досталось от каких-то гопников. За то, что она-де, паскуда такая, в Ленина стреляла. Кстати, сценарий картины написал, если не ошибаюсь, Каплер. Между прочим, тоже наш человек – зэк, легенда Гулага…

Мне возразят, что это всё было давно, а теперь у нас народ куда более продвинутый!

Не спорю. Теперь-то уж, конечно, пням не молимся и лыком не опоясываемся. В целом и общем это верно. Но и на старуху, говорят, бывает проруха.

Вот, например, один московский зэк мне лично рассказывал, как он, ещё на воле, в Москве, со своими корешами то ли в ночном клубе, то ли в ресторане увидели актёра Мерзликина. Будучи под сильным впечатлением от кинофильма «Бумер», эта пьяная компания вспомнила вдруг, что персонаж Мерзликина в конце фильма повёл себя не совсем по-пацански. Обступив актёра, они на полном серьёзе начали «кидать ему предъявы»: «Ты на х++ так живёшь-то, а? На х++ пацанов в беде бросил?» и тому подобное далее…

Так что стоит ли долго муссировать тему о том, что слухи, байки, домыслы, хохмы, анекдоты о тюрьмах, зонах и их обитателях бродят по народным умам? Эти же байки в совокупности с фантазией авторов бульварных детективов и криминальных романов вторично внедряются в головы обывателей уже в напечатанном виде и далее принимаются ими за действительность.

Наперегонки с печатными изданиями китчевые киношники шлёпают свою продукцию, взяв за основу те же народные байки и бульварные романы, да ещё в азарте снабдив для пущей зрелищности выдуманными страшилками. И всё! Круг замкнулся! Простой народ смотрит телевизор, безоговорочно верит увиденному и довершает формирование общественных представлений о жизни тюремного сообщества.

В конце концов весь этот народный "фольклор" на основе мифов, легенд и догадок попадает в цепкие руки учёных сынов этого народа, выдаётся за результат солидного научного исследования и получает такое презентабельное название: СУБЦИВИЛИЗАЦИЯ!

Как там Геббельс говаривал? Ложь, сказанная тысячу раз становится правдой?

Но не для того мы с вами сгрудились над моей книжкой, чтоб, а-ля Медынский, разоблачать мифы о российской тюрьме.

И нет у меня желания писать, а-ля Ди Снайдер, курс выживания для первоходов (то есть впервые попавших в тюрьму) или пособие для начинающего арестанта. Упаси Бог! Тем более, что такие книги уже есть.

Моя книга носит характер чисто познавательный, она нацелена, если можно так выразиться, на решение просветительских задач и предназначена для тех, у кого по сугубо личным причинам возник интерес к такой специфической теме. Поэтому поймите меня правильно – я не желаю никого поучать, тем более строить из себя гуру и, как у нас говорят, накидывать пуху, что-либо оправдывая. Я лишь хочу рассказать, как оно было и есть на самом деле, давая лишь поверхностные оценки и предоставляя читателю возможность самому оценивать и делать выводы. При этом я не намерен приукрашивать нравственно-этические особенности жизни тюремного сообщества, равно как и принижать их, а тем более пробуждать нездоровый интерес к тюремной романтике, которой здесь нет, и судя по всему, никогда не было.

Видите ли, главная путаница состоит в том, что криминальная субкультура и тюремная субкультура или, как мы теперь узнали, субцивилизация – далеко не одно и то же, хотя обычно они в той или иной мере пересекаются.

Вся эта романтика, атрибутика, пресловутые воровские традиции гнездятся где-то там, на воле, в криминальных кругах, в молодёжных группировках. И пропагандируются в определённых слоях свободного гражданского общества как своеобразная мода.

А здесь, за колючей проволокой, этого даже не заметно. Если что-то подобное и возникает, то немасштабно, локально, в узком кругу и с определёнными целями. И цели эти почти всегда неблаговидны. Разговор о них впереди. Но тем не менее приверженность тюремным традициям искренне, а не демонстративно – явление в тюрьме редкое, как бы смешно и нелепо это ни звучало. Более того, демонстративная приверженность да ещё с использоанием соответствующей внешней атрибутики – вообще моветон. На таких даже старые сидельцы смотрят как на дикарей и дураков. И меж собой по-тихому так и называют: «дичь» или «дикуха».

Мало кто в тюрьме слушает тюремный шансон. И никто не поёт, кроме галимых придурков. Его слушают и поют на воле. Но упорно называют тюремным. А как же? Романтика!

Мало кто в тюрьме культивирует и проповедует тюремную романтику. Её культивируют и проповедуют на воле. Но при этом опять же упорно называют тюремной.

Мало кто в тюрьме общается друг с другом на тюремном жаргоне. А вот на воле молодёжь, даже подростки и дети, по фене чешут хлеще, чем киношные зэки! Однако пресловутый язык фени – специфический блатной жаргон – по прежнему считают чисто тюремным…

За долгие годы наблюдений я заметил, что масса новых жаргонных слов и выражений появилась в местном тюремном лексиконе именно с воли, а вовсе не зародилась в тюрьме. Заносят её сюда, в основном, юные первоходы, осуждённые за наркотики…

А матерщинники, вроде меня, в разговоре с другими вообще стараются за базаром (т.е. речью) следить. Не всем приемлемо слушать матерные слова. В некоторых тюремных и лагерных компаниях даже существует запрет на мат. Можно ненароком и по голове выхватить (т.е. получить побои). В любом случае, я не слышал в тюрьме столько мата, сколько довелось слышать в своё время в стенах университета. А сколько (да ещё какого отборного!) приходилось слышать впоследствии в министерствах, управлениях и учреждениях образования и культуры, не говоря уже об органах региональной и муниципальной власти…

Вот вам и субцивилизация!

Кстати, подгончик-то шикарный**** – "субцивилизация"! Может, зря я так на этого социолога накинулся? Ей-богу, подходящее словцо: звучное, весомое, ироничное и жизнеутверждающее – грех таким не попользоваться!

Примечания к главе 2:

* Игоревич А. Спецблокада. Изд-во АСТ (сетевое издание), 2025 г.;

** контора – администрация исправительной колонии (жарг.);

*** кореш – друг, близкий (жарг.);

**** подгон – подарок, сюрприз (жарг.).

Глава 3. “Искусство в долгу!”

“Искусство в большом долгу!” – веско звучит из уст персонажа одного из мэтров отечественного кинематографа. Очень люблю эту картину*. Поэтому и запомнил такую афористичную фразу.

А еще один бывший зэк говорил, что кино является важнейшим из искусств. Несмотря на то, что этот зэк, то есть Ленин, был конченным негодяем, в данном случае он оказался абсолютно прав.

Всё дело в том, что не только обезьяны и дети любят передразнивать и подражать. Взрослые люди – вполне зрелые личности и даже занимающие разные высокие посты, тоже, иногда, сами того не сознавая, всю жизнь кряду копируют тех, кем когда-то восхитились. И чаще всего это герои кинофильмов или телеэкрана.

Очень забавно наблюдать, как крупные руководители и мелкие начальнички подражают манерам, мимике и речи президента. Ими, конечно, не только восхищение движет. Но всё-таки. К тому же президента тоже уверенно можно отнести к гером телеэкрана.

Однако, мне, в начале моих злоключений, не очень понравилось, как опера уголовного розыска, а затем следователь следственного комитета, бесталанно, безыскусно и отвратно изображают из себя: кто Глеба Жеглова, кто Казанцева, кто Глухаря. Ну хоть бы один выбрал образ Шарапова, Знаменского или Томина, так нет…

Правильно. Образец для подражания должен быть ярким, красочным, выразительным. Это самое главное. А порядочность, честность и другие добродетели остаются в сторонке. Не подражать же, в самом деле, копушам, которые скрупулезно и скучно добросовестно ковыряются в уголовных делах – а-ля Шарапов. В этом ведь замешаны прежде всего животные инстинкты – равнение на альфа-самца. Куда от этого деться? "Вор-р-р-р должен сидеть в тюр-р-рьме! Я сказал!”. Мне так в голову взбрело! Я всегда и во всем прав! Как я решил, так и будет! Я убежден, и мне не нужны доказательства! Ух, бр-р-р…

Вы только представьте, сколько невиновных персонажей пересажал, рубя так шашкой с плеча, этот всеобщий книжно-киношный любимец Жеглов, картинно и пафосно сыгранный В.С.Высоцким, также всенародно любимым. И этого лошару Груздева посадил бы, оставив бандита Фокса на свободе. Если б не вмешательство не столь горячо любимого в широких массах Шарапова.

Ведь это действительно поучительный момент. Подумайте теперь: сколько невинных жертв может быть на счету у армии современных подражателей Жеглову? Уму непостижимо! Воистину, не сотвори себе кумира!

Если бы мне тогда, в кабинете следователя, не было так больно и морально, и физически, то я бы, наверное, там описался со смеху, глядя, как юный, пухленький и беленький, холёный следователь, заботливо укатанный своей мамашей в пушистый жёлтенький свитерок и похожий на аниматора в костюме цыпленка, фальшиво басил, имитируя того Жеглова, когда раздавал указания операм: “Так! Пр-р-роизведёте у него обыск! Перрре-р-р-роете там всё! А что покажется подозр-р-рительным – сюда!”. Ну, натуральный цирк! И смех, и грех…

Ленин, надо отдать должное, пройдоха был архиушлый и быстро смекнул, что кино – доступное средство воздействия на массы. Оно открыло широкие возможности для манипулирования не только сознанием, но и подсознанием недалёких и наивных людей. С помощью кино можно легко навязать искажённые представления о любом предмете, явлении и событии. А главное – нужные…

Помню, в детстве наши игры в советской глубинке теснейшим образом зависели от кино- и телепроката. Выйдет новая картина о Великой отечественной войне – мы по сугробам с игрушечными автоматами! О гражданской – с шашками! Об отечественной 1812 года – мы курточки на одно плечо, как гусары! “Д’Артаньян и три мушкетёра!" – в простынях с крестами и деревянными шпагами!

“Цыган” – гоняем всех подряд кнутами, как Будулай! Много бед наделал детский вестерн “Виннету – сын Инчучуна”: напилили алюминиевых трубок из карнизов для штор, наточили острейших спиц с кусочком поролона на обратном конце. И пошла охота на всё, что движется! Спицу-дротик – в трубку, её ко рту, прицелился и… резким выдохом: “Фууу!”. Цель поражена! Мишени, как правило, были живые и в широком диапазоне: от голубей до задниц девчонок.

Но то советские дети – простительно: игрушек не хватало и всё такое… А тут взрослые солидные дяди при должностях! Если хорошо вдуматься в это, то станет очень грустно…

Вот и представления общества о жизни обитателей современной тюрьмы завязли в искажённом свете, начиная с репродукций картин художников-передвижников до популярных телесериалов. И сводятся эти представления примерно к следующему.

Деревянный барак. В бараке вдоль стен – нары в два этажа. На нарах, свесив грязные, волосатые ноги – измождённые, обритые наголо зэки. Щерятся беззубыми ртами, растопырив пальцы в синих “перстнях”. На плечах – “звёзды”. На груди и спинах – “купола”. В пальцах – чётки, слепленные из чёрного хлеба. На столе-общаке – алюминиевые мятые и чёрные от копоти кружки ("кругали") с чифиром да замусоленная колода самодельных карт. И под дребезжание разбитой, расстроенной гитары хором, заунывно, раз-два: “Таганка, все ночи полные огня! Тага-а-анка, за-а-ачем сгубила ты меня-а-а…”. А под нарами, трепеща от страха, прячется “опущенный”, прикрывая зад старой драной телогрейкой…

Вот такая "субцивилизация"…

Неоднократно я буду приводить примеры, когда популярные кинофильмы грубо и принципиально искажают действительное положение вещей.

Когда-то я и сам имел представление об этом закрытом мирке, аналогичное описанному выше. А впоследствии часто задумывался: "Неужели создатели фильма не в состоянии найти консультанта, способного почистить огрехи в сценарии? Да у нас каждый второй за пачку сигарет вам все поправки внесёт!".

А потом понял.

“Один день Ивана Денисовича” – это же смертная скука для зрителя! Безусловно, в нынешнее время это интересно далеко не всем. А после первого просмотра – уже почти никому. Единицам. Тем, кого это коснулось лично.

А что, собственно, можно показать из реальной жизни? Как мужики пришли в общежитие отряда (его бараком теперь даже с натяжкой не назвать) после работы на промзоне? Столяры, токари, фрезеровщики, швейники… Как сели попить чаю с нехитрой снедью? Потом на ужин в столовую сходили, телевизор в отряде посмотрели, еще раз чаю попили, книжки почитали перед сном? Как кто-то с таксофона, а кто и с мобильника, достав его из укромного места, позвонил домой родным? Как в 22-00, после объявления отбоя, легли спать? Как в 6-00 встали с командой “подъем”, умылись, сходили в туалет? Потом – зарядка, завтрак, проверка, а там – на работу, по цехам: швейным, токарным, столярным… И так изо дня в день. И из года год.

Если это показать в виде телесериала, то… Сами понимаете – никакой романтики. Ни интриги, ни зрелищности. Да и мужики-то эти – самые обычные, только трезвые, побритые и в чёрных спецовочных костюмах с серыми светоотражающими полосками на голенях, груди и спине. Да в кепках, похожих на картузы, с такой же полоской над козырьком, которые принято называть “фесками”.

Кому, скажите на милость, такое кино может понравиться? Естественно, никому! Поэтому и гонят отсебятину, кто во что горазд! Выдумывают всякую чушь и ахинею. А оспорить некому: кто сидит – не имеет возможности, кто отсидел – плюнул и махнул рукой, не желая вспоминать загубленные годы. А вот те, кто отсидел и собирается сидеть ещё, тем эта галиматья только на руку! Они рады сами приврать, чтоб поиметь с доверчивых лохов, впервые столкнувшихся с тюрьмой, сигарет, чая, жратвы, а, если повезёт, то и денег. Сказка, конечно, урок для добрых молодцев, но следует иметь в виду, что она всё-таки ложь. А уж от такой сказки, как наша, однозначно стоит воздержаться!

Так вот эта, последняя упомянутая часть сообщества зэков, склонная ко лжи и фантазированию, может забросать меня упрёками, и хорошо, если только ими, что я, во-первых, первоход и, несмотря на солидный тюремный стаж, сам ничего о тюрьме не знаю. Во-вторых, что я, паршивый интеллигентишка, не вхож в “порядочные” круги сообщества, и, соответственно, далёк от настоящей арестантской жизни. А в-третьих, что отбываю наказание в сраной Саратовской области, которую в арестантской среде иначе, как “жопой мира” не называют…

Ну, это-то меня ни капельки не смущает, поскольку имею не меньше самых весомых аргументов в пользу моей основательной осведомлённости.

Во-первых, я не бывший музейный экспонат, а опытный исследователь с ученой степенью, вооружённый и виртуозно владеющий основными методами научного познания, что весьма и весьма немаловажно. Поэтому, если я не вхож в те или иные тюремные сборища, то это не означает, что я не знаю достоверно, о чём там говорят и чем занимаются!

Во-вторых, за два с половиной года предварительного и судебного следствия довелось мне "покататься" по десяткам камер и корпусов двух тюрем, где вдосталь повидал я и блатных, и заводных, и всяких, побывал и в пресс-хате, и в карцере, и с первоходами, и с второходами, и с вездеходами, и с особиками**, а уж наслушался-то и того больше.

И, наконец, в-третьих, первые четыре года на зоне я проработал дворником в карантинном, то есть приёмном отделении колонии строгого режима. И вот на этом скромном участке так называемой “жопы мира” я в буквальном смысле встретил порядка двух тысяч заключённых, прибывших из СИЗО, тюрем и колоний со всех концов матушки-России от северокавказских республик до Камчатки с Приморьем и от Карелии до границ с Казахстаном, с национальным спектром от латвийца и эстонца до турка, сирийца, индуса и пакистанца, всех мастей и статусов (кроме “воров в законе”). И у каждого за душой своя история и невоздержанное желание кому-нибудь её поведать, выговориться. За установленные четырнадцать суток карантина в глухом изолированном участке, в бездействии, вновь прибывший зэк только и занят тем, что ищет “свободные уши”, чтобы вывернуться наизнанку, изливая свои впечатления о местах предыдущего пребывания.

Вот уже где пришлось вдоволь и всласть, до тошноты пресытиться и былями, и сказками, и россказнями! Тут и на десять таких книжек хватит. А главное, давно приученный верить только глазам, я имел возможность самолично наблюдать, кто, как и чем живёт. На этом и основываю выводы, которые здесь привожу.

Так что за “жили-были” мне рассказать есть что. Тем более, спустя уже годы после работы в карантине, я тем не менее и сейчас стараюсь шагать в ногу со временем. И за двенадцать лет наблюдений вынужден констатировать, что перемены в тюремном сообществе – в этой нашей субцивилизации, произошли разительные. И прежде всего они касаются состава этого самого сообщества, то есть, образно говоря, его лица.

Но обо всем по порядку. Итак…

Примечания к главе 3:

* имеется в виду кинокартина “Покровские ворота”, режиссер М.М.Козаков;

** первоход – впервые отбывающий уголовное наказание; второход, он же рецидивист – повторно осуждённый к отбыванию наказания; вездеход – многократно отбывавший уголовное наказание в разных уголках страны; особик – особо опасный рецидивист, осужденный к лишению свободы в колонии особого режима (жарг.).

Раздел II. ПОРТРЕТ СОВРЕМЕННОГО ЗЭКА

Глава 4. Арестанты и каторжане

Прежде, чем перейти к образу современного арестанта, следует всё-таки кратко охарактеризовать саму систему исполнения уголовных наказаний. Это важно постольку, поскольку она всё-таки делит арестантский контингент на категории. И для каждой из этих категорий, с учетом их специфики, предусмотрены типы и виды учреждений, предназначенных для отбывания наказания. И это, естественно, накладывает свой отпечаток – каждое учреждение обладает своими особенностями, продиктованными не только сверху, со стороны официальной власти, но и снизу, то есть указанной выше спецификой арестантского сообщества.

Когда-то очень давно, скажем, лет двести назад и до падения самодержавной власти в России существовало два основных типа уголовного наказания в виде лишения свободы. Это тюремное заключение и каторга. Была, конечно, и ссылка. Но её можно, по большому счёту, считать мерой ограничения свободы, а никак не лишения оной.

После ареста и до вынесения приговора, то есть во время следствия, преступника содержали в следственной тюрьме. Она была либо обособленным заведением, либо входила в состав общей тюрьмы, где отбывали наказание уже осуждённые, но в качестве как бы её структурного подразделения, в отдельном крыле либо этаже здания.

Тюремное заключение тогда отбывали непосредственно в специально построенных тюрьмах, многие из которых исправно функционируют по сей день, а также в разного рода казематах, равелинах, крепостях и прочее, и прочее. Все помнят печально известные Петропавловскую и Шлиссельбургскую крепости – они до сих пор на слуху. А до того еще и остроги были…

Я не силён в истории российской пенитенциарной системы* – специально этим вопросом не интересовался. И переписывать её нет ни нужды, ни охоты. Здесь я веду речь о происхождении и назначении одного из ключевых понятий, часто употребляющегося и, можно сказать, культового для обитателей этой субцивилизации. А именно, о слове “арестант”. И что-то я выяснил наверняка.

Романтики и поборники тюремного фольклора вкладывают в это понятие поистине глубокий, если не сказать – сакральный смысл, сделав его чуть не предметом поклонения, культа. Увы, многие из этих “жрецов”, раздувая фимиам вокруг этого понятия и придавая ему чрезвычайное значение, как правило, сами знать-не знают, что оно означает и откуда пошло.

А всё очень просто. Арестантами издревле называли тех, кто прошёл тернистый и зачастую нечеловечески трудный путь с момента водворения в следственную тюрьму до места исполнения наказания, назначенного судом.

Если было назначено тюремное заключение, то арестанта препровождали в соответствующую тюрьму, крепость или иное узилище. И с этого момента он именовался уже не арестантом, а заключённым.

Когда суд приговаривал подсудимого арестанта к каторжным работам, то по прибытии на каторгу он начинал зваться каторжанином. Не каторжником, а каторжанином! Каторжником его "величали" вольные люди. А вот "коллеги" по несчастью – каторжанином. До той поры, пока был в пути, он так и продолжал считаться арестантом. И это принципиально важный момент.

Тот тяжкий путь от следственной тюрьмы до места каторжных работ получил название “этап”, а сопровождение арестантов охраной – “этапирование”.

Этап мог занять время от нескольких дней до двух, а то и трёх лет. Это зависело от того, в какую географическую точку был отправлен арестант – будущий каторжанин и, естественно, от технических возможностей транспорта в тот или иной исторический промежуток времени.

Выбор был небогат и средства передвижения, прямо скажем, не самые гуманные: от "трамвая №11”, то есть пешкодралом, и закрытых повозок или саней до железнодорожных платформ для перевозки скота. В санях и повозках этапировали, понятно, знатных арестантов, но без отопления им тоже было не сладко. Как и тем, кого гнали в неотапливаемых вагонах в стойлах для лошадей, в которых из удобств была только небольшая дырка в полу…

Вот и представьте, сколько нужно времени, чтобы доставить вглубь Сибири пешком измождённых, больных и голодных людей в кандалах! Да еще по морозу, в снег и в дождь. По неокрепшему льду осенью через сибирские реки. Накануне ледохода весной. На баржах летом…

По железной дороге, конечно, быстрее. Но и расстояния были гораздо большими. И не везде она, дорога-то железная, была – занимала только часть этапа. А дальше опять самый доступный транспорт – “одиннадцатый трамвай”…

Когда окрылилась знаменитая сахалинская каторга, арестантов повезли по воде. Многие наверняка помнят приключения легендарной Соньки “Золотой Ручки”. Этапировали на пароходах, в трюмах, в клетках на палубе, от берегов Чёрного моря сначала в Средиземное, а там через три океана, обогнув всю Южную и Юго-Восточную Азию, через лихорадку и цингу, субэкваториальную жару…

Шутка ли – "этап" в XVIII-XIX в.в.? Сложно сказать теперь, каков процент выживших и тем более здоровых, не повредившихся в уме арестантов прибывал в итоге до места каторги.

Но вот в этом-то вся и соль! Вот тут-то и проявлялись те арестантские качества, которые можно абсолютно обоснованно считать проявлением лучших человеческих возможностей и добродетелей. И те, которыми нынешние адепты арестантских понятий искренне ли, лицемерно ли, но с пафосным энтузиазмом пытаются наделить современного порядочного арестанта.

Какие же это качества? Да те же самые, которые позволяют выжить группе людей в экстремальных условиях: мужество, стойкость, взаимовыручка, порядочность в общепринятом понимании, надёжность, чувство братства, единства и настоящей дружбы, а также разумность, хладнокровие, практичность и прочее. Отдельно надо выделить милосердие и способность к самопожертвованию.

Думается, что сам по себе такой выдающийся комплекс нравственных сил зародиться в среде арестантского быдла из готовых сожрать друг друга упырей не мог. Да-да. Не мог. Без притока, если можно так цинично выразиться, свежей крови…

И эта свежая кровь в лице лучших представителей русского дворянства, хотя, впрочем, и не только дворянства, нет-нет, да и вливалась в заскорузлые жилы арестантского общества, или сообщества, как кому будет угодно.

Не все дворяне, скажем прямо, обладали высокими душевными качествами. И не все крестьяне были быдлом. Без Платона Каратаева, вероятно, сгинул бы граф Безухов. Но всё же, не будем себя обманывать, что есть, то есть.

Факты, как говорил Сталин, вещь упрямая – особенно бурно эта самая свежая кровь зажурчала и полилась потоком после восстания декабристов!

Именно тогда это здорово консолидировало арестантскую массу и дало начало арестантскому кодексу – укладу! А кроме того – пробудило спавшие, дремавшие, припрятанные про запас лучшие душевные качества у представителей других сословий: от купечества до крестьянства!

Так, принявшие арестантский уклад освобождались на время этапа от сословных рамок и ограничений: граф делил хлеб с простолюдинами, те вставали на защиту помещика, притесняемого конвоем, мещанин подставлял плечо заболевшему крестьянину, а пролетарий – князю. Но…

Увы, по негласному декрету с прибытием на место, то есть на каторгу, арестантское братство распадалось. И бывшие арестанты, теперь уже каторжане, устраивались, кто как мог, чтобы жить и выживать уже самостоятельно, полагаясь на самого себя и остатки затухающих арестантских понятий вчерашних сотоварищей. Чувство сословности в итоге перевешивало временные гибридные взаимоотношения. И князья оставались с князьями по личному приятию и усмотрению, купцы с купцами, крестьяне с крестьянами, а воры с ворами – никаких обязательств! И никакого спроса…

Примерно такую же картину обновления застарелой гнилой крови можно было увидеть и во второй половине XIX века, когда на каторгу толпами "поехали" революционеры всех мастей из дворян и разночинцев; и в первой половине XX века в период массовых репрессий по отношению к передовой части советского общества. Ничто не ново под луной…

Таким образом, если взять чисто исторический аспект, то и в нынешнее время "арестантство” должно заканчиваться с прибытием этапа в зону соответствующего типа. И в сущности-то так оно и есть. Пережито жуткое для многих время ожидания приговора в СИЗО, стрессовых катаклизмов, вызванных отрывом от дома и семьи, переменой условий жизни и прочее. Перегорают волнение и чувство неизвестности в ожидании участи, сопровождавщие и без того малоприятные "прелести" этапа, хотя и не в пример более комфортного, чем сто-двести лет назад, но всё-таки требующего сохранять чувство арестантства. А уже в зоне, на месте, это чувство постепенно сходит на голые слова, вялые попытки его продлить, молчаливое согласие, а в мыслях – на усталое чувство необходимости и обречённой вынужденности.

В конце концов, пост-арестанту (он же – нео-каторжанин) все эти "братульцы-братухи" и "движухи-менжухи" становятся ненужными, неинтересными, тягостными. Он теперь вынужден тщательно скрывать от других утрату прежних идеалов. Жизнь налаживается! Налаживается и… диктует свои правила, перспективы, сваливает на голову зэка кучу разных житейских забот. Вследствие этого чувство собственничества берёт верх. Вынужден повторить старую истину: ничто не ново под луной. И ничто не вечно…

Итак, именовать узников пенитенциарной системы арестантами, выходит, не совсем корректно. Хотя в разговорной речи это давным давно принято. Каторжанами же звать обитателей зон вообще архаично и отдаёт фальшивым пафосом. Однако топнувшие по несколько ходок пожилые мужчины, бывает, называют себя – "старый каторжанин".

Так как же в общем и целом принято называть обитателей тюрем, исправительных лагерей и прочих пенитенциарных учреждений, связанных с лишением свободы?

Вот, наконец, и подобрались к этому резкому и пугающему слову – "зэк". Что же оно означает? Многие ошибочно полагают, что оно произошло от слова "заключённый" путём его сокращения и трансформации гласной "а" в "э". В просторечьи можно услышать ещё слово "зык" и производные от него: "зыки", "зычка", “зычонок" и так далее. В действительности это слово изначально звучало как "зэка", с ударением на последнем слоге. А писалось оно аббревиатурой “з/к”, которая расшифровывается как "заключённый каналармеец". Это официальное название спецконтингента строителей Беломоро-Балтийского канала, правдами и неправдами, по суду и без суда свозимых и сгоняемых туда вооружённой охраной, как на каторгу, в начале тридцатых годов XX века.

После посещения этой "стройки" Виктор Шкловский рассказывал, что чувствовал себя там, как чернобурая лиса в меховом магазине.

А слово "зэк" в итоге закрепилось, стало общеупотребительным в разговорной речи, а позднее и в литературном языке. Хотя, повторяю, изначально оно имело совсем иное, специфическое и значение, и назначение, но сейчас является собирательным названием всех категорий узников независимо от их юридического официального статуса, образа жизни и масти.

О последней будет ещё обстоятельный разговор впереди. А вот на юридических статусах, во избежание недоразумений и путаницы, придётся остановиться и разобраться поподробнее в следующей главе.

Примечание к главе 4:

* пенитенциарный – от лат. "penitentiarius" – карательный.

Глава 5. Правовой статус зэка

Итак, что такое юридический или правовой статус зэка, и с чем его едят?

Допустим, совершено преступление. Требуется виновное лицо. И тут есть куча вариантов, как его установить. Самый простой – когда оно, это лицо, прибегает или звонит в полицейский участок, рвёт на себе волосы и воет дурниной: “Ай-ай-ай, дуро я дуро, что же я натворило!”. И так далее. Тогда составляется протокол явки с повинной, и всё пошло своим чередом.

Другое дело, когда виновного надо задержать. Хорошо, если есть улики бесспорные. Тогда его просто берут и доставляют в участок. А если нет улик? Тогда очерчивают круг подозреваемых лиц, выбирают из них подходящую кандидатуру, доставляет в участок, а там…

Если бы я не знал достоверно и доподлинно на своём горьком опыте, что там происходит, то отделался бы выражениями вероятностного характера: "наверное", "возможно", “полагаю”, "скорее всего" и тому подобными.

А я, как никогда категоричен. И знаю, что говорю. Поэтому продолжаю: там, в участке, это подозреваемое лицо сначала либо ласково, либо строго укоризненно прибалтывают признать вину, поскольку признание это и будет главной уликой, независимо от того, кто на самом деле совершил преступление.

Да, впрочем, уже не важно, кто истинный преступник, и был ли вообще сам факт совершения преступления. Важно и даже жизненно необходимо предоставить задержанное подозреваемое лицо. Иначе наступят катастрофические последствия: будет ругать начальство.

Что может быть страшнее этого? А то, что начальство это, в свою очередь, будет ругать прокурор. Раз поругает, два. Можно из-за этого остаться без выходного. Отпуск может накрыться медным тазом. А если систематически такая петрушка повторяется, то могут и разжаловать – со службы выпереть. Тогда придётся идти работать, а это, считай, вся жизнь псу под хвост…

Так что там, в полицейском участке, если миром дело не решилось, увещевания не подействовали, придётся “налить шары” до одури, а озверев, терзать плоть задержанного лица, угрожая при этом расправой над его семьёй, родителями, детьми. До тех пор, пока это самое лицо не запищит: “Ай-ай-ай, дуро я дуро, что же я натворило!" и так далее по писанному: протокол явки с повинной и прочее.

Если же это задержанное лицо уже ни живо, ни мертво, но продолжает включать бычку – упорствовать, то придётся оставить его в покое, а улики просто сфальсифицировать. Рискованно, конечно, но игра стоит свеч…

И напрасно наивное задержанное лицо, морально и физически истерзанное, мечтает, что вот-вот явится адвокат, и всё обратится вспять. Что следователь разберётся во всём, и его, горемыку, освободят. Так-то оно так, но… Адвоката допустят, когда основное дело сделано, и это уже мало поможет, если поможет вообще. А следователь сам из той же системы, с его-то подачи и ведома орудовали полицейские опера. Шум поднимать никому не на руку. Ни сотрудникам следственного комитета, ни прокурору. Никому…

Редко. Очень редко кому везёт в этой игре, которая стоит свеч, имея в виду всё то же задержанное лицо. Фактически задержанное! Без оного юридического статуса!

А истинный юридический статус у этого лица на данный момент: "подозреваемое".

Затем его из полицейского участка (читай: отдела уголовного розыска) под негласной охраной препровождают в следственный орган. Тем временем следователь шустренько печатает постановление о задержании подозреваемого лица. Ну, или до этого. Или после. По ситуации. А также выносит постановление о возбуждении уголовного дела, если оно ещё ранее не было возбуждено. Там своя процессуальная кухня. Это не столь принципиально. Главное, что в этих бумагах отражается юридический статус. После подписания подозреваемым лицом постановления о задержании, оно уже будет в статусе задержанного.

И вот теперь, если есть цель человека посадить, то всё. Как говорится, твой дом – тюрьма! Задержанный уже под официальной охраной-конвоем водворяется в свой первый "казённый дом" – изолятор временного содержания (ИВС).

В советское время такие изоляторы называли – КПЗ (камеры предварительного заключения). До последнего времени они представляли собой маленькие, допотопные, убогие и грязные “тюремки” со всеми классическими тюремными атрибутами, вплоть до параши в углу. Спартанские условия: прибитые к полу нары или койки (шконки), столы (общаки), лавки у стола, решётки (решки) на окнах и железные двери (тормоза) с "глазком" (волчком) для надзирания.

В крупных городах они могут располагаться в отдельных зданиях внушительных размеров, и их может быть несколько при районных отделах внутренних дел. А в мелких населённых пунктах: городишках и посёлках – находятся прямо в помещении ОВД, в полуподвалах, с деревянными нарами, рукомойниками и ведром вместо унитаза. Хавку, то есть питание, в ИВС привозят из общепита: столовых и кафе, по договору. Обычно это не баланда, а более или менее сносные и даже хорошие комплексные обеды.

В изоляторы помещают не только задержанных по подозрению в совершении преступлений, но и привозят из СИЗО ранее арестованных на допросы, различные следственные действия, и подсудимых на судебные заседания. Там же, только в других камерах, содержат арестованных за мелкие административные правонарушения. Это те самые "суточники": алкоголики, тунеядцы, хулиганы и прочая мелкая дичь.

Я побывал в разных ИВС: и там, где “частичные удобства”, стены из оштукатуренной дранки, нет даже электрических розеток, и там, где всё по последнему слову полицейской техники. Но обо всех осталось крайне отвратительное впечатление, ощущение какого-то паскудства.

Задержанных по уголовным делам в ИВС изолируют на двое-трое суток, пока суд не решит вопрос об избрании меры пресечения. Если не ошибаюсь, по закону на это отводится не более 72 часов.

За это время следователь быстренько смухлёвывает уголовное дело. Пока ещё малюсенькое такое уголовное дельце. В том числе и самый судьбоносный документ – постановление о привлечении лица в качестве обвиняемого по уголовному делу.

Если суд избирает меру пресечения – содержание под стражей, то задержанный теперь становится арестованным.

Итак, чтобы расставить все точки над "и" и не утонуть в этих терминах, подытожу. Для органа следствия лицо, которое они считают виновным и привлекают к уголовному делу, называется подследственным. В рамках уголовного дела это лицо сначала имеет юридический статус "подозреваемое", потом – "обвиняемое".

Впоследствии, когда дело уже передадут в суд, данное лицо получает статус "подсудимого".

Так. С этими статусами разобрались. Теперь на них можно забить. К предмету нашего разговора они не относятся. А упомянул я их для того, чтобы впредь о них не спотыкаться. Это кухня следственных и судебных органов. А у нас кулинария иная – тюремная.

Узник, так или иначе потерявший свободу, для тюремного ведомства имеет иные официальные названия и находится в иных юридических статусах.

Например, какой-то задрипанный вертухай* постучит ключами в двери камеры и крикнет:

– Обвиняемый такой-то, на допрос к следователю!

Или:

– Подсудимый такой-то, на выход!

Можно смело ответить ему:

– А не пошёл бы ты на х++, начальник! Я тебе не обвиняемый и не подсудимый. Ты не следак и не судья, чтобы так меня называть…

И будешь прав на все сто!

После того, как суд избрал меру пресечения в виде содержания под стражей, задержанного должны перевести в следственную тюрьму, которая сейчас носит название – СИЗО, то есть следственный изолятор, но в народе по-прежнему называется тюрьмой. И для тюремного ведомства задержанное ранее лицо, статус которого так и назывался официально – "задержанный", теперь получает новый статус – "содержащийся под стражей", а в обиходе, как говорится, по старинке – "следственно арестованный".

После суда, вынесения приговора, и мало того, после процедуры его обжалования и прочее, но только с момента вступления приговора в законную силу, следственно-арестованный получает новый статус – "осуждённый”. И до момента освобождения его юридический статус уже не поменяется – это его крест, и ему его нести до конца.

Моя навязчивая дидактичность по поводу этих статусов объясняется тем, что я хочу донести ещё одну важную деталь. Зэк, он и есть зэк. С того момента как его скрутили-заластали. Но пребывая в этих разных юридических статусах, он наделён разными правами, существенно различающимися, подчёркиваю. Неплохо бы ему эти права знать. И вообще, пока приговор не вступил в законную силу, человек не считается осуждённым и по закону, официально, виновным не является!

Я же, как ранее, так и впредь, пользовался и буду пользоваться кратким и всеобозначающим, принятым и уже привычным словом “зэк” для всех категорий и статусов узников неволи. И никаких канонов при этом не нарушу: ни юридических, ни арестантских, ни литературных.

Между тем назрела необходимость осветить вопрос о видах и типах казённых домов, что и отражено подробно в следующей главе, которая так и называется: "Казённый дом".

Примечание к главе 5:

* вертухай – он же дубак, он же мусор, он же фсиновец – сотрудник администрации СИЗО или исправительного учреждения ФСИН – Федеральной службы исполнения наказаний (жарг.).

Глава 6. Казённый дом

В предыдущих главах невольно была затронута тема настоящей. Это оправдано тем, что рассказать об обитателях разного рода тюрем в историческом разрезе и в связи с их процессуальным положением без краткой хотя бы характеристики этих тюрем, или, если угодно, узилищ, было бы некорректно и однобоко.

К вопросу об ИВС остаётся только добавить, что упомянутые выше "суточники" (алкоголики, хулиганы, тунеядцы) содержатся, собственно, формально не в самом ИВС, а в так называемом официально, арестном доме. Просто за редким исключением эти самые арестные дома территориально приурочены к изоляторам временного содержания, совмещены с ними. И "питомцы" их зэками или арестантами не считаются, так как не являются уголовно осуждёнными, разве что были таковыми ранее.

Тюремное ведомство в настоящее время носит название Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН) и относится к Министерству юстиции Российской Федерации. Оно включает в себя региональные управления по областям, краям и национальным республикам, а те – районные отделы, уголовно-исполнительную инспекцию и целую сеть разного рода учреждений.

Региональные управления (УФСИН и ГУФСИН) надзирают за учреждениями – тюрьмами, колониями и прочими. Зэки называют их управами.

Уголовно-исполнительные инспекции контролируют осуждённых к наказанию в виде обязательных, исправительных и принудительных работ, к дополнительным видам наказания, не связанным с лишением свободы. К зэкам они отношения прямого не имеют, лишь к бывшим, освободившимся условно досрочно (УДО) или замене на более мягкий вид наказания (ограничение свободы, те же исправительные или принудительные работы – ИТР и ПТР). Ну и, само собой, надзирают за условно осуждёнными. Бог с ними со всеми. Это не наш формат.

А вот с учреждениями, связанными с наказанием в виде лишения свободы, то есть с казёнными домами, следует разобраться поподробнее. Это уже «теплее». Наш вопрос.

В ведение ФСИН входят и СИЗО, то есть, по старому, следственные тюрьмы. Не смотря на то, что содержащиеся там под стражей арестанты носят собственную одежду, получают передачи от родных чаще и большим весом, чем осуждённые, и при этом не работают, в остальном порядки там самые настоящие тюремные. В одних СИЗО режимные требования жёстче, в других – слабее. Это зависит от специфики региона и конкретного учреждения. Взятки и коррупция процветают повсеместно, и тюрьма не исключение. Они, собственно, и определяют степень строгости режимных требований.

В СИЗО имеются изоляторы – карцеры для нарушителей режима. А также – отдельные камерные блоки для содержания особо опасного контингента, то есть обвиняемых в совершении преступлений особой тяжести. Их называют спецблоками. Они оборудованы системой видеонаблюдения и, соответственно, там ужесточён контроль за соблюдением режима и повышены меры безопасности.

Почти два с половиной года провёл я в разных следственных изоляторах. Да ещё в период, когда «славились» они по всей стране "красными", то есть усиленными режимными порядками – в первой половине десятых годов. А в прежние времена, говорили, было ещё хуже.

Да что такое это безликое "говорили"? В этом же регионе, в том самом СИЗО, где провёл я в совокупности около года, сидел десятью годами ранее меня писатель и политик Эдуард Лимонов. Он в своей повести "По тюрьмам" описал всё настолько красноречиво, что мне и добавить особенно нечего. Тем более, что за десять лет, если что и изменилось, то только в бытовом плане.

Так, однажды попал я в камеру на восемнадцать мест. Повторно вернулся туда через полгода, и выяснилось, что благодаря какой-то московской комиссии из-за сильной тесноты камеру «разгрузили», оставив двенадцать шконок. Примерно через год стали требовать соблюдение «социальных норм» (они, оказывается, тоже здесь существуют). Как мне сообщил при случайной встрече бывший сокамерник, теперь эта камера стала восьмиместной. И уже в колонии, через пару лет, один из прибывших этапом новичков сказал, что долгое время провёл в той самой камере, и она… на шесть мест!

Гуманизация пенитенциарной системы всё-таки принесла плоды. Ведь по слухам, за три-четыре года до меня в эту же самую хату набивали до тридцати шести человек! По двое на одну шконку (спали по очереди)! Летом, чтобы не задохнуться лежали вповалку на полу… Это так, в качестве примера, что время не стоит на месте. Теперь в камерах СИЗО, говорят, и холодильники есть, и электрические чайники, и чего только нет. Скоро дойдёт до микроволновок и кондиционеров, если кое-где уже не дошло.

Раньше, на моей памяти, не было даже туалетных кабинок. Унитаз стоял в углу камеры и благо, если его скрывала хотя бы невысокая перегородка ("слоник"). Оборудованы камеры были крайне убого: железные полка, стол-общак, лавка вдоль стола, койки-шконки, умывальник, оцинкованный бак для питьевой воды и розетка для кипятильника. Всё намертво прикручено к полу и стенам, прибито здоровенными штырями, покрашено в серый цвет. Ни тумбочек, ничего деревянного, кроме полов и грубой толстой доски, приделанной на лавку. Окна, светильник, видеокамера слежения – зарешёчены добротно. Мощная стальная дверь (тормоза) с окошком для подачи еды и документов (кормушка, кормяк, касса) и глазком (волчком). По аналогии волчком или глазком на языке фени именуют также анальное отверстие.

Иногда в качестве поблажки (скачухи) могли выдать в камеру телевизор. Но далеко не всем. Это надо было по особенному заслужить, всячески сотрудничая и с администрацией СИЗО, и, частенько, со следствием.

Единственное, чего не было, нет и не предвидится – это легальных средств мобильной связи и свободного доступа в интернет. Кроме почтовых писем, таксофонов для ограниченного контингента и электронной почты через ту же администрацию – ничего!

При мне уже стали монтировать санузлы-кабинки, появились тумбочки и разноцветные стены, а кое-где и чайники. Не менялись только режимные требования: подъём, отбой, приём пищи, прогулка, шмон, «не сидеть!», «не лежать!» и прочее. Хотя, как говориться, на то и правила, чтобы их нарушать…

Отдельного внимания заслуживает питание. Точнее то, что называли питанием. Это было нечто, донельзя красноречиво подходящее под слово «баланда»!

Вообще, баланда – это собирательное название блюд тюремного общепита.

Зэк, оставленный отбывать наказание в СИЗО, именуемый баландёром или шнырём*, три раза в день разносил по камерам «горячее» питание, то бишь баланду.

На завтрак и ужин была каша: перловая, пшеничная, ячневая, редко пшённая. Также часто давали «комбинированную», которую именовали: «комбикорм» – смесь круп, включая цельные зёрна пшеницы, ячменя и овса, короче, то, чем кормят свиней.

С обедом было ещё занятнее. Баландёр таскал два бидона с кашей и два ведра: одно с жиденьким чаем, другое с кипятком. Сотрудник открывал кормушку на двери-тормозах. Зэки из камеры подставляли свои алюминиевые миски (шлёмки), а баландёр большим половником черпал немного каши, потом окунал его в ведро с кипятком и выливал зэку в шлёмку. Эта каша, разбавленная кипятком, напоминала похлёбку и называлась «первое». Тем, кому по медицинским показаниям (дефицит веса, ВИЧ, тубинфицирование и пр.) полагалось усиленное питание – «диета», шнырь черпал кашу из другого бидона и добавлял также воды. Каша была не лучше, просто из другой крупы. Затем он наливал половником чай в подставленные через кормушку кружки (кругали) и уходил к соседней камере.

Минут через десять он возвращался и кричал: «Второе!». Процедура повторяла предыдущую с двумя отличиями. Во-первых, кипяток в кашу уже не подмешивали. Во-вторых, тем, кто питался по общей норме, накладывали одним шлепком каши из второго бидона, а «диетчикам», наоборот, из первого.

Выходило так. У «общей нормы» на первое был, например, пшённый суп, на второе – перловая каша. У «диетчиков» на первое – перловый суп, на второе – пшённая каша…

Хлеб – история отдельная. Его разносили до баланды по два куска: чёрный и белый. Отличить их было возможно не всегда: оба грязно-серого цвета с обожжённой, местами обугленной коркой и полупропечённым тестом вместо мякиша. В пищу такой хлеб был непригоден.

Зимой «рацион» резко менялся. Дешёвые крупы заменяла кислая капуста и, что никак не лучше, сушёный картофель.

Капуста была именно кислой, а не квашеной. Даже не кислой, а прокисшей, перебродившей, с запахом то ли ацетона, то ли перегара, то ли пьяной блевотины. Подавали её в варёном виде, но она даже в миске продолжала пузыриться, бродить, выделяя пену с разноцветными, словно мыльными, пузырями.

Варёные брусочки сушёного картофеля имели аппетитный вид. И баландёры называли их чипсами. Похожи они были на аккуратно поджаренный картофель, типа фри, а по вкусу напоминали обойный клей. Хотя это чисто моё предположение, клейстер и бустилат я не пробовал. Но почему-то у меня такое впечатление сложилось. Как бы ни пытался доработать их и получить что-то съедобное: добавлял в салаты, заливал кетчупом или майонезом, ничего хорошего не выходило – их омерзительный вкус только отравлял другие продукты.

Зэки, занимавшиеся на воле охотой, опознали в этих «чипсах» зимнюю подкормку для кабанов и прочей лесной живности, которую егеря рассыпают по лесам. Поэтому за этим «блюдом» увязались ещё названия: «лосиный корм», "лосина", "лосятина" и т.п.

В больших регионах обычно функционируют от трёх до пяти следственных изоляторов, иногда и более. Самые крупные располагаются в региональных центрах. Их называют «централами».

Сейчас это слово употребляют без разбора, именуя им все СИЗО, включая малокомплектные, расположенные в глухой провинциальной глубинке.

Это, конечно, один из примеров профанации. Смысл слова заключён в его корне – изначально централами или централками называли только центральные тюрьмы для осуждённых заключённых. Там отбывали наказание, а не бултыхались под следствием.

– Где отбывал?

– На Владимирском централе!

– Ого! Красавчик! А ты?

– В Москве, на централке…

– Ай, красавелла!

Для зэка это было неким предметом для гордости. Такое "почётное" испытание придавало ему форсу, добавляло авторитета. Отстрадал, значит, по полной. Нужду познал.

А сейчас… Просидит два-три месяца под следствием в саратовском или ещё каком-нибудь мухосранском СИЗО на колбасе и пирожках из домашних передачек, получит условный срок и ходит – кичится:

– Я типа того сидел!

– А где?

Грудь колесом:

– На мухосранском централе, ёпть!

В былое время в какой-нибудь порядочной арестантской хате его бы за подобные ответы рано или поздно поставили на лыжи**, как дешёвого фраера. А может, и того хуже…

Так что, есть определённые нюансы и в употреблении жаргонных выражений и слов. Меняется смысл понятий, эволюционирует. А может и деградирует. Время покажет…

В любом случае меняются они в сторону смягчения, упрощения. И понятия, и условия, и всё остальное. А почему? Да потому, что меняется прежде всего сам зэк, так сказать, его среднестатистическое лицо. Оно молодеет, тяготеет к комфорту, теряет суровость, но обретает легкомысленность. Однако, обо всём по порядку…

Формально СИЗО, конечно, тюрьмой не является. Тюрьма, как таковая – это один из видов исправительных учреждений.

Тюремное заключение, то есть лишение свободы с отбыванием наказания в тюрьме, назначается приговором суда. И это одно из самых суровых наказаний в современной России. К отбыванию наказания в тюрьме приговаривают особо опасных рецидивистов, а также за преступления, связанные с терроризмом, захватом заложников, попытками госпереворота, покушениями на представителей государственной власти и правосудия, а иногда и за жестокие убийства.

За прочие особо тяжкие преступления, даже совершённые впервые, суд также может назначить часть срока отбывать в тюрьме, а после – уже в колонии. Всё это отражается в приговорах.

Кроме того, в тюрьмы переводят из разных исправительных колоний, так называемых, злостников. То есть тех, кто систематически грубо нарушал порядок отбывания наказания. Это в общем-то нечастые, единичные случаи.

Условия отбывания в тюрьмах, как я уже описывал, суровые. Зэков содержат в запираемых камерах: общих или одиночных. Им устанавливают общие или строгие условия отбывания. Причём, все вновь поступившие, кроме инвалидов, вначале не менее года находятся на строгом режиме тюрьмы. Это одна посылка и одно свидание в год, прогулка раз в день на полтора часа в маленьком, специально оборудованном, изолированном «дворике» и разные прочие режимные «прелести». За хорошее поведение их через год могут перевести на общий режим: две посылки или передачки и два свидания в год, два часа в день – прогулка на свежем воздухе.

Никакие словесные описания не дадут полного и ясного представления, если сам там не бывал. Достаточно отметить, что те, кто был переведён из тюрьмы в колонию, очень неохотно о ней рассказывают, не хотят вспоминать.

Я ежедневно общался, живя бок о бок в одном отряде с тремя такими ребятами, прибывшими сюда, в зону, из разных тюрем России и там отбыли, соответственно, шесть, восемь и четырнадцать лет. Но ничего определённого ни разу от них не услышал. И не выяснил, при всём моём интересе. Рассказывали, конечно, кое-что, но как-то умело «съезжали» с темы: «Ну, в камерах жили… Работал. На швейной машинке. Потом обувь шил… В камере убирался, чтоб чисто было… Кормили? Как когда… Мусора злые там… Хотя не всегда… Но воровская движуха была. Там положенцы*** были от воров…». И всё. А что к чему – клещами не вытянешь. Но и у самого нет желания бередить им старые раны…

Исправительные колонии ранее именовали исправительно-трудовыми, а до этого – лагерями. В просторечьи их, как известно, называют зонами.

Они в зависимости от специфики контингента (тяжести совершённых преступлений, наличия рецидива и прочее) различаются по режиму и условиям отбывания наказания. В связи с этим их делят на следующие виды: исправительные колонии общего режима, строгого режима, особого режима, колонии-поселения, воспитательные колонии.

Это, естественно, для гражданских лиц.

У военнослужащих свои места лишения свободы: дисциплинарные военные части и гауптвахты.

В воспитательных колониях отбывают наказание несовершеннолетние осуждённые. Само собой, мальчики и девочки – в разных колониях. А в пределах одной колонии установлены разные режимы, называемые условиями отбывания наказания, для разных категорий малолеток. Они зависят от их поведения.

При строгих условиях юных зэков содержат в изолированных запираемых помещениях. Им ограничивают количество свиданий с родственниками и возможность приобретать продукты и товары в магазине колонии.

А вот тем, кто отбывает в льготных условиях за безупречное поведение, учёбу и труд открываются всевозможные блага вплоть до проживания за пределами зоны, ношения гражданской – «вольной» – одежды и пользования наличными деньгами.

Соответствующее промежуточное положение занимают обычные и облегчённые условия.

Итого четыре ступеньки комфортности жизни. По ним можно быстро подняться и пораньше попасть домой. Но на любой из них можно навернуться, даже на самой верхней, спотыкнувшись об «порог» почти на самом выходе, и загреметь вниз…

Дело не моё, но, зная все особенности нашей системы, представляю, какая благодатная среда там создана для коррупции и торжества социальной несправедливости: бывшему детдомовцу, сироте, льготные условия не светят, хоть он из кожи вылезь. А мажорику родители-толстосумы проплатят местечко в «социальном лифте», чтоб о ступеньки не спотыкался и не поскальзывался…

В колониях-поселениях отбывают наказание осуждённые (причём совместно и мужчины, и женщины) за преступления небольшой и средней тяжести, ранее не сидевшие. Бывшие зэки тоже иногда попадают на «посёлок», как в обиходной речи эти колонии называют, но за преступления, совершённые по неосторожности.

Есть колонии-поселения и для отбываюших уголовное наказание – те, в которые переводят по хорошей характеристике из зон общего и строгого режимов для дальнейшего отбывания наказания. Такую замену на более мягкий вид лишения свободы называют «перережим», зэков – «перережимниками», а колонии-поселения для них – «перережимными».

Получается, впервые осуждённые за мелкие уголовные деяния живут в одном «посёлке», а "перережимники", в том числе неоднократно сидевшие – в другом.

Главное отличие колоний-поселений от исправительных колоний заключается в том, что осуждённые содержатся там без охраны. Администрация ведёт только надзор за соблюдением режима отбывания. Поэтому зоной, как таковой, «посёлки» уже не считаются, как и «посёлочники» не сходят за зэков. Несмотря на наличие режимных требований, а также ряд ограничений, «посёлочники» всё-таки пользуются правом свободного передвижения по колонии, а с разрешения администрации – и по населённому пункту за её пределами, носят «вольную» одежду, имеют при себе деньги и ценные вещи, не ограничиваются в передачах и свиданиях, даже имеют возможность проживать с семьёй, арендовав жилплощадь на территории близлежащего муниципалитета. Это, конечно, уже не тюрьма.

А вот зона – исправительная колония – это самый, что ни есть, казённый дом с самыми настоящими зэками.

Для женщин, приговорённых к отбыванию в исправительной колонии, законом предусмотрен только общий режим независимо от тяжести совершённых преступлений. И отбывают они свой срок в отдельных колониях.

К "услугам" осуждённых мужчин – зоны трёх видов да ещё с разными вариациями – на все вкусы, как говорится. Выбор богатый…

В каждой исправительной колонии независимо от вида режима существуют три варианта отбывания наказания: обычный, строгий и облегчённый.

Разница между обычным и облегчённым вариантом, в общем-то, только в количестве положенных передач и свиданий да в возможности пораньше покинуть казённый дом. А вот строгие условия помимо ограничений в передачах и свиданиях предусматривают ещё и пребывание в закрытых отрядах с усиленным режимом на ограниченном и наглухо изолированном участке с минимумом свободы передвижения по нему.

Такие отряды назывались ранее – ОСУС (отряд строгих условий содержания), а теперь – ОСУОН (отряд строгих условий отбывания наказания). В обиходной речи зэки говорят просто: «сус». Иногда из-за этого узников таких отрядов зовут сусликами.

В исправительных колониях (ИК) общего режима отбывают наказание осуждённые за совершение преступлений небольшой и средней тяжести, причём и неоднократно судимые, но не отбывавшие наказания в колониях или с погашенной судимостью. Кроме них к общему режиму суды приговаривают и совершивших тяжкие преступления, но впервые.

Обычно эти многолюдные зоны с нестабильным составом – срока-то, в основном, небольшие. Этапы подвозят толпами и освобождающиеся уходят ежедневно тоже чуть ли не толпами. Словом, движение контингента интенсивное. Из-за этого упорядочить эту массу бывает сложно. А ещё из-за особенностей самого контингента зэков, большую часть которых составляют мелкие похитители велосипедов, кур, гусей, алкаши, набедокурившие по пьяни, юные наркоманы, пойманные с косячком дикой анаши в кармане, бомжи и разная шантрапа. Приучить таких даже к элементарному соблюдению правил личной и общественной гигиены, и то бывает нелегко. Что уж говорить, насколько сложно такую массу организовать и контролировать, прививать навыки лагерной движухи. Многие освобождаются раньше, чем успеют обжиться и разобраться, что к чему.

Иное дело – зоны строгого режима. В одних из них сидят первоходы, осуждённые по особо тяжким статьям. В других – ранее судимые, то есть второходы, уже побывавшие на тех или иных зонах и вновь приговорённые за новые преступления, иными словами – рецидивисты.

На «строгачах» народа меньше, а вот срока у них побольше. Живут они в зонах долгие годы, давно изучив друг друга – кто чего стоит. Поэтому эти сообщества – сплочённые, имеют стабильную структуру, иерархию. В них-то больше и чаще всего оживают те самые пресловутые арестантские понятия и традиции. Если не всегда функционируют, то по крайней мере сохраняются, как консервы.

В зонах особого режима содержат особо опасных рецидивистов, неоднократно судимых за особо тяжкие преступления, например, убийства. Но там обычно гораздо более жёсткие требования режима и условия жизни – им не до фольклора. Так что, если и сохранились старые тюремные традиции, то явно без тени романтики.

В специальных зонах особого режима отдельно отбывают наказание осуждённые к пожизненному лишению свободы и те, кому смертная казнь была заменена на пожизненное заключение. Таких зэков называют пыжами или пыжиками. Они пребывают в чрезвычайно суровых условиях при самом жестчайшем контроле за ними. Живут в маленьких камерах по одному-два, передвигаются вне камеры в наручниках, руки за спиной, нагнувшись вперёд. И тут уж точно не до уголовно-тюремных понятий, не до традиций…

Перед тем, как поставить точку в главе о видах казённых домов, я хотел бы услышать вопрос: «Но ведь бывает, что и полицейских сажают! А они-то где сидят? Неужели вместе с уголовниками?».

Я бы на это ответил, что, конечно же, сажают, и не только за должностные преступления, но и за всевозможные бытовые. И не только полицейских и гаишников-обдирал, но и следователей, и прокуроров, и судей, и всю их шайку-лейку, и за взятки, и за всякое прочее.

Но на зонах с простыми уголовниками они сидят только в кино. Например, в комедии "Каникулы строгого режима", где персонажи С. Безрукова (вор в законе) и Д. Дюжева (бывший милиционер) мотали срок на одной зоне. Потом ещё и сбежали с неё напару. Комедия, конечно, смешная, и актёры хорошие. Но патологического искажения действительности это не убавляет.

Бывшие военные-отставники, крупные чиновники-госслужащие, не говоря о мелких – те отбывают на обычных зонах и на общих основаниях. А вот для бывших сотрудников правоохранительных органов, силовых структур и правосудия, начиная от какого-нибудь засранца-стажёра, претендовавшего на должность судебного пристава, до уровня министра юстиции или внутренних дел – отдельные зоны, также общего, строгого и особого режимов. Причём не в центральной России, а на периферии: в Оренбуржьи и где-то ещё у черта на куличках. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон!

В главе "Искусство в долгу!" я уже рассказывал, как киноиндустрия может засирать мозги обывателям. Ещё одним подтверждением может служить культовый для своего времени, захватывающий сериал «Побег». Там изображена российская тюрьма. Но почему-то она копирует американскую. Копирует грубо и пародийно, как обезьяна человека, а человек обезьяну. Скажем так, этот сериал породил какое-то рассеянное, смешанное чувство. Наверное, такие же эмоции вызвал у Золушки поступок злой мачехи, которая перед отъездом на бал во дворец насыпала и перемешала какие-то разные крупы и велела ей всё разобрать по сортам.

Во-первых, само здание тюрьмы похоже то ли на нефтебазу, то ли на летающую тарелку, то ли на реконструированный Колизей. Но это ладно.

Во-вторых, сидят в ней вперемежку какие-то бывшие герои-силовики, воры в законе, мелкая уголовная шушера, а также отбывающие пожизненное заключение. Одни ещё под следствием, другие уже мотают срок. Шастают по тюрьме из камеры в камеру, как за здрасте. Все вместе выходят на прогулку в один большой двор. Подельники на прогулках обсуждают, какую позицию им выбрать на суде. Короче, как в Ноев ковчег, собрали каждый твари по паре, и непонятно, что это – СИЗО или тюрьма.

Половина персонажей явно лишняя, поскольку их сочетание не вписывается в рамки какого-либо учреждения отечественной пенитенциарной системы. Особенно выбивается из ряда вон старый еврей, напоминающий монаха Фариа из «Графа Монте-Кристо», со своей ручной мышью, паранормальной загадочностью и интригой с зарытыми на воле сокровищами.

Размышление классика устами его героя, что, мол, в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань, не стала препятствием для создателей "Побега", и они впрягли… Точнее, посадили вдвоём в одну камеру вора в законе Кобу и юного талантливого активиста, который бегает делать поделки в кабинет к начальнику тюрьмы и откровенничает там с ним… Теоретически даже коня с ланью реальнее запрячь в одну телегу. Правда Кобу за эти «художества» едва не раскороновали, то есть не лишили воровского статуса, так что допущенное недоразумение, можно сказать, почти замяли сюжетными переплетениями.

Но в целом данный сериал, распаляя воображение склонных к криминалу и тюремной романтики юнцов, но не имея при этом ничего общего с реальностью, на мой взгляд, безусловно вреден, как бы хороши ни были средства, игра актёров, да и сама задумка. Не стоит фальшивкой заманивать молодёжь в нашу "субцивилизацию", грех это…

Итак, на что же в общих чертах похожи тюрьма и зона?

На армейскую часть с казармами, столовой, выскобленной территорией, но без военных атрибутов и в другой форме одежды?

На психбольницу, где также вместе пижам – арестантские робы-спецовки?

На монастырь, где эти робы вместо ряс, нет бород, церковной утвари и благолепия?

Я однажды поинтересовался у одного из осуждённых, который с детства объездил множество монастырей, паломничал по святым местам: есть ли сходство между колонией строгого режима и монастырём? Он ответил:

– Ты знаешь, порой мне кажется, что зона один в один похожа на захудалый монастырь. Отличия – в деталях. И молиться не ходят. А так, по сути, всё то же самое…

Завершая эту главу, приведу слова, услышанные когда-то и приписываемые какому-то писателю: «Монастырь – это тюрьма Бога, а тюрьма – это монастырь сатаны»…

Повторю, напомню ещё раз то, что и без меня общеизвестно: слово «тюрьма» более ёмкое по смыслу, чем просто вид исправительного учреждения. Оно отождествляется с понятиями «неволя» и «несвобода». Как их синоним. И как социальный феномен.

Примечания к главе 6:

* младший обслуживающий персонал в СИЗО формируется из осуждённых по статьям небольшой и средней тяжести к небольшим же срокам и носит обиходное название: хозотряд или хозбанда; также их называют шнырями, а тех, кто работает при кухне – баландёрами; основная масса шнырей – уборщики, подсобные рабочие, прачники, грузчики, повара, сантехники и т.д.;

** поставить на лыжи – выгнать с позором из камеры с необратимо испорченной репутацией, в данном случае, фуфлыжника (пустого болтуна), а точнее вынудить самого виновника попросить мусоров перевести себя в другую хату; это ещё называется – ломануть (и, соответственно, ломануться) из хаты (жарг.);

*** положенец – он же смотрящий за тюрьмой или зоной, уголовный авторитет очень высокого статуса, негласно управляющий тюремной жизнью зэков и связанный с ворами в законе – лидерами преступного мира.

Глава 7. Штрихи к портрету

Написать портрет – задача отнюдь не простая даже для профессионального художника. Ведь суть не в том, чтобы нанести на холст особенности внешнего строения субъекта. Для этого можно обойтись и цифровой камерой мобильного телефона. Но художник выразительным языком живописи переносит на холст как максимальное внешнее сходство, так и особенности внутреннего мира человека, черты его характера, загадки души. Это, как минимум, надо уметь разглядеть, метафизически увидеть, что не каждому дано. Такая же сложная задача стоит и передо мной.

Кинематограф мог бы здорово помочь, но пока не желает. "Какая отвратительная рожа!" – восклицает Эраст Гарин в роли профессора-археолога в советской кинокомедии «Джентельмены удачи». Ощерившийся и шмыгающий углом рта Доцент, взбалмошный Косой, сиплый алкаш Хмырь, простодушный Вася-Алибаба – давно уже призрачные карикатуры из прошлого. Таких колоритных зэков уже днём с огнём не сыщешь. И слава Богу! Нет. Здесь, конечно, тоже всякие монстры встречаются, не без этого. Но они сюда не с Луны падают – их тут не больше, чем там, за забором, в свободном мире.

Здесь нужен усреднённый вариант, среднестатистический, если угодно, чтобы ответить на вопрос: "Какой же он всё-таки, современный зэк? Зэк русской тюрьмы первой четверти двадцать первого века…".

Будет ещё лучше, если получить ответ на другой вопрос: «А почему он такой? В связи с чем?». Может быть, резоннее и начать с этого вопроса, чтобы нагляднее и полнее раскрыть ответ на первый?

Я уже упоминал, что лицо зэка меняется, оно мобильно. Одновременно и соответственно перестраиваются понятия и представления внутри сообщества. В чем же дело? Ларчик открывается просто. Только ключик от него хранится надежно – в когтях двухголового дракона. Одна его голова отвечает за «социальный заказ», а другая за статистику…

В нулевые, в рамках борьбы с бродяжничеством и попрошайничеством, тюрьмы и зоны заполняли всевозможными бомжами. Они пришли на смену образу идейных братков из девяностых. Лик тюрьмы стал туберкулёзно-гепатитным, измождённым – ликом непутёвого доходяги. Бомжам подбрасывали улики, наркотики. Их увещевали участковые и опера уголовного розыска, прельщали временным пристанищем: сытой жизнью, теплом и крышей над головой. И те брали на себя чужую вину за кражи, а нередко и за трупы… Этот «социальный заказ» – миссия одной головы. А вторая голова только рада – статистика раскрываемости преступлений растёт как на дрожжах! И все довольны. Головы хоть и разные, а жопа-то одна…

В конце нулевых – начале десятых пошла «волна» на педофилов и сексуальных маньяков. А чуть позже – на сбытчиков наркотиков. И вот уже добрый десяток лет эти «волны» выбрасывают на тюремные берега целыми пачками шустрых озабоченных старичков с перепуганными бегающими глазками, очкариков – любителей разглядывать в интернете сиськи-письки, и целые орды юных безусых созданий по статье, которую сейчас называют «народной».

Это статья 228.1 Уголовного Кодекса – сбыт и распространение наркотиков. Поделился с другом косячком марихуаны – это сбыт, повёлся на лёгкий заработок – разложить по району "закладки" – это распространение, или наоборот, то распространение, а это сбыт. Нашли при себе наркотики – это покушение на сбыт. И так далее. Ведь сбыт и распространение – это вовсе не обязательно продажа, торговля наркотиками. В этом случае роли не играет – за деньги продал или угостил по-приятельски.

А статистика-то поёт! Вторая драконья голова заливается, как соловей: то там пресечена деятельность сети наркодилеров, то тут…

И пошли по этапу сопливые наркобароны! Из десяти этапников примерно семь – полудетские лица!

Вот как тут быть художнику? Писать портрет зэка на манер многоликого языческого божества? Ерунда какая-то…

Ну, хорошо. Педофилов переловили. Наркокартели прикрыли. Дальше что? Драконьи головы плачут: «соцзаказ» никто не отменял, «статистика» летит псу под хвост!

Оставшихся бомжей и пьянчуг, наконец, тоже пересажали, кого обвинив в педофилии («Пьяный-де возле подъезда мочился, а дети гуляли и увидели!"), а кому пакетик с белым порошком подкинув, или коробок с дичкой (т.е. дикорастущей коноплёй). Но и бомжи ведь тоже не резиновые. Рано или поздно закончились и они. Что дальше?

А дальше пошли грести всех подряд: и правых, и виноватых! Дедушка внучку поцеловал в попку – ага! Педофил! Внука в баню с собой взял – оп! Понятно! Пьяный дома на полу без трусов валялся – извращенец!

Наркодельцы как «работали» так и «работают» – травят народ, прельщают юнцов кайфовой жизнью и деньгами. А потом их же и «сдают», особенно самых совестливых и неудачливых. С первой драконьей головой порешали полюбовно, чтоб вторая не плакала. "Всё хорошо, прекрасная маркиза", – поют головы. Система работает, жернова ворочаются, всё хорошо…

Поразительно, но за двенадцать лет отбытого срока мне довелось воочию пронаблюдать отчётливую тенденцию к снижению числа осуждённых за разбои, крупные вымогательства, убийства, даже бытовые. Зато выросло количество покушавшихся на убийство. Я, конечно, сужу по нашей зоне. Может, это случайность. А может следственные и судебные органы мухлюют: драку между соседями в подъезде легко выдать за покушение на убийство. Чтоб «статистику» не нарушать.

Как работает эта канцелярия, я хорошо знал и до тюрьмы. Вспоминается телефонный разговор с начальником ПДН* одного из районных ОВД:

– Здорово, Игоревич! Дело к тебе на миллион!

– Здорово-здорово. Чем обязан на этот раз? Опять занавески вам в кабинет подарить? Канцтовары? Бумагу? Краску? Стулья? – ответил я не без сарказма.

Попрошайничество в подобных государственных структурах – норма жизни. Их работники не стесняются решать свои проблемы за счёт других бюджетных учреждений. Иначе, в случае отказа, непременно подстроят какую-нибудь пакость…

– Не-е-е! Бумага есть. Тут, короче, дело другое – нам нужно п++дюка какого-нибудь. Чисто для протокола, по типу – в алкогольном опьянении. Но чтоб ему было пятнадцать лет, не больше, не меньше!

– Чего? Я чё-то не уловил. Какого ещё п++дюка?

– Да тут, бля, отчёт годовой готовим. В этом году у нас снижение по малолеткам, задержанным в пьяном виде. По несовершеннолетним – всё ровно, а вот по малолетним, короче, ну, кто старше четырнадцати, но младше шестнадцати, тех не хватает… – полицейский объяснял, как мог, коряво и путась в социальных терминах.

– И что? – нетерпеливо перебил его, – Что в этом плохого-то? Это, вроде бы, наоборот – хорошо! Не понимаю…

– Ну ты чё? А вдруг на будущий год больше будет? Это же будет рост! Понимаешь? Нас тут всех прокуратура вые++т!

Я тогда начал смутно понимать, в чём дело. Никогда ранее прежние начальники даже не заикались об этом так огульно, зная, что не каждый поведётся на подобное безобразие. Они по-тихому, в узком кругу, решали такие проблемы через закадычных приятелей – работников ПТУ, интернатов и т.д.

А этот дуролом, вчерашний участковый, который кроме, как гонять таких же алкашей, как сам, ничего особо и не умеет, взял трубку телефона и… нагло предлагает малознакомому работнику образования, совершить подлость…

Просил он, если кто-то не догадался, всего-навсего дать ему данные на какого-нибудь пятнадцатилетнего “трудного” Васю или Петю, чтоб составить на него “липовый” протокол о задержании в пьяном виде. Потом заплатить за него по-тихому штраф “по минималке” и забыть. Этот Вася-Петя и знать бы не знал. Мало ли у него таких “подвигов” на счету! От него не убудет…

Я тогда, помню, занервничал от негодования так, что даже растерялся, не находя, что и как ему ответить. Пусть это выглядит с моей стороны ханжеством. Но, согласитесь, крайне неприятно, когда тебя вот так запросто принимают за безнравственного и бессовестного человека! За заведомого подлеца, который готов вот так вот взять и предать, как минимум, свою профессию. Предать свои идеалы. Предать и того, в кого вкладывал душу, тратил здоровье, силы и годы. Одного из тех, кого считаешь своими питомцами…

Если откровенно, начистоту, то в прошлой, то есть дотюремной, жизни я был отпетым идеалистом – беззаветно посвятил эту самую первую половинку жизни заботам о тех, кого называют трудными подростками, кого суровая действительность когда-то безжалостно исхлестала…

А этот дурак… Он просто взял и плюнул мне в душу. И, само собой, я не сдержался:

– Ага! Щас, б++дь, уже побежал! Поймаю на улице, напою, б++дь, и к тебе приволоку! Ты вообще соображаешь, что ты мне предлагаешь? Ты там не бухой часом?

Тот опешил:

– Да ладно тебе, Игоревич! Ну чё ты…

Но меня уже понесло. Наговорил ему, конечно, много лишнего, не церемонился. Я-то себя в то время причислял к мэтрам профилактической системы. А его почитал за козявку, случайно в эту систему затесавшуюся. Он даже не огрызался – знал своё место, тупой и самоуверенный болван…

Однако, как показало время, чрезмерно самоуверенным оказался всё-таки не он, а я, усыплённый иллюзией собственной значимости, авторитетности и независимости, проще говоря, гордыней. Но это было потом…

А тогда, помимо прочего, я высказал ему всё, что думаю об этой их “статистике”.

И это правоохранительная система! Ради бумажки ставят под угрозу будущее подростка! Пацану в армию идти. Да и мало ли, вдруг одумается и поступить куда-нибудь захочет. А в характеристике всплывёт это липовое правонарушение – "административка"! Детей, и то не жалеют. Так что же говорить о взрослых! Бюрократия правит в этой сфере уверенно и безнаказанно. Думаете, прокуратура меньше мухлюет? Угу…

Потом эту статистическую “кухню” во всех красках довелось мне понаблюдать, находясь в СИЗО. Как неоднократно упоминалось выше, пришлось долго “покататься” под следствием – почти два с половиной года. Старые привычки оказались живучи, и я подвергал тщательному анализу всё происходящее вокруг. Тем более времени для этого хватало с избытком.

С тех самых пор я и перестал верить в случайные совпадения.

Статистика-то на самом деле – это наука. В основе – теория вероятности, методы математического анализа, научно-обоснованный подход к познанию этого мира, общелогические методы. Без статистической обработки нет и не может быть ни научных результатов, ни выводов. Без статистики нет и самой науки, только умозрительность…

Перебирание же бумажек с места на место, фальшивые отчёты, сводки, цифры в угоду бюрократической государственной системе – это тоже “статистика”. Но ради справедливости впредь, имея в виду второй омоним, буду заключать его в кавычки.

В те годы уже было принято следственно-арестованных содержать в СИЗО постатейно. То есть в камерах сидели обвиняемые только по аналогичным статьям. Это соблюдалось не везде, но уже начинало входить в своеобразную норму: убийцы (“мокрушники”, "душегубы") сидят с убийцами, наркоторговцы (“барыги”) с наркоторговцами, насильники и педофилы (“маньяки”) с насильниками и педофилами и так далее. СИЗО, в котором я в сумме пробыл около полутора лет, “обслуживало” пять районов области.

Таким образом, зная достоверно количество арестованных по ряду особо тяжких статей уголовного кодекса, год и место их ареста, я получил статистические данные за три года по пяти муниципальным районам о количестве тех иных преступлений особой тяжести. Это было несложно, поскольку я застал, в общем числе, и арестованных годом ранее, а межкамерное общение предоставляло мне всю недостающую информацию.

В соответствующей главе я подробно расскажу, какие средства служили нам для преодоления режима строгой изоляции. Иными словами, как происходило это самое межкамерное общение, если оно под запретом. Всё-таки для того и служит следственный изолятор, чтобы всеми силами препятствовать сообщению между арестантами…

Итак, результаты моих исследований оказались ошеломляющими! Эдакое открытие в области "чёрной статистики".

За три года с тенденцией на четвёртый в каждом из пяти районов ежегодно возбуждалось одинаковое (!!!) количество уголовных дел по группам статей уголовного кодекса. Иначе, следуя логике служителей Фемиды и их приспешников, в течение четырёх лет в пяти муниципальных районах было совершено одинаковое (!!!) количество преступлений в годовом разрезе. А именно:

–убийств (умышленных), включая покушения на убийство;

–нанесения тяжких телесных повреждений;

–изнасилований;

–насильственных действий и изнасилований в отношении несовершеннолетних;

–развратных и насильственных действий в отношении малолетних (педофилия)!

Благо, я был уже подготовлен к подобному исходу, памятуя о том телефонном разговоре с начальником "детской комнаты" полиции. Даже ожидал такой результат. Поэтому не подумал, что схожу с ума и не воскликнул:

– Что же это такое!? Квоты им что ли давали на убийство, как охотникам на дичь? Насильники и педофилы договаривались меж собой? Жребий бросали, кому в какой год достать прибор и идти на свой “промысел”?

Да нет же, техника этого подгона под “статистику” на самом деле проста, как всё гениальное.

Это в полиции ещё туда-сюда. А вот в прокуратурах и следственных отделах явно не самые последние дураки сидят. Где надо, они ого-го какие прошаренные и прохаванные (т.е. грамотные и ушлые)! Не пальцем деланные, это точно.

Если “не хватает” изнасилований, всегда можно “приболтать” потерпевшую от грабежа, разбоя или побоев заявить о сексуальном насилии или хотя бы о попытке. Как доказать – это другое дело и тоже нехитрое: следов от побоев, даже банальной царапины или синяка уже будет достаточно! Если же под конец года “лишнее” преступление совершено – можно затянуть доследственную проверку, хоть на два месяца, хоть на три. И возбудить дело уже в следующем году. Или вообще заныкать, “замять” его. Небесплатно, разумеется. Поруганную честь уже не вернёшь, а денежки счёт любят…

То же и с делами о педофилии. Можно раздуть громкое дело, можно на тормоза спустить. Можно по одной статье привлечь, а можно и по другой, помягче или пожёстче.

С убийствами, вообще, намного проще. Конечно, смерть на другой отчетный период не перенёсешь. Если есть труп, дело придётся в любом случае возбудить. Но!

Можно устроить так, что труп – результат не умышленного убийства, а побоев, повлекших впоследствии смерть. А это уже другая статья. Срок влепят такой же, но по “статистике” пройдёт всё, как надо. При необходимости всё это можно обыграть с точностью до наоборот. Например, ребята по пьянке подрались, морды друг другу набили, помирились и разошлись по домам. Никто никого убивать не собирался, а, допустим, честь какой-нибудь дамы друг от друга защищали, или ещё какой-то благородный мотив был. А наутро один из них, так сказать, не проснулся – скончался во сне. От травмы, к примеру, черепно-мозговой, или от потери крови. Жаль парня, но ведь никто не знает, где он получил эту травму. Может, на лестнице навернулся, может, ещё где, или по пути честь другой дамы защитил. Неизвестно. Но если очень захотеть, точнее возникла нужда выправить “статистику” и срочно надо “умышленное убийство”, то оно будет вне всяких сомнений! Повторяю, способов устроить разные “перевёртыши” по уголовным делам – вагон и маленькая тележка!

Все описанные выше варианты случаев взяты из реальной жизни. Их не один и не два. Это на потоке, в системе, сплошь и рядом. Поэтому-то так редко и трудно продвигаются дела о допустимой самообороне, например.

Я лично был очевидцем, как человека осудили на семь лет строгого режима за ряд преступлений, в том числе изнасилование. Но уже после возбуждения торопыгой-следователем уголовного дела вдруг выяснилось, что у обвиняемого отсутствует половой член! Да-да! Я сидел с ним в одной камере. И видел данное увечье собственными глазами – в бане же общей мылись, там кабинки не полагаются. Нет у него пипки, как и не было! Да плюс ещё заключение эксперта, да справки из больницы, что данный орган был ампутирован. Я эти документы тоже своими глазами видел. Он за несколько лет до этого самостоятельно провёл “операцию” по увеличению члена, но получил тяжёлое воспаление и, как в той сказке, остался у “разбитого корыта”…

Там история такая была. “Потерпевшая” по его делу была в тот день пьяна, как последняя сука. Настолько, что более или менее отчётливо помнила лишь то, что ей кто-то влепил увесистого “леща”. Выпивали они напару у него дома, случайно познакомившись перед этим на улице возле какой-то торговой точки. Оба были уже, мягко говоря, под шофе. Взяли в ларьке ещё и, как говорится, догнались. Ей хватило, а ему нет. Денег уже не было – пропили. Тогда он вытащил у неё из сумочки мобильный телефон и снял с шеи дешёвую цепочку, чтоб обменять на бухло в ближайшем шинке. Она запротестовала и начала обзываться, за что получила хорошего шлепка "по щам". Потом он сбегал куда-то, реализовал добытое и принёс какой-то "палёнки". Остаток ночи провели мирно за выпивкой и под утро отрубились. К полудню следующего дня она, очнувшись первой, как была – с глубочайшего бодуна и мозги набекрень – ушла, не попрощавшись. И не куда-то, а прямиком к врачу-наркологу, которому наплакалась, помимо прочего, что её обокрали, ограбили, избили и… изнасиловали! А тот, понятно, заявил, куда следует…

Сама она про изнасилование напридумывала, или подсказали – неизвестно. Но вот ещё деталь: в материалах дела есть акт освидетельствования подозреваемого врачом-экспертом в день его задержания. Это такой первичный медосмотр до проведения самой экспертизы. Так вот, согласно этому акту все причиндалы у обвиняемого были на месте! Поэтому с лёгким сердцем и возбудили дело. А ведь врач тот, эксперт, мошенник такой, похоже, проводя освидетельствование, и не подумал заглянуть увечному в штаны. Но акт, плутишка, тем не менее составил и подписал.

Вот такая "липа" практикуется в солидной следственной конторе, именуемой Комитетом!

И это тоже ещё не всё. В первых протоколах допросов и очных ставок, подписанных в лабудину пьяным обвиняемым, тоже значилось, что у него все причиндалы на месте, и он всю ночь вступал в половые акты с потерпевшей, как говорится – во все три места…

На сей раз "липа" – дело рук не какого-то приблудного Айболита. Это уже чистой воды мухлёж самого следователя. И это уже не плутишка, а целый плут!

Таких историй я могу поведать, увы, очень и очень много. А значит, к большому сожалению, приходится констатировать, что государственная следственная структура содержит за государственный же счёт целую армию плутов и плутишек. И этого либо никто не желает замечать, либо данная массовая профанация насаждалась сознательно, то есть просто-напросто узаконена.

Кстати, никакие апелляции, ходатайства и жалобы во всевозможные инстанции тому "факеру без пениса" не помогли. Он даже в Госдуму обращался – всё без толку. Один ответ: ждите, мол, судебного приговора; суд решит справедливо и по закону – если не делал, то оправдают. И "справедливый" суд решил по "закону": семь лет строгого режима! Вот такие пироги…

В этой связи сам собой напрашивается вопрос: если так поступили с тем, у кого мужское украшение отсутствует, то что делать тем, у кого оно на месте? Как доказать, что они его в ход не пускали? Как? Как? Да никак! Наличие этого естественного телесного образования и будет главный уликой! Плуты и плутишки своё дело знают. Все будут сидеть! Никто не отмажется!

И ведь давно ни для кого не секрет, что брошенные, обманутые или просто чокнутые женщины и девушки зачастую мстят своим бывшим, а то и несостоявшимся возлюбленным, заявляя об изнасиловании или совращении. Либо за них это делают родители, недовольные выбором дочери или из сострадания к ней.

Мало того, в нынешнее время, оказалось, не только девушки способны на подлый оговор. От них теперь не отстают и юноши, частенько заявляя не только на охладевших к ним любовников, но и на объекты безответной страсти. Ничего и никого не стесняясь, заявляют о совершении по отошении к ним насильственных сексуальных действий, понуждении и домогательствах. Из ревности, из мести, из-за денег и прочее…

Чего только не бывает на свете! С чем только здесь не приходилось сталкиваться! Иной раз вообразить, нарочно придумать – просто невозможно! И все всё знают, все всё понимают, но продолжают сажать людей при отсутствии события преступления. Как в описанном случае с человеком без нужного органа. Понятно, что он преступник и должен сидеть в тюрьме. Он украл, ограбил, ударил. Ну, хотя бы ради приличия, если уже без этого государство не может спокойно спать, приписали бы ему попытку, что ли. Как говорится, без внедрения. Зачем же превращать уголовное дело в фарс, в анекдот? Смех смехом, но этот и подобные ему случаи вынуждают перестать совсем уважать и закон, и систему правосудия государства…

Что будет завтра? Каким будет новый “социальный заказ”? Какие требования выставит “статистика”? Как изменится “лицо” зэка завтрашнего дня?

Ещё совсем недавно дико выглядело, если кто-то здесь обладал тремя разными шампунями. Их дразнили, намекая на нетрадиционную ориентацию, подтрунивали. На таких подозрительно косились. Называли “еврозэками”.

Сейчас же стало не только не зазорным, ну даже почти в порядке вещей, иметь по пять видов туалетной бумаги, влажных салфеток, бумажных полотенец, целую галерею шампуней, бальзамов, кремов, затирок и прочее…

Дошло до того, что некоторые стали делать “маски” на лицо!!! Зэки! Что же дальше-то будет!?

Несколько лет назад, когда я ещё работал в карантинном отделении, довелось повидать много разных чудес. Например, один “приехал” по этапу…в вязанных колготках! Спрашивается, он вообще соображал головой, когда их одевал, направляясь в незнакомую зону совершенно незнакомого, чужого региона, не зная ни обстановки, ни порядков? Попробовал бы он лет за пять до этого отчудить что-нибудь подобное – весь срок бы в этих колготках прощеголял, снимая их лишь для того, чтобы какой-нибудь зэчара-пересидок** удовлетворял свои естественные, точнее противоестественные потребности. Он что, даже суррогатного кино про тюрьму никогда не видел?

Другой этапник привез с собой… грелку! Вещь полезная. Но кто ж её сюда пропустит? Изъяли, конечно. Как у нас говорят – отшмонали. Посмеялись, разумеется, над ним, но по-доброму и недолго. Быстро забыли. Потому что в очередной этап другой чудак привёз… плюшевого мишку!!! Это был шок для старосидящих не меньший, чем от случая с колготками. Тот, понятно, объяснил. Обосновал тем, что привез мишку в память о доме, о семье. Ну, трогательно, ничего не скажешь. Хорошо ещё, что не куклу…

Похоже, у некоторых из-за стресса отказывают целые участки головного мозга, они уходят в иные реальности, виртуальные миры и не отдают себе отчёта в том, куда и зачем их везут. А возможно, всё дело в тех самых “белых порошках”, за которые их и сажают.

Кого-то “отпускает” быстро. Они осваиваются, и через месяц–другой их уже в общей массе не отличишь. А иные, злоупотреблявшие на воле “спайсами”, “солями” и прочими синтетическими “снадобьями”, продолжают здесь чудить годами. Есть опасения, что уже никогда они не обретут нормального состояния. И это грустно. Ведь большинству таких – едва за двадцать.

Лично меня также гложет опасение, но иного характера: что “социальный заказ” на них ещё долго не отменят. Из года в год везут, и везут, и везут. Нескончаемым потоком…

Думаете, этот “портрет” присущ только зэку-первоходу? А в зонах для рецидивистов всё иначе? Что там до сих пор маячит образ синего от наколок головореза с большой дороги? А-ля “какая отвратительная рожа!”? Как бы не так. Те ребята обычно получают не запредельные срока. Скидку дают и на молодой возраст, и на то, что покушение на сбыт – это не завершённое преступление, а лишь попытка. И за другие прочие “заслуги”. Как правило, они быстро освобождаются по УДО и… Увы, пополняют зоны для второходов… При этом ещё относительно повезёт, если опять на строгий режим. А то ведь особый светит… И так по кругу. Их неиссякаемый поток оттеняет своей однообразной массой колоритный облик бандитов-рецидивистов, идейных крадунов***, инакомыслящих интеллигентов, не говоря уже о колхозниках-бытовиках****…

А что же "социальный заказ"? Закостенел что ли? Никаких инноваций в этой сфере? Что-что, а фантазия у государственных “деятелей” богатая. Что есть, то есть. Россия-матушка этим испокон веков славилась! Конечно же, веяния времени сказались и на нас. Мало помалу повезли экстремистов всевозможных оттенков: религиозных, национальных, информационных, политических, социально-общественных, сочувствующих, оправдывающих, попутчиков, и ещё каких-то. Все они настолько разные, что под единый портрет не подогнать, но есть и характерная черта, сближающая их. Общее у них одно – таких в былые годы независимо от возраста и внешности называли просто: хулиган! Таким бы ремня всыпать, и будет с них. А теперь, видите, со всем уважением к ним относятся: особо опасный уголовный преступник со сроком в десять-пятнадцать-двадцать лет…

Ещё года три назад осуждённый за шпионаж или измену Родине был раритетом, экзотикой этих мест. Теперь же, по даным “тюремного радио” – Зона FM (т.е. по слухам), в ближайшие годы и этот “шлюз” откроют. Снова “портрет зэка” поменяется. Хочется эгоистически надеяться, что это будет истинно человеческое, умное и интеллигентное лицо.

А впрочем, не дай то Бог!

Примечания к главе 7:

* ПДН – подразделение полиции по делам несовершеннолетних, ранее «детская комната милиции»;

** пересидок – заключённый, отбывший непрерывно длительный срок лишения свободы и, в связи с этим, обладающий своебразными привычками, замашками и странностями (жарг.);

*** крадун – осуждённый за кражи, так как слово “вор” означает в этой среде совсем иное (жарг.);

**** бытовик – осуждённый за преступления на бытовой почве (например, разбил голову соседу из ревности к супруге, зарезал собутыльника из-за рюмки самогона и т.д.) (жарг., разг.).

Глава 8. Три в одном

В главе “Казённый дом” выругал я, грешник, сериальную ленту “Побег”. Почем зря. Ну да, с натурой – тюрьмой и тюремными порядками они, конечно, переборщили – явной профанацией попахивает, это факт. Но если взять чисто по внешности, то актёрский ансамбль словно действительно из зоны собрали. То ли актёры эти сами по себе похожи на уголовников, то ли зэки теперь слишком уж похожи на обычных людей, даже творческой профессии…

Зона у нас типичная, никакая не специализированная. И обитатели её на вид, да и вообще, если бы не в робах чёрных, ни за что не подумаешь, что зэки. Наколки? Так на воле тату-салонов стало больше, чем хлебных магазинов! Это мода, ничего не поделать. Думаете, тут колят профиль Сталина на левой груди? Храмы с куполами на спине и воровские «звёзды» на плечах? Ошибаетесь. Как и на воле расписывают они себя какими-то рунами, иероглифами, модными аппликациями. Практически ничего связанного с тюрьмой. Синие паутины, розы с шипами и без, девушки с сиськами, со свастикой и в фуражке фашистского генерала – это осталось в прошлом… Теперь всё цветное, красочное, модное.

Кстати, здесь наносить татуировки запрещено и, в отличие от воли, всячески преследуется со стороны начальства. Колят нелегально. Мастеров тату называют «кольщиками». Приборы из усовершенствованных электробритв и триммеров именуют «машинками». Вернее сказать, изготавливают специальные татуировочные насадки к бритвам и машинкам для стрижки.

Всё это так. Но при этом многих сюда привозят уже раскрашенными, как пасхальные яички, и порой для новых наколок места на теле просто нет…

Надо добавить, что далеко не все это любят. Так же, как и на воле.

Выходит, что татуировки теперь не являются обязательным и характерным атрибутом зэка. Значит, это тоже отнюдь не штрих к портрету современного зэка, а всего лишь маленький незначительный штришок с большими оговорками.

В общем, что-то не очень клеится у меня с этим портретом… Поведаю-ка я Вам лучше три истории. Они типичные, из жизни. А вы уже сами составьте из них этого трёхголового змея – вот и будет вам портрет современного зэка. С точностью процентов на семьдесят…

Есть в лексиконе зэков среди выразительных слов из трёх букв, кроме ругательных, два особо заветных. Это УДО и КДС, соответственно, условно досрочное освобождение и комната длительного свидания. Речь сейчас пойдёт о втором. Точнее действие будет происходить в помещении комнат длительного свидания с близкими родственниками. Мне кажется, что с помощью последних мы с вами получим более правдивую картину и полное представление о предмете разговора.

Когда я впервые попал на длительное свидание, то был неожиданно и приятно удивлён уютной, тёплой и комфортной обстановкой. Она совсем не напоминала ту, которая представлялась мне, благодаря иллюзиям, навязанным когда-то, скажем так, низкопробной кинопродукцией.

Намеренно опускаю подробности первой встречи с самыми-самыми родными, любимыми и дорогими людьми – с женой и мамой – после трёхлетней разлуки в связи со свалившейся на нас всех бедой. Об этом лучше поговорить отдельно. Но это была подлинная, великая, святая радость. Её нельзя описать никакими словами. Это просто какое-то другое измерение, другая реальность. Я дышал их присутствием рядом с собой, жил только этим…

Обычному зэку на строгом режиме разрешается три краткосрочных и три длительных свидания в год, то есть раз в четыре месяца. Тем, кто признаны нарушителями дисциплины и состоят на строгих условиях – раз в полгода. А кто на облегчённых условиях за хорошее поведение, труд и разные заслуги – раз в три месяца. Кроме того за отдельные успехи в работе и в быту начальство может дать поощрение в виде внеочередного свидания.

Осуждённых разрешается посещать на длительном свидании только двум совершеннолетним близким родственникам, а также, если есть, несовершеннолетним детям, их количество не лимитировано законом.

Все, у кого есть возможность получить свидание, конечно же, с нетерпением этого ждут. Но не у всех родственников есть возможность часто приезжать, особенно у тех, кто живёт в отдалённых регионах. Кроме затрат на дорогу немалых денег стоит купить продукты на три дня свидания. Все же хотят порадовать своих родных узников чем-то особенно вкусным. Заодно и передачку стараются сделать побольше. Для многих это просто не по средствам и не по силам, особенно для пенсионеров.

Однажды со мной случайно разговорилась мама одного из молодых осуждённых, предпринимательница, весьма успешная для такой глубинки, которая вполголоса посетовала, как бы пожаловалась мне в коридоре КДС:

– И когда же он освободится у меня? Скорей бы уже. Я не бедная, знаете. Но я уже тоже так не могу. Каждые два месяца заставляет ехать на свиданки, каждый месяц – везти передачки на пять-шесть человек*. Это по сто-сто двадцать килограмм! Сигарет – по десять блоков! Он меня просто разорит!

Парень занимал хорошую должность при администрации колонии (тоже, видимо, благодаря маме), пользовался поощрениями. Кстати, не избалованный вовсе, очень коммуникабельный, доброжелательный. Сидел за наркотики. Мама не всё знала или не придавала значения тому, для чего сын тянул сюда эти передачки – он зарабатывал себе досрочное освобождение, фактически содержа целую бригаду из ударных работников. Администрация же за их труд практически не платила. Вот он и уделял им свои сигареты и продукты в качестве заработной платы… И его, надо сказать, не кинули. Он действительно быстро ушёл по УДО. Наверняка мама для этого и адвоката хорошего нанимала, и ещё кое-кому заплатила. Но, главное, ушёл. Однако, чего это стоило матери, если она вот так, первому встречному излила душу.

Между прочим, надо обратить внимание, что это тоже отнюдь не слабый штришок к портрету современного зэка. Мажорики, они и в Африке мажорики. А уж в тюрьме-то как их ждут…

Помню, жена рассказывала, как перед самой первой поездкой сюда её наставляла мама – незабвенная и любимая моя тёща, видимо, как и я, насмотревшись «плохого» кино про тюрьму:

– Возьми побольше тёплых вещей. Вас там заведут в камеру, запрут на все три дня, и неизвестно ещё, есть ли там отопление… (Дело было поздней осенью).

На поверку же всё оказалось совсем иначе: уютные комнаты вдоль чистого и красиво оформленного коридора. Везде отличный ремонт. Идеальная чистота. В комнатах – хорошая мебель, телевизор, холодильник. В коридоре – оснащённая всем необходимым кухня, душевая, два туалета, бытовые помещения, игровая для деток. Всё это сделано вскладчину и руками самих же зэков. Для себя же…

Но довольно об этом. Всё же нас интересует иной аспект.

В конце коридора, рядом с кухней, располагалась в прежние годы курилка: кресло, столик, вытяжной вентилятор на потолке. Сейчас её уже нет – запретили. Как до утки на седьмые сутки, через семь лет всё-таки добрался до этой курилки закон о запрещении курения в общественных местах.

Так вот, в первый день одного из свиданий я вышел из комнаты покурить. И по пути в эту курилку увидел в кухне женщину моих лет, но выглядевшую, естественно, гораздо моложе меня. Она приветливо поздоровалась, я ответил, потом присел в кресло и закурил. Она присоединилась, мало-помалу разговорились.

Это была мама знакомого мне осуждённого, двпдцатидвухлетнего парня по имени Леонид. Срок он получил за хранение и сбыт наркотиков. Ничего особенного, не наркобарон, а так, мелкий «барыга».

Человек он сам по себе приятный, воспитанный и начитанный. Не сказать, чтоб одарённый, но и не без эрудиции. Лицо серьёзное, даже интеллигентное. Очки носил. Они подчёркивали эту его серьёзность, добавляли солидности юношескому лицу. По характеру очень добрый. Даже слишком, до простодушия и доверчивости. А простофилям в тюрьме нелегко жить. И нескладный такой, непрактичный – тюха-матюха, как говорится. Причём до такой степени, что вызывал искреннее желание, учитывая его доброту и открытость, бескорыстно помогать ему. Не опекать, а как бы взять над ним шефство. Хороший, в общем, паренёк. Жаль было бы, если б попал в дурную компанию, и тюрьма его испортила.

Слава Богу, ныне он уже на свободе, и верится, что этот суровый урок школы жизни пошёл ему впрок.

А тогда Лёня только-только прибыл по этапу. Это было его первое свидание с мамой. Папа почему-то не приехал.

И вот мы с Лёниной мамой разговорились в курилке. Точнее говорила она. А я молча слушал, кивал утвердительно в ответ, отдавая дань правилам хорошего тона. Мне было совершенно неинтересно и не нужно всё от неё услышанное. Я же сам был на свидании. Мои мысли, чувства, общение были обращены только к двум самым родным и близким людям. Остального как бы не существовало. Но и разговоры её меня не раздражали. Навязчивости с её стороны не было.

Покурив, я вставал и уходил в момент наступления паузы между её рассказами. До следующего раза. Через два-три часа я вновь приходил покурить, и если она меня замечала, то наш односторонний диалог, а по сути – её монолог, возобновлялся.

– Вы знаете, – рассказывала она, – Лёня всегда был очень послушным ребёнком. На летние каникулы мы отправляли его к бабушке. Моей свекрови. Она переехала жить в деревню. И Лёню забирала на лето. Муж каждый день звонил, узнавал, хорошо ли Лёня ест, не отказывается ли от овощей. Это же полезно, правда? Воздух, экология, фрукты свежие, ягоды, зелень, морковка с грядки. Вы согласны?

До сих пор для меня загадка, чем я так привлекаю мам, бабушек, тёть и даже жён других осуждённых? Я хмур, неприветлив, молчалив. Не люблю избыточного общения, для чего заранее делаю злое лицо, одеваю на людях маску строгости и усталости. Но стоит мне выйти в коридор, как кто-то обязательно считает своим долгом составить мне компанию, поделиться тревогами, посетовать на судьбу, поведать семейные истории. Ну и, конечно же дать развёрнутую похвальную характеристику тому, ради кого сюда и прибыли.

Лёнина мама не исключение, а скорее пример, подтверждающий это неизбывное правило. Поэтому я ничему не удивлялся, смирившись с данными обстоятельствами, как с нормой.

Сам к себе отношусь я трезво, отдавая полный отчёт, что я, увы, давно не шибко респектабельный, как раньше, собой уже не хорош и внешностью не могу привлекать таких замечательно сохранившихся, цветущих и миловидных дам, как Лёнина мама. Но только лишь высуну нос за дверь – начинается…

Возможно, им просто-напросто нужны любые «свободные уши», а я молчу, вроде слушаю, поддакиваю. При этом моя скорбная мимика не отталкивает людей, а наоборот: серьёзный пожилой мужчина, трезвый и более того – вообще не пьющий. Чем не идеальный вариант собеседника для женщин, которым хочется выговориться?

– А свекровь у меня очень верующая, – продолжала она, – часто паломничала по святым местам. Лёню тоже с собой брала. И летом, и зимой. Возила его, приобщала к Церкви, наставляла, учила всему. Мы с мужем не препятствовали. Не мешали. Это же хорошо. Правда же?

Потребовалось моё формальное согласие, и я кивнул, что-то промычав, наподобие: «Ну да».

А может, всё-таки дело в том, что я в чём-то себя выдаю? Как бывшего специалиста в области педагогики и психологии. Может быть по глазам или в поведении проскакивает что-то, так сказать, на автомате, по старой памяти?

– Мы даже шутили с мужем, а вдруг Лёня станет священником! – дама коротко рассмеялась и с улыбкой продолжала. – Станет-не станет, а всё-таки для воспитания детей это полезно.

И посмотрела на меня вопросительно.

Я пожал плечами, подумав про себя: «Хороши же у вас с мужем шутки… Польза для воспитания тоже налицо». Но вида не показал и опять молча кивнул.

Женщина обрадовалась и с энтузиазмом протараторила:

– Он у нас в четырнадцать лет даже работал служкой в церкви. С другом вместе. Бабушка за него попросила, и батюшка его принял. С полгода работал, кажется. Но со школой дела пошли хуже. Трудно совмещать оказалось, и пришлось уйти…

«Да-да! Мне Лёня, увы, уже рассказал эту печальную историю. Как они вместе с другом – вторым служкой – нашли на территории церкви печально известное дикорастущее растение и курили его прямо за храмом. Покуда батюшка их не застукал с поличным и не выгнал обоих от греха подальше, чтоб самого не посадили за этот «малолетний наркопритон».

И так все три дня.

Уже до того дошло, что жена меня ревниво упрекнула:

– Ты к кому на свидание пришёл? Ко мне или к ней?

Иногда они выходили покурить вдвоём с Лёней. Меня при этом коробило из-за издержек моего плебейского воспитания. В моей семье, например, женщины не курят. Но в любом случае я нипочём не стал бы курить вместе с мамой. Но и не мне оценивать: хорошо это, плохо или нормально. Ханжество, конечно, тоже грех, но ничего не могу с собой поделать…

А она всё рассказывала и рассказывала:

– Ещё Лёня обожал рыбачить. Когда у бабушки в деревне отдыхал – на целый день пропадал. Уходил на речку. Бабушка его то и дело искала…

«И это нам знакомо. Лёня делился своими детскими и юношескими воспоминаниями охотно…".

Мама-то не всё знала (либо упорно не хотела знать) о тогдашних Лёниных пристрастиях. А Лёня по пути на речку собирал "гербарий" из того же печально знаменитого дикого растения и вместо парного деревенского молока вкушал там то, что называется «молочком от бешеной коровки». Потом он сидел там с удочкой до вечера, пока не «отпустит» или ничего дурного не подозревавшая, набожная бабушка не найдёт его и не загонит домой. Вот такая вот «романтика» скрывалась за этим Лёниным агротуризмом.

Представляю, какой удар был для всей семьи, когда Лёню арестовали за наркотики. Как говорится, ничто не предвещало…

– Лёня ведь у нас вовсе не плохой парень? – неоднократно интересовалась она моим мнением.

– Что вы? Лёня у вас очень хороший парень! – уверял я и не лгал при этом.

Он ведь, действительно, очень хороший парень, этот Лёня. Только чего-то в нём как будто не хватало. Как говорится, чуток недоделанный, не от мира сего.

– Сейчас ведь, знаете, молодёжь с этими наркотиками как с ума посходила!

«Да, конечно, знаю. мне ли не знать» …

– А Лёня у нас такой простой, рассеянный…

«Да-да, мы уже об этом всей зоной узнали…".

– Кто похитрее, тех не ловят. А вот Лёня по своей простоте попался…

«Ага. Не важно, что сам травился, это пусть. Не важно, что других травить собрался, тоже мелочи. Главное – не попасться! А ему не повезло. Он простой и честный. Вот и попался! Логика железобетонная!».

Маме-то всего этого не скажешь. Это табу! Но, может, из-за этой логики, из-за этой позиции «головой в песок», закрыв глаза на правду, и происходят все беды? Может, не следовало ссылать его на лето в деревню к бабушке? А проводить отпуск всем вместе, всей семьёй, и ходить на рыбалку не одному, не с бабушкой, а с папой? И папе бы вместе с сыном грызть эту морковку с грядки, а не по телефону выяснять у бабушки, сколько морковок Лёня сгрыз за день?

Да. Маме не скажешь. И папе тоже не скажешь. Тем более, что его тут и нет. Папа не смог приехать, или не захотел, или счёл нецелесообразным. А ведь надо было приехать, если не безногий! Если не в параличе! Да и был ли он вообще папой? Или только числился таковым? Зарабатывать деньги для семьи и интересоваться у других, хорошо ли сын ест, еще не значит быть отцом…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.